Когда горничная постучала ко мне в то утро, я уже полчаса как была на ногах. Успела проскользнуть в купальню за водой, умылась, причесалась и наполовину затянула на себе корсет – но потом мой взгляд упал на заметку в свежих «Ведомостях», что я прихватила по пути из купальни, и с тех пор я так и стояла, нервно постукивая свернутой газетой по спинке кресла. Заметка не то чтобы взбудоражила меня – нет, чего-то подобного ожидала уже давно, но все же надеялась, что это случится не так скоро.

– Георгий Палыч на службу давно уехали? – спросила я, пока Аннушка, горничная, помогала мне подколоть волосы.

– Они дома сегодня – хворать с утра изволят, – Аннушка бросила взгляд в зеркало и, наверное, отметив, как утомленно закатила я глаза при этих словах, улыбнулась с пониманием: – Они отзавтракали уже, не волнуйтесь.

– А дети?

– Все пятеро на месте – в полном составе.

Когда речь заходила о детях, Аннушка, как, впрочем, и большинство слуг, всегда радовалась, что проводит с ними далеко не все свое время – в отличие от меня.

Комментировать Аннушкины улыбки я не стала, хотя обычно одергивала прислугу в таких случаях, а молча поднялась и направилась в столовую. Уже перед самыми дверями ее я остановилась, плотно закрыла глаза и мысленно попросила: «Господи, дай мне сил пережить еще один день и не сорваться».

Потом натянула на лицо любезную улыбку и распахнула двери.

О да, дети наличествовали в полном составе: трехлетнюю Лёлечку няня пыталась накормить пюре, младшие отпрыски – Конни и Никки, близнецы восьми лет, – носились вокруг стола, еще до завтрака успев перепачкаться вареньем. У старших хватило совести при моем появлении подняться, а Мари, девица шестнадцати лет и моя воспитанница, даже изобразила реверанс и поздоровалась:

– Bonjour[1], мадемуазель Тальянова.

На ее хитрющей мордашке было при этом такое выражение, будто она задумала какую-то очередную пакость в отношении меня. Хотя у нее всегда было такое выражение, даже когда пакости не следовало. Видимо, делала она это для того, чтобы я не расслаблялась и всегда была начеку.

– Bonjour, мадемуазель Полесова, – в тон ей ответила я, одновременно хватая близнецов за руки и рассаживая за стол по обе стороны от себя. После чего продолжила разговор с воспитанницей: – Напомните мне, Мари, я уже говорила, что утром не следует надевать столь декольтированное платье и жемчуг?

– Нет, мадемуазель Тальянова, вы ни разу мне этого не говорили, иначе бы я обязательно запомнила.

Девица глядела на меня честными и самыми невинными глазами, хотя подобный диалог случался раз пять или шесть в неделю в различных вариациях.

– Тогда я вас настоятельно прошу, мадемуазель Полесова, одеваться чуть более скромно. Хотя бы к завтраку, – невозмутимо и с той же улыбкой ответила я, присаживаясь, наконец, за стол.

– О, конечно, мадемуазель Тальянова, я сделаю все от меня зависящее, чтобы стать настоящей леди, как вы, – отозвалась маленькая паразитка.

– Я на это надеюсь…

Пришлось замолчать на полуслове, потому что в этот момент четвертый отпрыск Полесовых – Митрофанушка – с помощью рогатки выстрелил в своего брата ватрушкой с крем-брюле. Ватрушка попала тому точно в лоб, от чего Никки немедленно завыл – не от боли, а потому что это предполагал сценарий. Крем же брюле смачной россыпью брызг усеяло рукав моего платья, щеку и волосы.

О, Митрофанушка… мой личный ад и мое наказание за прошлые грехи. Вообще-то, этого отпрыска Полесовых звали Сережей, в честь дедушки – отца хозяйки дома и военного офицера, который был в этой семье буквально легендой, – но я, глядя на этого отрока, который до моего появления в доме едва умел читать и писать, несмотря на свои полные двенадцать лет, каждый раз вспоминала бессмертное творение Фонвизина.

«Раз, два, три…» – мысленно отсчитала я. Потом улыбнулась и протянула к Митрофанушке руку ладонью вверх:

– Месье Полесов, будьте добры, отдайте мне ваше приспособление.

Тот жалко оглянулся на сестру, но не дождался от нее поддержки на этот раз: насупился и отдал рогатку мне.

– А теперь встаньте и покиньте помещение столовой – вы наказаны.

Брови его поползли вверх, и мальчишка снова оглянулся на сестру, требуя защиты. Младшие Полесовы обычно друг за друга стояли горой, что при других обстоятельствах непременно вызвало бы у меня скупую слезу.

– Репрессии – это плохой метод воспитания детей, – заметила вполголоса шестнадцатилетняя паразитка. – В Японии, например, детям вообще позволяется все, что им в голову взбредет.

– Увы, мы не в Японии, ma chère[2], а в суровых реалиях России. Посему, месье Полесов, встаньте из-за стола и идите к себе – вы меня слышали.

– Но я еще не доел… – собрался расплакаться Митрофанушка, однако, поймав мой взгляд, живо передумал это делать. Видимо, вспомнил, как в прошлый раз я за подобные сопли заставила его зубрить не пять страниц немецкой грамматики, как обычно, а десять.

Так что он встал и, исподлобья глядя на меня, вышел за дверь.

– Это неоправданная жестокость, – когда захлопнулась дверь, продолжила Мари. – Взрослые должны уметь управляться с детьми более лояльными методами. Я вынуждена буду рассказать о вашем решении маман.

– Благодарю вас, ma chère, вы избавите меня от необходимости идти в комнаты Елены Сергеевны.

Все время, пока между нами происходил этот животрепещущий разговор, маленький Никки выл, будто его режут, а няня, оставив Лёлечку, которая тоже начала уже всхлипывать, пыталась платком утереть его лицо от крема, чем раздражала ребенка еще больше.

– Катюша! – наконец не вытерпела я. – Ну что вы делаете?! Отведите ребенка в ванную и одежду сразу отдайте Аннушке – пятна ведь останутся.

Увы, то же самое касалось и моего платья: крем-брюле, к счастью, это не так трагично, как вишневое варенье, но если не почистить сразу, то платье будет безнадежно испорчено. Да-да, после трех месяцев работы в этом доме я могла бы написать небольшую брошюру об исследовании и способах выведения пятен. Чтобы спасти платье, я встала и, еще раз окинув оставшихся детей строгим взглядом, вышла из столовой.

Почему у этих детей такое отвратительное воспитание? Потому что я дрянная гувернантка. Оправданий я для себя не искала, прекрасно отдавая отчет, что нахожусь в этом доме лишь потому, что так сложились обстоятельства. При первой же возможности я намеревалась покинуть эту семью. Иногда я вообще не понимала, что я, одна из лучших выпускниц Смольного и племянница графа Шувалова, здесь делаю. Будто дурной сон, который все никак не кончится…

А покинув столовую, я вдруг вспомнила, что дети – это далеко не самое ужасное, с чем я здесь столкнулась: некто подступил ко мне сзади и, обхватив за талию, притянул к себе.

– Лидочка, зайчонок мой, зачем вы носите эти отвратительные корсеты? Все доктора давно уже признали, что это вредно, – шептали мне на ухо, царапая усами щеку.

Месье Полесов-старший собственной персоной – трудно было бы его не узнать. Это первые недели две меня, наивную смолянку, подобное обхождение приводило в шок, а потом я как-то попривыкла. Это стало таким своеобразным ритуалом и нашей маленькой тайной от всего семейства и его жены в частности.

Сейчас, например, я больше изображала голосом возмущение, чем была возмущена на самом деле:

– Георгий Палыч! – вспыхнула я, не без труда размыкая кольцо его рук. И потом только продолжила более мягко: – Кто-нибудь ведь войти может.

Георгий Павлович Полесов, или просто Жоржик, как звали его друзья и родственники, был весьма импозантным мужчиной в самом расцвете лет. Хитрющее выражение лица Мари явно унаследовала от папеньки, лицо это было не лишено привлекательности, что позволяло Жоржику считать себя первым донжуаном нашей улицы. А особенной его гордостью были усы, которые он старательно подвивал, напомаживал и вообще носился с ними так, как не всякая барышня носится со своими локонами.

– Кто это вас так из моих сорванцов? – Жоржик, блаженно улыбаясь, кивнул на измазанную мою щеку.

– Ваш любимец, как всегда. Я его наказала, а Мария Георгиевна обещала нажаловаться Елене Сергеевне.

– И правильно сделали, что наказали, зайчонок мой. А об Еленочке можете не волноваться… – Полесов, кажется, принял мой тон за кокетство и, интимно понижая голос, снова попытался обнять.

– Георгий Палыч, мне нужно умыться, – вывернулась я, благо дверь находилась прямо за моей спиной.

Право, после наших разговоров мне хотелось не только умыться, но и долго тереть свое тело мочалкой. Меня все еще передергивало, стоило вспомнить, как однажды ночью, едва я поступила в этот дом, я была разбужена оттого, что с меня стаскивают одеяло самым беспардонным образом. Уж не знаю, где он раздобыл ключ от моей спальной – я всегда запиралась на ночь. Разбудив же меня, Георгий Павлович обрадовался и принялся раздеваться сам. Просьб моих он не слышал, каждое возмущение понимал как-то очень по-своему, а требование выйти вон опять принял за кокетство и резво запрыгнул ко мне в кровать.

И думать не хочу, на что он рассчитывал, но все кончилось тем, что я схватила с прикроватной тумбочки стакан с водой и разбила его о голову своего работодателя. Как ни странно, помогло. То ли Георгий Павлович впечатлился осколком стекла, который я сжимала весьма решительно, то ли просто осознал вдруг, что не так уж он обворожителен, как надеялся. Так или иначе, Полесов сполз с кровати, подобрал свои ботинки и кальсоны и, бормоча что-то, держась за ушибленную голову, спиною выбрался за дверь.

Уже утром Жоржик вызвал меня к себе – голова его была перебинтована – и несколько обиженно сказал:

– Нехорошо вы поступили, право. Какая ж вы благовоспитанная барышня, ежели деретесь? Вы же понимаете, Лидия Гавриловна, что после… произошедшего я вас более держать в своем доме не могу.

Я подобного разговора ожидала, потому приготовилась.

– Можете, Георгий Павлович, можете, – наставительно ответила я. – Жаль, что вы усомнились в моем воспитании, но если я потеряю это место, то Елена Сергеевна в тот же день получит по почте ваши записки, которые вы имели неосторожность писать мне. Не хочется ее расстраивать.

Елена Сергеевна, супруга Полесова, – тихая, добрая и покорная женщина, родившая ему пятерых детей. Пятой была Лёлечка, которая, слава богу, в мое распоряжение пока не поступила. Так вот, по непонятной мне причине Полесов как огня боялся, что Елена Сергеевна о его похождениях узнает.

Вот и сейчас, услышав, что я сохранила его записки и собираюсь пустить их в ход, он немедленно побледнел и замотал головой, тут же изменив решение о моем увольнении.

В результате я получила прибавку к жалованью, а на ночь принялась подпирать дверь стулом, который обязательно опрокинется, если дверь откроют снаружи. Но особенных посягательств на мою честь с тех пор больше не было, а маленькие вольности я ему прощала, предпочитая с Полесовым не ссориться.

Возвращалась в столовую я очень осторожно – глядя себе под ноги, внимательно осмотрев стул и даже подняв взгляд на потолок. Дети с самым невинным выражением лиц доедали завтрак.

Значит, просто соль в кофе либо сахар в яичнице. Я сделала маленький глоток из чашки и удовлетворенно улыбнулась – соль.

Как было сказано, я жила у Полесовых в гувернантках уже три месяца. До меня детьми занималась совсем юная истеричная бывшая гимназистка (у меня имелись подозрения, что истеричною она сделалась как раз в процессе работы). А перед нею – какая-то пожилая сердобольная англичанка, потакающая детям во всем и, как следствие, неимоверно их разбаловавшая.

Впрочем, баловали этих детей все. Не помню дня, чтобы хозяйка дома, Елена Сергеевна, не упрашивала меня слезно «отпустить деточек сегодня пораньше», а раз в неделю так и вовсе заявляла, что дети «света белого не видят, круглые сутки за учебниками», потому она с чистой совестью забирала их на весь день и уводила гулять. Это при том, что субботу и воскресенье дети и так не учились.

И все же кое-чем я гордиться могла: Митрофанушка хоть и писал по-русски с позорными орфографическими ошибками, зато худо-бедно, но строил уже фразы на немецком – ведь поводов наказывать себя зубрежкой языка он давал достаточно.

С близнецами, к счастью, проблем было меньше всего. Да, они и трех минут не могли высидеть спокойно, постоянно отвлекались, спорили, норовили подраться, но зато и заинтересовать их уроком было куда проще, чем старших детей. Правда мне приходилось напрягать все свои таланты и устраивать театр одного актера, когда, например, я рассказывала о рыцарях-крестоносцах. Но, право, это стоило того, чтобы близнецы слушали меня с горящими глазами. Вот с точными науками сложнее: хоть на одной ноге прыгай, арифметика от этого интересней не станет. Первые месяца полтора я билась, что рыба о лед, не зная, как внушить мальчишкам всю важность арифметики. Пока не догадалась вдруг на одном из уроков истории заметить как бы невзначай, что любимые их полководцы, Суворов и Кутузов, добились своих побед благодаря знаниям в математике и стратегии. А спустя пару дней я услышала, как Конни, заводила среди братьев, вполголоса наставлял Никки:

– Я знаю, что скукотища! Но пойми ты, что без счетов в армию не возьмут!

– А может, она врет все, может, и возьмут… – слабо возразил Никки.

«Она» – это я, их любимая учительница.

– Да не, не врет. Мари тоже так сказала.

Ну да, Мари – непререкаемый авторитет, разумеется.

– Значит, надо… – тяжко вздохнул Никки и зашуршал, открывая задачник. И тут же захныкал: – Да ничего я не понимаю! Цифры все да закорючки… а это что за знак?

Конни тоже вздохнул:

– И я не понимаю. Нужно завтра пойти к ней и сызнова спросить.

– Мари увидит! – ужаснулся Никки.

– Ну… можно до уроков. Тихонько, чтоб не слышал никто.

Мари… с нею было тяжелей всего. За три месяца я так и не сумела подобрать ключик к этой девице. Хотя и не очень старалась, если быть откровенной: мне всего-то нужно было, чтобы дети прилежно выполняли задания и не слишком докучали мне. Вообще-то Мари была девицей очень неглупой, сообразительной и эрудированной в самых неожиданных областях. Обожала шокировать домочадцев цитатами из Ницше и Карла Маркса и раз за разом пыталась доказать всем, что православие – ложная религия, а истинное видение мира людям открывается только после прочтения буддистских сутр…

Еще Мари сама пыталась изучать японский язык и культуру – ума не приложу, на что они ей сдались. Зато ее ошибки в родном языке могли соперничать по глупости с ошибками младших братьев, и по-французски она говорила едва-едва. Это при том, что в следующем году ей дебютировать, а я понятия не имею, как можно вывести ее в высший свет московского общества и не сгореть при этом со стыда!

Манера Мари одеваться заслуживала отдельного внимания. Сочетать ярко-алую блузку в полоску с зеленой юбкой в клетку было для нее в порядке вещей. Ежели она надевала платье, то почти всегда это платье было декольтировано столь сильно, как я, например, не решусь надеть даже на вечер.

С волосами она и вовсе творила что-то невообразимое – должно быть, это снова была дань японской культуре.

– Что это у тебя на голове, деточка? – спросила Елена Сергеевна, когда Мари в первый раз вышла в подобном виде.

– Это прическа японской гейши, маменька.

– А что такое гейша? – простодушно изумилась та.

– Проститутка, – охотно пояснило дитя.

Маменька залилась краской, а папенька расхохотался.

Родители полагали, что их шестнадцатилетнее чадо – сущий ребенок, и приходили в восторг от его шалостей. Шалостями считалось ношение декольтированных платьев, обнажающих уже вовсе не детские формы, похищение учебников из классной комнаты с целью сорвать урок, а также и порча ножницами моего вечернего платья – Жоржик любил, когда я посещала званые вечера вместе со всей семьею, а иногда и без его жены вовсе. Подозреваю, что за порчу платья Мари все же досталось бы от родителей, но институтское прошлое запрещало мне жаловаться «старшим» на что бы то ни было. Я лишь стала тщательнее следить, чтобы дверь моей комнаты всегда была заперта.

Занятия оканчивались обычно в два, после чего все шли обедать. Я тоже проголодалась, однако мне было жаль тратить свое личное время на общение с Полесовыми, потому я решила, что пообедаю в городе, во время прогулки, поскорее переоделась и вышла на улицу.

Полесовы занимали весь второй этаж дома номер двадцать по Пречистенке. Квартира эта была не очень-то по карману Георгию Павловичу, который служил мелким чиновником в суде, но он изо всех сил старался сохранить апартаменты на Пречистенке, где жил, как он считает, tout le beau monde de Moscou[3], к коему он, разумеется, себя причислял.

Я привычно прошлась пешком до Арбата и в чистеньком уютном кафе, где была частой гостьей, выпила кофе с пирожным, после чего на извозчике добралась до Кузнецкого Моста.

Этот район Москвы считался раем для московских модниц, поскольку именно здесь сосредоточились лучшие модные, галантерейные и ювелирные лавки, преимущественно иностранные. Роскошные парижские платья за стеклянными витринами, завораживающие дух названия на ярких вывесках – «Гажелен-Опижес», «Сиже», «Чарльз Уорт», «Фаберже». Никогда прежде, пока училась в Смольном, я не интересовалась особенно модой, однако, зажив самостоятельно и начав распоряжаться деньгами, я вдруг с удивлением обнаружила, что мне нравится наряжать себя. Потому этот район я особенно любила.

Март в этом году выдался студеным, и вся Москва до сих пор была заметена снегом, но на Кузнецком Мосту даже казалось чуть чище и солнечней. Я не без удовольствия прошлась вдоль Петровки, щурилась весеннему солнцу, разглядывая роскошные экипажи и изысканные туалеты дам, но делать сегодня покупки была не намерена. Я выбрала лишь несколько новых книг в букинистической лавке, потом заказала носовых платков и без интереса перемерила три пары перчаток, но так ничего и не купила. Зажав сверток с книгами под мышкой, я свернула в Столешников переулок и вскоре уже тянула на себя дверь под скромной, немного покосившейся вывеской, «Лефевр и К^о».

Это тоже был рай – причем уже персонально мой. Парфюмерная лавка, куда свозились как новинки из Европы, так и одеколоны российских парфюмеров – вечно соперничающих между собой месье Брокара и месье Ралле.

Хозяйка лавки, дама чуть за тридцать, эмигрантка из Франции, черноглазая смуглая брюнетка, которую все всегда звали просто Марго, без фамилии и без обращения мадемуазель, была истинной парижанкой. Изысканная и утонченная до кончиков ногтей, окутанная шлейфами самых неожиданных парфюмов и, несмотря на то что живет в России уже очень давно, говорящая с сильным акцентом. Я и сама до девяти лет воспитывалась во Франции, французский язык считала родным, а русский долго мне не давался, как и избавление от акцента. Однако три месяца назад, когда возникла такая необходимость, я сделала над собой усилие – часами просиживала возле зеркала, тренируя артикуляцию и произношение, и теперь, кажется, говорила по-русски вполне чисто. Мне удалось даже овладеть московской манерой разговаривать – чуть растягивая гласные и смягчая шипящие. По крайней мере, ни мои наниматели, ни домашняя прислуга, ни друзья не подозревали, что я родилась за пределами Российской империи. Я считалась сиротою, дочерью мелкопоместных дворян Тальяновых, которая, по милости друга семьи, графа Шувалова, была устроена в Смольный после смерти родителей. С такой легендой мне было жить несколько проще.

Пока Марго обслуживала клиенток, я рассматривала полки стеллажей, уставленные склянками с ароматным содержимым: душистыми мылами, эфирными маслами и прочими милыми женскому сердцу вещицами. Среди склянок я отыскала вытяжку из сирени и, чуть приоткрыв флакон, припала к нему, закрывая глаза и мысленно уносясь в ту весну и тот май. Сирень я любила больше прочих ароматов Марго, но любовь эта была тайной, только моей. Я редко душилась сиренью «на выход», как будто боялась, что воспоминания мои кто-нибудь подслушает.

Наконец покупательницы ушли, не пряча улыбок и сжимая в руках свертки с покупками – уйти от Марго без ароматной обновки и хорошего настроения было невозможно, поскольку она умела достучаться до каждой женщины, угадывая, что она именно сейчас хочет. Хозяйка лавки сама закрыла за ними, вывесив за дверь табличку «Обед», повернула щеколду, опустила портьеры и потом только вернулась, с ходу целуя меня в обе щеки.

– Лиди, дорогуша, давненько ты не заходила, я успела уже соскучиться, – она привычно перешла на французский.

– Я тоже скучала, – улыбнулась я, и тут мой взгляд упал на номер «Московских ведомостей», лежащий на прилавке и раскрытый как раз на той заметке, что читала я утром. – Видела уже? Что думаешь?

Марго повела бровью и, взяв газету, небрежно убрала ее куда-то с глаз, ответив лишь:

– Думать – это твоя забота, дорогуша, я всего лишь торговка душистой водицей.

– Ты торговка драгоценной водицей, – вполне искренне возразила я, заметив, однако, что настроение у нее сегодня неважное. Возможно, и правда из-за статьи.

Мои последние слова, разумеется, сработали: более всего Марго любила, когда люди проявляют уважение к духам. Вот и сейчас она мгновенно оживилась, чуточку повеселела и потянулась к одной из полок, заговорив с придыханием:

– Тебе невероятно повезло: ох, что я тебе сейчас покажу… Эме Герлен[4]. Только вчера привезли! – Марго уронила капельку золотистой жидкости мне на запястье и припала к нему сама с горящими от предвкушения глазами. – Ты посмотри только, какая восхитительная лаванда… и трава… много свежескошенной травы! Я будто опять попала в Венсенский лес – там, возле озера Гравель, есть чудное местечко. Ах, как я любила бывать там в юности… ты помнишь озеро Гравель, Лиди?

– Смутно, – неловко улыбнулась я, – я была совсем ребенком, когда пришлось уехать из Парижа.

Мне тоже хотелось, пусть и в фантазиях, попасть сейчас на то озеро, о котором грезила Марго, но мысли мои были слишком заняты – не стоит и пытаться.

– Ну? Как? – не вытерпев, потребовала ответа Марго. – Тебе хоть нравится? Показать еще что-то, или… – она снова неопределенно повела бровью.

Впрочем, я ее отлично поняла и холодновато ответила:

– Или.

Марго тяжело вздохнула, убирая духи обратно на полку:

– Ладно, давай работать…

Она сняла блокнот с закрепленного на поясе шатлена[5], по-домашнему подперла щеку рукою и, облокотившись о прилавок, приготовилась записывать. Я тоже села, не спеша стянула перчатки. Напряженно глядя перед собою, стала диктовать:

– В Петербург – Шувалову. Сообщаю, что по вашему заданию никаких новостей нет. Сорокин себя не обнаружил. По-прежнему есть основания полагать, что Сорокин находится в Москве инкогнито, под чужим именем. На сегодняшний день подозреваемых трое…

– Трое? – Марго оторвалась от письма. – В прошлый раз было двое.

– А теперь трое, – хладнокровно подтвердила я.

Я сама чувствовала, что число подозреваемых растет у меня как на дрожжах: если в следующий раз я сообщу, что их уже четверо, то, верно, Платон Алексеевич решит, что я не справилась, что совершенно не подхожу для этой работы, и отзовет меня в Петербург.

– Жду дальнейших указаний. Подпись – Тальянова, – торопливо закончила я и начала снова натягивать перчатки, желая поскорее уйти. – Когда ты сможешь переслать это в Петербург?

– Сегодня зашифрую, завтра утром отнесу на телеграф. В общем, в полдень текст уже будет лежать на столе у Шувалова.

– Только в полдень? А поскорее никак?

– Зачем? – искренне изумилась Марго. – Сама же говоришь, что никаких новостей…

– Ну да, – отозвалась я и не решилась более настаивать.

По правде сказать, я сомневалась, что Платону Алексеевичу вообще хоть сколько-нибудь важны мои сообщения: за три месяца, что я в Москве, я не узнала абсолютно ничего. Только выдумываю все новых и новых подозреваемых…

После того как в июле прошлого года окончила институт и с успехом выдержала общественный экзамен, стараниями своего дядюшки я была введена в лучшие дома Петербурга. Стала появляться в театре, на званых вечерах, на домашних балах у тех семей, которые по разным причинам в то лето Петербург не покинули. Надо сказать, эти развлечения дядюшка организовал для меня очень своевременно, поскольку настроение мое в ту пору было столь упадническим, что я каждую минуту могла расплакаться из-за сущей ерунды. А балы меня несколько развлекли и вернули вкус к жизни. Дядюшка давал за мной очень приличное даже по петербургским меркам приданое, так что я стала считаться завидной невестой. Молодые люди ухаживали за мною, некоторые из них мне даже нравились, а более всего я подружилась с Дмитрием С., который уже при знакомстве заявил, что очарован мною, а после я совсем потеряла счет знакам внимания с его стороны. В конце лета он вполне ожидаемо попросил моей руки. Дядюшка не уставал повторять, что Дмитрий очень хороший человек и блестящая партия, и я в какой-то момент сама была, кажется, не прочь сделаться замужней дамою… но в конце концов отказала.

Видя мою меланхолию, осенью дядя вывез меня в Европу – мы отдыхали в Коста-Бланке, потом в Ницце, где дядюшка сказал, что после мы поедем в Париж и, ежели я захочу, он устроит так, чтобы я осталась там. Не могу передать, как меня обрадовала эта новость! Я не смела бы сама просить Платона Алексеевича, но еще в детстве, учась в Смольном, я мечтала, что когда-нибудь вернусь в мою родную Францию – страну, где я родилась и где умерли мои родители.

И вот настал день, когда я вернулась в Париж. Снова оказалась на Риволи, где когда-то гуляла с родителями, и радовалась, что именно сейчас, в сентябре, жарят каштаны, которыми баловал меня в детстве батюшка. Смотрела в перспективу Шанз-Элизе, благоухающую даже осенью, и с трудом представляла, что здесь скоро воздвигнут некую уродливую башню из металла. Верно, это журналистская шутка, ведь не может же быть, чтобы парижское градоначальство и впрямь решилось так испортить центр старинного города!

Я гуляла тогда и… понимала, что все не то. Мои воспоминания о Париже связаны только с родителями, а теперь, когда их нет, все здесь казалось чужим, новым и совершенно не похожим на то, что я себе воображала. Не прошло месяца, как я упросила Платона Алексеевича отвезти меня в Петербург. Домой.

Помню, что, когда поезд приближался к перрону, шел дождь, барабаня по крыше и окну; тяжелое, будто свинцовое, небо нависало совсем низко, и мелькали серые, неприветливые, но такие родные пейзажи. Я не вытерпела тогда – не слушая возражений дяди, сама отворила окно в купе, высунулась, не боясь испортить прическу, и всей грудью вдохнула особенный петербургский воздух – студеный, сырой и чуть солоноватый.

– Сумасшедшая девчонка… – ворчал дядюшка, собирая разлетевшиеся по купе страницы газеты.

А я только беспричинно улыбалась, позволяя петербургскому ветру иссушить мои слезы. И впервые за многие-многие месяцы почувствовала себя, кажется, вполне счастливой.

Как-то за месяц до Рождества Платон Алексеевич остался вдруг дома вместо похода на службу и сразу после завтрака вызвал меня в свой кабинет. Очень издалека, так, что я даже не сразу поняла суть, он начал свой рассказ…

В первой половине нашего века родился во Франции и здравствует поныне морской офицер и талантливый изобретатель по имени Феликс дю Тампль. Несмотря на то что служил он в молодости на море, все мысли его занимало небо, а в частности покорение человеком этого самого неба – он строил летательные аппараты. Собственно, не он один стремился ввысь: до него были англичане Кейли, Хенсон, русский изобретатель Телешов и бог знает сколько еще желающих сравниться с птицами. Однако все их изобретения были лишь на стадии проектов либо полеты оканчивались грандиозными провалами. Феликс же дю Тампль первым в 1857 году понял, что монопланы куда эффективней, чем бипланы, которые проектировали прежде, и получил патент на строительство. А в 1874-м состоялся первый пробный полет полноразмерного летательного аппарата. Увы, неудачный – паровой машине не хватило мощности, чтобы поднять самолет в воздух.

Но все же это было событие. Причем событие не только в истории самолетостроения: появилась реальная возможность поднять человека в воздух! Это имело огромное значение прежде всего для политики – страна, которая владела бы машинами, умеющими летать, без сомнений, заняла бы более выигрышное положение в любой войне. Потому изобретением дю Тампля, а еще больше самим дю Тамплем интересовались разведки крупнейших мировых держав – в частности, Британии и России. Для обеих этих стран тема оружия была особенно актуальна, поскольку весь девятнадцатый век они соперничали за господство в Центральной Азии. И воевала Российская империя отнюдь не с полудикими племенами афганцев, а фактически с англичанами, которые с позволения афганских эмиров стояли во главе этих племен.

Англичанам в этой гонке повезло больше. По словам Платона Алексеевича, британская разведка завербовала родного брата дю Тампля, который был соавтором проекта: фактически дю Тампль строил самолет для англичан. Если бы полет 1874 года был успешным – дю Тампля вынудили бы работать на Великобританию. Учитывая крайне нестабильное положение самой Франции в те годы, это было бы нетрудно.

– Но полет оказался неудачным… – договорила я за Платона Алексеевича. – Вы хотите сказать, что это не случайность? Не просто ошибка в расчетах?

– Я считаю, что это не случайность, – вкрадчиво глядя мне в глаза, согласился дядя. – Лиди, девочка, твой отец работал с дю Тамплем со стороны российской разведки. Это было его последнее задание. Мы не ставили задачу завербовать изобретателя или переманить его на нашу сторону… это могло бы испортить наши отношения с Францией, вылези все наружу. Потому твоему отцу была поставлена задача лишь не дать дю Тамплю уйти в Британию. Сорвать испытания, если это будет нужно.

– Его и маму убили из-за этого? – через силу спросила я. – К этому, получается, имеют отношение англичане?

– Да, теперь это уже известно точно: его сдали британской разведке, причем сдали свои же, русские… – скомканно договорил дядя, раскрыл папку, что лежала на столе перед ним, и передвинул мне несколько листов, говоря уже так, будто отдавал распоряжение: – Связным твоего отца в Париже был другой наш человек. Настоящее его имя Сергей Васильевич Щербинин, но работал он под псевдонимом Сорокин. И предположительно в семидесятом или семьдесят первом он был перевербован британской разведкой, но твой отец, не зная об этом, продолжал тесно с ним сотрудничать. Фотокарточки Сорокина, к огромному сожалению, у нас нет, и в лицо его среди моих людей никто не знает. Знал лишь твой отец. Но есть его словесное описание. Правда, тридцатилетней давности, но все равно прочти…

– Подождите-подождите, ничего не понимаю! – я, ужасно нервничая, отодвинула от себя бумаги, которые начала было читать. – Для чего вы мне это рассказываете? Для чего вам нужно, чтобы я знала имя человека, виновного в убийстве родителей? Я не хочу ничего этого знать!

Обычное мое хладнокровие оставило меня в тот момент: я разрывалась от желания немедленно вызнать об этом Сорокине все и одновременно забыть и то, что знала теперь.

Дядя же продолжал спокойно и невозмутимо, будто не замечал, что со мною творится:

– Нам нужен Сорокин, девочка. Это никак уже не связано с твоим отцом, но политическая ситуация в мире такова, что России необходим козырь в противостоянии с Британией: ситуация с Афганистаном достигла точки кипения. Козырем как раз может стать Сорокин. Сейчас Франция считается ближайшим союзником Британии, однако ситуация может в корне измениться, если французы узнают, какие игры англичане вели за их спиной в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году. Нам нужно найти Сорокина и, если он еще жив, заставить сотрудничать с нами.

– Если он еще жив?

– Он старше меня – ему уже за шестьдесят. После провала твоего отца он исчез из поля зрения. Долгие годы его считали погибшим, считали героем. Я лично всячески поддерживал его семью, оставшуюся в России: его жена умерла шесть лет назад, а единственная дочь замужем за неким Полесовым. Живет в Москве. Если Сорокин еще жив, то есть шанс, что он попытается связаться с дочерью – посредством писем хотя бы. Шанс небольшой, но он есть. Но работать с Полесовой нужно очень аккуратно. Если Сорокин что-то почувствует – тогда он исчезнет точно и контакты с дочерью прекратит. А моих людей он вполне может знать в лицо – маловероятно, но исключать этого нельзя. Поэтому нам нужен кто-то со стороны, кому я могу вполне доверять…

Он снова поднял взгляд на меня, и я уже понимала, зачем он мне это рассказал. Но не знала, хочу ли я влезать в это дело, справлюсь ли.

– Полесовы подыскивают гувернантку. Глава семьи – человек тщеславный, недалекого ума, ему польстит, что на место претендует аж выпускница Смольного. И легенду твою, разумеется, мы проработаем, чтобы не возникло подозрений.

– Нет, постойте… Сорокин ведь наверняка узнает меня по фамилии! Ведь он работал с моим отцом…

Дядя поспешно качнул головой:

– Он знал его как Габриэля Клермона, француза. И он понятия не имеет, что у того была дочь. Он не узнает тебя, Лиди, девочка. Разумеется, я все предусмотрел.

Первые дни, как поселилась у Полесовых, я чувствовала себя настоящей шпионкой – почти как в приключенческих романах. Миссия моя мне казалась крайне важной, а саму себя я мнила едва ли не последней надеждой российской разведки. Особенно ярко я это чувствовала, когда шла на встречу с Марго, которая осуществляла мою связь с Платоном Алексеевичем. Первые разы я ездила к ней исключительно с лицом, закрытым вуалью, по три раза меняла извозчика и, как умела, путала следы.

Это потом пришло понимание, что шанс, будто Сорокин через столько лет действительно захочет связаться с дочерью, совершенно его не помнящей и не знающей даже в лицо, не просто небольшой – он мизерный. Ничтожный. Что дядя лишь подстраховался с помощью меня на самый-самый крайний случай, который едва ли когда-то наступит. А может быть, и вовсе выдумал для меня это развлечение, чтобы я просто почувствовала себя нужной. Увы, но никакая я не шпионка, а самая заурядная гувернантка. Дрянная к тому же…

Вуали были спрятаны подальше, извозчики, бывало, возили меня от парадной дома на Пречистенке до самого Столешникова переулка, а Марго я больше воспринимала как подругу, нежели как связную.

Да и сама Елена Сергеевна Щербинина-Полесова, которая прежде виделась мне эдакой копией коварного Сорокина, оказалась настолько далекой от политики и каких бы то ни было интриг, что я каждый раз чувствовала себя последней дрянью и предательницей, когда тайком рассматривала имена адресатов на ее почте.

В семь часов, к ужину, в дом Полесовых приехал старинный друг семьи – граф Афанасий Никитич Курбатов с внуком. Курбатовы и так навещали нас не менее двух раз в неделю, но сегодня их ждали обязательно. Дело в том, что в будущий вторник состоится день памяти Сергея Васильевича Щербинина – отца хозяйки дома, героя Кавказской войны и блестящего дипломата. Так привыкли думать в этой семье, и я почти не испытывала уже по этому поводу эмоций. Лишь иногда задумываясь, почему одним суждено считаться героями и посмертно, а другим покоиться в безымянной могиле в чужой стране.

Каждый год в день тезоименитства Щербинина Полесовы устраивали званый вечер, на который съезжались друзья по академии Генштаба, где тот когда-то учился, друзья по службе в дипкорпусе, боевые товарищи – официальный послужной список Сорокина был достаточно длинен. Одним из таких друзей по службе и был граф Курбатов – он поддерживал семью Полесовых финансово и фактически на его средства организовывались эти званые вечера.

Да, кстати, Афанасий Никитич является первым и самым главным моим подозреваемым. Мне показалась очень странной его задушевная дружба с Еленой Сергеевной – они слишком много времени проводили вместе, гуляли наедине, встречались где-то за пределами дома, часто переписывались и вообще вели себя как лучшие друзья. И я предположила: не могло ли случиться так, что Щербинин-Сорокин после того, как исчез в 1874 году во Франции, стал выдавать себя за Курбатова? Если исследовать биографию графа, то можно отметить, что в юности, едва окончив академию, он был направлен в посольство в Лондоне. Вскоре он женился там на англичанке, но жена его умерла в родах, а новорожденного сына увезли родственники в Россию. В Лондоне Курбатов пребывал именно до 1874 года. Совпадение? К моменту его возвращения в Россию уж не осталось людей, которые помнили бы его прежнего: взрослый теперь сын с невесткою постоянно путешествовали, не думая возвращаться на родину, старинные друзья помнили его совсем юным курсантом, а из всех родственников остался один только внук.

То есть чисто теоретически ничего не мешало Сорокину встретиться с Курбатовым в Лондоне в 1874-м, ликвидировать его и вернуться в Россию уже под его, Курбатова, именем.

Но сейчас мы с графом и Еленой Сергеевной просто сидели в гостиной и играли в преферанс, наслаждаясь вечером – собеседником граф был исключительно приятным.

– Нет, Еленочка, я вам говорю, что на Кушке была не просто очередная стычка между русскими и афганцами… – очень по-домашнему делился мыслями Афанасий Никитич, – англичане теперь знают, что мы ни пяди земли русской не отдадим и что полководцев их хваленых разделаем под орех, ежели понадобится. – Курбатов ткнул пальцем все в ту же пресловутую статью в «Ведомостях»: – Около шестисот погибших афганцев против сорока убитых и раненых русских! Это надо ж! При том, что афганцы превосходили нас по численности: их – четыре тысячи душ при восьми боевых орудиях, а наших – две тысячи. Думаете, простят нам англичане такое унижение? Не-ет! Будет война с англичанами – помяните мое слово, Еленочка, будет…

Курбатов являл собою высокого, статного и довольно привлекательного мужчину, хоть и было ему уже за шестьдесят. Выправку имел военную, даром что в армии никогда не служил – по данным Платона Алексеевича, по крайней мере. Движения его всегда были ловкими, а ум острым.

– А я все же надеюсь, Афанасий Никитич, что не будет, – возразила ему с крайне озабоченным видом Елена Сергеевна. – Потому как нет на свете ничего хуже войны – должны же дипломаты наши взять это в разумение. Уж лучше худой мир.

– Ежели дипломаты понимали бы это, то войн и вовсе не случалось бы, – мягко и доходчиво пытался настоять на своем Курбатов, однако он явно пасовал перед обезоруживающей искренностью Полесовой.

– А я все ж таки надеюсь… – еще тише и мягче повторила та.

Елена Сергеевна приняла новость о возможной войне с англичанами очень близко к сердцу. Хворала, не вставая с постели до самого ужина, и даже сейчас поминутно вздыхала и прикладывала подрагивающую руку к губам. В этом была вся Елена Сергеевна. Право, более доброго, ранимого и чувствительного сердца я не знала.

Это была дама тридцати шести лет – темноволосая, несколько расплывшаяся в талии, с сеточкой едва заметных морщин возле глаз и легкой, притаившейся на губах улыбкой. Улыбка эта всегда казалась столь теплой и искренней, будто каждый собеседник Елены Сергеевны был самым дорогим ей человеком. И хотелось улыбаться в ответ и немедленно завести с нею дружбу.

– Глаза у вас, Еленочка, как у рафаэлевской Мадонны… – сказал вдруг Курбатов совершенно некстати, поймал руку Полесовой и поцеловал. – Как же похожи вы на вашу маменьку.

– Да полно вам, Афанасий Никитич, – смутившись, отобрала руку та, – глядите лучше в карты, а то, пока мы отвлекаемся, Лидочка нас снова обыграет.

– Всенепременно обыграю… – отозвалась, задумавшись над картами, я.

– Ну уж нет, Лидия Гавриловна, только не в этот раз! – рассмеялся Курбатов, возвращаясь к преферансу.

Надо отметить, что хозяин дома – Жорж Полесов – все это время находился здесь же, в другом конце просторной, оформленной в голубых тонах гостиной. Он сидел вполоборота к фортепиано, закинув ногу на ногу, и лениво наигрывал что-то меланхоличное, видимо, соответствующее состоянию его души в этот момент. Огорчен Жоржик был из-за того, что намеревался ужинать по обыкновению в клубе, но погода на улице стояла слякотная, в то время как соседский пудель некстати изгрыз левую калошу Полесова. А две остальные пары не подходили по цвету к новому английскому пальто. Потому Жоржик остался дома и был в печали.

– Вот вы говорите, Афанасий Никитич, как у Мадонны глаза у Еленочки, – молвил вдруг Полесов, когда о Мадонне уже все забыли, – так ведь у Мадонны-то Рафаэля прикрыты всегда глаза или в сторону смотрят. Это как же?

На что Курбатов по-доброму рассмеялся:

– Ничего-то вы не понимаете, милый Жорж. Светлый у Еленочки взгляд – с таких иконы пишут. Ох, не цените вы своего счастия, Жоржик, не цените…

– Это отчего же не ценю? – не оборачиваясь, возразил тот. – Ценю, и даже весьма высоко.

За дверью в этот миг послышались шаги, а вскоре перед всеми предстали, держась за руки, Мари и графский внук Алекс Курбатов – молодой человек двадцати лет, про которого говорили, что он большой повеса и дебошир.

Мари, цепко держа Алекса за руку, прошла через всю гостиную к столу, за которым мы играли, и громко, почти торжественно провозгласила:

– Маман, Афанасий Никитич, мадемуазель Тальянова… мы с Алексом хотим вам сообщить кое-что. Папá, прекратите играть и подойдите, пожалуйста, это важно!

– Мне и отсюда все прекрасно слышно, крошка! – крикнул в ответ Жоржик и стал играть, кажется, громче.

Мари смирилась и пихнула зачем-то Алекса в бок, но тот молчал, явно чувствуя себя неловко. Тогда Мари заговорила сама.

– Маменька, мы с Алексом решили пожениться, – выдала она.

Я вскинула на них пораженный взгляд – первой моей мыслью было, что Полесовым незачем теперь держать гувернантку. И мысль эта оказалась отнюдь не печальной. Потом я посмотрела на родительницу Мари – но та и бровью не повела, а спросила только:

– Хорошо, ma chère. А отчего вы с Алексом не вышли к ужину?

– Я же говорю, маменька: Алекс делал мне предложение.

– Ах да, понимаю. Но вы все же поужинайте, милые мои, в столовой еще не убирали…

– Мама, ты что, не слышишь, о чем я говорю?! – вспыхнула девица.

– Мари, ну право, не смешно!.. – Жорж, который все это время терзал клавиши, лениво прервал спектакль.

Похоже, я была единственной, кто на мгновение поверил несносной девчонке.

– Идите ужинать, новобрачные, иначе заработаете себе гастрит, – с той же невозмутимостью заметила Елена Сергеевна и вернулась к картам.

Мари еще раз обвела нас троих взглядом, после чего губы ее расплылись вдруг в довольной улыбке:

– Я же говорила вам, Алекс, что, когда люди дружат столько времени, сколько хотя бы мы с вами, они никогда не сумеют полюбить друг друга. Видите, даже маман в эту глупость не верит! Так что и Наташа Ростова ни за что на свете не влюбилась бы в Пьера Безухова. Она вышла за него только потому, что ее репутация после попытки сбежать с Анатолем была безнадежно испорчена и никто бы другой на ней не женился. Ну, и еще потому, что Безухов – граф, – Мари многозначительно хмыкнула.

Я уже совладала с собой, уверилась, что воспитанница моя в ближайшее время замуж не собирается, и заговорила в обычной своей наставительной манере:

– Очень рада, Мари, что вы осилили все же труд Толстого, но, кажется, читали, как всегда, по диагонали и ничего не поняли.

– Разумеется, по диагонали! – с вызовом отозвалась девица, – читать от корки до корки эту полную пафоса и морализаторства нудность – изощренная пытка, по моему мнению. Для чего, скажите мне, расписывать на пять страниц то, что можно уместить в одно предложение?!

Я сперва даже не нашлась что ответить. Когда я дискутировала с Мари, это случалось со мною часто.

– Все же вам придется осилить «Войну и мир» целиком, ma chère, хотя бы для того, чтобы завтра правильно ответить на контрольные вопросы по сей книге. Я настоятельно прошу вас прямо сейчас пойти к себе и заняться подготовкой.

Резковатый мой тон не оставлял сомнений, что это именно приказ наставницы, а не ироничная рекомендация. Однако Елена Сергеевна попыталась возразить:

– Боюсь, это ужасно вредно – столько времени посвящать занятиям… – но тут Полесова встретилась со мной взглядом и мигом передумала: – Хотя вам, конечно, виднее, Лидочка! Но пусть Мари сперва хотя бы поужинает.

– Благодарю, маман, – хмыкнула Мари, – но пребывание в этой комнате окончательно отбило у меня аппетит.

Не сделав даже книксена на прощание, она развернулась и вышла вон. Сомневаюсь, что Мари ушла читать Толстого.

Алекс же остался. Освободившись от моей воспитанницы, он поправил галстук и поднял голову с искренним раскаянием в глазах:

– Простите за эту сцену, господа… Мари меня с ума сведет – клянусь, это не я выдумал.

На что Елена Сергеевна лишь улыбнулась ему своей мягкой улыбкой:

– Это вы простите нас, Алекс, за нашу девочку – когда-нибудь Мари будет стыдно за свое поведение… И, разумеется, она не права насчет романа Толстого! – Полесова приложила руки к груди и глядела на меня с таким сожалением, будто оскорбленный Толстой приходился мне близким родственником. – Это потрясающее произведение, просто потрясающее! Правда… я и сама читала его не полностью – перелистывала страницы про военные баталии, – Полесова чуточку покраснела.

А Курбатов рассмеялся:

– А я, знаете ли, наоборот, с большим интересом читал про баталии, а перелистывал все эти салонные беседы. И про похищение Наташи совсем ничего не помню. Вот даже только что узнал, что она, оказывается, вышла замуж за Пьера! Экая шустрая девица! – Курбатов веселился вовсю.

– Да Наташа вообще была той еще штучкой, скажу я вам! – охотно отозвался из своего угла Жоржик. Сплетни он любил.

Обыкновенный вечер в доме Полесовых…

– Боюсь, что не могу разделить ваших мнений об этом романе, господа, – свысока заметила я, собирая свой последний карточный выигрыш. И уже более радушно добавила: – Я вас оставлю, хочу подышать воздухом перед сном.

Не прошло и минуты, как за мною на балкон вышел Алекс Курбатов. Он был очень привлекательный внешне, обаятельный и образованный молодой человек. Учился несколько лет в Сорбонне, но с последнего курса был выгнан за какой-то дебош, устроенный с сокурсниками. Вернулся в Петербург и во время первого же своего сезона оказался замешанным в некоем светском скандале, после чего ему пришлось второпях уезжать из столицы. Теперь он остановился в Москве, у дедушки, и пока вроде бы ничем себя запятнать не успел. Однако я все равно поражалась самонадеянности Полесовых, позволяющих дочери буквально часами оставаться наедине с месье Курбатовым. Я пыталась это прекратить первое время, но наткнулась на такое искреннее непонимание родителей, что вынуждена была уступить.

Да и Алекс все же, несмотря на дурную его славу, казался мне человеком порядочным – бог его знает, что там случилось в Петербурге, быть может, это лишь досадное недоразумение. Мне Алекс вполне нравился, а по части выходок моя прелестная воспитанница его даже превосходила, часто вгоняя его же в краску. Если бы эти двое и правда поженились, боюсь, вышел бы такой взрывоопасный коктейль, что их не принимали бы ни в одном приличном доме.

А сейчас мы стояли на балконе, и Алекс рассказывал мне какой-то не вполне приличный светский анекдот, а я делала вид, что мне смешно и что я ничуть не смущаюсь. А потом, отсмеявшись, я томно вздохнула и как будто невзначай заметила:

– Я вся в предвкушении праздничного вечера… Это так славно, что дни памяти Сергея Васильевича проходят не в черных тонах и с минорной музыкой, а как настоящие балы. Я буду на том вечере в темно-синем платье, а вы что наденете?

– Синий галстук – чтобы в тон вашему платью, – отозвался Алекс, заслужив мою одобрительную улыбку. – Вы обещаете мне за это первый тур вальса?

– Первый тур занял Георгий Павлович, но вам я с удовольствием обещаю второй.

– Благодарю, моя прекрасная леди, – Алекс поймал мою руку и поцеловал, а я снова засмеялась. – Несказанно рад, что у меня будет, наконец, возможность с вами потанцевать. И вдвойне благодарен покойному Сергею Васильевичу за эти поминки. Дедушка говорит, что он был очень жизнерадостным человеком и традиционных поминок, на которых все зевают, просто бы не потерпел.

– Ваш дедушка столько делает для Полесовых… должно быть, они очень дружны были с Сергеем Васильевичем.

Алекс состроил уморительную гримаску, и я снова рассмеялась, а он продолжил:

– Едва ли они очень дружили… я думаю, там что-то другое.

– И что же? – я всем видом изобразила свой интерес.

– Дедушка любит повторять, что папенька Елены Сергеевны когда-то спас ему жизнь… Но он ни разу не говорил ни о какой дружбе между ними. Он вообще предпочитает избегать разговоров о своей молодости и Сергее Васильевиче в частности.

– Любопытно… – обронила я. – Ведь ваш дедушка служил в Лондоне в посольстве. Он никогда не был на войне – как же его жизни могло что-то угрожать?

– А ведь верно, – призадумался Алекс. – Право, не знаю, надо бы расспросить об этом дедушку получше – вы заставили меня задуматься, Лиди.

– Обещайте, что потом расскажете мне! – заговорщическим шепотом попросила я. – Вы же знаете, как я любопытна.

И все же долго выдерживать компанию Алекса я не могла: столько улыбаться и смеяться над неприличными глупостями мне было не под силу. Попрощавшись, я направилась к себе, думая о том, что эта фраза «он спас мне жизнь» скорее всего образное выражение – не в прямом смысле. Это как, например, барышни, увидев жабу, кричат: «Ах, я сейчас умру от страха!»

Кстати, о жабах. Когда я вошла в спальню и в темноте попыталась нащупать свечку, стоящую обычно на столике возле двери, ее там не оказалось. Как, впрочем, и свечи на прикроватной тумбе. Отлично, дети решили оставить меня без света, и основное веселье, видимо, ожидает меня позже, когда я найду на своей подушке, например, жабу, как в прошлый раз.

Но дети редко повторяются, поэтому я решила не рисковать и снова вышла в коридор, чтобы взять свечу из канделябра. В своей постели под покрывалом я нашла металлическую щетку для чистки сковородок – довольно острую. Ею, пожалуй, можно было и травмироваться. Интересно, это тоже попадает в разряд детских шалостей? А в следующий раз эта пигалица что сделает – мышьяк мне в кофе подмешает?

Я не сомневалась, что идея принадлежала Мари.

Когда я соглашалась на это приключение, дядя и впрямь предупреждал, что оно опасно. Только я никак не думала, что опасность будет связана с моим гувернантским прикрытием, а не с поисками Сорокина. Так и не решившись лечь в постель, я села в кресло рядом с кроватью и долго еще сидела так в кромешной тьме, думая, где мне набраться сил, чтобы пережить еще один подобный день.

Первыми, кого я увидела, войдя в следующий вторник в танцевальную залу праздничным вечером, были остальные двое моих подозреваемых – они вели меж собою неспешную беседу, пили шампанское и светски раскланивались с проходящими мимо знакомыми. Старинные приятели – ни дать ни взять.

Одним из этих подозреваемых был Денис Ионович Стенин – приземистый и полный пожилой мужчина. Его почти не тронула седина, как прочих его ровесников, зато волосы заметно поредели, оставляя на лбу и макушке большие залысины. Лицо он имел одутловатое и нездоровое из-за пристрастия к спиртным напиткам, а солидное брюшко едва удерживали пуговицы сюртука странного грязно-желтого цвета. Впрочем, одной пуговицы не хватало…

Стенин был очень небогатым человеком, если не сказать нуждающимся – сколько я его знала, он всегда ходил в этом грязно-желтом сюртуке без пуговицы, меняя лишь галстуки и сорочки. По его словам, они с Щербининым вместе воевали против Шамиля в 1845 году[6]. После же того, как был ранен в 1847-м, Стенин оставил военную карьеру и просто пропал из поля зрения российского правительства на добрые тридцать лет, объявившись лишь в начале восьмидесятых в Москве. На мой взгляд, это вполне мог быть сам Сорокин, уставший скитаться и решивший хоть под конец жизни увидеть дочь. Он навещал дом Полесовых заметно реже, чем граф Курбатов, но тоже был здесь частым гостем. Никогда не являлся без гостинцев для младших Полесовых, мог часами рассказывать им истории «из фронтовой молодости», и за это дети его обожали.

А вот третий мой подозреваемый появился в Москве всего неделю назад, но уже успел посетить Полесовых целых три раза. Это был Петр Фомич Балдинский – самый обычный в общем-то пожилой мужчина, если бы не несколько любопытных деталей. Его лицо было сильно обожжено, вызывая с первого взгляда даже отвращение и, разумеется, делая его неузнаваемым для друзей молодости. С Балдинским было много странностей. Взять хотя бы то, что в градоначальстве Омска, где, как он утверждает, служил когда-то бок о бок с Щербининым, такой фамилии никогда не слышали. Щербинин там действительно числился, а вот Балдинский – нет. Но где они тогда познакомились? И зачем Балдинский лжет?

Я не сводила глаз с этой парочки, пока кружилась в вальсе с Полесовым, и была настолько погружена в мысли, что почти не слушала его пустую болтовню, становившуюся с каждым словом все более и более вольной. Только когда Полесов обнаглел настолько, что жадно провел рукой по моему плечу и коснулся обнаженной ключицы, что было уж вообще ни в какие ворота, я рассеянно посмотрела в его глаза и спросила тем же тоном, как спрашиваю у своих нерадивых учеников:

– Что вы делаете?

– Вы сегодня обворожительны, зайчонок мой, – глаза его маслено блестели, – у меня нет никакой возможности удержаться. Что мне сделать, чтобы вы меня поцеловали?

– Сбрить усы, – не раздумывая, ответила я.

Жоржик в панике дотронулся до своей напомаженной гордости и, кажется, всерьез принимал решение.

– И… тогда я могу рассчитывать на ваше расположение? – с сомнением спросил он.

К счастью, отвечать не пришлось, поскольку музыка кончилась, – я попросила только отвести меня на место. Что-то я не подумала, как буду выкручиваться, ежели завтра он и впрямь появится без усов…

Полесов усадил меня на стул подле своей жены и отделался от нее лишь тем, что поцеловал руку. Едва же он отошел, Елена Сергеевна наклонилась ко мне и зашептала заговорщически:

– Спасибо вам, Лидочка, что выручили: я так неловко танцую – Жоржику было бы стыдно со мной. А вы просто очаровательно двигаетесь, ma chère, и это платье очень вам идет. А что за духи? – она потянула носом. – Я у вас таких не помню, что-то новенькое?

– Крид «Цветы Болгарии», – торопливо ответила я, не решаясь смотреть в глаза Елене Сергеевне.

– О, если не ошибаюсь, это любимые духи королевы Виктории? И такая восхитительная роза… можете мне такой же флакон достать?

– Я вам с удовольствием подарю этот – я ими почти не пользуюсь…

И Полесова принялась меня горячо благодарить, а я сидела, так и не подняв глаз. Временами ее святая простота наталкивала меня на мысль, что мадам Полесова прекрасно осведомлена о похождениях своего мужа, смирилась с ними и научилась обращать в свою же пользу…

Стараясь скорее отринуть дурные мысли, я попыталась снова найти взглядом Стенина и Балдинского. А заодно и Курбатова, по возможности. Однако обзор мне уже загородил Алекс, и я с неудовольствием вспомнила, что обещала второй танец ему.

Разговаривать с Алексом Курбатовым было все же приятней, чем с Полесовым. По крайней мере, вольностей он себе не позволял, а его анекдоты хоть и были на грани, но не выходили все же за рамки приличия. Кроме того, Алекс был ценен тем, что держал меня в курсе всех новостей о своем дедушке.

– Вы видели, в каком наряде вышла сегодня Мари? – спросил с долей раздражения он.

О да, видела. Мари оказалась единственной на балу, кто был в трауре – черное закрытое платье, черные же перчатки и даже вуалетка на лице. Она не танцевала, а только сидела в углу с минорным выражением лица и пару раз, кажется, всплакнула.

– То она говорит, что терпеть не может патриархальные условности, – горячился Алекс, – то является на бал в трауре – по дедушке, которого никогда в глаза не видела! Мне кажется, она все делает наперекор нам! Что за несносное создание!

– Право, Алекс, вы говорите так, будто сегодня впервые узрели Мари, – уж вы-то должны бы давно привыкнуть к ее шалостям, – легко отмахнулась я.

– Да, наверное… и не в Мари дело – просто я сегодня весь день в дурном расположении духа, потому что не выспался.

– Выдалась бурная ночь? – уточнила я с наигранным сочувствием.

– Можно и так сказать… сегодня ночью, часа в три, нас – представьте себе – посетили гости. Господин Балдинский явился с каким-то срочным разговором к деду. – Вот с этого момента я стала слушать куда внимательней. – Они, верно, думали, что никто их не слышит, да только весь дом проснулся… а моя спальня как раз над кабинетом, где они засели. У меня и так слишком чуткий сон, а они до невозможности громко говорили. Я больше и глаз не сомкнул до самого рассвета.

– А зачем же господин Балдинский приезжал? Разве не мог разговор подождать до утра?

– Вот и я о том же! Не знаю, зачем он явился, но дедушка и после его ухода остаток ночи ходил из угла в угол по кабинету и не спал. Ну, и я не спал, потому что, как уже сказал, у меня ужасно чуткий сон…

– А о чем же все-таки они говорили, да и еще так громко? Они ссорились?

– Лиди, не знаю, право, мне дела нет до того, о чем они говорили! – Алекс поморщился – он и правда был сегодня не в духе. Настаивать я не решилась, уверенная, что выясню все позже при случае.

Остаток танца я молчала, думая о том, что Балдинский ведь гораздо более других подходит на роль Сорокина – если Сорокин, разумеется, вообще в Москве. Ожог на лице мог быть жесткой, но необходимой мерой: волевой человек, шпион, вполне способен на это пойти, если бы захотел вернуться в Россию неузнанным. И пробелы в биографии – это факт, который игнорировать невозможно. А теперь еще выясняется, что у него какие-то дела с Курбатовым, ради которых он может ворваться в дом графа ночью, хотя единственное, что объединяло их, – знакомство с Щербининым много лет назад. Друг с другом же они познакомились лишь неделю назад у Полесовых.

Я чувствовала, что Балдинский очень странный персонаж! Очевидно, мне нужно доложить о своих догадках Платону Алексеевичу. И тянуть с этим нельзя – вот прямо завтра и поеду к Марго!

Музыка стихла. Алекс, который не получил от танца ни малейшего удовольствия, отвел меня на место, и я с удвоенным интересом начала выискивать взглядом теперь уже персонально графа Курбатова. Увидела Стенина, залпом осушающего очередной бокал шампанского; увидела Балдинского, нервно оглядывающегося и покидающего танцевальную залу; но Курбатова отыскать мне не удалось. Возможно, я и нашла бы его, но, когда выхватила из толпы взгляд черных, жгучих глаз, смотрящих на меня пристально, тяжело и почти не мигая, я забыла обо всем на свете.

Забыла, где я, зачем я, и вообще – реальность ли это? Только сердце билось оглушительно громко, и волнение было столь сильным, что я безотчетно вцепилась пальцами в подлокотники кресла.

Это действительно был Евгений Ильицкий.

По-прежнему неотрывно глядя на меня, он вдруг начал приближаться. Я поднялась на ноги, паникуя уже не на шутку, и не придумала ничего лучше, чем быстрым шагом, с трудом продираясь сквозь толпу гостей, направиться к дверям из танцевальной залы.

Снаружи, в просторном холле, царил полумрак. Зато было настежь раскрыто несколько дверей – в гостиную, где часть гостей играли в карты и откуда доносились смех вперемешку с нестройными звуками фортепиано; и в столовую, где тоже смеялись и звенели бокалами. Из холла же вела парадная лестница на первый этаж дома.

Я, слушая биение собственного сердца, остановилась, понятия не имея, что мне делать дальше, как дверь вдруг открылась. Снова это был Ильицкий, – и снова его глаза, лишающие меня самообладания. Однако на этот раз панику мне удалось подавить, и, будто так и нужно, я развернулась и неспешно направилась в глубь коридора, зная, что он идет за мной. Наугад толкнула первую попавшуюся дверь – это оказалась библиотека, к счастью, пустующая сейчас.

Тотчас следом вошел Ильицкий, не думая просить у меня позволения. Я потянулась было, чтобы подкрутить потухшую лампу, но он так и не позволил мне этого сделать. Ильицкий обхватил мое лицо руками, приблизил к себе и глядел в него жадно, настороженно, будто не верил еще, что это я.

– Женя… – прошептала я и легонько погладила пальцами его щеку.

Поверить и впрямь было трудно. Как? Откуда? Никто из прежних друзей не знал, что я в Москве…

Но он уже поймал мою ладонь – сжал ее крепко, прильнул к ней губами. А после, будто опомнившись, начал торопливо и беспорядочно целовать мои виски, лоб, веки.

– Лидушка, – выдохнул он мне в ухо, – я думал, уж никогда не увижу тебя больше.

– И я так думала, – улыбалась я в темноте, скользя щекой по его щеке.

Губы наши встретились как будто случайно. Женя замер, наверное ожидая, что я отстранюсь, – не дождался. А меня покинули все разумные мысли, хотелось расплакаться от счастья, поскольку я уже стала забывать вкус его поцелуев и те чувства, которые рождали они во мне. И кажется, даже тогда не было так хорошо.

А после мое сознание, которое мне временами хотелось выключить вовсе, чтобы не мешало, начало развивать логическую цепочку. Как вообще случилось, что мы встретились? Ежели он сумел меня найти, то сумеют и другие. Поймут, зачем я здесь, и выйдут на Платона Алексеевича…

Я потеряла к поцелуям интерес и отстранилась. Испуганно смотрела в любимые глаза, желая отыскать ответ.

– Как ты нашел меня? Кто сказал, что я здесь? – я спросила это излишне резко и требовательно: страх, что я разоблачена, оказался сильнее прочего.

– Никто не сказал, – Ильицкий нахмурился – кажется, ему тоже стало не до поцелуев. – Я случайно попал на этот вечер: приехал с приятелем по академии Генштаба – он однокашник покойного Щербатова…

– Щербинина, – поправила я.

Жутко признавать, но я снова не доверяла этому мужчине, снова ждала от него подвоха.

– Да хоть Пушкина, – бесстрастно отозвался Ильицкий, позволяя мне на этот раз зажечь светильник.

У меня же все мысли сейчас были о том, что это за однокашник. Еще один приятель Сорокина? Еще один подозреваемый? Или все-таки случайность?

А повернувшись, я даже смутилась. Ильицкий, пока я возилась со светильником, жадно вглядывался в мой профиль – в его глазах не было теперь того жара, что еще минуту назад, но он смотрел так, будто опять не верил, что это я. Будто боялся, что я сейчас исчезну.

Но скоро опомнился, и во взгляде снова появилась усмешка, как броня, за которой он – настоящий – прятался.

– Значит, ты все же стала гувернанткой, – произнес Ильицкий, улыбаясь уголком губ, – с твоими талантами и приданым твоего попечителя – право, я думал ты давно уже располневшая, глубоко беременная барыня.

– Увы, – я почему-то улыбнулась в ответ на дерзость. Странно, мне сперва показалось, что Ильицкий изменился, став чуть более галантным. Но мне лишь показалось, слава богу. И еще я решила, что наша встреча – это все-таки случайность, а о Сорокине я вполне могу подумать позже. Я имею на это право, в конце концов! – Платон Алексеевич лишил меня приданого и своей милости, когда… ты слышал, наверное, что я отказала жениху, которого он для меня нашел?

– Слышал, – подтвердил он и поправил локон, упавший на мой лоб, – разумеется, ведь карьера гувернантки – это куда интереснее, чем стать женой какого-то там князя.

– Всего лишь графа.

– Тем более.

И снова он заключил меня в плен своих рук, целуя так, что посторонние мысли окончательно перестали меня тревожить. А потом, как гром среди ясного неба, Ильицкий сказал:

– Я надеюсь, дети Полесовых не слишком расстроятся, если ты уйдешь из этого дома? Я хочу, чтобы ты вернулась в Петербург и стала моей женой.

От неожиданности я даже охнула. Я надеялась услышать от него эти слова – надеялась и уже не чаяла дождаться. Мечтала, конечно, что он скажет их не таким дежурным тоном, хотя… ничего более нежного и романтичного я от Ильицкого действительно не слышала. Но – боже мой, как же не вовремя!

– Я не могу, – вырвалось у меня само собой, и я торопливо добавила: – Сейчас не могу – может быть, позже… Словом, мне нужно подумать.

Ильицкий, разумеется, ждал от меня другого ответа – кажется, он даже смутился:

– Ну… хорошо, подумай. – Впрочем, уже через мгновение он вернул в голос обычное хладнокровие и нагловато улыбнулся: – Только недолго, потому как завтра утром у меня поезд.

Конечно, он не сомневался, что мой ответ будет положительным – наверное, я слишком предсказуема. Меня же эта его самоуверенность мгновенно разозлила. И еще больше злило то, что он настолько опоздал со своим предложением. Я должна была теперь довести до конца задание Платона Алексеевича, я не могла оставить все вот так!

Поэтому в сердцах я бросила ему в лицо:

– Хотя, знаешь, я уже подумала и отказываю тебе!.. Раз ты так торопишься на свой поезд. Да и маман, боюсь, не будет в восторге от твоего выбора. Кстати, как она?

– Превосходно. Натали с Мишкой нарадоваться не могут ее мудрым советам по воспитанию Митеньки. Она ведь уже доказала, какого славного, доброго и чуткого ребенка может вырастить. Значит, ты мне отказываешь?

И качнулся в сторону двери.

– Ты уходишь? – в волнении спросила я, безумно боясь, что он так просто отступит, покинет сейчас этот дом и никогда больше не вернется.

Я вела себя глупо и непоследовательно, как какая-нибудь истеричная институтка, которая сама не знает, чего хочет, – я понимала это, но ничего не могла поделать. Мне нужно было взять хоть минуту на размышление. Слишком неожиданным оказалось его появление сегодня.

Но минуты этой мне никто не подарил. Напротив – как будто чтобы окончательно свести меня с ума, из коридора вдруг раздался пронзительный, полный ужаса, женский вскрик. И это была Аннушка, горничная.

Начала стихать музыка, послышались торопливые шаги и взволнованные голоса. Мы же с Ильицким стояли, почти не дыша, и оба, наверное, думали об одном и том же.

– Я выйду первым… – сказал наконец он, когда шум за дверью уже не оставлял сомнений, что в доме произошло что-то ужасное.

С трудом выждав после него полминуты, я тронула дверь и тоже выглянула в коридор. Гости толпились в служебном крыле, где были подсобные помещения, кухня, несколько спален, в том числе и моя, и одна гостевая комната, которой никто сейчас не пользовался. Очевидно, в этой комнате что-то и произошло.

– Балдинского…

– Убили…

– Застрелили…

– Кто-то из гостей…

Стараясь не делать поспешных выводов из коротких взволнованных реплик, я пробиралась меж гостями в конец коридора. Но очевидно, что что-то ужасное случилось именно с Балдинским. С человеком, которого я уже готова была признать Сорокиным, о чем и собиралась телеграфировать завтра Платону Алексеевичу. А теперь его убили…

Балдинский действительно был мертв. Убит из револьвера, хотя выстрелов никто не слышал: кажется, использовали подушку, которая заглушила грохот, – по комнате еще кружили перья. В саму спальню я не входила, опасаясь демонстрировать слишком явный свой интерес, а стояла в толпе прочих любопытствующих. Вот только саму меня изводило не любопытство, как ни странно, а, скорее, ноющее чувство вины, что я, доверенная Платона Алексеевича, была рядом и не сумела этого предотвратить.

Еще я обвела взглядом наших разволновавшихся гостей – ведь вполне возможно, что кто-то из этих людей только что застрелил Балдинского. Он должен чем-то себя выдать!

Граф Курбатов и какой-то седоватый подтянутый господин лет пятидесяти находились в комнате с телом. Мужчина этот минуту назад проверял пульс Балдинского, а теперь неслышно переговаривался с Курбатовым. Кроме них в саму комнату войти никто не решался.

– Кто этот господин, рядом с графом, вы не знаете? – негромко спросила я у Стенина, который с потерянным видом застыл подле меня.

– Не знаю, Лидочка, – отозвался тот, – должно быть, тоже один из приятелей покойного Сергея Васильевича. Ох, вы позвольте, я отойду, право… отвык я от подобных зрелищ.

Я посторонилась, пропуская его и думая, что «еще один приятель» не кандидат ли на место Сорокина? И не он ли убийца Балдинского: стоило ему в первый раз посетить дом, как произошло убийство. Отличное совпадение.

– Это Якимов Лев Кириллович, – прозвучал у меня над ухом голос Ильицкого так неожиданно, что я вздрогнула, – он говорил негромко, чуть наклонившись ко мне. – Вместе с Щербининым учился в академии Генштаба – я рассказывал о нем. Кстати, стыдно тебе не знать таких людей – он профессор математики с мировым именем.

Я метнула в Ильицкого испуганный взгляд: не от стыда, что не узнала профессора с мировым именем, а от мысли, что такой замечательный кандидат в подозреваемые – приятель Ильицкого. Этого еще не хватало.

– Предвкушаешь расследование? – спросил он, откровенно ухмыляясь.

Да, я и правда очень предсказуема. Для него, по крайней мере.

– Ошибаешься, подобное меня больше не интересует. Я здесь только лишь из-за своей воспитанницы.

В подтверждение слов я начала искать взглядом Мари – та стояла у самых дверей в компании Алекса Курбатова, любопытствующе заглядывала в комнату, и они живо что-то обсуждали.

– Мадемуазель Полесова! – окликнула я ее. – Вам нечего здесь делать, вам давно пора спать.

– Как же я могу спать, когда в доме убийца! Любой из нас может им оказаться… – Мари с наигранным ужасом в глазах обвела взглядом присутствующих – и те, заражаясь тревогой, оглянулись на рядом стоящих. А девица продолжала, подозрительно прищурившись: – Может быть, это даже вы, мадемуазель Тальянова… где вы только что были?

Гости тотчас обернулись на меня, наверное, припоминая, что я и правда внезапно покинула танцевальную залу, исчезла с глаз, а потом так же внезапно материализовалась рядом с трупом.

Я почувствовала, что хладнокровие снова меня покидает: мне нельзя быть настолько на виду! И разумеется, не нужно, чтобы люди и впрямь начали задумываться, где я была перед убийством.

– Мари, прекратите! Немедленно идите за мной!

– Нет уж, никуда я с вами не пойду, вдруг вы и правда… – паразитка в притворном страхе отступила назад.

И лишь поймав мой взгляд, совершенно недружелюбный, Мари поубавила пыл, коротко попрощалась с присутствующими и направилась к своей комнате. Я, даже не взглянув в последний раз на Ильицкого, чтобы не видеть в его глазах насмешку, скорее ушла следом.

Полицейские пробыли в доме недолго. Ограничились тем, что увезли тело Балдинского и попытались найти оружие, из которого его застрелили. Для этого они обыскали всех мужчин, включая домочадцев и гостей, гостевую комнату и газон под окнами, но оружия, как ни странно, не нашли. На том и остановились, пожелав хозяевам спокойной ночи и пообещав, что в ближайшие дни приедет полицейский сыщик, который расспросит их о произошедшем подробней.

Но, разумеется, ни о какой спокойной ночи и речи идти не могло. Домашние слуги прочно засели в кухне, устроив швейцару Федору допрос с пристрастием – пытались вызнать, кто посторонний входил в дом. В то, что убийцей является кто-то из гостей или, упаси бог, домочадцев, они верить отказывались.

Заводилой была, разумеется, наша горничная Анна – подвижная и говорливая женщина под сорок. Аннушка успела похоронить мужа, а единственного сына, мальчика на пару лет старше нашего Митрофанушки, устроила в гимназию, выбиваясь теперь из сил, чтобы оплатить учебу: помимо работы у Полесовых, она бралась стирать белье у всей улицы и перешивала старые вещи. При этом Аннушка никогда не жаловалась, а напротив, всегда была в хорошем настроении, всегда жива, доброжелательна и, главное, обладала той самой чисто житейской мудростью, которая приходит только с годами, и то не ко всем.

Тело Балдинского обнаружила именно она, когда шла по коридору и увидела, что дверь в гостевую приоткрыта.

– Думаю, как же это?! – громко, размахивая в волнении руками, повествовала сейчас Анна о своих чувствах. – Кому это комната понадобилась на ночь глядя? Ее, правда, на ключ не запирали отродясь, да туда все равно не ходит никто. А тут дверь приоткрыта… я и толкнула ее, а там – батюшки!.. Я с перепугу-то и заорала, дура старая.

Я, еще из коридора заслышав эмоциональный Аннушкин рассказ, тихонько вошла, взяла в буфете чашку и налила себе из самовара. На кухне я была частым гостем, любила вечерами посидеть с Анной за чаем и иногда заходила к ней, чтобы помочь с шитьем, получая в награду порцию свежих сплетен со всей Пречистенки. На кухне и воспринимали меня, наверное, как прислугу – такую же няню, как Катюша, не вдаваясь в тонкости.

Аннушка тем временем, не прекращая рассказа, плеснула мне в чай вишневой наливки собственного изготовления.

– Нервы подуспокоить, Лидия Гавриловна, – пояснила она.

Тут я вспомнила, что мне надо бы тоже разволноваться.

– Ох, – сокрушенно покачала я головой, присаживаясь на табурет, живо освобожденный мне лакеем Пашей, – как я перепугалась… я бы на вашем месте, Аннушка, вовсе, наверное, чувств бы лишилась. – И, помолчав, уточнила: – Так что же, совсем никто не видел, как бедный Петр Фомич туда входил и с кем? Даже Катя? Ее спальня ведь как раз напротив гостевой.

– Говорит, что не видела ничего и не слышала, – Аннушка сморщила нос, – да вы же знаете, как Катька разговаривает: фыркнула и проворчала только в сторону.

Катюша и правда любопытством никогда не страдала, ее мало что интересовало в жизни, кроме собственных забот и печалей. Сомневаюсь, что она насторожилась бы, даже пройди убийца с револьвером мимо нее. Катюши сейчас не было в кухне – она вообще ходила сюда редко, полагая, очевидно, что кухонное общество ей не ровня.

– Говорю же, с улицы это зашли – точно кто-то чужой был! – стояла на своем меж тем Аннушка.

– Никто посторонний не заходил, еще раз тебе говорю! – ответствовал ей Федор – высокий статный мужчина, бывший солдат, служивший швейцаром в нашей парадной. Он тоже любил заходить на чашку вечернего чая – в основном, конечно, ради Аннушки, которая, ко прочим своим достоинствам, была особой довольно миловидной. Подумав, Федор добавил: – Разве что господа постоянно прибывали – ну так и из них никто дома не покидал! Это уж когда ты завизжала на всю Пречистенку, разъезжаться начали.

– Это вы про Шумовых? – осведомилась я как можно безразличнее. – Они ведь, кажется, еще до приезда полиции уехали.

– И про Шумовых, и про Никольских, – начал перечислять Федор, – и Разины еще уехали – уже перед самой полицией. Я умом-то понимаю, что нельзя никого выпускать, да только разве станут меня господа слушать?

– Не корите себя, Федор, все равно полиция не опрашивала никого, – отозвалась я.

Собственно, ради этих сведений – кто уехал до приезда полиции, а значит, теоретически мог увезти оружие – я пришла в кухню. Только ничего мне это не дало. Госпожа Шумова вот-вот должна была разрешиться от бремени, так что их желание отгородиться от лишних волнений вполне понятно. Никольские, мать и дочь – одной девяносто два года, второй семьдесят четыре, – подходили на роль убийц с трудом. Разины, семья с целым выводком детишек, тоже едва ли годились. Хотя все может быть. Надо будет их всех проверять, но пока ума не приложу как…

Как бы там ни было, очевидно, что Балдинского застрелил кто-то из господ, официально приглашенных этим вечером в дом. Федор – человек ответственный, у него и мышь не проскочит незамеченной. Причастность соседей с первого этажа, с которыми у нас была общая лестница, я отмела сразу: они всей семьей со слугами отбыли вчера утром на дачу, оставив в квартире лишь приходящую горничную и старичка лакея.

С черной лестницы, что вела во двор прямо из кухни, тоже никто не мог войти – без ведома Анны, по крайней мере. Я знала, что каждый вечер в десять часов она запирает дверь. И окна запирает на щеколды, тем более что сейчас март, в квартире ощутимо холодно и нужды в лишнем сквозняке нет.

Допив свой чай, я сослалась, что мне надобно пожелать доброй ночи Елене Сергеевне, и ушла. Я действительно направилась к Полесовой – та еще не спала. Хозяйка дома в облаке белых кружев, бывшем ее пеньюаром, полулежала в постели, а горничная отсчитывала ей капли в стакан. Сквозь слезы, икая и обмахиваясь платком, Елена Сергеевна рассказывала нам, что детей они с Катюшей уже уложили, а ее муж собрался тотчас организовывать переезд, потому что не понимал, как можно спать в доме, где только что убили человека. И как она его отговаривала, объясняя, что им некуда деваться на ночь глядя. Тогда Жоржик сказал, что ему все равно здесь ужасно не по себе, собрался и уехал в клуб. Очень мудрое и своевременное решение главы семейства, ничего не скажешь.

Отослав горничную, мы проговорили с Еленой Сергеевной не меньше часа, покуда я не уверилась, что капли действуют, тогда я пожелала ей доброй ночи и ушла.

А проходя мимо детской, подумала в очередной раз, что Елена Сергеевна идеализирует своих детей и ничего о них не знает. Спят они, как же! Из-под двери то и дело вспыхивали отблески свечи и доносились голоса. Я, желая застать их врасплох, резко отворила дверь. Правда, увидела совсем не то, на что рассчитывала.

Мари устроилась на ковре и перебирала пальцами волосы Никки, положившего голову ей на колени. Напротив, по обе стороны от догорающей свечки, сидели по-турецки Конни и Митрофанушка: сестра читала им что-то, а те с большим интересом слушали.

На лице Мари не было сейчас ни хитрости, ни упрямства – когда я распахнула дверь, она мне показалась даже немного уязвленной. С чего бы?

Я насторожилась. И вмиг заинтересовалась книжицей, что она читала братьям. Дело в том, что в библиотеке, на столе Георгия Павловича – о, мое проклятое любопытство – нынче утром я наткнулась на карманного формата брошюрку с текстом на языке какого-то восточного народа. Впрочем, текста как раз там было немного, все больше иллюстрации… Очнувшись, я захлопнула ту брошюрку и, совершенно пунцовая, выбежала тогда из библиотеки. А себе поклялась, что пальцем больше не прикоснусь к вещам Полесова.

Так вот, зная нрав Мари и ее любовь к восточным языкам, ничуть не удивлюсь, что именно этой литературой она решила поделиться с братьями.

– Что вы читаете? – спросила я тогда строго.

– Жюль Верн, «Пятнадцатилетний капитан»… – опять смутилась Мари.

– С каких пор, Мари, вы читаете на французском? – еще больше насторожилась я.

И, теперь уже уверенная, что меня водят за нос, подошла и развернула книгу обложкой к себе. Теперь уже смутилась я – это действительно оказался Жюль Верн.

– Денис Ионович подарил книжку в русском переводе, – холодно пояснила моя воспитанница. – Заставите нас за это зубрить немецкую грамматику?

Она уже совладала с собой и вернула обычный яд в голос и ледяное презрение во взгляд. Мальчики тоже смотрели на меня как стая волчат – настороженно и исподлобья. Будто я и впрямь была злющей гувернанткой, которых так любит описывать сказочник Андерсен.

А я жалела теперь, что вообще вошла в эту комнату, и гадала, как уйти, не потеряв лица. Правильная и строгая гувернантка должна бы отобрать свечу, книгу и велеть детям немедленно ложиться спать, поскольку шел уже третий час ночи, а у нас занятия с восьми. Добрая же нянюшка вроде той, которая вырастила Пушкина, лаской уговорила бы их лечь в кровати, а потом читала бы сама, пока они не уснут.

Мне же первый вариант казался в корне неправильным, учитывая обстоятельства. В доме только что убили человека: Конни и Никки вряд ли что-то поняли, но наверняка ужасно перепугались и просто не могут уснуть. Но и Ариной Родионовной мне, разумеется, не быть. Вот так запросто поцеловать детей в лоб, уложить их в кровати и читать им Жюля Верна? После подброшенных мне на подушку жаб и колючих щеток? Нет уж, увольте. Для этого есть Катя.

Кроме того, у меня было полно дел, которые откладывать я просто не имела права. Поэтому я выбрала третий вариант.

– Зрение испортите, – сказала я, зажигая еще свечей, чтобы в детской стало хотя бы светлее. – И не забывайте все же, господа, что завтра вам вставать к восьми.

После чего я плотно закрыла дверь и направилась по своим делам. Однако заглянула перед тем к Катюше и попросила ее разбудить завтра детей не в восемь, а в девять.

Убедившись, что квартира окончательно погрузилась в тишину, что никто не выйдет внезапно в коридор и не застанет меня, я взяла масляный светильник и направилась в комнату, где убили Балдинского. Определенной цели у меня не было – я только знала, что нельзя оставлять без внимания место происшествия, потому как завтра мне нужно будет письменно объясняться перед Платоном Алексеевичем. И показать ему, что у меня есть хоть какие-то зацепки. Потому как Балдинского я по-прежнему считала главнейшим кандидатом на роль Сорокина – его убийство убедило меня в этом еще больше.

В комнате, на полу из дубового паркета, рядом с отодвинутым креслом, был обведен мелом силуэт убитого Балдинского, некогда лежавшего там. Внутри этого силуэта было разлито несколько ужасающих лужиц крови: большая, в самом центре, – судя по всему, это было последствие выстрела в сердце; и несколько меньшая, с прилипшими волосами и кусочками раздробленной кости, – рядом с головой. Убийца стрелял так, чтобы не дать Балдинскому даже шанса выжить.

Собственно, это было все, что напоминало сейчас о трагедии в комнате. Ну, еще, правда, перья, что ковром укрывали пол и взлетали в воздух при малейшем моем шевелении. Но вот саму подушку, сквозь которую стреляли, я сперва даже не увидела – она аккуратно лежала в углу дивана, на своем законном месте. Интересно, это Якимов с Курбатовым ее туда положили? Или полицейские? Или же сам убийца? Если последний, то хладнокровия ему определенно не занимать.

Прочая же мебель стояла в четком порядке, установленном горничной Анной, – стулья, кресла, столики и даже вазы, норовившие обычно упасть при каждом неловком к ним прикосновении. Значит, ничего похожего на борьбу в этой комнате не происходило: Балдинский вошел сюда вместе с убийцей вполне добровольно, сидел, по-видимому, в единственном отодвинутом кресле и вскочил на ноги лишь в тот момент, когда убийца достал оружие.

Значит, Балдинский хорошо знал своего убийцу – по крайней мере, их точно что-то объединяло. Однако не могу сказать, что Балдинский ему доверял: Аннушка пару часов назад, в кухне, поведала всем, что слышала, как полицейские переговаривались, что у Балдинского в заднем кармане брюк нашли револьвер, полностью заряженный. Кто ходит на бал с револьвером? Получается, Балдинский опасался за свою жизнь, идя на этот бал, и, очевидно, опасался именно своего убийцы. Хотя стреляли в него не из этого револьвера – его барабан, как я уже сказала, был заряжен полностью.

Так что убийца стрелял из собственного заранее приготовленного оружия. Но куда он мог деть его после?

Подоткнув подол юбки и ступая крайне осторожно, чтобы не задеть ни крови, ни перьев на полу, я прошла через всю комнату к окну – щеколда была плотно задвинута. Сквозь стекло я взглянула наружу, на газон, где поздний мартовский снег был полностью истоптан, а кое-где и счищен полицейскими: разумеется, они обыскали весь участок под окном. И ничего не нашли.

Нет, убийца не стал бы так рисковать: окно выходило на оживленную улицу, где даже сейчас, в три часа ночи, брел какой-то припозднившийся господин. Убийца не выбрасывал револьвер в окно. И на месте, рядом с трупом, он оружие не оставил по каким-то причинам. Но и с собой он его унести не мог – всех мужчин полицейские обыскали. А вот саму квартиру обыскивали не очень-то тщательно… Что, если он спрятал револьвер где-то в доме, до лучших времен?

Цепляясь за эту мысль, я так же аккуратно вернулась к двери, вышла наружу и начала размышлять, где я, будь, допустим, убийцей, оставила бы револьвер? О том, что стрелявшим была вообще женщина, которых полицейские обыскивать не решились, я старалась сейчас не думать.

Я заглядывала, освещая путь светильником, во все вазы, стоящие в коридоре, наклонялась, чтобы посмотреть под креслами и столами, покуда не пришла к мысли, что все это уже проделали полицейские. Убийца действовал хитрее. Ведь практически сразу после выстрела гости столпились в коридоре, спрятать здесь что-то было бы трудно.

Спальные комнаты должны быть заперты, так что едва ли убийца мог подкинуть оружие кому-то.

Библиотека… словом, она тоже была занята.

В танцевальной зале оставались музыканты, которым не полагалось прекращать играть. В столовой могли быть нанятые официанты, которые постоянно подносили блюда. А вот в гостиной…

Я поспешила войти в полутемный зал гостиной – здесь весь вечер сидели только несколько нетанцующих заядлых картежников, да и те, скорее всего, вышли в коридор узнать, что за шум. Здесь вполне можно было что-то спрятать, улучив момент.

Я обошла со светильником все шкафы и серванты.

Поискала меж диванными подушками. В фарфоровых вазах с цветами. За портьерами.

Нашла дамский чулок и зацепившуюся за него запонку, давно потерянную Полесовым, а потом… нашла все-таки и револьвер.

Его положили под крышку фортепиано в гостиной, на узкую полочку подле струн. Очень маленький – поместился бы и на моей ладони, с коротким стволом и рукояткой, похожей на клюв попугая. Я очень жалела сейчас, что совсем не разбираюсь в оружии: ничего не смыслила в марках и даже взять его в руки робела. Но все же пересилила себя, дотянулась и вынула из фортепиано. Тщательно осмотрела, запоминая каждую деталь, чтобы позже суметь описать эту модель и узнать название. И изо всех сил пыталась запомнить пять цифр, оттисненных у рукоятки, – наверняка каждый номер у револьверов уникальный и по нему можно хотя бы вычислить, где оружие было произведено и в каком году. А может, даже узнать, кому оно было выдано. Едва ли убийца пользовался табельным оружием, учитывая, что купить любой револьвер совершенно нетрудно, но – вдруг?

Запомнив номер, я решила, что лучше положить револьвер обратно, чем забирать с собою, и едва опустила крышку фортепиано, как услышала шаги в коридоре. Должно быть, действовала я слишком громко. Тотчас я бросилась к двери, но в гостиную уже вошел Жорж Полесов в пальто и шляпе – видимо, только что вернулся из своего клуба.

– Это вы, Лида? – изумился он, увидев меня в кромешной тьме со светильником в руке, растрепанную и с подоткнутой юбкой, неприлично оголяющей ноги до самых колен.

– Я услышала какой-то шум в гостиной и решила проверить… – солгала я, спешно оправляя юбку. – После случившегося я теперь от каждого шороха вздрагиваю. Простите мне мой вид…

– Да что уж там… после случившегося у нас у всех вид не лучший, – Жоржик и впрямь выглядел несчастным. – Я тоже места себе не нахожу, вот даже в клуб поехал в надежде хоть немного расслабиться – только не помогло. Знали бы вы, Лидочка, как мне сейчас нужно простое человеческое участие. А уж коли мне, взрослому мужчине, так тяжело, могу только представлять, как страшно вам, такой хрупкой, беззащитной и нежной… – Ладонь Полесова тяжело легла на мое плечо. – Нам всем сейчас нужно объединиться, я просто не имею права оставить вас одну. Ведь убийца может вернуться в любой момент, зайчонок мой…

Я брезгливо покосилась на его ладонь на моем плече.

– Благодарю за заботу, Георгий Павлович. И все же не волнуйтесь: у меня подле кровати, знаете ли, теперь всегда стоит бронзовый подсвечник. Очень тяжелый.

Жоржик отшатнулся и отчего-то потер затылок. Заметил плаксиво:

– Ох, Лидочка, я же от чистого сердца помощь предлагаю, а вы меня подсвечником… пугаете. Нехорошо, право, с вашей стороны.

Наутро дети были сонные и квелые, несмотря на то что Катюша разбудила их даже в половине десятого. Елена Сергеевна всячески настаивала, чтобы занятия сегодня отменили совсем – в связи с печальными событиями. Но я не позволила и думать о том.

Хотя сама с трудом могла сосредоточиться на уроках. Чуть свет я уже съездила к Марго, отправив Платону Алексеевичу сообщение с подробным описанием ситуации с Балдинским.

– Ты думаешь, дорогуша, что Сорокин скрывался под именем Балдинского? – уточнила Марго и сделала вывод, который мне раньше в голову не приходил: – Если теперь он мертв, то и Полесовы нам более не нужны. Верно, Шувалов скоро отзовет тебя в Петербург.

Меня же эта перспектива почему-то не радовала. Я не виновата в смерти Балдинского – это случайность, которую нельзя было предугадать. Однако я не могла отделаться от мысли, что провалила задание.

– Нужно найти убийцу Балдинского, – ответила я упрямо, – я очень удивлюсь, если окажется, что это убийство никак не связано с нашим делом. И думаю, что Полесовы нам еще нужны.

– Ну, это не тебе решать, дорогуша моя, – хмыкнула Марго. Она уже, не теряя времени, шифровала мое сообщение, пообещав, что Платон Алексеевич получит его через несколько часов.

Я же попрощалась с ней и поспешила вернуться на Пречистенку.

Первым делом, войдя в квартиру, я прошла в гостиную и заглянула под крышку фортепиано – револьвер еще лежал там. Вообще, и то, что убийца решил припрятать оружие в доме, и то, что стрелял через подушку, дабы заглушить выстрел, и его холодная расчетливость при убийстве – все говорило о том, что я столкнулась с профессионалом. Хотя само убийство едва ли тщательно планировали. Не думаю, что убийца шел на этот бал с намерением застрелить Балдинского.

Однако знание мое, где лежит револьвер, – очень большая удача. Убийца наверняка вернется за ним, главное теперь – не упустить этот момент. И разумеется, мне следует стать еще более осторожной, нельзя себя чем-то выдать.

Конечно, я думала в то утро и об Ильицком. До сих пор мне не верилось, что вчера он вот так просто появился в моей жизни. Снова. И мало того – сделал мне предложение. А я ему отказала. При воспоминании о том я не выдержала и улыбнулась, а Мари, которая именно сейчас рассказывала урок, нахмурилась. Верно, подумала, что я над ней смеюсь.

Впрочем, улыбка эта продержалась на моих губах недолго: чем дольше я думала, тем более странным мне казалось появление Ильицкого на вчерашнем балу. Платон Алексеевич любит повторять, что давно уже не верит в совпадения, и я, признаться, склонна с ним согласиться… Но ежели допустить, что Евгений солгал о случайности нашей встречи, то сам собою напрашивается вопрос: зачем? Неужто придется и искренность его поцелуев ставить под сомнение? И его предложение – такое внезапное – тоже? Думать об этом было невыносимо…

А более всего меня смущала дружба Ильицкого с этим Якимовым, профессором математики и приятелем Сорокина. В сегодняшнем сообщении я попросила Платона Алексеевича выяснить биографию Якимова и всем сердцем надеялась, что он примерный семьянин, всю жизнь проживший тихо, мирно и, главное, на виду.

Надо сказать, что сегодня была среда, а по средам Полесовы всегда ездят обедать к Курбатовым. Сегодняшний день не стал исключением.

Граф Курбатов имел белокаменный дом на Арбате. Точнее, целую усадьбу городского типа с главным домом аж из трех этажей, двумя пристройками, стоящими к нему полукругом, собственной конюшней и огромной оранжереей. Пристройки, впрочем, почти полностью были отданы под хозяйственные нужды, а в доме большинство комнат всегда пустовало, поскольку жили здесь только Афанасий Никитич, Алекс и очень небольшой для такого дома штат слуг. Алекс, ведя бурную жизнь, в доме появлялся разве что для сна, а сам граф жил весьма уединенно и скромно.

Граф Курбатов охотно наносил визиты, когда его приглашали, сам раз или два в месяц давал званые обеды, но большую часть времени, насколько я знала, находился именно в доме. В одиночестве. Редко кто гостил у него, возможно, оттого, что молодость и зрелость провел он за границей и все время сетовал, что его друзья остались в Лондоне, а не в Москве. Кроме разве что Полесовых, которых, как я уже сказала, он принимал каждую среду.

Потому, войдя вслед за Жоржем и Еленой Сергеевной в гостиную, я немало удивилась, заметив в кресле у камина господина Якимова, профессора математики. Новая волна подозрительности захлестнула меня: Курбатов мало с кем сдружился в Москве за столько лет, однако петербургского профессора принимает в доме на следующий день после знакомства?

– Представьте себе только, – радостно, но отчего-то в волнении потирая руки, говорил граф, – мы со Львом Кирилловичем были шапочно знакомы в Лондоне, где он останавливался, прежде чем поехать читать лекции в Кембридж, это было, если мне не изменяет память… – он вопросительно посмотрел на Якимова, – в тысяча восемьсот семьдесят втором?

– В семьдесят первом, в феврале, – поправил его Якимов с галантным поклоном.

Это был высокий и подтянутый мужчина, выглядящий, самое большее, лет на пятьдесят, хотя я знала, что он лишь несколькими годами моложе Курбатова, то есть ему чуть меньше шестидесяти.

Увидев нас, вошедших в гостиную, Якимов с легкостью, которой позавидовали бы и люди много моложе, поднялся из кресла, ловким движением оправил скругленные по самой последней моде полы сюртука, какой даже Алекс начал носить всего две недели назад, и пружинистой походкой приблизился, поцеловав сперва руку Елены Сергеевны, после Мари, а потом и мою.

– Je suis enchante de faire votre connaissance, mademoiselle![7] – бархатным баритоном сказал он и ненадолго заглянул мне в глаза. Что-то в них мелькнуло такое, отчего я подумала: ежели он действительно профессор математики, то я королева Виктория.

Доводилось мне видеть профессоров разных мастей: самыми скучными и самыми неприспособленными для света были из них именно математики.

– Mutuellement, monsieur[8], – скупо улыбнулась в ответ я.

А потом сразу отвлеклась, потому что от портьеры в глубине гостиной вдруг отошел Ильицкий, которого я прежде не заметила. Из-под сведенных бровей он, не мигая, смотрел на меня – мне даже сделалось не по себе. Впрочем, взгляд его тут же изменился на само радушие пополам с иронией. А Афанасий Никитич поспешил представить и его:

– Ильицкий Евгений Иванович, герой войны на Балканах, кавалер ордена Святого Георгия, а ныне коллега Льва Кирилловича: состоит в штате военной кафедры Николаевской академии Генерального штаба и готовит офицеров непосредственно к военному делу, так сказать…

Меня немного задело, что Курбатов забыл упомянуть, что Ильицкому пожаловали золотое оружие «За храбрость», – на мой взгляд, это не тот факт, которым следует пренебрегать. Но гораздо более меня заинтересовало, что Евгений Иванович, оказывается, преподает. Помнится, прошлой весной он об этом и не помышлял, потому как даже в академии не доучился, а видел себя исключительно на поле боя.

Интересно, что заставило его перемениться в мыслях?

– Должно быть, вы, Евгений Иванович, и сами академию Генштаба окончили? – негромко, обращаясь лишь к нему, спросила я.

– Представьте себе, окончил, Лидия Гавриловна, – целуя мне руку, он провел пальцем по моему запястью, отчего по коже тут же пошли мурашки. – Экстерном окончил, если вам любопытно.

– Вот как? Похвально… – отозвалась я с тем же ядом. – Насколько я знаю, чтобы окончить экстерном такое заведение, как академия Генштаба, нужно быть прямо-таки семи пядей во лбу.

«…Или чтобы кому-то высокопоставленному очень нужно было, чтобы ты ее поскорее окончил», – добавила я про себя.

Ильицкий же ответил:

– Не менее похвально, чем употребление фразы «семь пядей во лбу» для француженки.

– Француженки? – из дальнего угла гостиной вытянул шею Жоржик, которого Алекс угощал кубинскими сигарами. – Где француженки?!

– Все француженки остались во Франции, mon cher[9], – ответила ему Елена Сергеевна со смехом, кажется, она и сама не поняла, как только что меня выручила, сменив тему.

Я же, проходя в комнату, бросила на Ильицкого единственный взгляд, которым умоляла не выдавать нашего знакомства и тем более моего французского происхождения.

Не знаю, понял ли меня Евгений и насторожился ли этим, потому что ему самому пришлось тотчас отвлечься: Елена Сергеевна, небрежно взяв его под руку, увлекла за собой.

– У нашей Лидочки такой великолепный французский выговор, – продолжила она нежелательную для меня тему, – такой правильный, что я и сама иной раз теряюсь. Вот что значит получить достойное образование. Но, даст Бог, Лидия Гавриловна хоть чему-то научит нашу глупышку Мари… кстати, где Мари?

А Мари пыталась раскурить сигару, вполне одобряемая папенькой и Алексом.

– Мари! – вскричала Елена Сергеевна.

– Ну и как – удается Лидии Гавриловне воспитание? – поинтересовался Ильицкий у Полесовой.

Вопрос, впрочем, был риторическим.

– Маман, ну что вы, право слово… – девица небрежно держала в пальчиках сигару, будто делала это уже тысячу раз, – всем давно известно, что современная женщина должна быть несколько émancipé[10]. И, разумеется, должна курить. В свете все дамы курят. Правда ведь, Алекс?

Тот подносил ей спичку и ничуть не был смущен.

– На этот раз Мари права, Елена Сергеевна, – снисходительно улыбнулся он. – Не вижу в курении ничего дурного.

– Но не сигары, ma chère! – В глазах у Полесовой уже стояли слезы. – И не в шестнадцать лет. Лидия Гавриловна, скажите что-нибудь!

Я хоть и была несколько шокирована, но успела прийти в себя и как ни в чем не бывало теперь поправляла у зеркала прическу, примятую шляпкой.

– В самом деле, Елена Сергеевна, ну что вы разволновались? – ответила я. – Ежели мадемуазель Полесова так уверена, что непременно попадет в свет, то, разумеется, ей следует начать курить сигары. Курите, Мари, ну же…

Все взгляды теперь были обращены на маленькую паразитку, а та стояла с дымившейся уже сигарой и смотрела на меня исподлобья.

Подобная лояльность вовсе не была в моем духе, но сегодня читать ей мораль мне совершенно не хотелось. Тем более было совершенно очевидно, что маленькая паразитка не столько желала и впрямь закурить, сколько в очередной раз пыталась шокировать публику. Может, она ждала, что я велю ей немедля оставить это занятие, накажу, и тогда она с чистой совестью смогла бы ненавидеть меня дальше?

Не получив же наказания, Мари ничего не оставалось делать, как поднести во всеобщей тишине сигару ко рту и втянуть в себя дым. Клянусь, в это мгновение в глазах ее было неподдельное страдание. И уверенность ее тотчас кончилась: набрав полный рот дыма, девица понятия не имела, что делать с ним дальше, и только сдавленно икнула, глядя на всех очень несчастным взглядом. Потом дым повалил у нее из носа и даже, кажется, из ушей – Мари, забыв о своей émancipé, закрыла ладошкой рот и надсадно закашлялась.

– Деточка, маленькая моя, что же ты!.. – первой бросилась к ней Елена Сергеевна, а следом и остальные.

Я невозмутимо продолжила поправлять прическу.

Мальчики вскоре выпросили разрешение пойти на конюшню: своего выезда Полесовы не имели, так что, появляясь у Курбатовых, первым делом они мчались к лошадям. Взрослые же коротали время до обеда за карточным столом, но я играть отказалась, присаживаясь в кресло у камина, где Алекс Курбатов с наслаждением докуривал сигару, а в кои-то веки притихшая Мари переживала свой недавний позор.

Впрочем, едва я присела, Мари напустила на себя неприступный вид и сказала:

– Алекс, я решила, что тоже хочу посмотреть на лошадей, вы проводите меня?

– О, с удовольствием! – он тотчас затушил сигару в пепельнице и собрался уйти – я едва успела его задержать.

– Алекс, как же – вы разве забыли, что обещали мне помочь в одном деле?

– В каком?! – одновременно изумились Мари и графский внук. Только если в голосе Мари звучало недоверие пополам с недовольством, то Алекс просто был удивлен.

– По поводу Сержа…

Дело в том, что у Сержа Полесова – Митрофанушки – в будущем месяце именины: его маменька, которая имела обыкновение изливать на меня весь поток своих мыслей и переживаний, сказала как-то, что понятия не имеет, что подарить сыну. Книжек он не читает, а от игрушечных солдатиков в детской уже полки ломятся. И я обронила тогда, что можно посоветоваться с Алексом Курбатовым – он точно подскажет что-нибудь дельное. И я даже задала ему сей вопрос около недели назад, а он обещал подумать позже, после чего оба мы о подарке благополучно забыли.

– Ах, по поводу Сержа и его именин… – вспомнил он сейчас без особенного воодушевления.

– До его именин еще почти месяц, – раздраженно сказала Мари, – вы можете поговорить в другой раз. Так пойдемте, Алекс?

Она упрямо тянула графского внука за рукав, и тот действительно нерешительно поднялся. Однако поймал мой взгляд – просящий, с намеком на укор – и сдался, усаживаясь назад:

– Простите, Мари, я действительно обещал.

Мне на миг показалось, будто идти смотреть лошадей с этой несносной девчонкой ему и впрямь более по душе, чем беседовать со мной.

– Что может быть интересно мальчишке в тринадцать лет?… – Алекс шумно вздохнул и обвел глазами гостиную в поисках ответа. – Подарите ему солдатика, допустим. Серж их любит.

Он, разумеется, хотел покончить с темою поскорее – я же делала вид, что этого не замечаю.

– У него полно солдатиков, – покачала я головой сокрушенно и задумчиво.

– Ну… не знаю, подарите тогда лошадь.

– Живую? И где ее держать – на балконе? – я улыбнулась, и Алекс усмехнулся в ответ.

– Подарите ему крысу, мадемуазель Тальянова. Серж придумает, что с ней сделать, уверяю, – предложила Мари.

Она уже как будто передумала смотреть лошадей и теперь испепеляла меня взглядом, встав за спиной Алекса. По поводу крысы – она явно намекала на тот случай, когда я открыла свой ридикюль, буквально на две минуты оставленный в классной комнате, и обнаружила в нем откормленную белую мышь, с диким писком выскочившую мне на юбку.

Но мы с Алексом, как взрослые люди, предпочли сделать вид, что не заметили ее намеков.

– Подарите тогда пистолет какой-нибудь. Игрушечный.

– Пистолетов у Сержа тоже достаточно, – вздохнула я еще печальней. Но, чуть помедлив, подняла заинтересованный взгляд на Алекса: – Хотя… что, если подарить не совсем игрушечный, а, скажем, модельный?! Чтобы точь-в-точь как настоящий! Только не стрелял бы, разумеется. Я видела такие модели в одной лавочке на Петровке. Ах, Алекс, вы мне так помогли – я выразить не могу, как благодарна вам!

– Лучше бы вы подарили пистолет, который стреляет по-настоящему, – заметила Мари, зевая громко и совершенно неприлично.

Кажется, отвратительное поведение моей воспитанницы утомило сейчас даже ее лучшего друга.

– Мари, мне кажется, ваши шутки совершенно неуместны, – с раздражением заметил Алекс, – особенно в свете того, что случилось вчера…

К слову, темы убийства Балдинского все, словно нарочно, избегали: Елена Сергеевна была сегодня в темно-фиолетовом платье, будто траурном, говорили и смеялись за картами заметно меньше, чем обычно, но о трагедии никто не решался заговорить вслух. С Балдинским и Полесовы, и Курбатовы познакомились лишь неделю назад, знали его очень плохо и, наверное, считали нелепым недоразумением, что его убили именно в доме Полесовых.

Что касается Мари, то даже замечание Алекса ее не устыдило в этот раз. Она лишь прищурилась, став даже уверенней, обошла диван и села рядом с Курбатовым, будто разговор стал вдруг ей интересен.

– А я вовсе не шутила, – ответила она важно, – как раз в свете вчерашнего нам нужен самый настоящий пистолет. А еще лучше револьвер[11]. На всякий случай, – добавила она веско.

– Мари!.. – ужаснулась я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более утомленно. – Что вы говорите такое? Вы же девушка. Благовоспитанная юная барышня. Какие револьверы?…

Упоминание «благовоспитанной барышни» было для Мари, что красная тряпка для быка, – я не сомневалась, что тему револьверов она продолжит теперь хотя бы из вредности.

– Боюсь, по-настоящему благовоспитанной мне все равно никогда не стать, так что не буду даже и пытаться, – ядовито отозвалась несносная девица. – А револьверы – это, по-моему, очень интересно. Верно, Алекс?

– Верно, – рассмеялся тот, – только Лидия Гавриловна права: вы, Мари, во-первых, слишком малы для этого, а во-вторых… вы девушка.

Нужно было видеть, какой спектр чувств отразился в этот момент в глазах моей воспитанницы. Не удивлюсь, ежели месье Курбатов тоже скоро станет находить мышей в своих карманах.

– Позвольте, Алекс! – она горделиво вскинула голову. – Но мы живем в такой век, когда и девушке нужно уметь за себя постоять. Я намерена и впредь интересоваться оружием. С вашей помощью или без!

– Ну, тогда, конечно, лучше с моей помощью, – улыбнулся Курбатов, впечатленный, кажется, ее экспрессией. – И как вы намерены интересоваться оружием?

Мари смутилась и задумалась:

– Для начала расскажите, какой бы револьвер больше всего подошел для меня. Вот у вас наверняка же есть револьвер?

– Есть, конечно. Если хотите, я вам даже покажу – он лежит в моей комнате.

– Хочу! – Мари порывисто вскочила на ноги.

– Мадемуазель Полесова, предлагаю пока обойтись теорией, – все так же утомленно произнесла я.

– Согласен, Лидия Гавриловна, теория не менее важна, чем практика, – вкрадчиво кивнул Алекс.

Но все-таки он уже подозвал лакея и велел принести свои револьверы.

– Что же вам рассказать?… Самая популярная в России марка – это, конечно, «Смит и Вессон», – начал Алекс с большим воодушевлением – видно было, что тема оружия ему близка и крайне интересна. – Сама марка американская, но Россия постоянный покупатель этих револьверов, они даже состоят на вооружении в русской армии, потому что… – он скептически ухмыльнулся, – едва ли у нас когда-то научатся делать приличное оружие. Так вот, калибр у него…

– Простите, Алекс, – прервала я, – калибр – это?…

– Диаметр пули, мадемуазель Тальянова, – высокомерно ответила Мари.

– Диаметр канала ствола, ежели точнее, – веско поправил Алекс, – так вот, калибр у него четыре и две десятых линии[12], шестизарядный барабан, а длина ствола шесть и шесть десятых дюйма[13]. С двадцати пяти шагов запросто может пробить несколько толстых досок. Отличное оружие! Американцы молодцы, что и говорить!..

Алекс попытался перевести дыхание, хотя глаза его все еще возбужденно блестели – он с удовольствием продолжил бы тему. Я же раздумывала над тем, что смит-вессон, насколько бы он ни был хорош, явно не то оружие, что спрятано убийцей в гостиной Полесовых, – у того ствол явно короче шести дюймов.

– Шесть дюймов… – повторила я задумчиво, – но это слишком большой револьвер, явно не для женских рук.

– Согласен, – кивнул Алекс, – дамам намного удобнее было бы управляться с чем-нибудь более миниатюрным. Есть множество женских моделей – у них невысокая цена, длина ствола, как правило, не больше двух-трех дюймов, но и боевая мощь, как понимаете, никакая.

– Но ведь для самообороны дамский револьвер вполне подойдет? – спросила я.

– Кроме самообороны он вовсе ни на что не годен. Дедушка рассказывал, что в Лондоне подобные револьверы используют велосипедисты – чтобы уличных собак отгонять, – Алекс усмехнулся, а вслед за ним рассмеялась Мари, – вот это и есть их истинное предназначение. Эти револьверы даже в разные игривые цвета окрашивают – синий, красный.

Все же револьвер, который я нашла в фортепиано, не слишком похож на игрушку для отпугивания собак. Хотя все может быть…

– Ну а что-то среднее наверняка ведь есть? – Мари, похоже, заинтересовалась всерьез, и вопросы ее были очень правильными. – Чтобы и не слишком большой, и в то же время мощный.

– В принципе есть… «Бульдог» – очень неплохой вариант, кстати. Маленький, но назвать его дамским я бы не решился. Барабан на пять-шесть патронов, длина ствола четыре дюйма[14], но бывает и меньше. Для стрельбы на дальние расстояния, конечно, не годится, потому как меткость оставляет желать лучшего, зато калибр для такой малышки просто отличный – полдюйма почти[15]. Хороший боевой револьвер. Английский. Если захотите приобрести, Мари, я рад буду помочь…

– Даже и не думайте, Мари, – быстро сказала я, – это не игрушка.

– Так я и не для игр его покупаю!

За карточным столом, что находился в другом углу просторной гостиной, давно уже висела тишина – все картежники заслушались ликбезом Алекса. Но после слов Мари о покупке револьвера ее матушка наконец сочла нужным вмешаться:

– Мари, боже мой, о чем ты говоришь! Ты еще совсем мала, деточка.

Деточка надулась, но настаивать более не посмела.

Я же в повисшей тишине размышляла, что револьвер, из которого убили Балдинского, вполне мог быть этим самым «бульдогом». Кроме того, и марка британская…

Вскоре в гостиную вернулся лакей, которого Алекс посылал за револьвером. Важно и чинно он подал Курбатову деревянный ларец, лакированный и вычурно украшенный золотом. И откинул крышку. Мари почти благоговейно приняла из рук Алекса оружие – начищенный до зеркального блеска револьвер с рукояткой из слоновой кости и искусной резьбой. По всему видно, что револьвер был тяжелым, однако моя воспитанница держала его в руке на удивление уверенно и ловко.

– Тот самый смит-вессон? – спросила я, наблюдая, как от блестящего металла отражается восхищенный взгляд Мари.

– Нет… – ответил Алекс, – это кольт образца 1873 года, тоже американский револьвер. Смит-вессон, на мой взгляд, все же простоват в эстетическом плане…

– Ой! – сказала в этот момент Мари. – Алекс, только не говорите, что я что-то сломала…

Она, морщась, отряхивала руку от грязно-серого порошка, что высыпался ей на ладонь из барабана.

– Кольт невозможно сломать, – рассмеялся Алекс, забирая оружие, – это всего лишь порох из патронов просыпался – бывает.

– Фу! – Мари, все еще морщась, оттирала салфеткой ладони. – Вы могли бы и предупредить.

Я же, глядя на этот порох, рассыпанный по всей коробке, размышляла о другом:

– Алекс, а ведь, наверное, при выстреле пороха еще больше, и он оседает на рукавах, на одежде стрелявшего – да? – спросила я едва слышно.

– Еще как оседает! – громко хохотнул он. – Оружие вообще, знаете ли, создано не для белоручек.

– Я не белоручка! – обиделась Мари.

– Разумеется, нет, – продолжал забавляться графский внук, – но если вздумаете стрелять, то запаситесь перчатками.

– Мари, даже и не думай ни о какой стрельбе! – неожиданно резко сказала ее матушка из-за карточного стола.

– Знаете, Елена Сергеевна, – обернулся вдруг к ней Алекс, – напрасно вы так переживаете из-за интереса Мари к оружию. В этом нет ничего предосудительного, уверяю вас… я вполне могу вам это доказать. Скажем, в эту субботу мы все могли бы выехать куда-нибудь за город, и я с удовольствием показал бы, как именно стреляет оружие. А Мари могла бы попрактиковаться.

Моя воспитанница при этих словах даже ахнула – верно, она и надеяться не могла, что ей позволят упражняться с оружием.

– Маменька, пожалуйста, разрешите! – взмолилась она так, как нормальные девицы ее возраста просят матушек купить им новую шляпку. – Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

– Право, я не знаю… – растерялась та под молящими взглядами Мари и Алекса. И, как бывало часто, тотчас переложила ответственность на других: – Жорж, что ты на это скажешь?

– Пострелять? – тот недовольно отвлекся от карт. – Да пускай – что такого-то!.. Я бы и сам с удовольствием съездил за город.

Полесов явно напрашивался на приглашение, а граф Курбатов, который всегда был радушным хозяином, не замедлил это приглашение озвучить:

– А что – неплохая мысль. Покуда снег в лесу не сошел, вполне можно было бы съездить к нам в Березовое. Пусть даже и пострелять. В эту субботу – как вам?

Кажется, все было решено, и мнения гувернантки по этому поводу, разумеется, никто не спрашивал. Хотя я все же сочла нужным показать, что мне это не нравится, – вздохнула обреченно и отвернулась к пылающему в камине огню.

– Подумать только – сорок убитых и раненых русских против шестисот убитых афганцев! Уверен, бой на Кушке обязательно войдет в анналы истории! – Графу Курбатову очень полюбилась эта строчка из заметки в «Московских ведомостях», и он повторял ее при любом удобном случае. Старшее поколение обсуждало за обедом последние вести с афганского фронта.

Меня вместе с детьми усадили на другом конце стола. Ильицкий же сидел наискось от меня, и разговор, как нарочно, крутился вокруг опасной темы – политики. Я не могла не вспоминать сейчас наши с Евгением словесные баталии весною прошлого года в доме Натали Эйвазовой – моей институтской подруги и его кузины.

Но все эти глупые споры в прошлом.

По крайней мере, сейчас я даже не слушала Курбатова, а, ловя время от времени на своем лице взгляд черных глаз, думала лишь о том, будет ли нынче возможность у Ильицкого поцеловать меня.

И Евгений, кажется, не слушал – до последней фразы Курбатова, по крайней мере. Только после нее он перевел свой тяжелый взгляд на графа и, не мигая, долго смотрел на него. Но так ничего и не сказал.

– Это, разумеется, так, Афанасий Никитич, – отозвался профессор Якимов со своей скользкой улыбочкой, – но, боюсь, действия генерала Комарова[16] будут иметь последствия, которые он едва ли мог предвидеть.

– Вы о войне с Британией? – уточнил граф, деловито отрезая кусок бифштекса. Говорил он так, будто война была уже делом решенным. – Да, войны не избежать, но, по моему мнению, русская армия вполне к ней готова.

И снова Ильицкий бросил взгляд на графа.

А Якимов, еле заметно улыбнувшись уголками губ, ответил:

– Вы так считаете? Любопытно, что думают по этому поводу сами военные. Евгений Иванович, не хотите присоединиться к нашей беседе?

– Я уже не военный, Лев Кириллович. Давно, – Ильицкий был непреклонен.

– Полно вам, Евгений Иванович, – снова заговорил Курбатов, – уж вам-то не знать, что военных бывших не бывает, – он рассмеялся. – Так вы согласны, что русская армия готова к войне?

Взгляды присутствующих обратились на Евгения, и тот, отложив нож с вилкой, в конце концов произнес:

– Хорошо, если вам угодно, я отвечу: со стороны англо-афганских войск была явная провокация с целью заставить Комарова начать бой. И Комаров на эту провокацию поддался. Я считаю, что это было роковой ошибкой.

За столом прошел шепоток, и кто-то даже вздохнул пораженно.

– Но позвольте… – прищурившись, продолжил Курбатов, – генерал Комаров не просто поддался на провокацию – ему не оставили выбора. Иначе мы бы потеряли Мерв, жители которого, заметьте, сами год назад изъявили желание принять подданство Российской империи.

– Но оазис Панджшех Мерву не принадлежит, – заговорил Ильицкий уже резче. – Это афганская территория. Генерал Комаров мало того что аннексировал оазис, так еще и унизил англичан, наголову разбив их. Англичане этого так не оставят и не сегодня-завтра объявят России войну. Вы понимаете, что это означает?! К Британии тотчас присоединится Франция, а за ней, разумеется, и Бисмарк подтянется, и Австро-Венгрия. Вы хотите повторения Крымской войны? К этому все идет, уверяю вас. Только сейчас не тысяча восемьсот пятьдесят третий год – вот-вот запатентуют автоматическое оружие, а немецкие ученые уже проводят опыты с оружием массового поражения – химическими соединениями в виде газа, уничтожающего все живое на огромной территории. Начнись сейчас война с Британией – жертв будет без счету. Если бы генерал Комаров был стратегом, а не военным, он понимал бы, что следует пожертвовать хоть Панджшехом, хоть всем Мервом, но не развязывать войну с англичанами.

Видимо, мало кто ожидал, что простая светская беседа о новостях выльется в настоящий спор с высказываниями столь радикальными. Немало была поражена и я, потому что Ильицкий, которого я помнила, был русофилом столь закоренелым, что это переходило границы разумного. Что сделалось с ним за этот год?

– Генерал Комаров не мог отдать Мерв хотя бы потому, – рассеянно произнесла я, – что тогда бы мы вскоре потеряли все наши завоевания в Средней Азии – уступи Комаров один раз, и англичане пошли бы дальше. А все это завоевывалось кровью наших солдат и офицеров, как же можно теперь это просто так отдать?

И только договорив, поняла, что гораздо правильнее было бы смолчать. Ильицкий же, бросив на меня короткий взгляд, отозвался почти спокойно:

– Меня весьма радуют ваши патриотические чувства, Лидия Гавриловна, – на слове «патриотические» он все-таки улыбнулся довольно пакостно, – но кроме них неплохо бы руководствоваться и здравым смыслом.

Я совершенно смешалась. Мне и спорить не хотелось, а главное – я все еще с трудом верила, что слышу это от него – от человека, который обычно оправдывал любую несправедливость, совершенную Российской империей.

– А я согласна с месье Ильицким! – звонко и не без пафоса в голосе оповестила всех в этот момент моя воспитанница. – Вы, Афанасий Никитич, так говорите об этой статье в газете, будто родным этих «сорока убитых и раненых русских» должно стать легче из-за того, что афганцев погибло больше. Войны и репрессии – это не метод решения проблем, генерал Комаров должен был уступить – я так считаю! А квасной патриотизм, что проповедуют некоторые собравшиеся за этим столом, – Мари бросила колючий взгляд в мою сторону, – это действительно неразумно и весьма по-мещански.

– Мари, деточка, – голос Елены Сергеевны задрожал от волнения, – что ты говоришь такое?! Извинись немедленно перед графом Курбатовым и Лидией Гавриловной!

– Бросьте-бросьте, Еленочка. – Граф вовсе не выглядел обиженным – он улыбался и, слегка кланяясь, отвечал Мари так: – Молодости простительно многое, тем более что в этом доме все имеют право на собственное мнение.

Я же, привыкшая и к более смелым высказываниям моей воспитанницы, тоже не обиделась – мне лишь любопытно было, как Ильицкий отреагирует на тираду Мари и в особенности на слова о квасном патриотизме.

Год назад, я уверена, он бы испепелил Мари взглядом и парой колких фраз довел бы бедняжку до слез безо всяких скидок на юный возраст. А сегодня взглянул на нее, сидящую от него наискось, и лишь негромко заметил:

– Вы, Мария Георгиевна, выразились несколько резковато, но по сути… вы недалеки от истины.

После чего отсалютовал ей бокалом с виски и улыбнулся.

– Вы читали Маркса?

После обеда Мари не отходила от Ильицкого ни на шаг, пытливо заглядывала ему в глаза и не давала даже шанса поискать другого общества. Теперь же и вовсе она беззастенчиво повисла на его руке и потащила к выходу из гостиной:

– Вы могли бы проводить меня на конюшню, и мы как раз поговорим… У меня есть перевод Лопатина, но, я думаю, он многое переврал, так что я достала через знакомых оригинал «Капитала». Вы хорошо знаете немецкий?

Нужно ли рассказывать, с каким сожалением я смотрела им вслед? Я очень надеялась, что на эту прогулку Ильицкий пойдет со мной.

Хотя не представляла, как это осуществить – я по-прежнему не желала, чтобы в окружении Полесовых знали, что мы с Ильицким были знакомы прежде. Ведь в этом случае непременно выяснится, что познакомились мы в доме его кузины, Натали Эйвазовой, в том самом доме, где весною прошлого года произошли печальные события, о которых много писали в газетах. Была жестоко убита мачеха Натали, а ее убийцу застрелил на глазах у всей семьи брат покойной – Андрей Миллер. Друг Ильицкого и человек, которым я была пусть недолго, но увлечена.

Андрей был осужден трибуналом и сослан в Афганистан, где погиб в ноябре прошлого года.

Если Полесовы вдруг узнают, что все эти события происходили не только на моих глазах, но и при моем непосредственном участии, они запросто могут расхотеть держать гувернантку с таким прошлым.

Покуда я выдумывала предлог, под которым можно было бы запретить Мари прогуливаться с Ильицким, возле меня оказался Алекс Курбатов.

– Лиди, я бы на вашем месте не оставлял Мари надолго с посторонними – кто знает, может быть, именно сейчас эти двое замышляют мировую революцию.

Ухмыльнувшись собственной шутке, он подставил мне локоть, предлагая тоже пройтись до конюшни, а я тотчас предложением воспользовалась.

Мы держались шагах в тридцати от Мари и Ильицкого – я напрягалась, чтобы расслышать хоть что-то из их разговора, но безрезультатно. Алекс очень мешал. Он с мрачной усмешкой отпускал остроты по поводу Маркса и этих двоих, а мне надлежало, как всегда, подыгрывать и восхищаться его чувством юмора. Шутки Алекса были в этот раз особенно злыми: разумеется, он страшно ревновал Мари, которую считал своей собственностью. На моей памяти это и впрямь был первый случай, когда Мари предпочла Алексу кого-то другого во время прогулки.

Я сама многое бы дала, чтобы убедиться – Ильицкий лишь отбывает повинность в обществе Мари. Но несчастным он совсем не выглядел, что, признаться, немного меня задевало. В какой-то момент я просто запретила себе думать о нем, тем более что у меня были дела куда насущнее.

– Алекс, простите, я сегодня никудышный собеседник. Из-за вчерашнего… – вздохнула я, не дав ему пошутить в очередной раз. – Бедный господин Балдинский. Он казался таким милым старичком – ума не приложу, кто и за что мог такое с ним сделать.

– Видимо, не таким уж милым он был, раз ему размозжили череп крупнокалиберной пулей.

– Боже мой, Алекс!.. – ужаснулась я вполне искренне.

– Простите великодушно, Лиди, – он как будто и правда спохватился и порывисто поцеловал мою руку в знак извинения. – Я только хотел сказать, что, возможно, покойный Балдинский заслужил эту пулю.

– Ужасные вещи вы говорите… – я смешалась.

И еще подумала, что, будь на моем месте Мари, она бы с удовольствием поддержала Алекса и посмаковала подробности. Но больше в словах Курбатова меня заинтересовало другое:

– Вы что же – точно знаете, что пуля была крупнокалиберной?

– Да, тело Балдинского уже вскрыли. Вскрытие – это когда…

– Не нужно, я знаю, – поторопилась заверить я.

– Так вот, тело вскрыли и нашли две пули – в сердце и в черепе. Пули как от «бульдога», кстати. Это дедушка мне сегодня рассказал – он интересовался в полиции ходом расследования.

– Ах, вот в чем дело…

Значит, граф Курбатов активно интересуется этим расследованием. Праздное любопытство или что-то еще?

– Видимо, они все же были друзьями, – предположила я вслух. – Вы ведь рассказывали, что господин Балдинский даже ночью однажды приехал в ваш дом.

– Да. И, представьте себе, я выяснил, зачем он приезжал, – важно добавил Алекс. – Взять денег в долг у деда. Балдинский проигрался в карты в клубе, что через улицу от особняка.

– И решился потревожить графа, надеясь, что тот даст взаймы едва знакомому человеку? – недоверчиво уточнила я. – Ночью?

– Именно… – хмыкнул Алекс. – Вы удивитесь, но надежды Балдинского оправдались: дед, добрая душа, выписал ему чек.

Я продолжала смотреть недоверчиво.

– Ну что уж вы, Лиди? Все знают о нраве моего дедушки и беззастенчиво пользуются его щедростью, без конца занимая деньги. Что Полесов, что Стенин. Да и мои расходы, признаться, регулярно превышают содержание, которое выдает мне дедушка, – и он ни разу меня не упрекнул. Святой человек!.. Послушайте, они что – смеются? – он кивком указал на Мари и Ильицкого, с которых все это время не сводил глаз. – Интересно, что смешного они вычитали у Маркса? – Алекс сделался еще мрачнее.

Я же, подумав, согласилась с Алексом – по поводу графа. Господин Курбатов и правда постоянно давал взаймы Жоржу Полесову и делал вид, что верит, будто долги ему когда-нибудь вернут. Но чтобы так бессовестно явиться в дом ночью и просить денег?…

– Позвольте, но вы рассказывали, что граф после ухода Балдинского остаток ночи провел без сна, в волнении расхаживая по кабинету. С чего бы ему волноваться, ежели дело касается чужого долга?

– Ну а что вы хотите – возраст!.. – небрежно отмахнулся Алекс и вдруг упрекнул: – Лиди, не понимаю, как вы можете оставлять Мари наедине с этим человеком?! – он снова говорил о Мари и Ильицком. – Их дружба – это… ненормально! Он ей в отцы годится!

Я хотела было пылко возразить, что Ильицкому еще и тридцати нет, но – передумала, решив воспользоваться случаем.

– Согласна с вами! – закивала я, отыскивая в своем тоне нотки возмущения. – Мне тоже не нравится эта дружба. Нам следует немедля вмешаться: я отвлеку Евгения Ивановича разговором, а вы ведите Мари в дом. Со мною ведь она точно не пойдет, вы же понимаете…

– Лиди, не могу выразить, как я вам признателен!

Он будто моего разрешения только и ждал: в несколько скорых шагов мы догнали парочку впереди. Однако вопреки плану Алекс заговорил первым, на полуслове перебивая Евгения:

– Вижу, вы не скучаете, господа, – он излишне театрально раскланялся с Ильицким. – О чем беседуете, позвольте спросить?

– Мария Георгиевна поделилась со мною некоторыми своими мыслями относительно экономической теории Маркса.

Как ни странно, Ильицкий разговаривал с ним вполне радушно – кажется, впечатления от общения с Мари были у него самые положительные.

– О, надо же, а нам с Лидией Гавриловной почудилось, будто вы обсуждали сборник анекдотов – так отчаянно вы веселились.

– Алекс… – заволновалась Мари, которая лучше меня угадывала язвительность в каждом слове и жесте юного Курбатова.

Но тот ее не слушал.

– Следует мне тоже почитать этого Маркса – хоть посмеюсь, – продолжал он, расходясь все больше. – А то ведь это я был тем самым «знакомым», это я доставал Мари оригинал на немецком, но, увы, так и не удосужился прочесть.

– Почитайте-почитайте, там действительно много забавного, – Ильицкий, будто не замечая ничего, переглянулся с Мари – и оба они улыбнулись чему-то своему.

А меня происходящее уже немного пугало: Алекс всегда был юношей несдержанным, пылким – одному Богу известно, к чему его очередной порыв мог привести. Он вполне мог предположить, что Ильицкий над ним смеется.

Так и не найдясь что ответить, Алекс перевел взгляд на мою воспитанницу и выпалил едко:

– Вы, Мари, разве передумали уже идти на конюшню? Вы прошли мимо.

– Передумала. Я очень увлеклась беседой с Евгением Ивановичем.

– А вы не предполагаете, что Евгению Ивановичу может быть просто скучно с вами? Он взрослый занятой человек, а вы отнимаете его время!

«Да-да!» – мысленно я согласилась с Алексом. А вот Мари, похоже, такая идея действительно в голову не приходила. Теперь же она растерялась и только беспомощно глядела на Ильицкого. А тот – я уверена, из вежливости – ответил:

– Позвольте, я очень плохо еще знаю Марию Георгиевну, но разве с нею вообще может быть скучно? Мари исключительно интересный собеседник.

Девица после этих слов, ясное дело, тотчас воодушевилась.

– Да, Алекс, оказывается у нас с Евгением Ивановичем уйма общих тем для разговора, – подхватила она.

– О, разумеется! – окончательно взбесился Алекс. – Евгений Иванович, напомню, преподает в академии Генштаба, а вы, Мари, делаете три ошибки в слове «галерея». Безусловно, у вас уйма общих тем для разговора!

– Алекс! – уже никого не стесняясь, вскричала Мари.

Она покраснела до кончиков ушей, глаза же сверкали такой ненавистью, что мне показалось, сейчас она бросится на бывшего друга с кулаками.

Все это – ненависть Мари к Алексу, а не ко мне – было столь непривычным, что я так и не сумела найти слов, дабы прекратить эту перепалку. Но впервые за три месяца, что я работаю у Полесовых, мне захотелось пожалеть Мари, а не наказать ее… Право, я не думала, что Алекс может быть так жесток.

Однако моя воспитанница, в глазах которой стояли слезы, уже развернулась и резко сорвалась бежать назад, в дом. И Алекс, бросив еще один негодующий взгляд на Ильицкого, развернулся и пошел следом. Я могла лишь надеяться, что они вскоре помирятся.

Наверняка помирятся… После столь долгой дружбы всерьез ссориться из-за какого-то глупого эпизода – это немыслимо.

Как бы там ни было, мечта моя сбылась. Мы с Ильицким стояли в достаточно уединенном уголке парка, укрытом от окон особняка глухой стеной конюшни и стеклом оранжерей.

– Так ты действительно читал Маркса? – спросила я, чтобы не молчать.

– А ты что же – не читала?

– Не довелось…

– Напрасно. Маркс выдающийся экономист, в первую очередь. Соглашаться с его выводами или нет – личное дело каждого, но ознакомиться с его трудами образованный человек должен, – и он поглядел на меня так, будто действительно упрекал.

– Прости, что не соответствую твоим интеллектуальным запросам, – съязвила я.

– Не расстраивайся, женщине куда важнее быть красивой, чем умной.

Временами я все еще замечала, что не всегда улавливаю тонкости смыслов, вложенных русскими в уже известные мне слова. Вот и сейчас не могла сообразить: это все-таки был комплимент или он просто дал понять, что считает меня дурой?

По крайней мере, выглядел Евгений снова невообразимо серьезным, от былого радушия не осталось и следа. Хмуро глядя себе под ноги, Ильицкий сошел с тропинки и в мрачной задумчивости прислонился спиною к дереву. Я не замедлила – оглянувшись, впрочем, по сторонам – подойти к нему ближе. Так непозволительно близко, что коснулась его плечом. И попыталась поймать Женин взгляд.

Дождавшись наконец, когда он посмотрел мне в глаза, я улыбнулась в надежде согнать с его лица эту мрачность. И почти сразу поняла, что моя улыбка здесь бессильна. А потом Ильицкий спросил:

– К чему ты устроила этот спектакль – с подарком для мальчика? Выяснила хотя бы, что хотела?

И все это было сказано чрезвычайно серьезным тоном, без намека на шутку. Боже, неужто мой маневр был настолько очевиден? Если он все понял, то могли понять и другие. А если в гостиной находился убийца Балдинского?

Однако, собрав остатки воли, я попыталась изобразить недоумение:

– Это Мари надоумила тебя, будто я что-то разыгрывала?

– Мари-то здесь при чем?

Он надолго замолчал, продолжая прожигать меня взглядом. Будто давал шанс признаться во всем самой. Но я признаваться, разумеется, не собиралась. Тогда он заговорил еще жестче:

– Вчера, когда ты так легко покинула место убийства, я и впрямь готов был допустить, что прошлые события хоть чему-то тебя научили. Что ты поняла, чем чревато лезть в чужие тайны. Что за это можно поплатиться и жизнью!

– Хватит, я тебя не понимаю…

Я теперь уж жалела, что столь опрометчиво осталась с ним наедине, – целовать меня Ильицкий не собирался, а собирался читать нотации, будто я неразумная гимназистка. Я попыталась было прекратить разговор и шагнула на тропинку, чтобы вернуться в дом, но Ильицкий схватил меня за руку выше локтя, снова разворачивая лицом к себе:

– А теперь я вижу, что дело даже не в убийстве Балдинского! – он сжал мое плечо так сильно, что я подумала, что останутся синяки. – Что ты делаешь в этом доме?! Зачем тебе Полесовы?! Во что ты лезешь, черт возьми?!

Не знаю, что больше меня напугало: его догадка, его железная хватка на моем плече или его глаза, которые я так любила и которые казались мне сейчас безумными.

– Пусти, мне больно! – прошипела я в ответ, стараясь, чтобы он не заметил моего страха.

Целую вечность, казалось, он продолжал смотреть так, словно меня ненавидел.

– Извини, – он отпустил мое плечо и тотчас поймал ладонь, которую тоже сжал – но не до боли, а так, что я сама не хотела теперь, чтобы он меня отпускал. Но говорил Ильицкий с прежней горячностью: – Ты хоть представляешь, каково это – терять тех, кого любишь, и осознавать потом, что мог что-то изменить!

– Представляю! – отчаянно отозвалась я, сразу вспомнив о родителях. Их убили, когда мне было девять лет.

Ильицкий замешкался – должно быть, ждал другого ответа, о моих родителях он не знал.

– Видимо, плохо представляешь! – отвел взгляд и через силу договорил: – Я очень боюсь потерять тебя. Снова. В Асхабаде я каждое утро начинал с того, что проклинал день, когда отпустил тебя, – ты хочешь, чтобы я проклинал себя до конца жизни?!

Я смотрела на него во все глаза и даже не верила, что это все говорит он. Он любит меня, действительно любит! Сама я задыхалась в этот момент от нежности и не знала, что сказать в ответ. Я только смогла, не справившись с этой нежностью, погладить его щеку и прошептать пораженно:

– Женя, что произошло с тобой там, в Асхабаде? Ты совсем другой…

– Если ты о войне – то ничего примечательного. Люди там умирали так же, как и на Балканах. Умирают везде одинаково. Но в войне на Балканах мне виделся хоть какой-то смысл в отличие от тупого прозябания здесь, а враги империи всерьез казались личными врагами. И было весело рисковать… ничуть не страшно. Что такое страх, я понял в полной мере потом, в Асхабаде. Из-за тебя. Когда у меня появилось что терять. Один Бог знает, как я хотел вернуться, как торопился в Петербург. А ты нынче заставляешь меня думать, что я все-таки опоздал.

– Ты действительно опоздал, – жестко сказала я. А голос предательски дрогнул. – Я собиралась выйти за другого – я в самом деле собиралась это сделать! И не смей мне рассказывать, как ты мучился.

– Так ты просто мне мстишь? – сделал дурацкий вывод Ильицкий и прищурился.

– Я не мщу тебе… – пересилив себя, я ласково коснулась его ладони. – Хотела бы, да не могу.

Женя, как и я, глядел на наши переплетенные пальцы.

– Тогда позволь, я спрошу еще раз, – сказал он, – ты станешь моей женой? Уйдешь из этого дома?

– Я не могу… я должна кое-что сделать здесь, понимаешь? – ответ больше был похож на стон. Я сама ненавидела себя за эти слова.

– Ясно. Тебе тоже пока весело рисковать, да?

Сложно было не понять, как мой очередной отказ задел Ильицкого. Он отпустил мою руку и резко оттолкнулся от дерева, собираясь уйти. Но в последний миг как будто передумал, обернулся и опять жестоко заговорил:

– Давай я расскажу тебе одну историю. Про твоего попечителя графа Шувалова, или кем там он тебе приходится?… Полагаешь, я не знаю, где и кем он служит? Я уволился из армии в ноябре, после того, как Миллер погиб. Приехал в Петербург, приехал с единственной целью. Найти тебя. Натали о тебе ничего не слышала, в Смольном тоже понятия не имели, где ты, зато хоть подсказали, где искать графа Шувалова. Месяц я пытался к нему прорваться. Месяц! А когда наконец получил аудиенцию, он ответил мне, что ты осталась в Париже. Что вполне счастлива там и возвращаться не собираешься. Ты ничего этого не знала, так ведь?! Так вот, а теперь подумай о долге и обо всем таком прочем!

И теперь только, развернувшись, он бросился прочь, не дожидаясь даже моего ответа. Впрочем, через два шага Женя снова остановился. И, полуобернувшись, сказал:

– Я остановился в «Славянском базаре», что на Никольской. Без тебя я из Москвы не уеду.

Возвращаться в дом вместе нам все равно нельзя, так что я даже была благодарна Жене, что он ушел сейчас. Тем более что я слишком разволновалась, чтобы играть свою привычную роль Лидочки. Мне следовало подумать сперва.

Дядюшка действительно ни словом не обмолвился о том, что Ильицкий искал меня. Что они вообще виделись. А ведь в ноябре мы уже вернулись из Франции. Платон Алексеевич выписал какую-то свою дальнюю родственницу, чтобы та числилась в моих наставницах, и остаток осени я провела с нею в деревне. Дядя предположил тогда, что очередной бальный сезон не пойдет мне на пользу, раз замуж я все равно не собираюсь, а я с ним согласилась, подумав, что прекрасно проведу время на свежем воздухе и с книгами. Я вернулась в Петербург только к Рождеству.

Почему он не сказал мне об Ильицком? Почему солгал ему о Париже? Единолично решил, что Женя мне не пара? Или дядя уже тогда замыслил отправить меня к Полесовым и потому не хотел моего замужества?

Боже… а вдруг Ильицкий солгал мне, сказав, будто искал меня?

Так ничего и не решив, растерянная и тихая, я брела в дом. Я понятия не имела, кому мне верить сейчас…

Когда я вернулась, Ильицкого уже не было – он уехал в свою гостиницу. И Алекса не было видно. А Мари, нервно теребя свою шляпку, то и дело бросала на мадам Полесову нетерпеливые взгляды и капризничала, словно ребенок:

– Маменька, ну пойдемте уже!

Полесовы собирались уезжать. Елена Сергеевна, впрочем, все не могла наговориться с Афанасием Никитичем – уже в дверях она вспомнила, что забыла передать привет сыну и невестке Курбатова, потом принялась расспрашивать, как их здоровье и не собираются ли они возвращаться в Россию, а граф стал подробно и обстоятельно ей отвечать… Так как рассказ его имел шансы продлиться еще часа полтора, граф вдруг предложил:

– К чему вам, Еленочка, такой большой семьей в коляске нанятой ютиться? Давайте-ка я велю заложить экипаж и сам провожу вас до дома. Полчасика всего обождите. Лев Кириллыч, – обернулся он к Якимову, – ежели не торопитесь, составите нам компанию? На обратном пути мы бы заехали к вам, на Никольскую.

– Не откажусь, Афанасий Никитич, не откажусь… – любезно поклонился тот.

Елена Сергеевна принялась горячо благодарить графа, снова сбрасывая ротонду на руки слугам, и только Мари настолько явно обнаружила свое недовольство, что мне пришлось ее одернуть.

Еще из экипажа я увидела, что светится окно гостиной в квартире Полесовых. Дай Бог, чтобы это была Аннушка, просто позабывшая потушить свет… но мне сделалось отчего-то тревожно. Кто мог пожаловать в такой час, если это не Аннушка? Было уже без четверти восемь.

И волнения мои оказались не напрасны: едва вошли мы в переднюю, навстречу, оттесняя швейцара Федора, бросилась сама Анна и полушепотом, делая страшные глаза, сообщила хозяевам:

– В гостиной господин дожидается. Из полиции! Уже часа полтора как сидит, – и подала Полесову визитную карточку, на которую он взглянул и нахмурился.

– Лидочка, отведите детей в детскую, – молвила Елена Сергеевна взволнованно.

Мне ничего не оставалось, как коротко попрощаться с Афанасием Никитичем и Львом Кирилловичем – те зашли в дом на чашку чая. После я, поторапливая детей, повела их в комнату мимо гостиной, надеясь хоть краем глаза увидеть, кто там. Напрасно, двери были плотно закрыты.

Я распорядилась, чтобы детям принесли молока с печеньем, а сама ушла к себе, где сидела за книгой – не видя строчек и изводясь вопросом, пришлют ли за мною. И что делать, ежели пришлют.

Спустя час с небольшим в дверь все же постучала Анна, сообщив, что господин из полиции желает поговорить теперь со мной. Покуда мы шли, Аннушка – нет бы сказать что-то дельное – поведала мне в страшном волнении, как полицейские приехали среди бела дня, как оторвали всю прислугу от работы и допрашивали, «будто душегубцев каких-то»; как на кухне убежало тесто, пока отсутствовала кухарка, и как сама Анна не успела даже почистить ковер в господской спальне, не говоря уже о мытье окон…

Войдя в гостиную, где все еще находились граф Курбатов, профессор Якимов и, разумеется, хозяева дома, я тотчас увидела полицейского. А увидев, едва удержалась, чтобы не ахнуть в удивлении.

– Лидочка, – не переставая нервничать, шагнула ко мне Полесова, – это Степан Егорович, господин сыщик из Петербурга, уделите ему несколько минут, дружочек.

– Добрый вечер, Степан Егорович, – я улыбнулась ему куда сдержанней, чем хотелось мне улыбнуться на самом деле.

И отметила, что в ответ он пожимает мою руку с галантностью, в которой невозможно было угадать его происхождения, если бы я не знала о том происхождении заранее.

Бывший полицейский урядник Кошкин, тот самый, который расследовал убийство мачехи Натали прошлою весной, а ныне служащий Департамента полиции Петербурга Степан Егорович, был одет в не слишком модный, но добротный сюртук, ладно сидящий на его высокой широкоплечей фигуре; обут в начищенные до блеска ботинки и подстрижен у хорошего мастера. Хотя его лихие кудри соломенного цвета так и хотелось взлохматить, избавляя от лишней помады. Кошкин был немногим старше меня и, видимо, дабы казаться солиднее, носил очки с простыми стеклами, которые, впрочем, больше мешали ему.

Но радость моя от встречи со старым знакомым была недолгой и вскоре уступила место тревоге. Как Кошкин здесь оказался? Еще одно случайное совпадение?

Для разговора нам отвели комнату, которая называлась кабинетом Георгия Павловича, хотя, по сути, была просто библиотекой. Судя по всему, здесь Кошкин уже успел допросить прочих членов семьи, потому что чувствовал себя в кабинете свободно. Он помог мне устроиться в кресле Полесова – огромном, обитом парчой и бархатом, но ужасно неудобном, – а сам встал у двери, скрестив руки на груди и глядя на меня с затаившейся в глазах улыбкой.

Эта его улыбка меня несколько успокоила: по крайней мере, для Кошкина наша встреча случайной явно не была. Тотчас я вспомнила, что дядюшка прежде раз или два спрашивал меня о Кошкине: видимо, его впечатлили способности молодого урядника. А я, разумеется, постаралась представить Степана Егоровича в самом выгодном свете, лелея надежду, что дядюшка поспособствует его карьере.

Так, быть может, дядюшка как раз и поспособствовал? А теперь отправил Кошкина на помощь мне?

Эта догадка меня несколько воодушевила, и я, тщательно следя за его лицом, заговорила:

– Не нужно вам носить очки, Степан Егорович, они вам совершенно не идут. Хотите выглядеть солидно, купите лучше дорогие часы вроде «Тиссо» или «Лонжин».

– Вы так думаете? А мне казалось… – Кошкин изумился так искренне и по-детски наивно, что я едва удержалась, чтобы не улыбнуться. Он снял очки и задумчиво на них посмотрел, а потом нахмурился: – Впрочем, наверное, вы правы… Ладно, давайте к делу. Вы ведь поняли уже, что я от Платона Алексеевича?

Я же теперь молчала, прожигая его взглядом. Ежели Кошкин действительно приехал в Москву по поручению Платона Алексеевича, то он должен кое-что сказать мне. Фразу-пароль, о которой мы с дядюшкой условились. Но он то ли позабыл, то ли… об этом и думать не хотелось.

Но Кошкин ничего не замечал, а прохаживался по кабинету и через силу, очень устало рассказывал:

– Сегодня чуть свет Платон Алексеевич получил вашу шифровку, телеграфировал мне и велел немедля к вам ехать, благо я уже неделю в Москве по служебной надобности… Рассказывайте теперь подробней, Лидия Гавриловна: действительно есть основания полагать, что вчера в этом доме убили Сорокина?

С этими словами Кошкин бросил на меня пытливый острый взгляд – и ждал ответа. Он явно располагал теми же сведениями, что и Платон Алексеевич, но пароль называть не собирался. Потому что не знает его? Потому что он вовсе не от Платона Алексеевича?

И случайно ли он встал возле двери, преграждая мне путь, если я захочу уйти?

Стараясь дышать ровно и не выдавать своего волнения, я, однако, уже улучила момент, чтобы схватить со стола канцелярский нож и сжать его в руке под столешницей. Право, кажется, я была готова ко всему.

– Что-то не так? – Кошкин прищурился и сделал шаг ко мне – он все же понял, как я взволнована.

Платон Алексеевич инструктировал, что, если меня раскроют и станут допрашивать, я сразу должна признаться во всем и ни в коем случае не строить из себя героиню. Он говорил это очень тихо, внимательно смотрел мне в глаза, а я тогда, разумеется, решила, что ничего никогда не скажу врагам, чтобы не подвести дядюшку. Что лучше я выброшусь из окна или отравлюсь – я даже достала на этот случай цианистый калий, ампула с которым лежала сейчас в моей комнате, в шкатулке с маникюрными принадлежностями.

Но до сего момента я не предполагала всерьез, что меня могут раскрыть. И понимала, что мне совершенно не хочется бросаться из окна.

А Кошкин тем временем потянулся рукой к внутреннему карману сюртука, отчего я вскрикнула уже в голос, уверенная, что сейчас он достанет пистолет.

– Да что с вами? – бросился он ко мне, выставившей перед собой канцелярский нож.

Из кармана он вынул лишь блокнот с карандашом.

– Вы ничего не хотите мне сказать? – мой голос дрожал, а влажная ладонь сжимала рукоятку ножа. Я почти выкрикнула: – Пароль!

Еще мгновение, показавшееся мне вечностью, Кошкин смотрел мне в глаза, а потом чертыхнулся. Хлопнул себя по лбу и, снова взглянув на меня, на одном дыхании выпалил:

– Правда ли, что в Ботаническом саду растут ананасы?

Кажется, в тот момент у меня на глазах даже выступили слезы – от облегчения. Ей-богу, эти слова казались самыми желанными на свете. Я, видя, как дрожит рука, аккуратно положила нож на место и выдохнула:

– Ананасы еще не созрели, зато в саду можно покормить белок… Боже мой, Степан Егорович, я едва не поседела!

– Простите, Лидия Гавриловна, простите… – он еще косился на нож, который только что был у меня в руке. – Я предупреждал Платона Алексеевича, что я всего лишь полицейский, простой сыщик, а все эти политические игрища… я так и знал, что все испорчу!

Должна признать, что сокрушался Кошкин совсем не зря. Но, слава богу, все разрешилось. У нас не так много времени, в конце концов.

– Так, значит, вы теперь в прямом подчинении у графа Шувалова? – констатировала я, снова оглядывая его с головы до ног.

– Я служу в Департаменте полиции, по правде сказать… – как будто смутился Кошкин. – И тем не менее подчиняюсь приказам Платона Алексеевича. Расследование поручено мне после его специальной записки моему прямому начальству. А вам разрешено вернуться в Петербург… – Кошкин при этих словах взглянул мне в глаза, понизил голос и как будто через силу добавил: – Ежели вы захотите. Платон Алексеевич оговорил, что вы можете остаться, если сочтете нужным.

Вот как… дядюшка позволяет остаться мне здесь, если я захочу. Я понимала, что это означает только одно – он сам не хочет, чтобы я уезжала, иначе бы он высказался совершенно однозначно. Вероятно, он считает, что я и впрямь полезна. Кошкин – хороший сыщик, он смог бы найти убийцу Балдинского, будь это обыкновенным уголовным преступлением, но здесь дело политическое. Связанное с разведкой, в которой Кошкин ничего не понимает, что он доказал только что, вовсе забыв о пароле.

Но дядя не сказал прямо, что хочет, чтобы я осталась. Вероятно, потому, что это действительно опасно и он сам толком не уверен, справлюсь ли я.

– Значит, Платон Алексеевич сказал вам, что выбор за мною?

Кошкин кивнул.

– В таком случае я остаюсь, – я улыбнулась как можно беззаботней.

А Кошкин, не удержавшись, вздохнул с облегчением:

– Я очень рад этому! Для меня большая честь работать с вами… снова. Признаться, в какой-то момент я испугался, что вы возьмете и откажетесь!

Я улыбалась ему и еще более уверилась, что поступаю правильно – Кошкин плохо представлял, куда и для чего его направил Платон Алексеевич. И еще подумала, что нужно все же переложить ампулу с цианидом из шкатулки в кошелек, поближе к себе. И еще – что если подробности этого разговора узнает Ильицкий, то я предпочту выпить этот цианид сразу, а не объясняться с ним.

– Относительно вчерашнего убийства у меня несколько версий, Степан Егорович… – Шел одиннадцатый час вечера, за окном окончательно стемнело, а мы с Кошкиным все еще совещались в кабинете Полесова. – Первая: застрелили все же Сорокина, скрывающегося под именем Балдинского. В этом случае нам нужно понять мотив и найти убийцу. Знал ли тот, что убил именно Сорокина? И было ли это убийство политическим, а не банальным сведением счетов? Если знал, то, возможно, он сумеет заменить нам Сорокина в дипломатических играх с Британией, а если не знал, то… задание провалено, а вся наша возня не имеет смысла.

– Но сперва нужно раскрыть убийство, а не делать скоропалительных выводов, так? – подбодрил меня Кошкин.

– Так, – согласилась я. – Тем более что есть вторая версия: что, напротив, Сорокин является убийцей Балдинского, который, допустим, раскрыл его, за что и поплатился жизнью.

Кошкин вдумчиво кивнул – пока я говорила, он быстро делал пометки в своем блокноте.

– Ну а третья версия, – продолжила я, – что Сорокина нет в Москве даже близко, а Балдинского убили из-за каких-то глубоко личных дел. И знаете, Степан Егорович, я начинаю думать, что эта версия самая жизнеспособная. Балдинский играл в карты, много проигрывал, и его могли убить из-за этих долгов – только и всего.

Еще дописывая за мной, Кошкин отрицательно замотал головой:

– Нет-нет, Лидия Гавриловна, это маловероятно. Поверьте моему опыту: должников грозятся убить, пытают, могут даже покалечить, но едва ли станут убивать. До того, как вернет долг, по крайней мере.

– Возможно, вы и правы, – неожиданно согласилась я. – Тем более что мне показалось… – я немного смутилась, боясь сказать глупость, – поймите, у меня мало опыта в таких делах и я могу ошибаться, но мне показалось, что убийство было достаточно профессиональным. Во-первых, убийца заглушил выстрел, воспользовавшись подушкой, во-вторых, выстрела было всего два – и оба очень точные – в сердце и в голову. В-третьих, мне кажется, что убийца имеет представление о стиле работы полиции, потому как предугадал обыск и спрятал револьвер в фортепиано, в гостиной, а я его случайно нашла… ладно, не случайно: я искала его долго и методично.

Кошкин уже не писал, а, прищурившись, смотрел мне в лицо:

– То есть револьвер, из которого застрелили Балдинского, здесь, в квартире?

– Да… и, вероятно, это действительно тот самый револьвер – зачем кому-то из домочадцев прятать револьвер в фортепиано? Нужно под каким-нибудь предлогом освободить гостиную, и я покажу вам его.

– Да, разумеется! Причем нужно сделать это немедленно!

В этот момент я и сама упрекнула себя, что не сказала о револьвере сразу, но, право, когда Степан Егорович не назвал пароль, мысли мои работали несколько в ином ключе…

Мы с Кошкиным отсутствовали не более получаса и, когда вернулись в гостиную, обнаружили хозяев и гостей там же в прежнем составе. Под предлогом повторного допроса Елены Сергеевны Кошкин попросил оставить их наедине – через пару минут он отпустит ее, а я, улучив момент, должна была вернуться в гостиную. Что я и проделала. Когда я тихонько открыла дверь, то увидела, что Степан Егорович не утерпел и сам уже приоткрыл крышку фортепиано. Задумчивость, с которой он смотрел внутрь, меня насторожила, и, подойдя ближе, я, к ужасу своему, револьвера не увидела.

– Что вы на это скажете? – Кошкин был удивительно спокоен.

У меня же внутри все клокотало от бессильной ярости – не знаю, как я в тот момент удержалась, не впав в истерику.

– Скажу, что я бездарь и провалила дело! Якимов или Курбатов оставались здесь в одиночестве, пока я была наверху?

– Я допрашивал супругов Полесовых в кабинете вместе, – помявшись, ответил Кошкин, – в это время Якимов с Курбатовым оставались в гостиной. Но кто-то из них мог и выйти, оставив другого одного в гостиной. Если б я знал, что здесь важная улика…

– Я знала! И должна была позаботиться о ее сохранности.

– Как бы вы позаботились? – Кошкин хмыкнул и попытался меня утешить: – Патрулировали бы гостиную круглые сутки? Уверяю вас, что если бы убийца понял, что вы знаете о револьвере, то вышло бы гораздо хуже. Лучше скажите, вы трогали револьвер руками?

– Да… а что, не нужно было?

– Как вам сказать… Вы читали труд Уильяма Гершеля «Происхождение отпечатков пальцев»?[17]

Я только качнула головой отрицательно – второй раз за день особы мужского пола заставляли меня почувствовать себя неучем.

– Он англичанин, был чиновником в Индии в шестидесятых годах – удостоверял договоры у бенгальского населения. Индусы неграмотны по большей части и вместо подписи обмакивали палец в чернила и прикладывали его к договору, оставляя отпечаток. Видимо, Гершель дурел на этой должности со скуки и в какой-то момент начал коллекционировать отпечатки. А позже обнаружил, что двух одинаковых просто не существует – даже у близнецов они разнятся. И с течением времени они практически не меняются, так что он вывел целую теорию о распознавании людей по следам ладоней.

– Вы хотите сказать, что следы моих рук могли остаться на револьвере?

– Не «могли остаться», а остались, – веско заметил Кошкин, – будем надеяться, что убийце не придет в голову снимать с револьвера отпечатки.

Я чувствовала себя хуже некуда и, чтобы хоть как-то реабилитироваться, поспешила объяснить:

– Я взяла револьвер в руки, чтобы рассмотреть выгравированные цифры на нем, – я назвала пятизначное число, которое было на рукоятке.

– Вы запомнили серийный номер револьвера? – Кошкин был удивлен и недоверчив.

– Да, и кажется, я могу опознать марку – это был «бульдог» – маленький револьвер с широким дулом и рукояткой… как клюв у попугая.

– Это и правда похоже на «бульдог», – пробормотал Кошкин. – Лидия Гавриловна, вы находка, а не свидетель!

Он торопливо записывал цифры в блокнот, а я, воодушевленная похвалой, решилась продолжить:

– Степан Егорович, еще я подумала, что при выстреле должно выброситься большое количество пороха, ведь так?

Кошкин кивнул, наверное, понимая, к чему я веду, а я продолжила:

– Порох этот должен был осесть на одежде стрелявшего – на рукавах и манжетах в особенности. Так вот, я думаю, что вы вполне имеете право в интересах следствия изъять одежду у главных подозреваемых. Порошинки ведь довольно крупные, их будет видно под лупой. Вы сможете это организовать?

Кошкин поразмыслил немного и снова кивнул. Хотя ответил с сомнением:

– Вы не думали, что мы можем этим спугнуть убийцу? Ведь, как я понял, главная цель у нас не просто вычислить стрелявшего, а найти и заставить говорить Сорокина.

– Думаю, Сорокин, если он здесь, гораздо более насторожится, если увидит, что полиция совсем не ищет убийцу. Он знает, что следствие ведется, и наверняка готов к этому.

Кошкин снова сделал пометки в блокноте, но заканчивать разговор не спешил. Наоборот, вел себя так, будто главное сказать еще предстояло.

– Есть еще кое-что, Лидия Гавриловна, – не глядя на меня, проговорил он. – Возможно, мне стоило с этого и начать, но я боялся, что вы разволнуетесь и разговора у нас не выйдет.

– Что-то случилось? Что-то с дядей?

– Нет, с графом Шуваловым все хорошо, я о другом. Вы знаете, наверное, что параллельно с ведомством Платона Алексеевича в Генштабе действует и масса других ведомств. В том числе и контрразведка.

Вообще-то я об этом понятия не имела, но все равно кивнула со знанием дела – крайне неохота было в который раз признавать себя столь неосведомленной.

– Так вот, – продолжил Кошкин, – на днях они схватили в Петербурге человека, который оказался сотрудником британской разведки. Его допросили, но он оказался крайне мелкой сошкой, всего лишь связным. Зато сдал несколько своих подельников. Один из них, к сожалению, уже ушел из России, второй погиб при задержании, а третий… – он поднял на меня взгляд, – задержанный сказал, что у него сейчас какая-то операция в Москве. Этого третьего ищут пока не очень активно – неизвестно, как давно он в Москве, где его искать, и вообще – правду ли сказал тот задержанный. Платон Алексеевич получил эти новости неофициально, но посчитал, что вы должны знать.

Мы условились с Кошкиным, что более разговаривать на рабочие темы здесь, в доме на Пречистенке, не станем, а новую встречу назначили завтра – в шесть часов пополудни в Ботаническом саду.

Еще не вполне усвоив новость о британском агенте в Москве и не поняв, что мне с этой новостью делать, я, как могла незаметно, покинула гостиную. Мысли и догадки относительно этого агента у меня были, но ни одна из них не подкреплялась доказательствами, и я не спешила пока делать какие-либо выводы.

В конце концов, я здесь не для того, чтобы искать агентов – мне нужно вычислить убийцу Балдинского! А для этого прежде всего требовалось понять, кто забрал револьвер из фортепиано. Потому я решила наведаться в кухню.

Там горел свет, но ни звука не доносилось – я деликатно кашлянула, оповещая о своем приближении, и не ошиблась: у самовара, чинно попивая чай с ватрушками, сидели Аннушка и Федор.

– Вечерок добрый, Лидия Гавриловна, почаевничаете с нами? – Анна, будто и впрямь рада была моему появлению, вскочила, дабы достать третью чашку.

– Нет, благодарю… – я поздоровалась с Федором и тихонько спросила у горничной: – Аннушка, вы сегодня в гостиной, ничего, случаем, не находили? – я пристально наблюдала за ее лицом и, лишь убедившись, что на нем нет и тени замешательства, уточнила: – Георгий Павлович запонку потерял. Серебряную, с бирюзой.

– Запонку?… – Она с явным осуждением в сторону Полесова покачала головою. – Нет, Лидия Гавриловна, вовсе не находила. Да и не добралась я до гостиной с уборкой-то – я ж рассказывала вам давеча. Ну, будьте спокойны, завтра хорошенько под диванами полазаю.

Нет, не знала Аннушка ничего о револьвере – я уж не сомневалась.

– Ясно… – покивала я. – Елена Сергеевна еще велела узнать: не заходил ли кто днем, покуда их не было?

– Почтальон заходил, – Анна старательно загибала большие шершавые пальцы, – опосля молочник был… а из господ только Стенин и заезжал.

– Стенин? – заинтересовалась я.

Денис Ионович, бывало, захаживал к нам вот так, неожиданно, и в любой другой день я бы не обратила на этот визит внимания. Вот только Стенин прекрасно знает, что по средам Полесовы обедают у Курбатовых. Так зачем приезжал?

– Говорит, поддержать хотел после вчерашних событий-то, – пояснила мне Аннушка. – Думал, вдруг от расстройства господа в гости сегодня ехать расхотели.

– И долго он пробыл здесь?

– Да и двух минут не пробыл: в передней только постоял, выспросил, что господ нету, да и убрался.

– А что ж в гостиную вы его не пригласили обождать?

– Да говорю ж: не захотели они. В передней потоптались, и все, – Аннушка нахмурилась: похоже, мои расспросы становились излишне навязчивыми.

Оставив наедине Анну с Федором, я собралась было уже уйти к себе, чтобы спокойно поразмыслить над имеющимися у меня фактами. Да вспомнила, что в этом доме я вроде как гувернантка, обучаю детей. Так что мне надо бы еще проверить их домашнее задание, до которого из-за вчерашнего бала и последующего убийства у меня до сих пор не дошли руки. Тяжко вздохнув, я поплелась в классную.

Работу Мари открывала с трепетом. Я давно уж не позволяла ей писать сочинения на вольные темы, но даже когда тема была определена вполне четко, эта девица умудрялась уйти от нее столь далеко, что я сама забывала, что задала… Я поступила в этот дом в конце декабря, перед самыми праздниками, и тотчас задала детям написать рассказ о том, как им нравится проводить Рождество, ожидая прочесть что-то нежное и ужасно милое. Но нет: Мари написала, что намерена вместо празднеств, гуляний и последующих крещенских гаданий провести время, сравнивая натурфилософию Демокрита с натурфилософией Эпикура. Она, и не думая шутить, изложила мне главенствующие тезисы каждого из этих мыслителей, привела план сравнения и научную актуальность оного… За это вполне можно было бы поставить и хорошую отметку, невзирая даже на орфографию и стилистику, ежели бы Мари не растянула свой рассказ на добрые двадцать страниц пустого умничанья и демагогии. В итоге я, когда закрыла тетрадку, словно наяву видела, как мой мозг вынули, хорошенько прополоскали в мутной воде и залили обратно…

К слову, ни в рождественские праздники, ни после про Демокрита с Эпикуром Мари так и не вспомнила, а развлекалась, играя с братьями в снежки.

Сегодня я уж со вздохом собралась поставить Мари очередное «mal»[18], но услышала детские перешептывания под дверью классной. Насторожилась и бросилась туда. Поздно. Дверь оказалась запертой снаружи.

Старая шутка, но срабатывала безотказно…

– Серж! Конни, Никки! Это вы? – Снаружи только шепоток и сдавленные смешки. – Я знаю, что это вы, откройте немедля! Это не сойдет вам с рук, предупреждаю!.. – Я усиленно дернула ручку, хотя уже слышала удаляющиеся шаги по коридору.

Отличное завершение отличного дня!

Нет, мне в любом случае не придется ночевать в классной: Аннушка перед сном обязательно обойдет комнаты и выпустит меня. Да и без Аннушки я смогу выбраться – выбиралась уже не раз. Я придвинула стул к двери и начала вынимать из прически шпильки. Но, боже мой, как же я от этого устала…

Но сегодня не получалось вскрыть замок очень уж долго – должно быть, от переутомления. И Анна не спешила ко мне на помощь. Квартира погрузилась в тишину настолько, что я слышала, как тикают напольные часы в гостиной. И вдруг до меня донесся шорох за окном. На улице. Сперва я подумала, что это птица или кошка прыгнула на карниз, и не слишком взволновалась. Но когда кто-то довольно ощутимо задел пожарную лестницу и чертыхнулся – я догадалась, что это не кошка. Затаила дыхание от волнения и тотчас забыла про дверь. Поискала глазами что-нибудь для самозащиты, бесшумно скользнула к окну и осторожно выглянула через стекло.

На узком карнизе, нависающем над окнами первого этажа, хорошо освещенный лунным светом стоял Ильицкий и усердно пытался открыть раму. Он не знал, конечно же, что Аннушка тщательно запирает все окна по вечерам. В этой части дома находились только классная, соседствующая с нею моя спальня и пустая сейчас гостиная – оттого, не боясь быть услышанной другими, я отворила окно и высунулась наружу, совершенно потрясенная увиденным.

Ильицкий этого не заметить не мог.

– Что ты там делаешь? – ошарашенно спросил он.

Я не сразу нашлась что ответить: кажется, это был самый нелепый вопрос, который мог задать человек, висящий ночью на пожарной лестнице чужого дома.

– Я… проверяла домашнее задание. А ты что там делаешь?! – впрочем, я уже рассмотрела окно, на которое он нацелился, – там была моя спальня.

Мне почудилось, будто Ильицкий смутился. Но после, не слушая моих просьб остановиться, он снова ступил с карниза на лестницу, перебрался через нее и начал медленно, но верно приближаться к окну классной.

Мне было одновременно и страшно за него, и смешно, а главное, я вообразить не могла, что Ильицкий способен на такое. Или нет – могла. У Ильицкого все всегда слегка за гранью разумного, все не как у нормальных людей! Из-за того мне с этими нормальными и скучно теперь и из-за того, наверное, я и люблю этого мужчину…

И терпеть его не могу тоже из-за этого.

– Ты сумасшедший! – выпалила я, когда он приблизился настолько, что я смогла вцепиться в его плечо изо всех сил – будто и впрямь смогла бы удержать, если Женя вдруг сорвется. Я еще раз выглянула наружу, убеждаясь, насколько здесь высоко, и уже увереннее повторила: – Сумасшедший!

– Пустяки, бывало и хуже… Мне просто не понравилось, как мы расстались сегодня.

– По-твоему, если ты упадешь и переломаешь ноги, мы расстанемся лучше?

Он взглянул вниз и пожал плечами:

– По крайней мере, ты тогда будешь чувствовать свою вину, а я смогу этим пользоваться еще очень долго.

– Сумасшедший…

– У тебя крайне скудный запас русских ругательств. Любой дурак распознает в тебе иностранку. Ты так и не впустишь меня?

– Еще чего! – я невольно разволновалась. – Уходи так же, как и пришел: это классная комната, сюда в любой момент могут войти.

– А если я сорвусь?

– Я всем скажу, что ты вор и хотел нас ограбить. И пальцем не пошевелю, чтобы вызволить тебя из тюрьмы.

– У тебя нет сердца.

– А у тебя совести, уходи!

Я действительно начала уже злиться: окно классной выходило во двор, и запросто могло случиться, что кто-то неспящий из дома напротив наблюдает сейчас нашу беседу. Чего Ильицкий добивается – чтобы на моей репутации камня на камне не осталось?!

Разозлившись на его самонадеянность, я в тот же миг захлопнула рамы, рискуя даже прищемить ему пальцы. И для верности еще задернула портьеры. Но и после этого, притаившись у окна, минуты полторы слушала, как он чуть слышно барабанит пальцем по стеклу, не желая уходить.

Лишь потом, когда все стихло окончательно, я решилась отодвинуть портьеру. И тотчас увидела на подоконнике за стеклом небольшую продолговатую коробку. Сердце мое дрогнуло. То ли нахлынувшая нежность тому виной, то ли простое любопытство, но я не устояла и вновь отворила окно. Потянулась к коробке – и тотчас была схвачена за руку.

Разумеется, это был Ильицкий, но все равно я охнула от неожиданности. А потом он резко притянул меня к себе – да так, что я по сей день не пойму, отчего мы не упали с высоты оба. И поцеловал.

– Извини, не удержался, – ответил он позже на мой укоризненный взгляд и теперь уже сам подал коробку. – Ты не хочешь открыть?

– Уже не очень… – солгала я, – подозреваю, что оттуда на меня выскочит что-то или кто-то. Уж больно твои шутки в духе шуток моих недорослей.

Ильицкий рассмеялся:

– Обещаю, что не выскочит. Тебе непременно понравится, я уверен.

А мне и правда было до смерти интересно, что там. Не став больше препираться, я приняла из его рук коробку и открыла.

– Тебе нравится? – Ильицкий, кажется, все-таки волновался.

Внутри на красной бархатной подложке притаились некие металлические приспособления, похожие одновременно на столовые приборы и на крючки для вязания – одни загнутые на конце, другие заостренные, третьи с зазубринами. Понять, для чего они нужны, я очень старалась, но не могла.

– А… что это? – спросила я совершенно искренне.

– Набор отмычек.

Я вновь взглянула на содержимое коробки, но уже другими глазами. Вспомнила, что такие инструменты упоминались в какой-то газетной статье про воров-взломщиков: я еще подумала тогда, что, наверное, ими куда сподручнее вскрывать замки, чем шпильками для волос. Но я и представить не могла, что у меня будет возможность хоть просто подержать их в руках.

– Так тебе нравится? – снова спросил Ильицкий.

– Женя… – выдохнула я почти с благоговением.

Но это лишь в первый миг, когда не смогла совладать с собою. А уже через мгновение я пришла в ужас от того, кем, должно быть, он меня считает, раз осмелился сделать такой подарок.

– По-твоему, это оригинально? – мне даже не пришлось изображать холод в голосе. – У русского дворянства принято дарить отмычки своим невестам?

– А здесь разве есть невесты? – делано изумился Ильицкий. – Ты ведь отказалась за меня выходить. Два раза.

– Отказалась. И подумай почему!

На этот раз я вовсе не заботилась о том, чтобы не прищемить ему пальцы – в гневе захлопнула рамы и задернула портьеру. Впрочем, все равно стояла у окна, покуда не убедилась, что он действительно ушел.

А на следующий день я уже жалела, что так грубо выставила Ильицкого вон. Чувствовала себя виноватой, и, наверное, именно оттого с самого утра настроение мое было отвратительным и я совершала ошибку за ошибкой…

Когда на уроке дети облили мое платье чернилами, нервы окончательно сдали, и я пошла на крайние меры – принцип divide et impera[19]. В правильности своего решения я в тот миг не сомневалась: с детьми давно нужно было что-то делать. Оставить без внимания вчерашнее происшествие – то, что они заперли меня в классной, – означало дать им carte blanche[20] на еще более отвратительные выходки.

Задания, которые я проверяла вчера, являлись сочинениями в виде четверостишья. Это пожелание Елены Сергеевны, которая была не очень-то в восторге от стремления всех троих сыновей стать военными и просила меня, чтобы я развивала их творческий потенциал. Она надеялась, что он у них есть.

Тему я выбрала самую невинную, которую могла, – природа во всем своем великолепии.

– Вы мне правда «excellemment»[21] поставили? – недоверчиво спросил Конни, открыв свою тетрадку.

– Правда, – ответила я с улыбкой, – мне очень понравилась аллегория в вашем стихотворении: представление весны в образе девочки. Есть несколько ошибок, но вы, месье Полесов, уже достаточно взрослый молодой человек – сможете сами найти их и исправить.

– Аллегория… – повторил восьмилетний Конни незнакомое слово, задумчиво глядя в тетрадь.

– А мое стихотворение вам тоже понравилось? – Никки поднял на меня взгляд боязливый, но полный надежды.

– Очень, – я улыбнулась ему даже теплее, чем его брату, – у вас врожденное чувство рифмы, Никки: я знала, что написать стихотворение не составит для вас труда, и рада, что убедилась в этом. Я думаю, если бы вы развили свою мысль и дописали еще несколько строф, а потом зачитали бы стих вашей матушке – она была бы счастлива.

Близнецы, совершенно довольные, переглянулись, а Никки уже начал грызть кончик карандаша, кажется, выдумывая для стиха продолжение. Я не лукавила: его рифмы и правда были на удивление легкими, словно он и думал стихами.

– А мне вы за что поставили «assez bien»[22]? – Митрофанушка, перегнувшись через стол, заглядывал в тетрадь к младшему брату и хмурился. – У Конни даже «весна» через «и», ему и то «excellemment»!

– Зато у меня аллегория! – возразил Конни и, прося защиты, воззрился на меня.

– Серж, сядьте ровно и смотрите в свою тетрадь! – заговорила я куда холоднее. – И почему вы явились на занятия, не причесавшись? Мне отправить вас в ванную? Я поставила вам «assez bien», потому что первая часть вашего стихотворения списана у Пушкина, а во второй нет ни одной рифмы, ни даже здравой мысли. А фраза «Солнце крутится вокруг Земли»… простите, но она обнаруживает ваше полное незнание законов природы – а вам тринадцать лет, вам скоро поступать в гимназию!

– Двенадцать еще… – буркнул Митрофанушка и насупился.

– А у меня почему «mal»[23]? – без эмоций и даже без интереса – с одним только презрением в голосе – поинтересовалась Мари. – Тоже ошибки?

Про ошибки Мари я ничего сказать не могла.

Тему «Явления природы» я выбирала с таким расчетом, чтобы ни Демокрита, ни Эпикура, ни даже Маркса сюда нельзя было притянуть никоим образом. Хотя я точно знала, что Мари все равно припасет мне сюрприз. И не ошиблась.

– По-вашему, то, что вы написали, мадемуазель Полесова, можно назвать стихотворением?

– Вполне. Это хокку, японская поэзия. Ее еще называют хайку, но мне более по душе старое название, которое употреблял еще Мацуо Басё. – И добавила с видом неоспоримого превосходства: – Мацуо Басё – это известнейший японский поэт, ежели вам это имя не знакомо.

– Допустим, – невозмутимо отозвалась я, – но стихотворение написано японскими иероглифами – как, по-вашему, я должна его прочесть?

Мари хмыкнула свысока:

– Если ваших знаний недостаточно, чтобы обеспечить мое образование, это исключительно ваша беда, мадемуазель Тальянова. Евгений Иванович и вовсе сказал, что мне следует сменить наставницу – вы явно не соответствуете моим интеллектуальным запросам.

– Ах, Евгений Иванович сказал?! – Ручка с металлическим пером, которую я крутила в пальцах, в этот момент треснула и переломилась, выдав мое нервное напряжение. А Мари, отметив это, улыбнулась краешком рта.

Поверить не могу, что Ильицкий так со мной поступил… а я еще считала себя виноватой перед ним. Хотя с его стороны это довольно разумно: ежели Мари станет уговаривать маменьку сменить гувернантку, потому что я недостаточно образованна, то та рано или поздно согласится. А я потеряю место и вынуждена буду уехать.

Но хотя бы голосом я постаралась не выдать волнения:

– И все же напомню вам, мадемуазель Полесова, что у нас урок русской словесности. Объясните мне, какое отношение к русской словесности имеют японские иероглифы, которыми написано ваше хокку?!

– А какое отношение к русской словесности имеет ваш français[24] – ваши аллегории например, которыми вы через предложение сыплете?!

Мальчики с любопытством наблюдали за нами: кажется, авторитет в их глазах, заработанный в начале урока, я снова утратила – стараниями Мари.

– «Аллегория» – слово не французского происхождения, а греческого! – запальчиво начала я, но быстро сникла, поняв, что крыть на этот раз мне действительно нечем. Я сдалась: – Хорошо, Мари, я дам задание точнее: напишите стихотворение по-русски. Можете перевести это ваше хокку…

– Уже перевела. Переверните страницу.

Да что ж сегодня за день такой?… Я вспомнила, что вчера вечером хотела для очистки совести перевернуть страницу в тетради Мари, но именно в тот момент захихикали дети под дверью, и я отвлеклась. А потом мне стало вовсе не до ее иероглифов.

Сейчас мальчишки снова хихикали, покуда я, перевернув страницу, вчитывалась в стих.

В половине шестого после полудня я бродила по аллеям Ботанического сада, что за Сухаревской башней, – его еще называют Аптекарский огород. По правде сказать, сейчас, в конце марта, здесь не было особенно на что смотреть: снег из сада не вывозили, так что сугробы кое-где были по колено, лед на пруду с утками еще не вполне сошел, а оранжереи именно сегодня оказались закрытыми. Одно радует: посетителей разных возрастов и сословий здесь и правда было достаточно, чтобы не привлекать внимания.

Через стекло оранжереи я пыталась какое-то время рассмотреть экзотические растения, потом прошлась вокруг лиственницы, которая, по легенде, была посажена самим Петром Первым. Лиственница пережила пожары 1812 года и недавний удар молнии – я подивилась, до чего же живучее растение…

Белки были очаровательны. Одна из них, держась когтями на задних лапах за ствол сосны, выбирала с моей ладони самые крупные орехи и юрко удалялась к себе. Но через мгновение уже возвращалась – причем раз за разом становилась смелее и в конце концов залезла ко мне на руку уже вся. Деловито почистила орех и тут же его съела, с равнодушием поглядывая на меня черными опаловыми глазками.

Подозреваю, что, если бы я постояла еще немного, она начала бы беззастенчиво рыться в моем кульке с орехами, а то и утащила бы его целиком… Но от ограбления меня спас появившийся Кошкин.

Я увидела его тотчас – специально выбрала такое место, чтобы ворота и главная аллея сада хорошо просматривались. И порадовалась, что хоть Степан Егорович и не самый блестящий шпион, но он явно не относится к тем полицейским, в которых можно угадать их профессию за версту – что-что, а оставаться незаметным в толпе он умел. Без сомнения, Кошкин тоже увидел меня сразу – я была в шляпке с затемненной вуалью, но держала в руках собранный синий зонт, что должно было служить ему знаком. Однако, сохраняя conspiration[26], он не подошел сразу, а покормил белок сперва у одной сосны, потом у другой. Я тем временем отделилась от общей толпы и прошла в глубь сада – к пруду, где на оттаявшем клочке воды плавали утки и даже два белых лебедя-красавца.

Рядом со мною почти никого не было: лишь слева в десяти шагах бедно одетый дедушка крошил уткам хлеб и улыбался чему-то своему, да справа, шагах в тридцати, гимназист с молоденькой смущенной девушкой неслышно переговаривались. Прошло минуты две, прежде чем Кошкин приблизился, встал в шаге от меня и, облокотившись на перила набережной, стал наблюдать за птицами.

– Вы забрали сюртуки у наших подозреваемых? – спросила я, даже не повернув головы в его сторону, а отрывая от булки ломти и кроша их в воду.

Если честно, то я очень волновалась в тот момент: это не встреча с Марго в закрытом от посторонних глаз помещении. Мне казалось, что на нас оглядываются все! И что дедушка слева вполне мог оказаться загримированным британским агентом. Или гимназист справа. Или даже смущенная девушка… Больших усилий мне стоило не выдавать этого волнения.

– Забрал, – без воодушевления отозвался Кошкин, тоже на меня не глядя. – Только, боюсь, ничего не получится: двое подозреваемых, Курбатов и Стенин, сами признались, что после бала отдавали сюртуки в чистку. Если на них и был порох, то теперь едва ли найдем.

– И Стенин отдал в чистку?… – изумилась я и даже повернула голову.

Дело в том, что его знаменитый грязно-желтый сюртук с оторванной пуговицей не знал щетки с того дня, как был сшит – такое, по крайней мере, складывалось впечатление. А именно после бала его решили почистить?

Но в моей памяти тотчас всплыло, как на балу задолго до того, как с Балдинским случилось несчастье, на Стенина налетел официант с подносом, полным бокалов с шампанским, – Стенин в последний момент увернулся, но пара бокалов все же опрокинулась на его многострадальный сюртук. Интересное совпадение…

– Полесов отдавать сюртук не хотел ни в какую, пришлось даже с полицией изымать, – продолжил вполголоса Кошкин. И усмехнулся: – Обещал жалобу на меня в министерство написать, мол, у него там связи…

Сегодня утром, покуда мы с детьми занимались, в доме и правда случился переполох – Жоржик кричал и гневался на всю квартиру. Но в отношении Полесова у меня не было особенных подозрений, потому замечание я пропустила мимо ушей.

– А Якимов сразу сюртук отдал? – спросила я.

– Сразу. – Кошкин помолчал и добавил еще тише: – И Ильицкий сразу. Лидия Гавриловна, почему вы не сказали, что Ильицкий в Москве? Я думал, что могу вам доверять.

– Если б я посчитала, что это важно, то непременно сказала бы вам, – ответила я невозмутимо. – Это не Ильицкий стрелял, я сама разговаривала с ним в библиотеке, когда все случилось.

Я отметила, как Кошкин взглянул на меня искоса, но ничего более не сказал.

Подозрений, что Балдинского мог бы застрелить Ильицкий, у меня не было вовсе – и слава богу. Я прекрасно помнила, как увидела его на балу и как за мгновение до этого наблюдала Балдинского, выходящего из залы. И после я не выпускала Евгения из виду ни на миг – до того самого момента, когда Аннушка закричала, найдя труп.

Или он меня не выпускал из виду… я вдруг подумала, что, не отвлекись я в тот момент на Ильицкого, я бы непременно заметила, кто выходил вслед за Балдинским. И снова меня одолели сомнения: не подстроил ли он ту нашу встречу и все следующее за ней с одной лишь целью – отвлечь меня от чего-то?! Или от кого-то. У меня даже было предположение кого…

Нахмурившись, я продолжила разговор с Кошкиным.

– Скажите лучше, вы уверены, что Якимов отдал именно тот сюртук, в котором был на балу, или поверили ему на слово?

– В его вещах нашли два сюртука – забрали оба. Один – серый в клетку, другой – темно-синий. Но ничего ему не мешало избавиться от того, в котором был на балу, еще до моего прихода, но тут уж я бессилен.

– Начните с темно-синего, – отозвалась я, вспомнив, что именно в нем Якимов был в тот вечер. – А женщин вы не проверяете?

– Боюсь, это будет очень сложно, – вздохнул Кошкин, – у меня нет таких полномочий. Но, знаете, у меня все не идет из головы вопрос, кто забрал револьвер из фортепиано. Что, если это сделал кто-то из слуг и револьвер все еще в доме? Убийца мог опасаться обыска, потому спрятал револьвер в гостиной, но наутро, когда хозяева разъехались, мог бы спокойно его забрать.

– Вы хотите обыскать дом полностью, включая спальные комнаты?

– Да… но так, чтобы об этом знало как можно меньше людей. Возможно это, как вы думаете?

Я с готовностью кивнула, поняв, что это действительно хорошая мысль:

– В эту субботу Полесовы едут в деревню к Курбатовым на весь день, я тоже еду. И позабочусь, чтобы слугам дали выходной. В доме будет только швейцар, но он редко поднимается к нам на этаж.

– Отлично.

Кажется, Кошкин собрался уже уйти, но я его остановила:

– Я еще спрашивала у Платона Алексеевича о биографии Якимова, но он мне так и не ответил… Он ничего мне не передавал на словах?

– Да-да, – с готовностью кивнул Кошкин, – Шувалов просил рассказать вам, если вы спросите… но там, собственно, мало интересного. Пятьдесят девять лет, в 1848-м окончил с отличием Николаевскую академию Генштаба – кстати, окончил он ее в том же году, что и Сорокин.

– Но кажется, Якимов несколько моложе, чем должен быть Сорокин. Верно? – уточнила я.

– Это так, – кивнул Кошкин, – Сорокин старше, но в сорок пятом он успел побывать на Кавказском фронте и поступил в академию уже после увольнения из армии.

Выходит, Якимов должен знать Сорокина в лицо… само собою напрашивалось предположение, что мне надобно сотрудничать с Якимовым. Однако у меня в тот момент и мысли такой не возникло. Я совершенно ему не верила. И даже Евгению боялась открываться полностью, так как не знала, насколько дружен он со своим старшим товарищем.

А Кошкин тем временем продолжал:

– С момента окончания Николаевской академии Якимов больше на научной работе. Много пишет, много ездит по миру и стране, сотрудничает с иностранными учебными заведениями… Женат. Есть сын, но тот предпочел военную карьеру – служил на Балканах.

Значит, все же женат… но это еще ничего не значит: и Сорокин был женат. И мой отец тоже.

– Вы ведь не думаете, что Якимов и есть Сорокин? – Кошкин все же повернулся ко мне с неподдельным интересом в глазах. – Они вместе учились в Николаевской академии – это точно два разных человека.

– Нет, относительно Якимова у меня теперь другие подозрения, – ответила я, чуть улыбнувшись.

Кошкин снова ничего не сказал, но, кажется, понял, что я имею в виду, потому что добавил, еще более понижая голос:

– Шувалов считает, что Сорокин давно не работает на Британию – возраст. Но не исключено, что англичане послали в Москву кого-то как раз с целью устранить Сорокина. Платон Алексеевич это вполне допускает – потому, собственно, и велел рассказать вам. В этом случае многое встает на свои места, вы не находите?

Я не ответила, сказав лишь:

– Тогда всего доброго. В следующий раз встречаемся здесь же в воскресенье, в это же время. Надеюсь, уже будут какие-то новости по порошинкам на сюртуке и номеру на револьвере.

Кошкин коротко кивнул, поднял отвороты сюртука, защищаясь от ветра, и неспешно зашагал вдоль набережной, чтобы после покинуть сад. Я же осталась – во-первых, чтобы, согласно инструкции Платона Алексеевича, посмотреть, не сорвется ли кто со своих мест, чтобы пойти за Кошкиным, а во-вторых, мне было о чем подумать.

Дядюшка всегда учил меня, что интуиции следует доверять. По его словам, ей следовало доверять даже больше, чем фактам, с чем я долго не могла смириться. И вот сейчас эта интуиция буквально кричала во мне, что со Львом Кирилловичем Якимовым, профессором математики, не все просто.

Если допустить, что покойный Балдинский и был Сорокиным, то многое становится логичным и понятным: англичане, зная, что Сорокина ищут и что он может сыграть вескую роль в дипломатических играх, посылают в Москву человека для его устранения, и человек этот, разумеется, должен знать Сорокина в лицо. Якимов вполне мог оказаться этим человеком.

Он не молод, конечно, и совсем не похож на наемного убийцу, но подтянут, спортивен и, по правде сказать, выглядит гораздо моложе своих пятидесяти девяти. Да и откуда мне знать, какими должны быть наемные убийцы?…

Наверное, мне стоило этой версией – что британским агентом является Якимов – немедленно поделиться со Степаном Егоровичем, чтобы он принял меры, но… все упиралось в Ильицкого. Я не могла понять его роли в этой истории. Почему он рядом с Якимовым?

Пресловутая случайность? Или же действует заодно с ним?…

Но у меня имелась еще одна версия, вполне разумная, кажется. Я знала из отрывочных рассказов дядюшки, что сотрудников в свой отдел он набирает именно из выпускников Николаевской академии. А ведомство, занимающееся поиском шпионов на территории России, то, что Кошкин называет контрразведкой, чем оно хуже? Логично предположить, что и сотрудники контрразведки также являются выпускниками академии.

А Ильицкий, который отлично учился в Николаевской академии, который умен, находчив, участвовал в военных действиях на Балканах и в Афганистане… кажется, сам Бог велел ему служить в Генеральном штабе. Причем отнюдь не на административной должности. А он выбирает карьеру преподавателя. Не верю этому… точнее, верю, но лишь если окажется, что преподавание – это прикрытие, одно из заданий. Чтобы, допустим, быть ближе к Якимову, который давно уже на подозрении как британский агент…

И уж не потому ли Платон Алексеевич солгал ему, что я осталась во Франции, – чтобы я не повторила судьбу мамы?

Мама – сестра Платона Алексеевича Шувалова – вышла замуж за одного из его подчиненных, человека, которого готовили к работе резидента в Париже. Их обоих убили там же, во Франции, одиннадцать лет назад, а меня забрал Платон Алексеевич и отдал учиться в Смольный.

И я даже не могу осуждать своего дядю за ложь Ильицкому, если все действительно было так. Потому что я сама не хочу, всем сердцем не хочу быть ни женой, ни возлюбленной человека, вся жизнь которого принадлежит не ему, а Долгу. Я догадывалась, что в его распоряжение эту жизнь вернут, разве что когда он станет ни на что не годным стариком.

Если сумеет до старости дожить. Мой отец, например, не сумел…

В пятницу после обеда няня детей, Катюша, повела моих подопечных на прогулку, и, как бывало часто, я вышла вместе с ними. Разумеется, я не собиралась добровольно губить несколько часов своей жизни – намеревалась на первом же перекрестке взять извозчика и поехать в Столешников переулок, чтобы встретиться с Марго. Однако вскоре планы решила изменить.

Навстречу нам шагал Стенин, любимец детей, к которому те, не раздумывая, бросились со всех ног.

– Здравствуйте, Лидочка, здравствуйте… – раскланялся он со мной, слабо сопротивляясь близнецам, тянущим его за руки. – Не откажетесь принять меня в вашу компанию, раз уж мы так удачно встретились?

На нем сегодня, вместо привычного грязно-желтого сюртука, отданного Кошкину, был темно-коричневый в красную клетку, который вдобавок сидел на нем мешком, будто с чужого плеча.

– Будем только рады, Денис Ионович, – отозвалась я, мигом решая, что к Марго могу съездить в любой другой день, а вот шанс поговорить и понаблюдать за Стениным выпадал мне столь редко, что грех им не воспользоваться.

– Вы в Александровский сад, верно? – уточнил Денис Ионович. – А то давайте лучше пройдемся по бульвару Пречистенскому – там снег почти сошел, ручьи звенят… красота! Весна скоро совсем!

– А давайте и по бульвару, – легко согласилась я. – Катюша, вы не против?

– Ничуть… – неожиданно тепло улыбнулась девушка Денису Ионовичу.

Стенин – это один из немногих, с кем наша няня была относительно приветлива. Еще бы, ежели он приходил в гости, то с радостью брал на себя детей, освобождая Катюшу от работы.

На бульваре и правда было хорошо. Дорожки уже расчистили от снега, по-весеннему яркое солнце заливало брусчатку светом, весело щебетали птицы.

Дети вели себя на прогулке на удивление прилично – видимо, дело в Стенине: как-то удавалось ему всегда парой негромких фраз унять бесконечные капризы близнецов, и даже Мари становилась шелковой. Сейчас она, как вполне приличная барышня, шла впереди нас, держа за руку Лёлечку, что-то объясняя ей на ходу и иногда приседая рядом, чтобы поправить пальтишко сестры.

Митрофанушка уже нашел себе в товарищи каких-то мальчишек и пускал с ними бумажные кораблики по ручью вдоль бульвара. Близнецы же мельтешили рядом, повиснув на руках Стенина, но мне они не мешали.

Денис Ионович Стенин… кажется, я никогда всерьез не задумывалась над тем, что он может оказаться Сорокиным. Наверное, потому, что хоть Курбатов, хоть Якимов, хоть даже покойный Балдинский казались мне достойными соперниками. Умные, проницательные люди, полные загадок и тайн. Стенин же не вызывал ничего, кроме жалости.

– Молодость – крайне опасное время, Лидочка… – признался мне вдруг Денис Ионович, щуря навстречу солнцу выцветшие голубые глаза. Такие же выцветшие, как у Елены Сергеевны. – В молодости кажется, что рано или поздно весь мир будет у твоих ног и что торопиться некуда, поскольку впереди вечность. Верите ли, но я никогда не любил детей, – продолжал он, глядя на резвящихся рядом Никки и Конни. – Шумные, неугомонные создания, которые отнимают нервы, время и ничего не дают взамен. И сейчас только понял, что взамен они дают то, за что не жалко никакого времени. Меня никто не любил так, как любят Никки и Конни.

– Вы никогда не были женаты? – спросила я.

– Был, – легко ответил Стенин, – но с детьми, как видите, не сложилось. Хотя сейчас у меня могли бы быть уже внуки… – Стенин улыбнулся, а у меня от этой горькой улыбки сжалось сердце. Право, нет ничего страшнее одиночества.

Но я, с усилием напоминая себе, что этот человек может быть Сорокиным, удачно маскирующимся под несчастного старика, заставляла себя легкомысленно улыбаться и задавать нужные вопросы:

– Вы все эти годы жили в Москве?

– Нет. Не только не в Москве, но даже и не в России. Мотался, знаете ли, по свету – то тут, то там. Хотел весь мир увидеть, везде побывать. Я ведь не всегда был нищим стариком, как сейчас, – был я и богат, когда получил наследство от дядюшки-генерала. Но умудрился все промотать… Зато жил тогда как наследный принц, вроде Алекса Курбатова. Да и хорош был тогда собою, чего скрывать – мог бы и вам по сердцу прийтись, Лидочка, – он рассмеялся и взглянул на меня так, что я смутилась.

Я специально не заводила разговора о недавнем визите Дениса Ионовича к Полесовым – хотела посмотреть, попробует ли он умолчать об этом факте. Что примечательно, за час с лишним нашей вялотекущей беседы Стенин об этом так и не упомянул. И лишь когда я спросила прямо, признался:

– Да, я в среду проезжал мимо Пречистенки и дай, думаю, загляну – вдруг застану дома… Ох, бедный Петр Фомич, – вздохнул он о Балдинском, – в голове не укладывается…

– Должно быть, вы знали Петра Фомича лучше остальных, – посочувствовала я и поспешила объяснить свой вывод: – На балу только с ним, почитай, и разговаривали…

Стенин на это ответил:

– Петр Фомич меня все в карты зазывал играть, а я не знал, как от него отвязаться. Поверьте, Лидочка, гораздо охотнее я на том балу танцевал бы с вами – да только к вам вон какая очередь из кавалеров выстроилась: куда мне в калашный ряд?… Вот и приходится с себе подобными времечко коротать да делать вид, будто мне это интересно.

Я тотчас взглянула на Стенина с долей кокетства и улыбнулась:

– Глупости, Денис Ионович, ежели б вы меня пригласили, я бы никогда не отказала!.. А господин Балдинский, говорят, даже слишком большой любитель карт был – долги имел значительные. Из-за этого и приключилось с ним несчастье, – чуть понижая голос, сообщила я.

– Кто говорит? – сразу оживился Стенин.

– Я от Алекса Курбатова слышала, – ответила я по-прежнему негромко, словно поведала великую тайну, – а он – от графа.

Стенин же помолчал немного, а потом ответил бодро:

– Ох и сплетница же вы, Лидочка! Вперед всех всегда все знаете! – Я несколько растерялась, поскольку сплетницей меня никто еще никогда не называл, а Денис Ионович, вероятно уловив это, поймал мою руку и в знак извинения поцеловал. – Прелестное вы дитя, Лидочка, совершенно прелестное!

Вскоре после этого разговора я оставила Стенина, нашла скамейку и села читать книжку. Хотя то и дело поднимала взгляд на Дениса Ионовича, который неслышно рассказывал что-то близнецам, а те, раскрыв рты, его слушали.

Я наблюдала за ними до тех пор, покуда не услышала вдруг надрывный плач Лёлечки, но когда нашла ребенка взглядом, увидела, к ужасу своему, как Мари, цепко схватив за ухо какого-то мальчика лет семи, стащила его с велосипеда и выговаривает что-то язвительное. Кати поблизости не было.

Прежде чем я подоспела, мальчишка уже завизжал на всю округу, и на помощь ему бросилась его гувернантка, а за нею стайка дам, ее товарок, которые всей толпой набросились на Мари с упреками.

– Что здесь происходит? – с ходу вмешалась я, оттесняя Мари от разгневанных женщин. – Вы бы, сударыня, лучше за вашим ребенком смотрели – не смейте кричать на девочку!

– Ваша девочка малышей обижает! – не осталась в долгу та, повышая голос. – Что за воспитание! Ужас!

– Да это ведь Полесовых детишки! – вмешалась еще одна дама, прижимая к себе подопечную, словно Мари и ее собиралась оттаскать за уши. – Чего еще от них ожидать! C’est scandaleux![27]

– Awfully![28]

– Ihnen soll peinlich sein![29]

Я была растеряна и не знала, что и думать. Вообще-то, для Мари нехарактерно обижать чужих, да еще и младших ребятишек. Да и Лёлечка просто так не будет плакать. Но ведь женщина правду сказала: это дети Полесовых, а от них всего можно ожидать…

Тотчас я гневно посмотрела на Мари, но не успела даже ничего спросить – та, взгляд которой был сейчас затравленным, выкрикнула со слезою в голосе:

– Он первый начал! Он на своем велосипеде чуть Лёлю не сбил – два раза. Нарочно!

Гвалт голосов нянюшек оборвался, потому как «показания обвиняемой» должны бы были заставить их пересмотреть позиции. Но одна из них, самая смелая, не успокаивалась:

– Надо же, врет и не краснеет ваша девочка! Про Арсюшу все знают, что он хороший мальчик – и муху не обидит. Как не стыдно про ребенка такое наговаривать?!

Арсюша в это время прятался за ее юбку и размазывал по щекам несуществующие слезы. Скорее всего, Мари в этот раз сказала правду. Но даже если это и не так – я разберусь с ней после, а здесь… да как смеет эта женщина так говорить о моих детях!

Я перевела на смелую гувернантку взгляд – прямой и жесткий – и ровным голосом сообщила:

– Вашему Арсюше следовало бы задать приличную трепку. У меня нет причин сомневаться в правдивости слов моей воспитанницы. Может быть, они есть у кого-то другого?

И с вызовом окинула взглядом всех собравшихся гувернанток. К облегчению моему, желающих поспорить не нашлось, да и смелости в глазах той женщины поубавилось. Но она, изображая крайнюю степень возмущения, плотнее сжала губы, вскинула подбородок и дернула за руку своего подопечного:

– Мы уходим, Арсюшенька! Кажется, Пречистенский бульвар перестает быть местом для прогулок приличных семей!

И остальные похмыкали, дружно окатили меня осуждающими взглядами и некоторые тоже засобирались уходить – должно быть, из солидарности.

Прогулка однозначно была испорчена. Выждав еще полчаса, чтобы наш уход не был похож на бегство, я велела детям собираться, а те даже не возражали мне в этот раз.

А Мари меня удивила. Она сама подошла и, не поднимая взгляда, молвила с некоторым смущением:

– Спасибо… что заступились за меня. Этот мальчишка правда первый начал!

Кажется, это были первые слова благодарности от моей воспитанницы, в которых чувствовалась хоть какая-то доля искренности. К сожалению, я поняла это позже, а в тот момент еще внутренне кипела от злости на девчонку, из-за которой опять оказалась в глупом положении.

– Вам что, десять лет, Мари?! – ледяным тоном ответила я ей. – «Первый начал» – это не аргумент! Вы старше в два раза, а значит, должны были найти подобающий способ объяснить мальчику, что он не прав.

– Хорошо, тогда в следующий раз я буду читать ему нотации, покуда у него кровь из ушей не пойдет! – Мари состроила очень знакомую презрительную гримаску и тотчас меня оставила.

Именно в тот момент я поняла, что упустила возможность наладить с Мари хоть какую-то дружбу. Да и злиться мне следовало не на нее, а на себя: это я, гувернантка, не уследила за своими детьми, потому что занята была посторонними делами вместо прямых своих обязанностей!.. То есть важнее, конечно, вычислить убийцу Балдинского, но почему в конечном итоге страдать должны дети?

Что за нелепая история… я не о сегодняшнем происшествии, а о моем гувернерстве в целом.

Впервые за все время я вдруг подумала, что с моей стороны это преступление – быть здесь и называться гувернанткой. Учительницей. Чему я могла научить этих детей? Их нужно держать в ежовых рукавицах, быть хоть сколько-нибудь заинтересованным в том, чтобы из них выросли достойные люди, и… любить их. Ничего этого я не могла им дать. Более того, я занимала это место, не позволяя кому-то более подходящему следить за их воспитанием. А значит, губила будущее этих детей.

Уже сейчас какие-то незнакомые женщины не стесняются говорить вслух: «Да это ведь Полесовых детишки! Чего еще от них ожидать!» А что будет дальше?…

В таких растрепанных чувствах я не заметила даже, как с нами попрощался Стенин. Очнулась, лишь когда ко мне неожиданно подошла Катюша и как ни в чем не бывало завела разговор.

Почему меня так насторожило это ее проявление amitié[30]? Потому что за три месяца, что я работала у Полесовых, Катя никогда не заводила разговор «просто так» – она подходила ко мне всякий раз только с определенной, вполне конкретной целью и уже в зависимости от этой цели озвучивала просьбу сразу или издалека и завуалированно. Но как только получала желаемое – коротко благодарила и удалялась.

Я не понимала эту девушку.

За три месяца Катя так и осталась для меня нераскрытой книгой. Впрочем, кажется, не для меня одной: обитатели дома на Пречистенке были знакомы с ней куда дольше, но тоже знали о ней крайне мало. Лишь то, что была она, кажется, дочерью прачки, а когда мать умерла от чахотки, то пятнадцатилетнюю Катюшу пристроили няней к новорожденным Конни и Никки. Она и тогда уже была девицей крайне скрытной и заносчивой.

– Мы даже фамилию Катькину только спустя два года узнали, – негромко рассказывала мне как-то Аннушка за шитьем, – письмо как-то принесли на имя Карасёвой Катерины, так я уж хотела почтальону его обратно отдать да сказать, что нету туточки таких. Хорошо хоть подумала, что это Катюшкина, наверное, фамилия… А в комнату свою так и на порог даже не пускает и замок поставила свой собственный, чтобы ключ только у нее был.

Трудно было не заметить, что Катю в доме недолюбливали. Да и уважением она не пользовалась, поскольку девицей была довольно ленивой, не особенно умной, но при этом воображала из себя непомерно много.

– Лет пять назад пытался к нашей Катьке Матвей, один из лакеев, подкатить. Ухаживать, в смысле… – Как-то так вышло, что все, что знала я о Кате, мне поведали другие. Эту историю, в частности, тоже рассказала Анна. – Шоколад ей носил да в парк звал гулять – все как полагается. Да только она сразу его попытки пресекла – так и говорит, мол, ты, Матвей, вместо того чтоб на шоколад тратиться, лучше б работу нашел хорошую да костюм прикупил с одеколоном, а потом уж приличных девушек в парк зазывал. Так и сказала! При всех – вот на этой самой табуреточке, где вы сейчас сидите, она сидела, а потом встала, хмыкнула и вышла вон. Матвей ошалел, конечно, но горевал недолго: Анфиска, кухаркина дочка, меньше ерепенилась, так что они через две недели уже и обвенчались. Сейчас-то Матвей с Анфискою лавку булочную открыли и на коляске в театры ездят, а Катька так, видать, в няньках и помрет, прынца своего не дождется.

Да, Аннушка любила посплетничать и пообсуждать знакомых, и хотя порой были ее слова излишне экспрессивными, но злости в них не чувствовалось. К Катюше она относилась скорее как к забавному зверьку непонятной породы.

В правдивости же Аннушкиного рассказа я не сомневалась, ибо сама прекрасно видела, что пристроиться замуж – да не абы как, а удачно – одна из главнейших Катиных целей в жизни. А быть может, и главная цель. Причем подходила она к вопросу серьезно: в частности, все знали, что особа она крайне экономная и бережливая, каждую свободную копейку откладывает «на приданое» и работает у Полесовых лишь потому, что «в няньках» не нужно тратиться на съем комнаты и пропитание. Она даже добилась у хозяев, чтобы форменное платье ей сшили за их счет. К тому же Катя была вполне недурна собой. И оценивала свои возможности она трезво – ее мишенью были состоятельные или же перспективные мужчины лишь ее круга.

Цель Катюшиной amitié в этот раз стала мне понятна довольно быстро.

– Лидия Гавриловна, а этот следователь, который к нам вчера приезжал, он ведь из Петербурга, да?

«Да, он из Петербурга, и он не женат, но он вовсе не тот принц, которого ты ждешь, ma chère».

Вообще я искренне желала Кате удачи в ее стремлениях – право, нет ничего предосудительного в том, чтобы девушке искать достойного жениха. Но вот отдавать столь расчетливой особе Кошкина мне было отчего-то жаль.

Вслух же я сказала:

– Насколько я поняла, господин Кошкин лишь помощник следователя. Кажется, он и правда из Петербурга.

Я надеялась, что это несколько ослабит пыл Катюши, но та, прикинув что-то в уме, видимо, решила, что помощник следователя ей тоже сгодится. И продолжила уже уверенней:

– А вы не знаете, он еще раз к нам придет? А то меня, например, он не допрашивал – поручил какому-то подчиненному. Хамоватому и в нечищеных сапогах. А у меня ведь спальная как раз напротив этой гостевой – я могла что-то слышать или видеть. Думаю, он обязательно должен меня допросить…

– А вы что-то видели или слышали? – с затаенным интересом взглянула я на Катю.

Я до сих пор не исключала, что она и правда что-то видела, но по каким-то своим соображениям об этом умолчала. От Катюши запросто можно было такого ожидать.

Примечателен еще и тот момент, что Катю вовсе не смутило соседство ее комнаты с местом, где произошло убийство. Помню, что в ночь, когда все случилось, кто-то из наших остряков-лакеев пытался поддеть девушку, спросив, не страшно ли ей ночевать напротив комнаты покойника. На что она только фыркнула, не удосужила его даже ответом и скрылась у себя. Да и сейчас об убийстве говорила очень сухо и по-деловому – признаться, это вызывало уважение.

Так вот, задав свой вопрос, я внимательно следила за лицом Кати, но она лишь неопределенно повела плечом:

– Может быть, и видела… так Степан Егорович придет к нам еще раз или нет? Он ничего не говорил по этому поводу? – и впилась в меня взглядом не менее цепким, чем я в нее.

– Может быть, и придет… – ответила я неопределенно, в тон ей. – Я не посвящена в его планы.

Катя на это поджала губы, нахмурилась и через полминуты тягостного молчания сделала вид, что что-то ищет в ридикюле – чтобы только не идти больше рядом со мной и не разговаривать. Видимо, она выяснила все, что хотела.

Я никогда не считала себя болтушкой, но Катя… право, это слишком. Ей-богу, будь она чуть более образованной, я заподозрила бы в ней какую-нибудь британскую агентессу!

И в этот момент я, словно спохватившись, взглянула на няню детей новыми глазами: а что, если это так и есть?! Разве кто-то говорил, что агент – обязательно мужчина? А образованность… я отлично знала, что разыгрывать дурочку – это иногда даже и забавно.

Впрочем, уже в следующую секунду я поняла, что это бред, а я скоро дойду до того, что буду подозревать агента в нашем швейцаре или дворнике…

– Все, господа, отбегался – женюсь! – торжественно объявил Алекс Курбатов, въехав во двор дома на Пречистенке.

Была суббота, граф Курбатов, как и обещал, прибыл к нам утром, в восемь, чтобы отсюда всем отправиться в Березовое в его экипаже. Сейчас была уже половина десятого, дети с ума сходили от нетерпения – ждали только Алекса.

И вот он явился. В щегольском костюме для верховой езды, с горделивой осанкой и верхом на великолепной лошади белоснежной масти. Я даже залюбовалась: и впрямь наследный принц, как сказал о нем Стенин.

Однако новость о женитьбе Алекса взбудоражила присутствующих настолько, что никто даже не обратил внимания на такой кич, как гарцевание на лошади по Москве, словно какой-нибудь д’Артаньян по Парижу.

– Право, Алекс, зачем вам губить себя так рано? Вы, верно, шутите?! – не сумел сдержать эмоций Жорж Полесов. Но тотчас поднял взгляд на свою супругу, стушевался и замолчал.

– Отнюдь, Жорж, вовсе не шучу, – отозвался Алекс, легко спешившись и обернувшись к графу, не менее удивленному, чем Полесовы. – Вы рады, дедушка? – спросил он. – Вы постоянно твердите мне, что пора остепеняться, – и вот! Будем сегодня кутить по этому поводу!

Граф выглядел, пожалуй, даже более растерянным, чем прочие, – долго не мог найтись что сказать:

– Я, разумеется, рад, мой мальчик… женитьба – это очень важно, но я вовсе не имел в виду, что жениться вам следует тотчас. Вам ведь всего двадцать…

– Вы, дедушка, и сами женились именно в двадцать! Разве не так?

– Да, но… – все еще пребывал в растерянности бедный граф, но Алекс не дал ему закончить мысль.

– И отец мой женился рано – так уж, видно, повелось в нашем роду!

– Нынче, Афанасий Никитич, молодые люди все женятся рано, такие уж времена, – вступилась за Алекса мадам Полесова. Подошла к молодому человеку и тепло пожала его руки: – От души желаю вам счастья, Алекс, в вашей будущей семейной жизни. – Помолчала и спросила: – И кто же ваша избранница?

– Да, кто невеста? – Полесов уже справился с эмоциями и теперь взирал на Алекса с любопытством.

Я все еще с трудом верила в происходящее: конечно, я не очень была в курсе событий beau monde de Moscou, но, кажется, ничего не предвещало помолвки Алекса. Иначе об этом шумела бы вся Москва и уж точно наша Аннушка. И конечно, мне тоже было страсть как любопытно, кто невеста юного Курбатова.

Тот же медленно обвел присутствующих взглядом, как будто сохраняя интригу, и наконец объявил:

– Дочь генерала Волошина. Собственно, не прошло еще и получаса, как я сделал ей предложение, – потому в таком виде.

Волошина… я была наслышана об ее отце как о человеке, имеющем множество полезных знакомств, но о дочери не знала даже, как она выглядит.

Опомнившись, что смотрю на Алекса уже неприлично долго, я отвела взгляд и только покачала головой. Я определенно не понимала его. Неужели он и правда влюблен в эту девушку? Отчего-то я первым делом посмотрела на Мари – меня беспокоило, что станет делать она.

Да и не меня одну, кажется, это волновало.

– Как, однако, забавно начинается день… – обронила Мари и надолго замолчала. Я замерла в ожидании, потому что за этой фразой вполне могла последовать очередная выходка, после которой у всех испортится настроение. – Я, разумеется, поздравляю вас, Алекс, – ровным голосом продолжила Мари. – Хотя признаюсь, что надеялась, вас минет сия участь – быть женатым. И все же Волошина не самая плохая партия, поздравляю вас.

– Благодарю, Мари, – степенно поклонился Алекс, с трудом пряча улыбку, – рад, что мою избранницу вы считаете не самой плохой партией. Признаться, если б вы разнесли ее в пух и прах, как умеете…

– То вы бы передумали жениться? – продолжила за него Мари и звонко рассмеялась. – Право, Алекс, вы неподражаемы! А я-то на миг подумала, что вы и впрямь влюбились в Волошину, но теперь вижу, что причина вашей женитьбы лишь холодный расчет…

– Мари! – одернула я девчонку.

Та, как ни странно, тотчас повинилась.

– Но, знаете, Алекс, я не буду злословить, – умильно улыбнулась она. – И вообще, после того, как вы во время последней нашей беседы раскрыли мне глаза на мое поведение, я решила отныне быть паинькой. Правда-правда! Недавно мадемуазель Тальянова мне даже «bien» поставила. И между прочим, не нашла у меня ни одной ошибки в сочинении.

– То сочинение состояло из десяти слов, – холодно напомнила я. – Вы и впрямь считаете это достижением, Мари?

– Нет-нет, Лидия Гавриловна, – вступился за подругу Алекс, – Мари и впрямь очень способная. И я рад, что тоже имею на вас, Мари, хоть какое-то влияние.

Кажется, тот инцидент в особняке Курбатовых и впрямь был забыт. Ну и славно!

После все бросились поздравлять Алекса и на какое-то время, казалось, забыли о поездке. А потом вспомнили – в суматохе начали собирать забытые в квартире шали, перчатки, трости, зонты… Тогда я и улучила момент, чтобы подойти к новоиспеченному жениху.

– Разрешите и мне вас поздравить, Алекс, – подойдя ближе, чтобы другие нас не слышали, я с любопытством разглядывала его и все еще пыталась понять причину столь поспешной женитьбы. – Хотя мне следовало бы на вас разозлиться… все мужчины одинаковы: разные нежности говорят одним, а женятся в итоге на совершенно посторонних девушках. Она, наверное, красива – эта Волошина?

Я пыталась выглядеть оскорбленной, хотя и давала понять, что лишь продолжаю обычную нашу игру: в этой игре Алекс делал вид, что без ума от меня, а я делала вид, что этому верю. Разумеется, с девушкой хоть сколько-нибудь приличной подобные «игры» недопустимы, но, вероятно, Алекс не собирался относить гувернантку, сироту и бесприданницу, к разряду приличных девушек.

– Ах, Лиди, – он изменился в лице и пылко расцеловал обе моих руки, – как вы могли усомниться, что сердце мое может занять хоть кто-то кроме вас, моя прекрасная леди!

– Слова-слова… – вздохнула я и отняла руки. – Не верю больше ни одному вашему слову! Ведь отчего-то вы женитесь на Волошиной!

Алекс же в ответ, по-прежнему паясничая, развел руками и вздохнул:

– Обстоятельства!.. – Заставляя меня гадать, какого рода эти «обстоятельства».

Впрочем, долго я над этим размышлять не смогла: дети снова загалдели – оказалось, что, пока мы беседовали, к воротам подъехала еще одна коляска. Я тотчас забыла, что еще хотела спросить у Алекса, потому что в дорожном костюме на месте кучера сидел Ильицкий. Кажется, он намеревался присоединиться к нам в поездке… Кто его пригласил, интересно?

А радость и оживление детей объяснялись тем, что рядом с Евгением, крутясь на месте и виляя от нетерпения хвостом, находилась рыжая собака породы английский кокер-спаниель. Разумеется, мои подопечные – будто в первый раз увидели собаку – повскакивали с мест и бросились к ней.

А Ильицкого, очевидно, кто-то все же пригласил, поскольку, натянув поводья и останавливая коляску напротив ворот, он торопливо и с преувеличенной радостью заговорил:

– Я уж думал, придется нагонять вас в дороге! Нанимал подходящую коляску, еще и друг заехал, попросил присмотреть за собакой – потому прошу простить за опоздание…

А после, приподняв шляпу, раскланялся со всеми поочередно и в последнюю очередь со мной. Однако со мной он здоровался вовсе не небрежно, а повернулся полностью и с душевной улыбкой добавил после приветствия:

– Думаю, дети теперь ни за что не расстанутся с собакой – вы не против, Лидия Гавриловна, если они поедут со мной? И вы, разумеется, тоже – кто-то же должен за ними присматривать.

Он изо всех сил пытался выглядеть приветливым, душой компании и лучшим другом детей и животных. Я же, желая найти хоть кого-то, кто услышал фальшь и притворство в каждом его слове, оглянулась на присутствующих. Но кто-то умилялся собаке, кто-то здоровался с Ильицким столь же приветливо… Они правда ничего не замечают?

Мари уже через мгновение последовала за братьями – причем забралась на козлы к Ильицкому, а пес радостно поставил ей лапы на плечи и принялся лизать щеки. Мари смеялась и пыталась увернуться.

– Вы ему явно понравились, Мари, – прокомментировал Ильицкий. – Ну, так что, юные господа, поедете со мной?

– Да, да, мы поедем с вами! – чуть не прыгали от радости Никки и Конни. – А как его зовут?

– Брондлард Одомонд Эллегеон Четвертый, – коротко ответил Ильицкий. Дети же недоуменно молчали, не в силах повторить – потому Женя добавил: – Но мой друг зовет его Джеком. Настоящий охотничий пес с родословной. Между прочим, его родной брат – любимец главного егеря английской королевы Виктории. Смотрите, как он умеет… Джек, дай лапу!

Под аплодисменты и смех близнецов спаниель послушно выполнил команду, но Ильицкий не унимался:

– Да не эту, а левую! – И пес так же послушно подал левую. – Конни, хочешь тоже попробовать?

Смотреть и дальше, как Ильицкий бессовестно использует детей в своих грязных интригах, было выше моих сил… он даже не поленился выучиться различать близнецов! У меня, например, в свое время ушла неделя, чтобы точно разобраться, кто из них Никки, а кто Конни. А потом еще две, чтобы пресечь их попытки снова меня запутать…

Так что сейчас я, многозначительно хмыкнув, отвернулась, чтобы направиться к экипажу Афанасия Никитича.

– Куда же вы, Лидия Гавриловна, вы разве с нами не поедете? – не дал мне сделать и двух шагов Ильицкий.

– Нет, у вашего Джека слишком грязные лапы. Боюсь, он испачкает мне юбку.

– Не слушай, Джек, ты просто лапочка… – Мари снова принялась тискать пса, – мадемуазель Тальянова, видимо, просто не любит собак.

– Мадемуазель Тальянова больше любит мышей и крыс, – громким шепотом поведал Ильицкому Митрофанушка.

Я злилась, но притворялась, будто мне нет дела. Себе в спину я ожидала услышать замечание Ильицкого, что Лидия Гавриловна, наверное, еще любит змей, своих сестер по духу, или что-то столь же остроумное.

Однако он сказал другое.

– Крыс? Почему крыс? – спросил Ильицкий так, будто и впрямь не понял.

– Ну… – замялся Митрофанушка.

– Серж хотел сказать, – помогла брату Мари, – что они с мальчиками однажды подарили мадемуазель Тальяновой крысу, и ей очень понравилось.

Все трое мальчишек снова захихикали, правда, уже не так уверенно.

– Странный подарок… – задумчиво произнес Ильицкий. – Мужчины женщинам обычно дарят цветы, украшения… щенков. Но чтоб крысу? Ей точно понравилось?

– Ну да… кажется… – отозвался Митрофанушка еще менее уверенно и, похоже, начал жалеть, что завел этот разговор.

– Ну, тогда славно. А то я едва не подумал, что вы, ребята, эту крысу своей гувернантке в ридикюль подбросили… Рад, что ошибся на ваш счет, юные господа. – И, повысив голос, чтобы до меня докричаться, уточнил: – Лидия Гавриловна, вы точно с нами не поедете?

Даже после всего сказанного им лапы у его собаки не стали менее грязными.

– Нет, благодарю! – отозвалась я без улыбки и воспользовалась помощью Жоржа, чтобы забраться в карету.

– Да-да, Лидочку мы вам не отдадим… – поддержал меня Полесов, – а детишки пускай с вами, Евгений Иванович, едут, ежели хотят. Катюша за ними присмотрит.

И уже через мгновение я оказалась придавленной к стенке кареты Жоржем Полесовым. Напротив сидела его жена. Приговаривая, что в тесноте да не в обиде, Георгий Павлович жался ко мне еще плотнее, противно шевелил усами и всю дорогу дышал мне в щеку…

Березовое, деревня графа Курбатова, находилась в трех часах езды от Москвы и стояла на самом берегу Истры. Возможно, ближе к лету это место и становилось живописным, но сейчас, в марте, взору открывались только голые черные деревья (березы, как ни странно) да сугробы по пояс. Снега даже на самой проселочной дороге было достаточно, впору ехать на санях.

Сам дом был деревянным, низеньким и не в пример скромнее, нежели городской особняк графа.

– Одно слово – дача, – развел руками Курбатов, как будто извиняясь перед Полесовыми, которые, судя по всему, здесь еще не бывали. – Я на лето всегда стараюсь в имение под Воронежем выехать, а пока в городе, хоть на пару деньков сюда выбираюсь, когда очень уж от людей устаю.

Я взглянула на графа с удивлением: он и так жил сычом в своем особняке, почти не посещая гостей и никого не принимая, но, оказывается, все равно уставал от людей. Занятно.

– А здесь мне рады, – продолжал Афанасий Никитич, – комнаты всегда прибраны – будто меня и ждут. Алекса сюда обычно и калачом не заманишь, а я Березовое люблю… воздух-то здесь какой, Еленочка!

И они одновременно вдохнули полной грудью с блаженными улыбками на лицах.

– Навозом пахнет… – тоже вдохнул Алекс и поморщился. – Предлагаю пройти в дом. Надеюсь, там хоть немного чище.

– А когда мы поедем на стрельбище? – Мари таки не забыла об официальной причине поездки. – Может быть, сначала постреляем, а потом уже все эти les promenades et conversations?[31]

– Вам следует зайти в дом, чтобы хотя бы одеться теплее, Мари, – заметила я, – сегодня ветрено.

– Да, Мари, и не забудьте надеть перчатки! – с усмешкой добавил Алекс.

– Я уже говорила вам, что я не белоручка! – вспыхнула моя воспитанница, а тот только рассмеялся.

Комнат в доме было немного, так что нам с Мари отвели одну спальню – и я, и она были несказанно «рады» такому соседству, что и говорить. Перед выходом я тщательно осмотрела себя в зеркале и с неудовольствием подумала, если бы знала, что здесь будет Ильицкий, то сделала бы утром более интересную прическу. За неимением же прически я воспользовалась духами – своей любимой сиренью, – накинула поверх дорожного костюма модную жакетку, отороченную мехом куницы, и решила, что выгляжу недурно. После чего поскорее покинула комнату, не ответив на ехидное замечание Мари, что мы едем на стрельбище, а не на званый ужин…

Коридоры и единственная гостиная были безлюдны – все понимали, что няня еще долго будет собирать детей, так что не торопились. А я прохаживалась по пустующему дому, ненавязчиво заглядывая за приоткрытые двери, и, возможно, в глубине души надеялась, что увижу Ильицкого.

Кстати, когда я тет-a-тет поинтересовалась у графа, пригласил ли он вместе с Ильицким профессора Якимова, тот дал понять, что и Ильицкого-то не приглашал и предположил, что это сделал Алекс. А когда я задала точно такой же вопрос Алексу, он, чуть поморщившись, ответил, что почти и не общался с Евгением, а пригласил его, очевидно, граф Курбатов…

Очаровательно, он явился сюда без приглашения! Наглость Ильицкого, как всегда, не имела границ! Хотя я не могла не признать его ловкости: и Алекс, и граф слишком широки душой, как и вся русская аристократия, чтобы даже наедине обсуждать, кого они приглашали, а кого нет. А ежели обман и раскроется случайно, все равно сказать об этом вслух они не посмеют.

Вот только зачем это Евгению? И как он решился оставить своего подопечного профессора? Мне так хотелось поверить, что он пошел на этот риск – быть уличенным в обмане, – чтобы лишний раз увидеться со мной… Но, кажется, это было бы слишком безрассудно даже для него.

Впрочем, сколько я ни прохаживалась по дому, Ильицкого так и не нашла, чтобы задать ему эти вопросы. И надо сказать, чувствовала в связи с этим досаду.

Могу поклясться на Священном Писании, что в библиотеку я вошла с самой невинной целью: найти интересную книгу. Чтобы было чем скоротать время, покуда Мари развлекается стрельбою. Однако когда увидела ведущую из библиотеки еще одну дверь, запертую, – видимо, это был кабинет графа – и тем более когда услышала чем-то возмущенный голос Афанасия Никитича из-за той двери… не прислушаться я просто не могла.

– Не понимаю, Алекс, зачем тебе вздумалось жениться на этой Волошиной? – излишне раздраженно вопрошал граф у внука. – С чего вдруг?! Конечно, она мм… весьма хорошенькая барышня, неглупа, и, разумеется, ее отец не поскупится на приданое, но…

– Вот! – Алекс, кажется, забавлялся гневом деда. – Приданое! В нем-то все и дело. Вашим наследником, уважаемый дедушка, является мой глубокоуважаемый папенька, а мне ведь нужно на что-то существовать до тех пор, покуда он не скончается и не оставит все мне! Ценные бумаги общей стоимостью на тридцать тысяч и поместье под Ярославлем, знаете ли, на дороге не валяются. Кроме того, тестя с такими связями, как генерал Волошин, еще поискать надо.

Граф ответил не сразу, и голос его я даже сперва не узнала – настолько он был холоден:

– И не поспоришь с тобою…

– А со мной не надо спорить, дедушка! – Алекс уже откровенно смеялся. – Дайте мне ваше благословение – и довольно! Вы так волнуетесь, право слово, будто это величайший шаг в моей жизни. А женитьба в наше время – это лишь формальность, я даже жить с ней под одной крышей не обязан.

– Если у тебя в день помолвки уже такие мысли, то я боюсь представить, что станет дальше… – отозвался граф. И вдруг в повисшем тяжелом молчании спросил бодро: – А ты не подумал о Мари Полесовой? Я все же надеялся, что за вашей дружбой стоит нечто большее. И уверен, что не я один так думал.

– Вы шутите, дедушка? – Алекс хмыкнул столь небрежно, что у меня зачесалась ладонь дать ему пощечину. – Мари – глупый вздорный ребенок, и только…

– Она не ребенок! – снова повысил голос Курбатов, и чувствовалось, что с каждым словом он закипает все больше. – Она девушка из хорошей семьи! А ты не можешь не понимать, что, проводя с ней столько времени, компрометируешь и ее, и Полесовых!

– Я ничего ей не обещал! – веско заметил Алекс. – Да и вы сами видели, что Мари ничуть не смутила новость о моей женитьбе. Ей все равно! Лишний повод показать, какая-де она умная и прозорливая! Глупая, глупая девчонка! А что до компрометации Полесовых… – Алекс опять хмыкнул, – уж не вам меня в чем-то упрекать, дедушка, поскольку вашу нежную дружбу с мадам Полесовой не обсуждают только немые…

– Замолчи! – Самодовольный голос Алекса оборвал звонкий удар – кажется, свою пощечину графский внук все-таки получил. – Щенок!

Я стояла под дверью, боясь шевельнуться или вздохнуть, и не узнавала ни Алекса, ни тем более графа Курбатова. Всегда мягкий, тихий, деликатный… Я представить не могла, что Курбатов мог так взбеситься. Еще и ударил внука.

Тотчас после удара я услышала тяжелые графские шаги у самой двери и, спохватившись, бросилась вон из библиотеки. Все еще волнуясь, преодолела короткий коридор и укрылась за углом. Но и здесь, прижавшись спиною к стене, слышала, как граф, будто догадываясь о чем-то, покинул библиотеку и приблизился. А потом вышел из-за угла и встал прямо передо мной.

– Афанасий Никитич! – бодро воскликнула я, сделав вид, что только что вышла в этот коридор из холла. – Мне сказали, что сани для поездки готовы… вы не знаете, мальчиков уже собрали? – кажется, мне удалось говорить самым обыденным тоном.

– Да, кажется, мальчики готовы, Лидочка, – не менее обыденно отозвался Курбатов. – Холодновато сегодня на улице, да?

Когда я стояла под дверью кабинета, мне казалось, что граф в бешенстве, на грани нервного срыва, но сейчас… Курбатов выглядел совершенно спокойным. Будто это не он только что в истерике ударил внука. Зато его взгляд был куда пронзительнее, чем обычно, – словно он спрашивал меня не о погоде, а вел допрос.

– Да, прохладно, – беспечно улыбнулась я.

В коридор в этот момент вылетел Алекс Курбатов – с пылающей щекой. Впрочем, увидев меня, он тотчас широко улыбнулся:

– О, Лиди, вы очаровательны! Пойду справлюсь, готовы ли сани.

И, прежде чем я успела ответить хоть что-то, умчался. Граф же вовсе не обратил на внука внимания, а глядел на меня.

– Дивные у вас сегодня духи, Лидочка, – произнес он, когда внук скрылся за дверями, и улыбнулся мечтательно: – Сирень. Charmingly![32] Мне очень нравится.

Он поклонился и тоже направился к дверям. И только тут я поняла, как сильно прокололась…

Граф не мог не уловить шлейфа моих духов, оставшегося в библиотеке, и, разумеется, понял, что я слышала хотя бы часть разговора. Если бы он спросил меня об этом, я ответила бы, что лишь заходила взять книгу – и это даже не было бы обманом… но он ничего не спрашивал. Только смотрел на меня так, что мне становилось не по себе.

А еще Курбатов так вовремя отдал сюртук в чистку. Причем он, кажется, не обливал его ничем, как тот же Стенин. И в ночь перед собственной смертью Балдинский заезжал в дом именно к нему, а не к кому-то другому. И револьвер исчез из фортепиано в тот вечер, когда Курбатов находился в той гостиной. Снова совпадения?

Я уже решила для себя, что Сорокиным был убитый Балдинский, но сейчас снова сомневалась. Граф вел себя странно. Выходит, он лишь выдавал себя за мягкого, покладистого человека? Или Алекс просто вывел его из себя, уронив тень на обожаемую графом Елену Сергеевну? Но тогда вопрос – отчего Курбатов так опекает Полесову? Неужели правда любовь? Или отцовские чувства… Мне показалось, что в этой ситуации Курбатов был, скорее, на стороне Полесовой и Мари, чем на стороне внука. Как будто они ему ближе, чем Алекс.

Или он на стороне Мари потому лишь, что Алекс действительно обошелся с моей воспитанницей дурно, подло, а граф повел себя так, как должен был повести мужчина и дворянин. Но отчего-то мне в это верилось с трудом… Может быть, оттого, что за время, пока я работала у Полесовых, я столь редко видела проявление этого мужского поведения, что перестала верить вообще в его существование.

А может, оттого, что я вовсе перестала замечать в людях хорошее. Да и рассуждаю чаще как гувернантка Лидочка, не вполне разделяя уже, где кончаются ее мысли и начинаются мои собственные. Будто я и впрямь стала ею.

– Насколько затянется моя работа, Платон Алексеевич? – спросила как-то я незадолго до отъезда в Москву. – Месяц, два… год? Я не смогу изображать из себя эту гувернантку долго. Я плохая актриса, вы же сами говорите, что все мои мысли написаны у меня на лице.

– Значит, тебе нужно изменить образ мыслей, девочка, – ответил дядя, помолчав. – И ты в корне не права: тебе не нужно будет никого изображать. Раз уж мы заговорили об актерах, то чем, по-твоему, хороший актер отличается от плохого?

– Не знаю… – нахмурилась я, потому что рассуждать мне уже не хотелось – я слишком устала от инструкций дядюшки в тот день, – хорошему веришь, а плохому нет.

Дядя кивнул:

– Это потому, что плохой играет роль, а хороший сам становится своим персонажем. Пусть ненадолго, пока не смоет грим, но он живет его жизнью, он думает, как его герой, он знает все его самые сокровенные тайны, и он с гениальной точностью может предсказать его поведение в любой ситуации. Даже если по сценарию герой в эту ситуацию никогда не попадет. Придумай себе эту гувернантку, Лиди, – у тебя ведь богатая фантазия? – дядя улыбнулся. – Придумай ее и будь ею. Не нужно ее изображать.

На тот момент мы с дядей уже набросали примерный портрет и легенду Лидочки, но эта гувернантка так отличалась от меня и имела столь неприятные мне черты характера, что у меня совершенно искренне вырвалось:

– Но я не хочу ею быть!

– Надо, – не моргнув, отозвался дядя.

– Я не смогу ею быть… – тихо и убежденно сказала я, отвернув лицо.

– Сможешь.

Дядя похлопал меня по плечу и вышел из комнаты.

Когда все уехали на стрельбище, граф остался в доме. Как и Елена Сергеевна с маленькой Лёлей. Что касается Алекса – я допускала, что после ссоры с дедом настроение его испортится, а то и вовсе он «вспомнит» о неотложных делах в Москве и уедет. Но юный Курбатов вел себя как ни в чем не бывало. Сейчас он сидел в санях рядом с Мари и весело рассказывал ей очередной пошлый анекдот. Двуличный мерзавец! Мари громко смеялась.

Следом за нами ехал Ильицкий – с Катюшей, мальчиками и своим спаниелем.

Надо сказать, что все утро мальчики питали надежду, что им, как и Мари, позволят пострелять из револьвера. Напрасно: слава богу, Елена Сергеевна в этот раз поддержала меня, когда я запретила им даже думать об оружии. Внутренне я была готова к новым крысам в ридикюлях, жабам на подушках и обиженным воплям мальчишек – а вопли эти были пострашнее любых крыс. Но неожиданно мне на помощь пришел Ильицкий, который сказал детям, что, пока Мари будет стрелять, Джек докажет им, что он настоящий охотничий пес: мол, они спрячут что-нибудь в лесу, а Джек по запаху найдет. Подумав немного, дети решили, что хотя это развлечение и не идет ни в какое сравнение со стрельбой, но все же лучше, чем продолжать канючить и быть в итоге наказанными зубрежкой немецкого.

Я не сомневалась, что в поведении Ильицкого был какой-то расчет, но, по крайней мере, он избавлял меня от детских капризов – за одно это я была ему благодарна.

– Только не позволяйте им выбегать на лед, – рядом в этот момент никого не было, но я все равно говорила негромко и придерживалась официального тона. – Река кое-где уже тает… мало ли.

– Вы меня совсем за идиота держите, Лидия Гавриловна? – так же негромко произнес он.

Я не ответила, лишь урвала еще несколько секунд, чтобы насладиться взглядом его глаз, – а после он ушел на зов детей.

Алекс распорядился устроить стрельбище на самом берегу – подальше от дома, деревни и так, чтобы пули улетали за реку, где никого не могли бы задеть даже случайно. Истра в этом месте была шагов тридцать в ширину, а за ней шел длинный пологий пригорок, поросший редкими деревьями и хорошо просматриваемый издалека.

– Оружие ковбоев, гроза индейцев и легенда Дикого Запада! – с восхищением глядя на свой вычурный револьвер, рассказывал Алекс. – Кольт образца 1873 года еще называют «миротворцем» – знаете почему?

– Почему? – приличия ради спросила Мари – ей явно не терпелось уже перейти к практике.

– Потому что там, где американцы его применяют, сразу наступает мир! – сказал Алекс и сам же расхохотался.

– Н-да, американцы вообще любят мир, – заметил Жоржик, стараясь, чтобы и на него обратили внимание. – А если кто-то не хочет их мира, то они придут и заставят его полюбить. Как с индейцами.

– Ну, Мари, видите во-он те бутылки? – указал Алекс на выстроенную в ряд стеклянную тару на постаменте у самого берега. – Это и есть ваша цель.

Мари, щурясь от слепящего мартовского солнца, оценивала «цель». Перчаток она не надела принципиально, презрев даже правила, непременно обязывающие барышень носить их. Я уже молчу о том, что было просто холодно.

– Да здесь всего-то шагов десять, не больше… – отозвалась она.

– Попади сперва хотя бы в них, крошка, – важничая, заметил ее отец.

Полесов стоял подле меня, то и дело комментируя происходящее. А мне, возможно, стоило больше внимания уделить сейчас младшим детям, а не Мари, но они, похоже, вполне весело проводили время с Ильицким и спаниелем – собака носилась по снегу, выполняя какие-то команды, все смеялись и были счастливы. Мое вмешательство, боюсь, эту идиллию тотчас разрушило бы. К тому же была Катюша, а присматривать за детьми вне занятий – это ее прямая обязанность.

В ответ на замечание отца Мари упрямо нахмурилась и не терпящим возражения тоном велела:

– Давайте револьвер!

– Погодите-погодите, сперва нужно научиться его заряжать, – Алекс все еще не решался отдать ей свой кольт, – берем пять патронов и вставляем в каморы барабана…

– Почему пять патронов? – удивилась я, внимательно наблюдая за его действиями, – камор ведь шесть.

– Видите ли, – Алекс обернулся ко мне и деловито начал объяснять, – камору напротив ствола рекомендуют всегда держать пустой – чтобы случайно не выстрелить.

– А что – были прецеденты?

– Как вам сказать… кольт крайне прост в использовании, так что да – непроизвольный выстрел вполне возможен. Для выстрела достаточно всего-то взвести курок – это делается одним легким движением – и нажать на спусковой крючок. А главное, стрелять из него можно очень скорострельно…

В следующее мгновение – не успела я и моргнуть – Алекс развернулся к берегу, вскинул руку с револьвером и, с бешеной скоростью взводя левой рукой курок, произвел пять оглушительных выстрелов подряд. Вслед за каждым разлеталась вдребезги новая бутылка на постаменте у реки.

Уничтожение пяти бутылок заняло у него секунд пять-шесть, не больше.

– Вот как-то так… – с кокетливой скромностью Алекс снова повернулся ко мне и для пущего эффекта крутанул револьвер на пальце за кольцо возле спускового крючка.

– Алекс… – выдохнула я, отнимая ладони от ушей, поскольку выстрелы были очень громкими, и совершенно искренне восхитилась: – Вы просто здорово стреляете! Как настоящий ковбой, как герои Майн Рида![33] Я, право, думала, что так стреляют только в книжках…

Я действительно была под большим впечатлением. Тот поклонился.

– Браво, Алекс, браво… – лениво поаплодировал ему Полесов.

Однако выражение лица Жоржика подсказывало, что он далеко не так восхищен. Но договорить отцу не дала Мари.

– Ну что вы наделали, Алекс! – набросилась она на юного Курбатова с упреками. – Вы разбили все мои бутылки!

– Не беда, Мари, будут вам новые бутылки – этого добра у нас, слава богу, хватает, – снова рассмеялся Алекс и тотчас сделал знак слуге, который, очевидно, и занимался расстановкой «мишеней».

– Да, Алекс, стреляете вы и правда здорово – полностью согласен с Лидочкой, – продолжил все же Жоржик Полесов и добавил наставительно: – Но чего вам не хватает, так это опыта! Это очень чувствуется. Да и с десяти шагов попасть в бутылку – невелика заслуга. Вы позволите? – он протянул руку к револьверу.

– Сделайте одолжение, Жорж, – с невозмутимой улыбкой тот отдал оружие.

– Видите ли, Лидочка, истинный стрелок стреляет – как дышит, – Полесов не спеша и вдумчиво заправлял патроны в барабан, – Алекс слишком старается произвести впечатление, его движения слишком искусственны. – Он поднял руку с револьвером, целясь вовсе не в бутылки, которые еще устанавливал слуга, а в одинокую березу шагах в двадцати от нас. И сделал первый выстрел. – И вовсе не следует спешить: мы, слава богу, не на Диком Западе и индейцы за нами не гонятся, – он нежно улыбнулся мне и сделал второй выстрел.

Жоржик еще долго говорил, переходя с места на место, прицеливаясь в дерево и не спеша расстреливая оставшиеся патроны. Даже я несколько заскучала, а Мари уже откровенно маялась: демонстративно от нас отвернулась и развлекалась тем, что выбивала носком ботинка комья снега из земли.

– Извольте посмотреть, Лидочка, – расстреляв патроны, Полесов выглядел совершенно довольным и подставил мне локоть, явно приглашая прогуляться до березы-мишени.

В коре дерева была выбита пятью пулями русская буква «Л». Как это мило.

– Как это мило! – воскликнула я вслух с преувеличенным восхищением. – Это ведь первая буква в имени Елены Сергеевны – Лена!

Жорж, казалось, был обескуражен моим выводом.

– Да, возможно, это первая буква в имени Лена… – отозвался он.

– Жорж, да вы отлично стреляете!.. – к нам приблизился юный Курбатов, тоже заинтересовавшийся. – Вот уж не думал, что вы умеете обращаться с револьвером. Вы где-то специально учились?

Да, мне тоже было крайне интересно, где он этому учился. Но Полесов наше любопытство не удовлетворил, продолжив эту своеобразную перепалку с Алексом.

– Просто я не афиширую, Алекс, свои таланты так настойчиво, как некоторые… – ответил он и, видимо, счел себя победителем в сегодняшней стрельбе. Он, по-прежнему не отпуская моей руки, повел меня к саням.

– Лиди, а вы не хотите тоже попробовать? – спросил Алекс, вынуждая нас остановиться.

И тут же раздался негодующий голос Мари:

– Алекс! Вы же обещали меня научить стрелять!

– Да-да, Мари, un moment[34], времени у нас достаточно – вы тоже постреляете. Лиди, ну так что? – он навязчиво подставил мне локоть возле второй моей руки.

– Согласен с Алексом! – поддакнул Полесов, тут же меняя траекторию и ведя меня назад к берегу. – Уверен, из вас, Лидочка, выйдет отличный стрелок!

– Ох… право, я даже не знаю…

В мои планы действительно не входило учиться стрелять: вполне достаточно отмычек в качестве подарка-издевки от Ильицкого – не хватало еще револьвера. Но любопытство во мне, как это бывало часто, победило.

– Ну, хорошо, – сдалась я, – я попробую сделать один выстрел, но после вы тотчас займетесь обучением Мари!

Я отлично видела, с каким негодованием моя воспитанница смотрит на нас с Алексом, но отчего-то мне казалось, что нелишним ей будет увидеть своего так называемого друга во всей красе: не держащим слова и бесстыдно волочащимся за ее же гувернанткой. Меня Мари и так ненавидит, так что я ничем не рисковала.

Едва я согласилась, как сразу получила в руки кольт:

– Тяжелый…

Револьвер действительно был увесистым, рукоять казалась неудобной, и долго держать его в вытянутой руке я бы точно не сумела.

– Больше килограмма весом, – важно пояснил Алекс, – так, теперь встаньте поустойчивей, руку держите параллельно земле… так… – он сам придержал мою вытянутую руку и взвел курок, – ну а теперь смотрите, чтобы мушка…

– Мушка – это вон та… petit pièce[35] на стволе?

Кажется, гувернантка Лидочка снова дала о себе знать.

– Да, это та petit pièce, – сдержал улыбку Алекс, – так вот, ждите, когда petit pièce сойдется на одной из бутылок и одновременно окажется точно по центру тех двух… grandes pièces[36]. Оказалась? А теперь жмите на спусковой крючок!

– И все?…

– Да – и все! – рассмеялся Алекс. – Говорю же, кольт крайне прост в обращении. Стреляйте.

Рука уже начала уставать и потому предательски дрожала, мешая целиться. Решив покончить с этим поскорей, я прищурила один глаз, поймав на мушку самую крайнюю бутылку, и нажала на спусковой крючок. Рука моя дрогнула от сильной отдачи, но ни одна бутылка, даже та, в которую я целилась, почему-то не разбилась.

– Он что, не выстрелил? – я удивилась, взглянув на револьвер.

– Выстрелил… только не туда.

– Шагов на пять не туда, – скептически прокомментировал Полесов. – Но не думайте, Лидочка, что это ваша вина. Неважный из вас учитель, Алекс, вот что я вам скажу! – И, кажется, вознамерился учить меня сам. – Вы, Лидочка, просто дуло слишком вверх поднимаете… давайте-ка я вам помогу, зайчонок мой…

И он тотчас встал позади, положив ладонь мне на талию, прижавшись щекой к моей щеке и направляя мою руку. Нет, это даже для Лидочки слишком…

– Георгий Палыч! – дернулась я, высвобождаясь.

И в тот же момент со звоном разлетелась вдребезги бутылка.

– Что это?…

Я обернулась на выстрел и увидела Мари с револьвером в руке и с озаренным улыбкой лицом.

– У меня получилось! Я попала, попала! – словно ребенок, она запрыгала на месте, а потом и вовсе бросилась на шею стоявшему подле Ильицкому.

– Да, вы молодец, Мария Георгиевна, – попали с первого раза, – отозвался он, ставя ее на землю.

На них смотрела не только я, но и Алекс с Полесовым. Смотрели и молчали. И чувствовалось в этом молчании какое-то невысказанное раздражение.

– Это ваш револьвер, Евгений Иванович? – наконец спросила я. – Позвольте спросить, зачем вы взяли с собою на отдых револьвер?

– На всякий случай, Лидия Гавриловна, – отозвался тот, подняв голову и посмотрев мне в глаза. – Никогда не знаешь, пригодится эта petit pièce или нет.

Я уже и забыла, что он умеет смотреть так, будто выносит приговор и одновременно приводит его в исполнение. Боже… я и подумать не могла, что он где-то поблизости и слышал весь этот отвратительный разговор. Не рассказывать же ему, что это все Лидочка, а не я!

Но наших взглядов, похоже, никто не замечал. Мари радовалась удачному выстрелу, а ее братья, брошенные Ильицким, крутились рядом и пытались потрогать револьвер.

И вдруг Мари настороженно спросила:

– А где Никки?

С трудом оторвав взгляд от глаз Евгения, я пересчитала детей: Митрофанушка и старший из близнецов, Конни, были здесь, но Никки со спаниелем поблизости действительно не оказалось.

– Никки с Джеком ищут перчатку месье Ильицкого! – легкомысленно объявил Митрофанушка и пихнул в бок брата. – Мы ее так запрятали, что они еще долго будут искать.

По спине пробежал холодок, и непроизвольно я обернулась к реке. Здесь лед был крепким, но я знала, что за поворотом, где мы проезжали прежде, лед начинал уже трескаться – видимо, река там мельче или течение сильнее.

– Где вы спрятали перчатку? – радостный настрой Мари тотчас сменился тревогой в ее голосе.

– Там… – Митрофанушка, как будто тоже испугавшись, махнул рукой в глубь леса, – спрятали ее в дупле на дереве. Я покажу!

И, не дождавшись ответа, бегом бросился в лес по истоптанной тропинке. Мари, сунув револьвер в руки Ильицкому, решительно и уже без всякого намека на улыбку припустила следом, не оглянувшись на нас.

– Мари, постойте, я с вами! – успел крикнуть Алекс, догоняя их.

После того как Мари, Алекс и мальчики скрылись из виду, я еще долго смотрела им вслед и пыталась перебороть это предчувствие неясной беды.

– Сейчас вернутся, никуда не денутся… о чем здесь вообще волноваться! – будто подбадривая меня, Жорж Полесов делано беспечно пожал плечами и попытался рассмеяться.

Заметно было, что он тоже беспокоится, но в характере Георгия Павловича до последнего надеяться на русский авось, так что он крепился.

Зато Ильицкий, кажется, и впрямь был спокоен:

– Здесь и правда трудно заблудиться. До проселочной дороги меньше полуверсты, и все время ходят люди.

Обычно каменное спокойствие Ильицкого на меня действовало безотказно, но не в этот раз. Чем дольше Мари и Алекс не возвращались, тем отчаянней я вглядывалась за поворот реки. И наконец не выдержала:

– Я пройду к реке и поищу там.

– Лидия Гавриловна, позвольте… – подпрыгнул ко мне Полесов, но я не дала ему договорить.

– Георгий Павлович, останьтесь здесь, прошу! – железным голосом сказала я. И чуть мягче добавила: – На случай, если Никки вернется.

Ильицкого я с собою не звала, но не сделала и тридцати шагов, как он догнал меня в лесу. Не знаю, что он сказал Полесову – мне в тот момент не было до этого дела. Мне просто стало чуточку легче оттого, что он рядом.

– Ты зря беспокоишься – мальчишка просто где-то играет с собакой, – сказал Евгений через полминуты молчания.

Я не ответила, пытаясь разглядеть на снегу следы. То ли проталины, то ли и правда детские ножки. Я прибавила шагу.

– Ну, давай скажи, что это я во всем виноват! – снова заговорил тогда Ильицкий – кажется, его злило мое молчание. – Скажи, что я вызвался следить за детьми и одного потерял! И что вообще не нужно было привозить собаку. Давай выскажись!

В его голосе я слышала уже раздражение. Понимала, что нужно действительно что-то сказать – что это не его вина ни в коем случае, а целиком моя. Это я дрянная гувернантка, это я не на своем месте! Я очень хотела сказать ему именно это, но сейчас было не место и не время – сперва нужно найти Никки.

Я хотела так сказать до тех пор, пока не услышала себе в спину его презрительно-насмешливое:

– Ну что ж ты все молчишь? Зайчонок!

Меня как будто обожгли это слово и этот тон.

– По-твоему, мне нравится это все? – обернувшись и поймав его взгляд, с вызовом спросила я. – Тебе неприятно было это слышать, я понимаю, но подумай, каково мне?!

– Если тебе это не нравится, то отчего ты до сих пор в этом доме?

Я не ошиблась: Ильицкий вовсе не собирался шутить или журить меня этим «зайчонком». Он был в бешенстве, жег меня взглядом и, кажется, едва сдерживался, чтобы не повышать голоса.

– Я уже говорила почему!

– Я помню, что ты говорила! И кажется, начинаю понимать, что предела для тебя не существует. На что ты еще готова пойти, чтоб задержаться в гувернантках, а, зайчонок?!

Глядя на него во все глаза, я мысленно умоляла его замолчать. Потому что чувствовала – еще немного, и он произнесет слова, после которых я сама не захочу его ни видеть, ни знать.

Ильицкий же был слишком взбешен и даже не пытался меня понять. Однако он все же замолчал. Но лишь на мгновение, чтобы перевести дух и как будто даже осмысленно произнести:

– Знаешь, я уже начинаю думать, что не нужно было нам встречаться в этот раз в Москве. Пусть бы лучше ты осталась светлым образом в моей памяти, чем так. Если б я не знал тебя раньше, то, клянусь, подумал бы…

– Что бы ты подумал? Что я любовница Полесова? Или Алекса? Или их обоих? Так, может, так и есть? Может, ты правильно подумал?!

Кажется, у меня начиналась истерика. В горле стоял ком из ненависти и горячей обиды, мешая мне говорить в полный голос.

– Лучше б ты и правда не приезжал, – выдавила я без сил.

Мне очень хотелось расплакаться сейчас. Не для того, чтобы по-бабьи шантажировать Ильицкого своими слезами – нет, я действительно хотела, чтобы он ушел. Но мне хотелось расплакаться, потому что не было больше сил терпеть эту боль, будто тысяча осколков в горле. А слезы все не могли вырваться наружу.

– Ты слышишь? – изменившись в голосе, спросил вдруг Ильицкий.

В тот же момент и я уловила собачий лай вдалеке. Спаниель! Не ответив, я встрепенулась и с ходу бросилась на звук. Лай, к ужасу моему, действительно доносился с реки, а там, где была собака, без сомнения, стоило искать и Никки!

В панике, путаясь в подоле платья и то и дело проваливаясь в снег, я добралась до самого берега Истры, еще издалека увидев, что лед здесь тонкий и прозрачный, как стекло. Кое-где он уже стаял вовсе, а посреди реки, шагах в десяти от нас, на оторвавшемся куске такой же прозрачной льдины стоял совершенно бледный Никки и смотрел круглыми от страха глазами. Пес у его ног отчаянно лаял и рвался в воду.

– Никки! – выкрикнула я в ужасе.

Плохо соображая, что делаю, я шагнула на лед, тотчас проваливаясь в воду.

– Куда ты?! – Ильицкий рванул меня за плечи, возвращая на берег. – Вода ледяная!

– Мадемуазель Тальянова, все хорошо… – мальчик пытался говорить бодро, но голос его то и дело срывался. Я видела, что ему было страшно. – Я же умею плавать, я сейчас… не ругайтесь только.

– Нет, стой на месте! Не шевелись! – снова выкрикнула я, сделав еще одну попытку шагнуть в воду. – Никки, я не буду ругаться, только не двигайся!

Никки и правда умел плавать, но в своей одежде – валенках, теплых штанах и полушубке – его мигом, как только лед треснет, утянет на дно. А вода действительно ледяная.

Сама я продолжала глупо метаться по берегу, снова и снова делая попытки броситься в воду. Мне казалось, что это длится бесконечно долго, но, верно, не минуло и десяти секунд. Просто я вдруг увидела, что Ильицкий, уже сбросив шинель и стащив ботинки, шагнул в воду – и я застыла, приложив руки к лицу и пытаясь подавить крик.

Впрочем, быстро поняла, что все не так ужасно: воды было ему чуть выше колена. Добравшись до льдины, Ильицкий подхватил мальчика и повернул к берегу. Я смотрела на них обоих и все не смела выдохнуть: Женя что-то говорил притихшему ребенку на ухо и одной рукой держал его, а второй балансировал в воздухе. Спаниель следом за ними бросился в воду и вскоре уже отряхивался на берегу.

– Я знал, что здесь неглубоко, – опуская Никки в снег, пояснил Ильицкий с деланым равнодушием. – Здесь река сужается, и раз лед начал таять… элементарная физика.

Знать этого наверняка он не мог, разумеется. Обычная его бравада.

– Одевайся скорее, ты простудишься… – умоляла я его, подавая ботинок.

– Да запросто! Простужусь, заболею и умру. А еще я ногу о камни поцарапал – может начаться гангрена, тогда вообще дело мое табак. Ты выйдешь замуж за одноногого калеку?

Я бросила на него отчаянный взгляд – хоть бы при ребенке воздержался от своих дурацких шуток! Но Никки, кажется, нас не слушал, потому как совершенно не отреагировал на слова про «замуж».

Пока я, встав коленями в снег, укутывала мальчика в свою жакетку, потому что мне казалось, что ему все же холодно, Никки так и стоял, вцепившись пальцами в мое плечо, – будто боялся снова потеряться. А когда я закончила и попыталась встать, он вдруг обвил руками мою шею и прижался всем тельцем.

– Никки, ну что ты… я тебя больше не потеряю, обещаю.

Он и сейчас не ответил, только жался сильнее и так отчаянно, что у меня снова начал нарастать комок в горле. А через секунду этот комок вылился в слезы – теплые и почему-то даже приятные, сквозь которые хотелось улыбаться. Крепко обняв Никки в ответ, я гладила его по мокрым волосам и шептала на ухо слова – глупые, безрассудные, будто вся моя выверенная сдержанность рухнула сейчас, оставляя лишь бесконечную нежность к этому мальчику.

А потом я почувствовала, как на уже замерзающие мои плечи легла тяжелая ткань – это Ильицкий накинул мне шинель. И прежде чем я обернулась к нему, он каким-то быстрым и неловким движением прижался губами к моему виску и шепнул:

– Прости.

О произошедшем – что Никки едва не погиб, потому что я за ним не уследила, – спустя полчаса я сама рассказала Елене Сергеевне. Хотя Ильицкий по дороге домой и взял полушутливым тоном с мальчика обещание, что «мы ведь не расскажем ничего маме?» – а тот заговорщически кивнул. Меня все еще трясло при мысли, что могло случиться с Никки, и я была уверена, что ни один беглый шпион на свете не стоит этого… я надеялась, что Елена Сергеевна тотчас даст мне расчет.

Но доброту Полесовой – или же ее безрассудство – я снова недооценила.

– Что – на льдине прямо так и стоял? Ах, божечки, страсти какие вы говорите… Дружочек, вы, верно, сами просто переволновались – наверняка все было не так страшно. Я потрогала ручки Николушки, так он даже не замерз. – Она подозвала меня сесть к ней на софу и, понижая голос, поделилась: – Со мною тоже подобное случалось. Сержу тогда и пяти лет не было: мы с ним по Александровскому саду прогуливались, а я с подругами разговорилась, да и потеряла его из виду. Уж потом мы Сережу искали-искали, искали-искали… ох, только к вечеру городовой его привел. Кошмар какой. До сих пор вспоминать страшно. Так что вы не переживайте, дружочек, со всеми может случиться.

Напрашиваться на увольнение сама я не стала.

Покинув Елену Сергеевну, я до темноты просидела с Никки – читала ему «Всадника без головы» Майн Рида. Русского перевода в библиотеке Курбатовых не нашлось, так что я, скорее, не читала, а пересказывала в своем вольном переводе. Очень вольном, поскольку не хотела шокировать ребенка некоторыми подробностями.

А вскоре заметила, что на пороге комнаты притаился Конни и тоже внимательно слушает. Потом он осмелел и вошел в детскую. Потом сел на ковер возле меня и, приоткрыв рот, ловил каждое слово.

Когда стемнело окончательно и Катюша пришла укладывать мальчиков, я закрыла книгу.

– Здорово… – будучи еще под впечатлением, выдохнул Конни.

– Мадемуазель Тальянова, а почему вы нас английскому не учите? – Никки, взяв книгу, листал страницы и хмурился. – Все самые интересные книжки всегда на английском.

Я не сразу нашлась что ответить.

– Ежели будете себя хорошо вести и прекратите безобразничать, то… думаю, мы сможем найти полчаса в день, чтобы заниматься английским.

Мне самой не верилось, что я произнесла эту фразу.

Конни и Никки переглянулись, прикидывая, кажется, способны ли они на такие жертвы. А потом Конни, более старший и рассудительный, вдруг распознал подвох и принялся торговаться.

– А давайте лучше заместо французского английский учить? – предложил он, прищурившись.

– Нет! – вскинул на меня просящий взгляд Никки. – Весь Жюль Верн написан на французском! Лучше заместо немецкого – мы его и так почти знаем уже…

– Нет-нет, юные господа, – вмешалась все же я, – учить английский в ущерб другим предметам мы не станем. Соглашайтесь на то, что я предлагаю, иначе вовсе передумаю.

Близнецы снова переглянулись, и Конни сосредоточенно кивнул:

– Хорошо. Но пока мы не выучили английский, вы же дочитаете нам до конца историю про всадника?

– Все зависит от вашего поведения, – серьезно, в тон ему, ответила я.

Потом степенно поклонилась и вышла за дверь.

– Есть новости по переговорам в Асхабаде? А то с нашими событиями – я о бедном господине Балдинском – мы с Жоржем совсем за новостями не следим, газет даже не читаем…

Разговор за ужином не клеился, и эта фраза Елены Сергеевны стала, кажется, самой длинной за весь вечер.

– Да все то же, Еленочка, – со вздохом ответил граф Курбатов, – Абдур-Рахман, эмир афганский, пытается убедить англичан, что случившееся на Кушке – недоразумение. Мол, мелкий пограничный конфликт, он даже и внимания не стоит. Да только никто этого эмира не слушает: лорд Рипон[37] прямо заявляет, что ежели сейчас Россию не остановить, то она – мы то есть – начнет интервенцию Афганистана уже открыто. Посему, говорит, нужно объявлять войну… Я Рипона еще по Лондону хорошо помню – ох и упертый жук! Мало того что масон, так еще и либерал. Такой легко не отступится. Попомните мое слово, Еленочка, будет война!

Елена Сергеевна горестно вздохнула, и за столом снова надолго замолчали.

– Что это мы все о грустном да о грустном! – первым нарушил скорбную тишину Жорж Полесов. – У нас радость: Алекс женится! А мы его даже как следует не поздравили еще.

Алекс оторвался от еды и изобразил улыбку.

Встав, Полесов поднял бокал с вином и, постучав по нему вилкою, чтобы привлечь внимание остальных, начал произносить речь. Длинную, скучноватую, полную весьма двусмысленных шуток. Он желал Алексу неземного счастья, полный дом детишек и безо всякого зазрения совести под конец выразил надежду, что его с мадемуазель Волошиной ожидает «такая же счастливая и крепкая семья, как у нас с Еленочкой». Пышно произносить речи Жоржик умел – этого не отнять.

Я же все это время молча рассматривала новоиспеченного жениха. Речь Полесова едва ли пришлась ему по душе: улыбка Алекса была фальшивой, а отведенный в сторону взгляд беспокойным.

После мужа произнесла несколько поздравительных слов Елена Сергеевна и под конец даже всплакнула, растрогавшись. Граф же, и не взглянув на внука, сухо пробормотал, что он все уже сказал Алексу по поводу этой свадьбы. Своего недовольства Курбатов-старший скрыть не пытался.

Мари тоже сказала что-то вежливо-заученное. На этом бы ей и замолчать, но, уже сев на свое место, она громко вздохнула и с мрачноватой улыбкой продолжила:

– Да, Алекс… вот уж не думала, что вы когда-нибудь женитесь. Но знаете, чем дальше, тем более я уверена, что мадемуазель Волошина отличная пара для вас. Да-да, она будто для вас и создана! Конечно, не дай бог кому-нибудь в восемнадцать лет иметь такое кислое выражение лица, как у нее, и тем более заразиться ее умением вовсе не понимать шуток. Но вам, Алекс, безусловно, лучшей пары не сыскать.

– Это почему же? – наклоняясь к столу, чтобы через Ильицкого, сидящего меж ними, видеть Мари, вопросил Алекс. – По-вашему, у меня тоже кислое лицо и я не понимаю шуток?

– Напротив! У вас этих шуток даже слишком много. Иногда, признаться, это раздражает. Не поймите меня превратно: я всего лишь хотела сказать, что мадемуазель Волошина повлияет на вас в лучшую сторону – сделает солиднее и респектабельнее. И безусловно, она как раз та девушка, с которой не стыдно появиться в свете.

Она откинулась на спинку стула, снова прячась за Ильицким, и усмехнулась еще мрачнее:

– Глядя на вас, Алекс, я решила, что когда стану выходить замуж, то последую вашему примеру: выберу человека серьезного и основательного. Военного или, допустим, преподавателя, который тоже влиял бы на меня положительно… Салфеточку, месье Ильицкий? – спросила она у Евгения, который вслед за предыдущей ее фразой вдруг поперхнулся и закашлялся.

– Благодарю, Мария Георгиевна… – Женя, справившись с кашлем, принял салфетку. А после полуобернулся к Мари и, тщательно подбирая слова, заговорил: – Только, боюсь, вы неверно понимаете некоторые вещи. Относительно замужества. Жениться для того лишь, чтобы «стать лучше», как вы выразились, или тем более чтобы кому-то что-то доказать – это… как бы вам объяснить… ахинея, вздор и чушь. Женитьба – это вообще достаточно сомнительный для здравомыслящего человека шаг, и уж если идти на него, то причина должна быть действительно веской.

Мне стало до смерти любопытно, что это за причина, по его мнению. А Мари фыркнула и почему-то предположила:

– Ох, только не говорите, что этой причиной должна быть любовь. Это самая нелепая причина для женитьбы.

Сказав, она залпом осушила бокал с таким видом, будто там настоящее вино, а не ягодный морс, и будто сама она тридцатилетняя пресытившаяся жизнью дама полусвета. А потом продолжила несколько раздраженно:

– Среди знакомых моих родителей тех, кто женат по любви, нет вовсе… ах, и даже не спорьте, маменька! – отмахнулась она от Полесовой, когда та попыталась возразить. – И пусть их жизнь похожа на протухшее болото, в котором всегда все спокойно, выглядят они вполне довольными.

Закончив эмоциональную тираду, она снова осушила бокал, который едва успел наполнить для нее Ильицкий. Он, поставив графин на место, лишь негромко заметил:

– Жизнь не обязательно должна быть похожей на протухшее болото.

Отчего-то я была уверена, что Мари с ее характером это не грозит точно. За столом, впрочем, снова повисло молчание – кажется, думали над словами Ильицкого. Но ненадолго: вскоре тишину нарушил наш жених.

– Месье Ильицкий, а вы действительно считаете, что любовь – это единственная стоящая причина для женитьбы? – спросил он, не скрывая усмешки. – Да вы романтик! Кто бы мог подумать…

Ухмыляясь, Алекс откинулся на стуле, кажется, чтобы увидеть реакцию Мари, но та не ответила, осушая уже третий бокал. Зато, тоже откидываясь на стуле, с ним заговорил Ильицкий – с достаточно благодушной улыбкой:

– Должно быть, шокирую вас, месье Курбатов, но я в ранней юности даже стихи писал. Не про любовь, не бойтесь – про декабристов. Я был глуп тогда и крайне им сочувствовал. Хотя моя маменька, прочтя, сказала, что я талантливей, чем Пушкин. Мне стало жаль Пушкина, и с тех пор я бросил свои сочинительства.

Преподнесено это было как шутка, так что обстановка несколько разрядилась. Но, пока все еще улыбались, Ильицкий вдруг продолжил – громко и во всеуслышание:

– Называйте эту причину как хотите, господа, но порой кажется, будто какой-то человек – лишь эпизод в жизни, минутное увлечение. Что через месяц ты наиграешься с этим увлечением, а вскоре и имени его не вспомнишь. А потом понимаешь, что тебе жизни не хватит наиграться – не только месяца.

Видимо, в этот момент поперхнуться нужно было мне. Не в силах выдохнуть, я глядела на Евгения с таким обожанием, что если б кто посмотрел на мое лицо сейчас – не догадаться о моих чувствах не смог. Спохватившись в какой-то момент, я отвела взгляд, уткнулась в тарелку и принялась есть горячее с таким интересом, будто меня перед этим неделю не кормили. Что было в тарелке – совершенно не помню.

– Видимо, в этом случае и стоит жениться, Мария Георгиевна, – закончил Ильицкий, пока старшее поколение еще улыбалось, представляя его пишущим стихи про декабристов.

Я не злилась больше на Ильицкого. Ну, право, как я могла, после его сегодняшних признаний? Пусть некоторые сочтут меня бесхребетной и склонной менять решения по пять раз на дню, но стоило мне встретиться взглядом с его черно-шоколадными глазами, всякий раз я таяла, мне тотчас хотелось улыбнуться, и я ясно понимала, что люблю в этом мужчине все. Люблю его отвратительные усмешки, его надменные остроты, его чувство юмора, от которого у нормальных людей мороз по коже… и простить готова ему, кажется, все на свете.

После ужина я лишь на минуту заглянула в нашу с Мари спальню, чтобы привести себя в порядок и накинуть на плечи шаль, а потом короткими перебежками, и правда как настоящая шпионка, выбралась во двор и разыскала конюшню. Я уже знала, что, помимо лошадей, там поселили спаниеля, а за ужином Ильицкий обмолвился, что прогуляется с ним перед сном, – в момент, когда Женя вернется с прогулки, я и рассчитывала его застать.

Ждать, однако, пришлось долго – я успела пригреться и задремать на каком-то ящике, привалившись боком к огромному вороху сена. Проснулась оттого, что услышала лай неугомонной собаки. Опасаясь, что за Ильицким может кто-нибудь увязаться, я сорвалась со своего ящика и живо укрылась за кучей сена.

– Будешь спать здесь, чудовище.

Я вздрогнула, не сразу догадавшись, что он сказал это спаниелю. Не удержавшись, выглянула из своего укрытия, чтобы полюбоваться Ильицким, покуда он меня не видит: Женя, сняв сюртук, стоял спиною ко мне и устраивал собаке подстилку из соломы. Все-таки до чего хорошо он был сложен, и как ему шла эта стрижка, и как красиво белая сорочка оттеняла смуглую кожу…

Я полагала, что Ильицкий о моем присутствии не подозревает, однако он вдруг обернулся, безошибочно найдя меня взглядом.

– С твоей стороны безрассудно было приходить сюда одной. – От романтично-благодушного его настроения, бывшего за ужином, не осталось и следа. Он глядел на меня и снова хмурил брови.

– Знаю… – Я поднялась на ноги, робея. – Но я всецело доверяю тебе – ты никогда не сделаешь мне дурного. Ведь так?

Он усмехнулся свысока, дабы я поняла, сколь сильно ошибаюсь. Только глаза его, стремительно теплеющие, выдавали его с головой. Выдавали настолько, что я решилась подойти и взять его за руку.

– Еще я хотела сказать… – произнесла я негромко, вкладывая в это прикосновение всю нежность, на которую была способна, – что тоже тебя люблю.

– Тоже? – Ильицкий изогнул бровь.

– Тоже. И выйду за тебя замуж… если ты еще не передумал, конечно.

Сказав это, я особенно остро почувствовала свою беззащитность перед Ильицким, ведь вполне в его характере теперь, когда он точно знает о моих чувствах, в полной мере показать его власть надо мною. Пустить в ход его шутки, которые хоть и были шутками, но все же обижали меня порой. Но таков он есть, и я люблю его именно таким.

Решив так, я была очень удивлена, что Ильицкий ничего не сказал. Совсем ничего. Лишь по-хозяйски взял мое лицо за подбородок, наклонился и поцеловал мои губы. А я обняла его – неловко, но чувствуя, как на душе становится спокойно, мирно. Зато в голове – пусто и весело. Я и впрямь была до неприличия счастлива в тот момент и безрассудна настолько, что сама увлекла Женю все на ту же кучу сена. Право, не знаю, чем бы это закончилось, если бы меня вдруг не начал разбирать смех.

Некоторое время Женя его игнорировал, снова и снова находя мои губы, но, в конце концов, не выдержал:

– Ну что? Что здесь смешного?!

– Ничего, просто это все так… a la russe[38], – я, давясь смехом, обвела рукой наваленные вокруг кучи сена, фыркающих лошадей. – Полгода назад я свое имя без акцента не могла произнести, а теперь… представляю лица моих институтских подруг.

– Только твоих подруг здесь не хватало… – Ильицкий, наконец, оставил меня, перекатившись на бок и подперев голову рукой. – Что ты со мной делаешь, а? Зачем ты сюда пришла?

– А зачем ты за ужином сказал, что пойдешь гулять с собакой? Разве не для того, чтобы я тебя услышала?

Крыть Ильицкому было нечем.

Нервный свой смех я уже уняла, однако в качестве брачного ложа сия куча сена меня по-прежнему не устраивала.

– Меня поселили вместе с моей воспитанницей, – напомнила я, – она и так бог весть что обо мне думает, а если расскажет кому-то, что ее гувернантка полночи бродит непонятно где… Полесовы тотчас дадут мне расчет.

– И окажутся правы. Будь ты гувернанткой моих детей – я б уволил тебя ко всем чертям уже давно! – сурово заметил Ильицкий. А потом вдруг смешался и отвел глаза: – Знаешь, хочу кое в чем сознаться. В эту среду, пока мы прогуливались с Мари у Курбатовых, я сказал ей прямо, что думаю о твоих педагогических талантах. Не стану лгать, я надеялся, что она доложит о моих соображениях маменьке, после чего тебя действительно рассчитают.

Новостью это для меня не стало, так что я лишь хмыкнула с деланым возмущением:

– Вот как?!

– Можешь меня упрекать, но я по сей день уверен, что так было бы лучше для всех. К слову… хочешь ли ты знать, что на это ответила Мари, которую ты ругаешь за дело и без?

– Что же? – сдержанно поинтересовалась я.

– Что, возможно, ты и правда не самая хорошая гувернантка, но обсуждать людей за их спинами… подло.

Не сразу осознав, что он говорит вполне серьезно, я воззрилась на него с изумлением.

– И что ты ей ответил?

Я прекрасно помнила, что Ильицкий отвечал юным барышням, которые брали на себя смелость указывать ему на его недостатки. Ильицкий же как-то смущенно отвел взгляд и пожал плечами:

– Собственно, ничего. Поскольку она сумела это сказать так, что мне и впрямь стало вроде как… неловко. Остаток пути я пытался ее убедить, что это была шутка.

Мне же с трудом верилось в правдивость его слов. Я знала свою воспитанницу куда лучше, и рассказанное Ильицким никак не вязалось у меня с повадками той Мари, которая ежедневно отравляла мне жизнь вот уже третий месяц. Однако говорить о Мари мне вовсе не хотелось, потому я сменила тему:

– Но постой, ты считаешь, что я должна быть уволенной, и все же совсем недавно уговаривал Никки молчать о произошедшем. Зачем?

Ильицкий неопределенно пожал плечами, а потом как будто через силу признал:

– Кажется, тебе и правда важно сохранить это место…

– Очень важно! – запальчиво подтвердила я, еще не вполне веря, что он хотя бы пытается понять меня.

Он усмехнулся:

– Тогда, видимо, мне придется смириться и не спрашивать лишнего.

На такой ответ я не смела и надеяться. Еще недолго я с прищуром глядела в любимые глаза и пыталась найти подвох. Не нашла. Он говорил серьезно и искренне. Поверив же, я снова опустилась на сено, поудобней устроила голову на его плече и вздохнула, совершенно счастливая.

– Что, я и теперь не заслужил твоего доверия? – выждав, спросил Ильицкий. – Ты по-прежнему ничего мне не расскажешь?

Я только рассмеялась негромко.

Право, никогда еще мне не было так легко. Не оттого, разумеется, что заботы мои растаяли – нет. Просто впервые нашелся человек, способный взять на себя хотя бы часть этих забот. Причем мне даже просить его об этом не нужно. Я теперь не понимала, как могла недавно не верить Ильицкому. Подозревать в чем-то и допускать хоть на мгновение, что он сделает что-то мне во вред. Да я, скорее, целому миру перестану верить! Или самой себе…

Но и говорить о его профессоре, о своем Сорокине, о задании дядюшки мне сейчас совсем не хотелось. Хотелось лежать здесь, ни о чем не думая, вдыхать аромат сена и запах его одеколона, смешанный с ароматом кожи, – самый чудесный на свете запах.

– Ты заметил, что сегодня мы расстаемся, не поссорившись? – удивилась я вслух. – Даже странно…

– Так, может, рано еще расставаться?

Однако через три минуты я уже входила в нашу с Мари комнату.

Хорошо, что в спальне было темно: Мари не смогла видеть ни глупой улыбки на моем лице, ни соломы в растрепанной прическе. Надо было переодеться ко сну и ложиться, но спать мне совершенно не хотелось. Я бы танцевала сейчас, кружилась по комнате и, может быть, даже расцеловала свою воспитанницу, разом простив ей все обиды.

Но обошлась лишь тем, что села к окну, представляя себя, наверное, Татьяной Лариной, – хотелось всю ночь смотреть на звезды и ждать, что хотя бы одна упадет. Однако… мне ведь и загадать нечего. Кажется, я абсолютно, безгранично счастлива!

Когда я тронула занавеску, лунный свет живо скользнул по комнате, оставив серебряные мазки на бумажных обоях и изголовье кровати Мари. И лишь на мгновение он задержался на ее лице, но мгновения этого хватило. Мари мало того что не спала – лицо ее было мокрым, а глаза опухшими и красными…

– Мари, вы что, плачете?… – не поверила я увиденному.

– Вам-то что?! – тотчас она спряталась, уткнувшись в подушку. – Идите спать!

И впрямь, какое мне дело до того, что неугомонной Мари снова взбрело в голову?… Вот только, кажется, я догадывалась о причине ее слез. Скорее в порыве, чем руководствуясь здравым смыслом, я присела вдруг у изголовья ее кровати и чуть слышно произнесла:

– Алекс не стоит этого. Вы же умная девушка и сами все понимаете. Он лишь похож на прекрасного принца, но таковым вовсе не является.

В кромешной тьме я поняла, что Мари отняла лицо от подушки и глядит на меня блестящими глазами. Я была уверена, что смотрит она на меня с негодованием.

– Не говорите так о нем – вы его не знаете! И вообще… оставьте меня в покое! – И тотчас накрылась одеялом с головой.

– Мари… – я протянула уже руку, чтобы утешить, как утешила бы подругу. Но вовремя одумалась. Так и не решившись ее коснуться, ответила лишь: – Может быть, я действительно неправильно все поняла. Спокойной ночи.

Утром в воскресенье мы вернулись в Москву в том же составе.

Столько всего случилось с последней нашей встречи, но в лавке Марго совсем ничего не изменилось. Юный гимназист вышел из магазина, пряча за пазухой одеколон «для женщины», как пояснил он, выбрав воду с ландышем, ванилью и корицей. Для меня было очевидно, что одеколон предназначается его матушке – должно быть, поняла это и Марго, но ни словом, ни улыбкой не показала, что раскрыла тайну юноши.

– Ах, Лиди, Лиди… – пропела она, запирая за ним дверь, – узнаю этот взгляд. Ну, дорогуша, рассказывай, кто он?

Марго читала людей, как раскрытую книгу. Я могла лишь надеяться, что Полесовы не столь же догадливы.

Впрочем, вопрос «кто он?» был риторическим, Марго едва ли надеялась, что я стану рассказывать ей подробности. И верно, не дождавшись от меня хоть какого-то ответа, она продолжила.

– Любовь – это прекрасное чувство, оно делает людей лучше и добрее! – произнесла она с мечтательной улыбкой. А потом ее взгляд вдруг стал жестким и цепко впился в мои глаза: – Однако помни, дорогуша, что любовь еще и притупляет разум, а в нашем деле это смерти подобно.

– Быть может, у меня просто хорошее настроение, – сдержанно ответила я и подумала вдруг, что Марго вполне может доложить о своих догадках Платону Алексеевичу. – Но даже если и влюблена: «в нашем деле» я лишь до тех пор, пока не отыщем Сорокина. Более я в делах Платона Алексеевича участвовать не планирую.

Договаривала я это, глядя в глаза Марго не менее цепко. Пускай она доложит и это, если уж у нее состоится разговор с дядей.

– Ах да, – улыбнулась она в ответ, – все время забываю, что ты здесь временно. Ну что ж, когда станешь респектабельной замужнею дамой, то не забывай мою лавочку: для тебя здесь всегда будет скидка, – она задорно подмигнула мне. – Помоги-ка мне, дорогуша…

Будто вовсе забыв уже о разговоре, она полезла за чем-то на антресоли, и я охотно придержала для нее стремянку.

– Послушай, Марго… – вдруг решилась я, – давно хотела спросить, отчего ты на этой работе? Я имею в виду Платона Алексеевича. Прости, но мне кажется, это тебе совсем не по душе…

И снова она бросила на меня этот жесткий, сбивающий с толку взгляд. И ответила холодно:

– Такие вопросы в нашей среде не задают, милая.

Я смешалась. И впрямь частенько забываю, что Марго мне не подруга и отношения у нас чисто деловые. Впрочем, не успела эта мысль оформиться, как Марго вновь задорно подмигнула:

– Обычно не задают – но мне можно! Я, видишь ли, тоже когда-то думала, что это временно: заработаю немного денег, обзаведусь связями, а там и замуж выйду, стану жить не хуже других… Я же не знала тогда, что здесь вход – рубль, выход – два. У русских есть такая старая тюремная поговорка. Но у меня-то не было попечителя в Генштабе, так что у тебя, конечно, все будет по-другому.

Отчего-то я поежилась после этих слов Марго. Я никогда не интересовалась прежде, какими путями она попала в отдел Платона Алексеевича, но кажется, мне пора отринуть иллюзии. Все чаще я в последнее время вспоминала слова одного мудрого старого человека, который сказал, что знакомства с людьми, подобными моему дядюшке, для простых смертных никогда не обернутся благом.

– Ну вот, кажется, я тебя напугала, Лиди, – Марго поймала мой взгляд и ласковой улыбкой теперь пыталась загладить впечатление. – Но я вовсе не желаю, чтобы ты грустила. Что было, то было – зато теперь я вполне довольна своим положением и делом, которым занимаюсь. Погляди-ка, дорогуша, у меня для тебя кое-что есть…

Она легко спустилась с лестницы и из коробки, что достала с антресолей, извлекла пузырек, на котором ее рукой было подписано «Lilas»[39], и глаза ее засверкали куда живее.

– Новое произведение мсье Брокара![40] – объявила Марго. – Приберегла специально для тебя, зная о твоих странных предпочтениях. Хотя… должна признать, в этой сирени что-то есть, – добавила она, прильнув к капельке духов на моем запястье.

Разумеется, я не удержалась и сделала то же самое. Кажется, это была именно белая сирень – но куда нежнее и тоньше, чем та, которой пользовалась я обычно. Увы, французские парфюмеры не слишком увлекались столь простым и предсказуемым ароматом, как сирень, и, чтобы заполучить ее, пришлось прибегнуть к услугам русских мыловаренных компаний, в частности к товариществу «Брокар и К^о» – месье Брокар хоть и был французом по рождению, однако жил и творил в России.

Я вздохнула восхищенно, но, опомнившись, тотчас вернула пузырек Марго:

– Пожалуй, мне стоит проститься с этим увлечением.

Нехотя я рассказала, как на графской даче моя любовь к парфюмерии сыграла со мною злую шутку и я едва не раскрыла себя. А быть может, даже и раскрыла… Впрочем, Марго поспешила успокоить:

– Едва ли Курбатов что-то заподозрил кроме того, что ты чрезвычайно любопытна и не прочь подслушать чужие разговоры. А к этому, увы, склонны не только шпионы, – она подмигнула мне. – Не думаю, что есть повод паниковать. Главное, впредь таких промахов не допускай.

В дверь лавки в этот момент требовательно постучали – я спохватилась: мы разговаривали уже больше получаса, пора было заканчивать.

– Не торопись, – остановила Марго, видя, что я опускаю на лицо вуаль, – я могу сказать, что мы вовсе закрыты.

– Нет-нет, сегодня мне все равно нечего доложить Платону Алексеевичу. Есть лишь просьба: мне нужно изображение Сорокина, любое – хоть детский портрет, хоть групповой. Должно же хоть что-то остаться! Пускай опросят его друзей, в конце концов! Без его фото мне совершенно не за что зацепиться…

– Так ты полагаешь, что Балдинский и Сорокин все же одно лицо?… – недоверчиво уточнила Марго.

На вопрос Марго я так и не ответила – не знала, что отвечать.

Мне нужно было сейчас ехать в Ботанический сад на встречу с Кошкиным, но в ушах стояли слова Марго, что промахов мне больше допускать нельзя… А если под именем графа Курбатова действительно скрывается Сорокин, то не заподозрить меня после моего прокола в Березовом он не мог. Значит, станет проверять меня, возможно даже, что пустит за мной слежку. И если я сейчас приведу его прямиком к следователю Кошкину… это будет конец.

Но и не ехать в Ботанический сад нельзя – у Кошкина наверняка полно новостей.

И я решилась.

Выйдя из Столешникова переулка, я безо всякого желания, лишь для вида, прошлась по магазинам на Петровке, купила какую-то совершенно ужасную дешевую шляпку, чтобы только не уходить с пустыми руками. Пройдя еще немного, я вошла в недорогую торговую галерею, где, как я знала, в этот час множество покупателей самых разных сословий. Здесь невозможно было и повернуться свободно, а главное, галерея имела второй выход – на Большую Дмитровку.

Свернув за очередной поворот галереи, я весьма, как мне кажется, ловко скинула с плеч бархатный палантин, вывернула его изнаночной стороной, контрастного, по счастью, цвета, и покрыла им голову и верх своего пальто. Приметную же шляпную коробку я безо всякого сожаления опустила в урну для мусора. Более того, я приметила в толпе одинокую пожилую даму и тотчас приблизилась к ней – назойливо завела разговор, то и дело касаясь ее руки. Наверное, я испугала бедную женщину, но так и не оставила ее в покое, пока не вышла на Дмитровку. Здесь, завидев извозчика, я тотчас села в двуколку и велела ехать.

Дай Бог, чтобы мои предостережения оказались напрасными. Однако если кто и следил за брюнеткой в синей шляпке, синем же пальто и с яркой розовой коробкой в руках, которая входила в галерею с Петровки, то на вышедшую из этой галереи даму, укутанную в малиновую накидку, без покупок, да еще и в компании другой дамы, внимания обратить не должны. Я на это надеялась, по крайней мере, так как опыта в «обрубании хвостов», как называл мой дядюшка уход от слежки, я не имела вовсе.

Разумеется, Платон Алексеевич в процессе моей подготовки учил меня и азам слежки, и тому, как скрыться от преследования, – но многому ли научишься за три месяца? Главное, что я усвоила, – и в том и в другом случае важнее всего не выделяться из толпы. Открытых, просматриваемых издалека площадей следует избегать и не пренебрегать маскировкой. Даже такой элементарной, как яркая коробка в руках или покрытая накидкой голова.

Дядя учил и множеству других вещей: как создать толпу на улице, как двигаться и одеваться, чтобы казаться совсем неприметной, и как перебороть себя, чтобы легко вступить в беседу с совершенно незнакомыми людьми на улице. Последнее было едва ли не самым важным и давалось мне, учитывая мое воспитание в Смольном, довольно тяжело.

В последние недели перед моим отъездом в Москву у нас с дядей не обходилась ни одна прогулка без практики en plein air[41]: он требовал, чтобы я заводила разговор с выбранным им наугад человеком. То это был мальчик-бродяжка; то важная купчиха, совершенно не настроенная разговаривать; то не вполне трезвый извозчик. А однажды вечером, в Александринском театре, когда я рассчитывала просто посмотреть с дядюшкой новую пьесу Островского, тот заставил меня подойти и завязать разговор с хорошо одетым господином, подъехавшим в личном экипаже к дверям театра… Я сгорала со стыда, так что мне даже не пришлось выдавливать из себя слезы – они выступили сами, когда я изображала из себя разнесчастную гимназистку, потерявшую купленный на последние деньги билетик. Господин был очень добр и минуты три искал со мной несуществующий билетик, после чего купил мне новый.

Платон Алексеевич остался доволен.

Оранжереи в Ботаническом саду по-прежнему были закрыты, так что пришлось снова кормить белок. В этот раз Степан Егорович запасся орехами и с большим энтузиазмом наблюдал, как хитрый зверек складирует добычу в дупле: хоть посетители приносят столько, что можно прокормить и армию белок, но инстинкты, видимо, никуда не денешь.

Выглядел Кошкин, однако, озабоченным.

– У вас для меня неприятные новости? – не удержалась я.

– Да как вам сказать… во-первых, цифры, которые вы разглядели на револьвере, и впрямь оказались серийным номером. Удалось установить дату выпуска этого револьвера и даже завод, где его изготовили.

– Так это же чудесно! – просияла я, поскольку мне самой не верилось, что цифры помогут хоть чем-то. Настроение моментально улучшилось. – И когда же его выпустили?

– В тысяча восемьсот семьдесят первом году, в январе, в Лондоне. Более того, этот револьвер из партии, которую заказали в качестве наградного оружия для отличившихся британских дипломатов. Всего их было сделано чуть больше сотни, и благодаря нашим связям в Лондоне у меня уже есть список этих награжденных офицеров.

Столь хороших новостей, право, я и не ждала – мне даже сделалось жарко от предчувствия скорого успеха. Вот только отчего Кошкин говорит это так угрюмо и все время сводит брови?

– И в чем подвох? – спросила тогда я.

– Так я ж говорю: в списке более сотни человек, кто из них получил револьвер, из которого убили Балдинского, – неизвестно. В Генштабе уже сутки как обрабатывают этот список, а результата нет и не предвидится.

Я подумала немного и с прежней же бодростью в голосе попыталась Кошкина переубедить:

– И все же вы выглядите слишком хмурым для человека, принесшего такие хорошие вести. Ведь теперь точно известно, что убийство Балдинского совершено вовсе не из корысти, мести или любой другой личной причины. Оно политическое! Его застрелил человек, который состоял на службе у англичан и, более того, в 1871 году пребывал в Лондоне. И теперь даже ясно, почему он не бросил револьвер на месте убийства: справедливо опасался, что мы это все выясним. И мы выяснили!

– И что с того? – скептически хмыкнул Кошкин. – Мы лишь знаем, что Сорокин и впрямь где-то здесь, в вашем ближайшем окружении, или был здесь и что вы знали его под фамилией Балдинский. Но вы же понимаете, что он получал этот револьвер в тысяча восемьсот семьдесят первом году под каким угодно именем, но не под настоящим! А имен в списке более сотни, повторяю!

– Дайте мне этот список, он у вас с собой?

– Держите…

Хмурясь, я принялась читать столбец из английских фамилий и пыталась их запомнить, поскольку уносить этот список с собой я, разумеется, не собиралась.

– Напротив некоторых стоят красные галки – что это означает? – спросила я.

– Это в Генштабе отметили. Решили, что этим фамилиям следует уделить особое внимание: одни уже не числятся в британской армии, другие вообще пропали из поля зрения. А одна из них переводится как «сорока», поэтому ее тоже отметили.

Таких фамилий, помеченных галками, было десятка два: Бэйли, Нортон, Хельхейм, Мэгпай, Джонс, Кэннингем, Гужевский…

– Гужевский? – удивилась я вслух, увидев славянскую фамилию.

– Да, он поляк, в сороковых годах эмигрировал из Российской империи и поступил на службу в британскую армию. Тоже под подозрением.

Я прочла список до конца и более всего отметила для себя двоих: Мэгпай, чья фамилия действительно переводится с английского как «сорока», и поляка Гужевского…

Разумеется, не могла я не вспомнить, что двое из моих подозреваемых бывали в Лондоне именно в 1871 году – это граф Курбатов и профессор Якимов. Они сами в этом признались неделю назад, в доме Курбатовых. Быть может, в это же время там находились и Стенин с Балдинским, но мне об этом ничего не известно.

– А есть новости по порошинкам на сюртуках? – спросила я, возвращая список.

– Да, но тоже ничего особенно интересного…

– Если это столь же «неинтересно», как и первая ваша новость, то я расцелую вас прямо здесь, Степан Егорович.

Кошкин взглянул на меня из-под бровей неодобрительно – кажется, ему не нравилась моя сегодняшняя веселость. Ровным голосом он продолжил:

– У графа Курбатова на рукавах пороха нет. Зато есть въевшееся пятно от соуса… вероятно, потому он и отдал сюртук в чистку. У Якимова никакого пороха нет, у Стенина тоже.

Увы, но новости относительно пороха действительно были не такими хорошими. Разумеется, нельзя поручиться, что на сюртуках Курбатова и Стенина не было пороха до того, как они отдали их в чистку, но теперь уже мы этого не узнаем.

– А что младший Курбатов?

– Он чист. Однако в лаборатории сказали, что сюртук только что из чистки. А младший Курбатов об этом умолчал.

Кошкин не глядел на меня, когда произносил это, но по бодрому его голосу было понятно, что сей факт он без внимания не оставил.

– Быть может, просто не посчитал нужным сказать о чистке… – предположила я, неохотно примеряя роль убийцы на Алекса. – А что у Полесова?

– На сюртуке следов нет, – Кошкин вдруг глянул на меня искоса, и я отметила, что глаза его задорно блеснули, – зато есть явные следы пороха на манжетах сорочки, в которой он был в тот вечер.

– Вот как?! Кажется, я все же должна вас поцеловать…

– Пока рано, – самодовольно улыбнулся Степан Егорович. – Но в ближайшие дни ждите с официальным визитом – буду подробно разговаривать с вашим хозяином.

– Да, разумеется, его нужно допросить, – согласилась я, – но у меня к вам будет еще одна просьба. За Полесовым нужно установить наблюдение… – Кошкин воззрился на меня удивленно, но я невозмутимо продолжала: – Это нелегко, я понимаю, но постарайтесь все организовать. Мне нужно знать, где бывает Полесов вечерами, нужно знать, с кем он общается, есть ли у него постоянная любовница и кто она. И главное, где и с кем он тренируется в стрельбе. Возможно это устроить, Степан Егорович, как вы думаете?

За что мне невообразимо нравился Кошкин, так это за то, что он, хоть и глядел на меня так, словно я прошу достать луну с неба, ответил предельно кратко и ясно:

– Вполне.

– Отлично. У вас еще что-нибудь?

– Да, есть кое-что… – глаза Кошкина снова многообещающе сверкнули, и я поняла, что самое «вкусное» он оставил напоследок. – Мы нашли револьвер, из которого застрелили Балдинского. Он лежал в запертом бюро, в комнате вашей няни, Катерины Карасёвой.

По словам Кошкина, револьвер находился в запертом ящике бюро в комнате Кати – и бюро, и сам дверной замок Кошкину пришлось вскрывать отмычками, так как ключей он не имел. Вероятность, что оружие ей подбросили, мы отмели сразу: в запертый ящик положить что-то могла лишь она сама. И конечно же, пропажу револьвера Катя бы заметила, поэтому Кошкин, проделав с револьвером некую процедуру и лишив его способности стрелять[42], вернул оружие на место.

Относительно же причастности Кати к убийству мнения наши с Кошкиным расходились кардинально. Он возомнил, будто Катя и есть убийца Балдинского, а я, зная девушку лучше, предполагала, что она, скорее, стала случайным свидетелем убийства и, чего доброго, вздумала убийцу шантажировать. Если я права, то Катя сама не понимает, во что ввязалась. Но и спугнуть ее нельзя, поэтому я упросила Кошкина не допрашивать пока девушку официально, а дать мне время уговорить ее признаться во всем самой.

Я была уверена, что у меня получится: Катя все же девушка практичная и благоразумная – не может не понимать, что шанс разбогатеть таким образом и остаться живой крайне мал.

Но как подойти к столь щепетильному вопросу, я толком не знала, ведь Катя не то чтобы о происшествии речи не заводила – я, кажется, кроме сухих приветствий по утрам, вовсе ни слова от нее не слышала…

В остальном же дни в доме на Пречистенке пошли обычным своим чередом. Жоржик по-прежнему каждый день ездил на службу, после, иногда и не заезжая домой, отправлялся в клуб, а мы с Еленой Сергеевной коротали вечера за игрой в преферанс да пустыми разговорами.

Однако кое-что все же изменилось: в понедельник к ужину не приехал Афанасий Никитич. Не приехал он и во вторник. В среду же, в день, который Полесовы уже не мыслили без визитов в особняк Курбатовых, чуть свет пришла записка от графа, в которой он приносил тысячу извинений за то, что сегодня не сможет принять гостей, потому как ему нездоровится.

Конечно, можно было бы предположить, что граф Курбатов и впрямь болен. Вот только для меня было очевидным, что Афанасий Никитич нарочно избегает Полесовых. И понимала это вовсе не я одна.

– Лидочка, у вас же отличная память, ну вспомните – чем мы могли обидеть Афанасия Никитича? – Весь вечер в среду Елена Сергеевна путала масти карт, не проявляла к игре интереса, а глаза ее то и дело начинали блестеть от слез. – Верно, это все Мари и ее нелепые выходки! Ну как можно было сказать такое о мадемуазель Волошиной?! Разумеется, это страшно обидело Алекса и Афанасия Никитича, и они теперь не хотят знаться с нашей семьей…

Бросив на стол карты, она достала платок и расплакалась уже откровенно. Поняв, что игра сегодня не пойдет, отложила карты и я, а потом – хоть и решила прежде не вмешиваться – все-таки сказала:

– Безусловно, дело в Мари. Но мне думается, что виной тому не ее выходки, а напротив – ее слишком добрые отношения с Алексом.

– Совершенно не понимаю, что вы имеете в виду… – всхлипнула Елена Сергеевна.

– Я лишь имею в виду, что частое посещение Алексом этого дома, его странная дружба с Мари и раньше были неуместны, а теперь, когда Алекс помолвлен… было бы просто возмутительно, если бы его визиты продолжались!

Признаться, я вовсе не была уверена, что у Алекса проснулась совесть, – скорее инициатива прекращения столь тесной дружбы исходила от его деда. Подслушанный мной на даче разговор позволял сделать вывод, что граф Курбатов не желает распространения слухов о его нежной, как выразился Алекс, дружбе с Еленой Сергеевной. Отсюда и разрыв отношений.

Полесова же плакать хоть и прекратила, но теперь смотрела на меня с обидой.

– Я по-прежнему отказываюсь понимать, что вы имеете в виду! – сказала она. – Мари и Алекс лишь дружат! И мне крайне неприятно думать, что вы, Лидочка, разглядели в этой невинной дружбе что-то еще!

Спорить не было смысла, и я, собрав со стола карты, принялась их тасовать, надеясь снова вернуться к игре и прекратить эту бесполезную беседу. Но Елена Сергеевна моему примеру не последовала: будто и не видя, что я раздаю карты, она поднялась из-за стола и рассеянно подошла к окну. Заговорила взволнованно:

– Решительно не согласна с вами! Мари ведь совсем ребенок – ей всего шестнадцать! Когда мне было шестнадцать, я еще в куклы играла…

– Могу вас заверить, что Мари давно уже не играет в куклы.

Полесова, казалось, хотела мне возразить, но вместо этого вздохнула горестно:

– Вы правы… сегодняшние дети так быстро взрослеют! И конечно, это целиком наша с Жоржем вина, что мы разбаловали Мари. Меня маменька воспитывала совершенно иначе, в строгости. И жили ведь мы с маменькой не в городе, а в деревне, в батюшкином имении – я целыми днями то за вышивкой, то за вязанием. А наставницей у меня была англичанка лет пятидесяти – вся в черном, худая, высокая, угловатая, затянутая в корсет так, что я все в толк не могла взять, как она дышит. Не помню, чтобы она хоть раз улыбнулась от души. Да и меня за каждую смешинку – буквально каждую – отправляла к себе в комнату пять раз отчитывать «Отче наш». И я же, дурочка, действительно отчитывала. Пять раз, будто она проверить могла… А отчитав, каждый раз обещала себе, что коли у меня будут дети, то я их никогда наказывать не стану.

Полесова тяжело вздохнула, глядя в окно на тонущую в сумерках улицу.

– Совсем меня иначе воспитывали, да… я ведь и мужчин толком не видела никогда: Жорж первым был, кто меня, дебютантку, на вальс пригласил да сказал пару любезных слов. Я и решила тогда, что люблю его без памяти. – Она снова вздохнула. – И на маменьку мою Жорж крайне хорошее впечатление произвел – она все спрашивала лишь, не военный ли он? Как узнала, что Жоржик на юриста выучился да в суде имеет должность, так и отдала меня сразу. Папенька мой ведь как раз военным был, дома почти не появлялся, все на службе – вот и не хотела она мне своей судьбы, видать. А невестой-то я завидной была, – не без гордости заметила Полесова, – и жили мы богато. Все благодаря батюшке.

Полесова надолго замолчала, по-прежнему глядя за окно, и я спросила как можно небрежней:

– Елена Сергеевна, а из мальчиков ваших похож ли кто на дедушку?

Едва ли ее ответ помог бы мне в поисках Сорокина. Признаться, мне больше хотелось отвлечь Полесову от невеселых мыслей: как бы там ни было, а детей своих Елена Сергеевна любила безумно, уж как умела, и за разговорами о них, настроение ее всегда улучшалось.

Полесова и правда оживилась, даже снова повернулась ко мне.

– Я ведь и сама батюшку не помню толком… – с застенчивой улыбкой ответила она, – совсем крошкой его видела в последний раз. Но маменька, покуда была жива, часто повторяла, что Серж уж больно на него похож – одно лицо буквально! Маменька рассказывала, что папá очень видным мужчиною был. Хоть и признавала, что не такой красавец, как Жорж.

– А портретов Сергея Васильевича не осталось ли? – спросила я снова.

– Ах, да вы спрашивали уже, Лидочка, – не осталось. Маменька говорила, что папá не любил, чтоб с него портреты писали, а фотографии тогда и не делали еще особо… Уже после маменькиной смерти, когда имение с торгов продавали – Жоржик в долги влез, я вам рассказывала, – я все комнаты, даже чердак обыскала: ни одной картиночки не нашла. Куда все подевалось, ума не приложу…

Что касается детей, то мне очень бы хотелось сказать, что после Березового отношения наши улучшились. Но увы. Мальчики все так же капризничали, шумели и безобразничали на уроках. Разве что мышей в ридикюлях мне больше не попадалось – и то лишь потому, что я была ценна для них своим знанием английского.

Правда, и здесь дети попытались сжульничать.

– Денис Ионыч, а вы по-английски знаете? – невинно осведомился Конни, когда господин Стенин в очередной раз нас посетил.

– Нет, малыш, увы, не настолько хорошо, – рассмеялся тот, пролистывая Майн Рида, которого Конни впихнул ему в руки. – Но зато могу поискать перевод – «Всадника без головы» ведь на русский давным-давно перевели!

«Спасибо вам огромное, дорогой Денис Ионович!» – так и хотелось фыркнуть мне, но я сдержалась.

И не зря. Когда в следующий свой визит Стенин принес перевод, то мальчики, начав было читать, как-то очень быстро приуныли и, стесняясь, уточнили у меня, в силе ли наш уговор.

В тот визит Стенина я присутствовала при их разговоре – все исподтишка рассматривала Сержа, помня о словах Елены Сергеевны, что мальчик похож на Сорокина. И понимала, что ничего мне это не даст…

Серж был самым обычным мальчиком – не низким и не высоким, не полным и не худощавым. Темно-русые, не слишком густые волосы, голубые глаза и тоненькое, еще детское личико с заостренным подбородком. Совершенно не за что зацепиться!

Я пыталась сравнить мальчика с моим подозреваемым Стениным, но очень с трудом могла себе представить Дениса Ионовича молодым красавцем – без его объемного живота и оплывших щек. Глаза у него тоже были голубыми, зато волосы – точнее то, что от волос осталось, – гораздо светлее и с явным медным отливом, чего у Сержа не наблюдалось даже близко. Впрочем, я отлично знала о существовании красок для волос: простейшая хна дает как раз медный оттенок.

Курбатов же имел волосы совершенно седые, так что невозможным казалось определить цвет его шевелюры в молодости. Еще он был высок, широкоплеч и голубоглаз – да и все в нем говорило о том, что в молодости он считался весьма привлекательным мужчиной.

Покойный Балдинский тоже имел голубые глаза, а волосы его как раз были темно-русыми, как и у Сержа. Посмотреть бы на лицо Балдинского до ожогов…

Зато больше всего внимания к детям проявлял, без сомнений, Стенин. Вот и сегодня, обменявшись с Еленой Сергеевной лишь парой фраз, он откланялся и попросил меня отвести его к детям. И дети, особенно близнецы, его обожали: сейчас, не обращая внимания на меня, они наперебой рассказывали, как здорово провели время в Березовом. О происшествии на реке Никки уже совершенно забыл.

– А еще месье Ильицкий привез с собой Джека! – перебивая брата, спешил поделиться Конни.

– Джека?

– Да, он настоящий английский спаниель, охотничий пес! У него нюх знаете какой! Что хотите найдет по запаху! Месье Ильицкий сказал, что родной брат Джека – охотничий пес главного егеря при дворе английской королевы!

– Самой английской королевы? Подумать только! – рассмеялся в ответ Стенин.

Я тоже не смогла сдержать улыбку. Вспомнила, как спросила у Ильицкого, действительно ли его спаниель королевских кровей, а тот, совершенно не смущаясь, пожал плечами и ответил:

– Все может быть. Я выменял его за бутылку виски у гостиничного швейцара… но кто знает, какими путями он попал к швейцару, правильно?

– А еще Мари стреляла из револьвера! – не замечая улыбок, наперебой рассказывали мальчики.

– Да что вы говорите?! – делано изумился Стенин.

– Да, из настоящего!

– И сразу попала в цель! Папá ее похвалил и сказал, что она эта… как ее… Анфиска-Палата!

– Афина Паллада! – вспыхнула, возмущенная оговоркой брата, Мари.

Моя воспитанница сидела с нами, правда, в разговоре прежде не участвовала, а, устроившись с ногами в кресле, читала что-то из своей брошюры, испещренной иероглифами.

– Афина Паллада – это греческая богиня, чтоб ты знал, балда, – продолжала Мари. – Вот только быть вечно непорочной девой-воительницей – нет уж, увольте.

– Мари, Мари… – ласково рассмеялся Денис Ионович.

Мне следовало одернуть девицу, поскольку мальчики уже начали совещаться, что бы могло означать слово «непорочная». Но, видимо, у меня было слишком хорошее настроение, поэтому я лишь хмыкнула:

– Не волнуйтесь, ma chère, Афиной вам точно быть не грозит, поскольку, ко всему прочему, она еще и богиня мудрости. А вы скорее уж Эрида – богиня хаоса.

– Нет, какая же Мари богиня хаоса? – смеялся Стенин. – Она у нас Фрейя, и только Фрейя! Красавица, богиня любви и – совсем чуть-чуть – войны.

Искоса наблюдая за Мари, я отметила, что на мои слова она усмехнулась краешком губ, а после поверх своей книжки взглянула на меня. С четверть минуты мы так глядели друг на дружку, словно заново знакомясь. А потом, так ни слова и не сказав, опять уткнулись каждая в свою книгу.

А спустя еще минут десять я услышала, как к воротам дома подъехала коляска, – выглянула в окно и сразу увидела топчущегося у дверей посыльного с огромным букетом роз. Тотчас отложив книгу, я попросила Мари приглядеть за мальчиками и направилась к парадной лестнице. Увидела как раз, что Аннушка открывает дверь и рассеянно принимает букет из рук посыльного.

– Для Катерины Карасёвой, – притаившись на лестнице, услышала я его голос, – распишитесь-ка здесь, сударыня…

– Ну, дела! – изумилась Аннушка, утыкаясь в розовый букет носом, когда закрыла за посыльным дверь. А потом крикнула наверх, все еще не видя меня: – Катька! Тут презент для тебя притащили – где ты прячешься опять?!

Аннушка продолжала обнюхивать букет, а потом, увидев на лестнице меня, громко ухмыльнулась:

– Надо ж какой шикарный! Вот смеху-то будет, если Катька и правда замуж за прынца какого выскочит. В тихом омуте, как говорится…

– Аннушка, позвольте я сама букет Катюше отнесу, – предложила я, протягивая к цветам руки и не давая ей шанса отказаться.

– Ну, отнесите… только потом расскажете, какое у Катьки лицо было?

Я ответила ей лишь укоризненным взглядом – порой Аннушка совершенно забывалась.

– Это что – мне? – недоверчиво спросила Катюша, когда я постучала к ней в комнату с цветами в руках.

– Да, посыльный сказал, что вам. Там записка есть, – кивком я указала на притаившуюся среди розовых бутонов карточку.

Катюша немедленно ее схватила и, нахмурившись, принялась читать:

– «Многоуважаемой Екатерине Сергеевне Карасёвой… со всем почтением… премного благодарен вам за Вашу доброту… подпись: Коньяков-Бабушкин Савелий Прохорович…» Ничего не понимаю, – совсем растерялась Катюша. – Я не знаю никакого Коньякова-Бабушкина. И я вовсе не Сергеевна…

Она, кажется, начала понимать, в чем дело, но поздно: я уже протиснулась мимо ее плеча в святая святых – Катюшину спальню. Почему святая святых? Потому что, как я уже говорила, дальше порога она обычно без крайней надобности никого не пускала.

Сейчас же Катюша слишком занята была розами. А я огляделась: небольшая комнатка выходила окнами на юг, так что здесь должно было быть солнечно и тепло – однако портьеры у Кати были опущены, из-за чего в комнате сразу поселялся полумрак, делалось как будто холоднее, а воздух становился тяжелым. Но Катюшу, похоже, это не смущало. В это время она должна была бы заниматься детьми, но без зазрения совести сидела у себя и, похоже, писала письмо – догадаться об этом можно было разве что по открытому флакону с чернилами. Самого же письма поблизости не оказалось – скорее всего, Катя оперативно спрятала его в ящик бюро. Н-да, мне такой конспирации учиться и учиться.

Комната Катюши вообще поражала своим спартанским порядком – такого, пожалуй, даже у нас в dortoir[43] Смольного не бывало, это при том, что нас наказывали за тончайшую складочку на покрывале кровати.

– Здесь написано: «Пресненский переулок, дом двадцать». Пресненский, а не Пречистенка. Адресом ошиблись, – заключила наконец Катюша, и в глазах ее читалось, пожалуй, облегчение от сделанного вывода.

Я не стала ее переубеждать, что цветы доставили не только по верному адресу, но и сделали все наилучшим образом: служащий цветочной лавки по имени Николай с лихвой отработал свои два рубля, которые я вчера заплатила ему, чтобы он, во-первых, сделал на карточке продиктованную мною надпись, во-вторых, отнес букет по «неправильному» адресу, ну и, в-третьих, позаботился, чтобы на букете не осталось никаких опознавательных отличий их лавочки.

Ну не могу же я, право, ждать вечность, пока у Катюши появится настолько хорошее настроение, что она пустила бы меня к себе в комнату просто так?! Да еще и выразила бы охоту разговаривать.

А меж тем именно у этой девушки в запертой комнате и запертом на ключ ящике нашли револьвер, из которого застрелили Балдинского. Она своими руками его туда положила, преследуя цели, которые едва ли окажутся благородными. Все больше я укреплялась в мысли, что Катя осведомлена, кто убийца, и, так как до сих пор не призналась в этом полиции, рассчитывает что-то получить за свое молчание. Увы, я слишком хорошо знала, к чему это может привести, поэтому всей душой надеялась, что смогу девушку переубедить.

– Какая у вас миленькая комната, Катюша, – сказала я и, отчаявшись дождаться приглашения, села на один из стульев.

– Благодарю, – ответила девушка, недружелюбно глядя на меня из-под бровей.

На полминуты примерно в комнате повисло молчание, в котором отчетливо слышно было, как по коридору прошел лакей, потом чуть скрипнула дверь в гостиную, и можно было даже разобрать, что он что-то спросил.

Катя возобновлять беседу и не думала.

– Как хорошо, оказывается, в вашей комнате слышно, что происходит за дверью, – обронила я.

– Да, стены в этой части дома очень тонкие, – посетовала Катя.

Я не смогла понять, искренне ли она не понимает моих намеков или делает вид. Но мне стало совершенно очевидно, что она не могла не слышать, что кто-то входит в гостевую спальню и стреляет в Балдинского! Пусть даже и через подушку.

Тогда я решилась подойти к интересующей меня теме еще ближе:

– Знаете, Катюша, мне все же было бы не по себе жить в комнате, напротив которой произошло убийство, – горестно покачала я головой. – Вот даже сейчас – едва вошла сюда, как сразу вспомнила о том страшном вечере.

– В вашей комнате вам было бы гораздо спокойнее в таком случае, – отозвалась Катюша.

Теперь уже я решила не понимать намеков.

– Ох, всей душой надеюсь, что Степан Егорович найдет убийцу несчастного господина Балдинского, – продолжила я, вздохнув. – Поистине у этого человека нет ничего святого. Не знаю, быть может, за Балдинским и правда водились грехи, но вот так хладнокровно, недрогнувшей рукой застрелить беспомощного старика… ведь этот человек, почувствовав безнаказанность, с той же легкостью лишит жизни еще кого-то. Преступлением было бы не помочь следствию!

Катя смотрела в сторону и легонько покусывала губу.

– Я каждый день корю себя, Катюша, что оказалась столь невнимательной и не увидела, кто выходил за Балдинским…

Последнюю фразу я произнесла уже искренне, а оттого чуть слышно. И не сводила взгляда с девушки, справедливо ожидая хоть какой-то реакции.

Катя же была невозмутима:

– Ну а я сидела здесь, в этой комнате, но тоже ничего не видела и не слышала.

Она сказала это с довольно резким вызовом в голосе, после чего положила букет на кровать и подошла к двери, совершенно недвусмысленно давая мне понять, что пора знать честь.

Маневр мой не удался – Катя не собиралась каяться. Заглянув в ее полные холода и решительности глаза, я отчего-то уже не была так уверена, что Кошкин не прав… у меня вовсе складывалось впечатление, что я совершила ошибку, вызывая ее на этот разговор. Нужно было сразу довериться опыту Кошкина и позволить ему допросить девушку самому!

Что касается букета, то судьба его была печальной. Аннушка позже рассказала мне, что Катя явилась с розами к ней, убеждала ее зачем-то, что посыльный ошибся адресом, долго выспрашивала, из какой лавки доставили букет, и приставала, не знает ли она – кто такой Коньяков-Бабушкин… когда же Анна, устав от нее, велела Кате оставить ее в покое, та вылетела вместе с букетом на улицу и воткнула его в первую же попавшуюся урну для мусора.

Все это должно было бы мне подсказать, что с Катей будет очень непросто. Что, если убийство и впрямь совершила она? Под любым предлогом заманила Балдинского в гостевую, хладнокровно застрелила его и вернулась к себе. А револьвер положила в фортепиано, опасаясь, что полиция обыщет дом в тот же день.

Именно эту версию выдвинул Кошкин, а когда я спросила у него, как к дочери прачки мог попасть револьвер британского дипломата, тот не без лукавства взглянул на меня и ответил:

– Ваша Катюша – дочь прачки, это так. Но кто ее батюшка ведь неизвестно?

Кажется, Кошкин намекал, что она может оказаться внебрачной дочерью Сорокина, уже давно затаившей обиду на отца. Я сочла сей вывод странным, но любопытным, и глядела на Степана Егоровича, ожидая продолжения.

– И вот могло выйти так, что Катерина застрелила Балдинского из его же табельного револьвера, – говорил Кошкин, – а мотив… я поспрашивал соседей в доме, где жили Карасёвы, и они со мной поделились, что мать вашей Катюши никогда не бывала замужем, кто отец ее дочери – неизвестно. Та рассказывала лишь, что в молодости работала горничной в дворянской семье, а как стало понятно, что она ждет ребенка, господа ее выгнали. А женщиной она, по словам соседей, всегда была порядочной, негулящей.

– А что за семья, в которой она работала?

Кошкин пожал плечами:

– Этого из соседей никто не знает…

– Значит, это всего лишь слухи? – уточнила я.

– Слухи слухам рознь, Лидия Гавриловна, – Кошкин пожал плечами и нахмурился, недовольный, кажется, что я его не поддержала. – Я ничего не утверждаю – это только версия.

Тогда мне эта его версия показалась слишком надуманной, в то время как допущение с шантажом было простым, логичным и куда более жизненным. А теперь… кажется, я была склонна согласиться со Степаном Егоровичем.

Когда я вышла от Кати, то узнала, что у нас гости. Алекс Курбатов пожаловал – собственной персоной и без деда. Последним была весьма опечалена Елена Сергеевна.

Алекс привстал при моем появлении, отвесив очередное «О, вы сегодня очаровательны, Лиди!», и продолжил заверять Елену Сергеевну, что Афанасий Никитич болен неопасно и передает искренние извинения, что не смог вчера их принять. Однако, видя, как отводит он взгляд при этих словах, я сделала вывод, что граф не только ничего не передавал Полесовым, но, возможно, и вовсе не знает, что его внук ужинает сегодня у нас.

Для блага всех Полесовых я бы предпочла, чтобы Алекс вовсе никогда больше не приезжал. Но мое мнение, разумеется, никому не было интересно.

Елена Сергеевна же, не замечая ничего, кроме своего надуманного горя, молитвенно складывала руки и все пыталась выяснить, чем обидели они Афанасия Никитича.

– Поверьте, Алекс, – горячо убеждала она, – Мари безумно сожалеет, что сказала ту глупость относительно мадемуазель Волошиной…

– Я сказала всего лишь, что у нее кислое выражение лица, маман, – закатив глаза, возразила Мари, – и это не глупость, а чистая правда, так что я ничуть не сожалею.

– Разумеется, Мари не сожалеет. Елена Сергеевна, вы могли бы и сами догадаться, – язвительно хмыкнул Алекс, – Мари вообще никогда ни о чем не жалеет – она у нас исключительно самоуверенная особа.

«Самоуверенная особа» в ответ на это не удержалась от смешка, но потом напустила на себя надменный вид и сказала:

– Да, Алекс, я современная, уверенная в себе женщина. Разве в этом есть что-то плохое?

– Нет-нет, Мари, в этом одни плюсы! – горячо, хоть и с явной насмешкой заверил Алекс. – Вот только между уверенностью и самоуверенностью есть разница.

– А я, по-вашему, именно самоуверенная?

– Конечно! Взять хотя бы ваш сегодняшний наряд. Посмотрите только – эта оранжевая в «турецкий огурец» юбка с наполовину оторванным, кстати, кружевом, так и кричит: моей обладательнице все равно, что на ней надето! Она выше этого! Она настолько самоуверенная натура, что может позволить себе выйти в гостиную хоть в пеньюаре, хоть вовсе в ночной сорочке!

Говорилось все это с вежливой улыбкой и достаточно дружелюбным тоном, чтобы Мари не вздумала усомниться, что это лишь очередная очаровательная шутка.

Елена Сергеевна шутке и рассмеялась.

– Ах, Алекс, – она устало махнула рукой, – было и такое – и в пеньюаре, и в сорочке Мари сиживала вот на этом самом стуле.

Да и Мари, кажется, не думала обижаться:

– Нет, маменька, я выходила сюда только в пеньюаре. Выйди я сюда в ночной сорочке, мадемуазель Тальянова извела бы меня за это зубрежкой немецкого. И, чтоб вы знали, это кружево не оторвано – это так было задумано изначально.

– О… – делано изумился Алекс, – в таком случае кто же автор сего творения?

– Разумеется, я! – манерно поклонилась Мари.

– Да это ведь многое объясняет!

И снова душевная улыбка преданного друга.

– Месье Курбатов, а что вы скажете относительно моего платья? – Алекс с Мари были очень заняты сей остроумной беседой, так что мой негромкий вопрос был услышан и понят далеко не сразу.

– Ваше платье? – Во взгляде его мелькнула растерянность, и, видимо решив, что я напрашиваюсь на комплимент, он продолжил более уверенно: – Оно, разумеется, прелестно – как и всегда…

– Благодарю. Просто я думала, что вы станете критиковать сегодня наряды всех дам в этом доме: Елены Сергеевны, мой, горничных.

В ответ тот пробормотал что-то о моем безупречном вкусе, которым можно лишь восхищаться. Кажется, Алекс был уязвлен, а Полесова поспешила замять мое бестактное поведение:

– Ах, Лидочка, дружочек, боюсь, вы принимаете все слишком серьезно – Алекс же просто шутит.

– Сомневаюсь, что Александр Николаевич шутит, – возразила я, – поскольку он не может не понимать, что для любой барышни подобные шутки чрезвычайно обидны.

Я сама с трудом могла объяснить себе, что на меня нашло. Никогда прежде, даже когда Алекс явно позволял себе лишнее, я не смела упрекать его и взглядом. У меня даже мысли не возникало ему возразить. И уж точно Алекса никто никогда не называл Александром Николаевичем – наверное, он решил теперь, что я его возненавидела за что-то.

Пока Елена Сергеевна собиралась с мыслями, чем загладить еще большую мою бестактность, в комнате висело молчание – неловкое и напряженное. А потом Алекс заговорил нерешительно:

– Мари, если я действительно вас обидел, то мне жаль… правда жаль.

– Конечно, обидели, – ответила Мари, громко усмехнувшись, и без эмоций скользнула взглядом по моему лицу. – Я теперь всю ночь буду рыдать в подушку.

Тут и Елена Сергеевна нашлась что сказать – непринужденный светский разговор продолжился как будто. Хотя Алекс говорил теперь куда меньше и осторожней, а минут через пятнадцать спросил вдруг, который час, и, хлопнув себя по лбу, «вспомнил», что ему срочно нужно заехать в одно место, так что остаться на ужин он никак не может.

– Я провожу вас, Алекс! – с готовностью поднялась за ним Мари.

Встала и я, сказав:

– Я, позвольте, тоже…

– Нет-нет, дамы, благодарю! – как будто испугался этого Алекс и поспешил заверить: – Я и правда очень тороплюсь – уверяю, я найду выход!

Когда дверь за ним закрылась, Елена Сергеевна горестно покачала головой и сказала, ни к кому не обращаясь:

– Ну вот… если теперь и Алекс перестанет нас навещать, я этого не переживу.

Сказав так, она взглянула на меня, и если бы не ее врожденная мягкость, то, уверена, впервые за три месяца службы я услышала бы от нее упрек. Но, лишь посмотрев строго, Елена Сергеевна поднялась и вышла из гостиной, оставив нас с Мари вдвоем.

Обычно в таких случаях и Мари тотчас покидала меня, всем своим видом показывая, что ей неприятно даже рядом сидеть со мною. Однако сегодня она и не шевельнулась в сторону дверей. Я не поднимала на нее глаз, но чувствовала, что она смотрит на меня с вызовом и усмешкой.

Я пыталась читать книгу.

– Жестко вы с Алексом сегодня, – через полминуты молчания сказала Мари. – С чего вдруг такая перемена? Вы же всегда с ним любезничали столь приторно, что смотреть было противно, не то что слушать. Разозлились, что он женится на Волошиной?

– Разозлилась, – подтвердила я, перевернув страницу.

Мари же вдруг поднялась из кресла и развязной походкой неспешно подошла ко мне, встав в двух шагах.

– По-вашему, и я должна была разозлиться? – спросила она опять же с вызовом.

Не могу назвать себя трусихой, но сейчас я отчего-то волновалась, как школьница. Только боялась я не своей воспитанницы и ее острого язычка – к ним я давно привыкла. Я боялась убедиться окончательно, что все сказанное о Мари Алексом тогда, в Березовом, и есть правда. Что возникшая несколько дней назад моя симпатия к ней – мнимая и растает вот-вот, едва Мари откроет рот и обнажит свою сущность во всей красе.

И лишь мысль, что Мари, возможно, не меньше меня боится того же – боится ошибиться, – заставила меня все же поднять взгляд на ее лицо. А потом я захлопнула книгу и все же сказала, решив, что пусть будет что будет.

– Смотря какая у вас цель касательно Алекса, – произнесла я. – Если вы хотите, чтобы он обедал у вас каждую среду, несмешно шутил, жаловался на свою жену и относился к вам как к глупой взбалмошной девчонке, с которой ему, однако, легко и удобно, то можете по-прежнему делать вид, что вас не трогают его слова.

Мари выслушала меня, смело глядя в глаза, потом ресницы ее дрогнули и, сделав над собой усилие, чтобы побороть нерешительность, она спросила:

– А если я, допустим, хочу чего-то другого?

Будто тяжелая ноша упала у меня с плеч. Захотелось тепло улыбнуться, но, решив, что улыбки здесь неуместны, я ответила строго:

– В таком случае нам предстоит много работы.

Это невероятно, но мы проговорили с Мари до ночи, до темноты, запершись в моей комнате. Наверное, не разошлись бы и дольше, если бы не явились мальчики с требованием дочитать им «Всадника».

Причем разговоры наши касались Алекса и сомнительных нарядов Мари лишь отчасти, а больше мы обсуждали литературу. Снова едва не поругались из-за Толстого: меня ужасно злили ее поверхностность в суждениях и упрямое нежелание копнуть вглубь. Но кажется, мне таки удалось убедить Мари прочесть «Войну и мир» целиком. Взамен, правда, на обещание ознакомиться с творчеством Басё.

– Вы ничего не понимаете! – вскричала Мари, забравшись с ногами в кресло и размахивая руками так, что едва не опрокинула лампу. – Японская поэзия и культура – это же огромный и совершенно не изученный европейским обществом пласт! В целом мире нет больше ничего подобного! Судите сами: в хокку всего три строчки – а сколько в них смысла! Ваш Толстой исписал кипу бумаги, а здесь те же самые мысли уложились всего в три строчки!

– Абсурд! – отмахнулась я, возмущенная столь кощунственным сравнением. – Уместить в три строчки всю глубину Толстого невозможно. Вы говорите так, потому что не потрудились прочесть целиком хотя бы одну его книгу!

Мари несколько смешалась:

– По правде сказать, я не читала его вовсе: общий сюжет мне Алекс пересказал…

– Вот видите! – восторжествовала я.

– Ничего я не вижу! Даже Алекс сказал, что Толстой в виде хокку смотрелся бы куда лучше.

– Алекс, наверное, пошутил… – предположила я с сомнением.

Мари нахмурилась – кажется, мысль, что слова Алекса были шуткой, раньше не посещала ее:

– Он все время надо мной смеется! Будто я шут какой-то… это невыносимо, если хотите знать.

И Мари как-то сразу притихла, погрустнела, показавшись мне в этот миг даже беззащитной и слабой.

Я в течение этого вечера пыталась для себя понять, что прежде меня так отталкивало в ней? Пыталась – и теперь не могла. Причем не сказала бы, что Мари слишком уж изменилась в последние дни – скорее, я стала смотреть на нее иначе. А раньше, получается, мне было лень пытаться понять ее?

Я даже поймала себя на мысли, что, будь мы ровесницами и доведись нам учиться вместе, я была бы польщена, если бы она выбрала меня в подруги.

Да и наряды Мари – так ли уж они ужасны?… Нет, они, конечно, ужасны, нелепы и смешны, но мне уже казалось, что, надень Мари что-то более соответствующее ее возрасту и статусу, она немедленно поблекнет и станет какой-то… обыкновенной. А ведь чтобы носить наряды, какие носит она, и чтобы посметь вести себя так – пойти против устоев, нужно обладать немалой смелостью, уверенностью в себе и независимостью.

И это она собирается подавить в себе ради Алекса? Я молчу о том, что его душевные качества далеко не на высоте… но он ведь может оказаться причастным к убийству Балдинского. Признаться, я уже жалела, что согласилась помочь Мари завоевать младшего Курбатова.

Поэтому я сказала – очень осторожно, боясь теперь потерять ее расположение:

– Мари, вы уверены, что Алекс нужен вам настолько, что ради него вы готовы измениться? Возможно, в будущем найдется человек, который оценит вас такой, какая вы есть. Человек, гораздо более достойный, чем Алекс Курбатов.

Мари ответила не сразу, мне даже показалось, что ее расположение я все же потеряла и сейчас она ответит что-нибудь резкое. Однако она неожиданно спросила:

– Вы когда-нибудь были влюблены, Лидия Гавриловна?

Она глядела на меня столь цепко, что я сочла невозможным лгать ей. Да и это было бы нечестно. Поэтому ответила:

– Была. – И тотчас добавила запальчиво: – Но менять в себе что-то в угоду ему я бы никогда не стала!

Мари прищурилась:

– Но, судя по тому, что вы сейчас не замужем, мне следовать вашему примеру не нужно.

Маленькая язва!

Впрочем, Мари тут же отвела взгляд и торопливо произнесла:

– Возможно, я наступила на больную мозоль – простите меня в таком случае. Я только хочу объяснить вам, что не собираюсь упускать Алекса. Он не такой плохой, как вы думаете. И если ему нужна скучная примерная тихоня, вроде маман или вас, то я готова такою стать.

В этот-то момент нас и решились побеспокоить мальчики – и слава богу, потому что беседа наверняка бы закончилась ссорой.

Кошкин намеревался приехать к нам на следующий день после моей беседы с Катериной. Результат этой беседы был отрицательным, но я продолжала надеяться, что хотя бы Кошкину удастся достучаться до девушки.

К слову, Степан Егорович уже заезжал к нам на этой неделе – выяснить у Полесова происхождение пороха на рукавах его сорочки. Тот ответил довольно предсказуемо, что после обеда поехал с приятелями из клуба стрелять в тир – мол, они часто этим развлекаются. Ну а потом он едва успевал к началу бала, так что из одежды лишь сменил сюртук на более соответствующий случаю.

И Алекс Курбатов наивно подтвердил, что-де просто забыл сказать следователю, что уже отдавал праздничный сюртук в чистку, а после еще и забросал вопросами, что они делали с его одеждой, что ищут, да и вообще, к чему это все.

– Экие все забывчивые… – ворчал Степан Егорович наедине со мной, – ну, ничего, придется потолковать с этими приятелями из клуба – вот тогда и выясним, ездил он в тир или нет!

Не знаю, как насчет Алекса, а Полесова Степан Егорович, кажется, вполне видел в роли убийцы. И даже для допроса Кати он выбрал время, когда того не было дома, боясь, очевидно, что его подозреваемые могут сговориться. С мотивами, правда, было туго, поэтому вслух Кошкин эту версию не озвучивал.

Я тоже мотивов не видела и предпочитала не фантазировать при полном отсутствии фактов. Но, признаться, в роли убийцы Жоржика представляла с трудом – мне казалось, что Аннушка и то больше для этого подходит.

Кошкин явился в казенной полицейской карете в пять часов дня – его приезд я наблюдала из окна детской. Первым делом, я знала, его проводят в гостиную, и не меньше получаса он проговорит с Еленой Сергеевной, отвечая на ее многочисленные вопросы. Мне этого получаса вполне хватало, чтобы попросить Мари присмотреть за младшими, а самой тихонько спуститься в столовую.

Здесь имелся закуток, укрывающий от посторонних глаз заслонку печи с кочергой и дровами для растопки, которые, по мысли хозяев, выглядели не вполне élégant[44] для светской квартиры. Было в этом закутке не слишком уютно, но зато отсюда прекрасно слышно все, что творится в столовой. А так как разговаривать с Катериной Кошкин намеревался именно здесь, то лучшего места не придумать.

Я устроилась на низком табурете, специально принесенном накануне, аккуратно подвернула юбку, чтобы не перепачкаться золой, и, подперев рукою голову, принялась ждать.

Катя явилась в столовую лишь несколькими минутами позже Кошкина, который о моем присутствии, разумеется, знал, поэтому любезно отодвинул для девушки стул совсем рядом с моим закутком. Та села, все еще ни слова не сказав.

– Катерина Семеновна, если я не ошибаюсь? – спросил Кошкин как будто невзначай, подняв голову от бумаг, которые сам же заполнял, вписывая данные Катюши.

– Да, все верно, – подтвердила та.

В щель между дверью и стеной я видела, что Катя сидит на краешке стула, вполоборота ко мне, выпрямив спину. Держится очень зажато и напряженно. Пальцы ее, сложенные на коленях и невидимые для Кошкина, были крепко сцеплены в замок.

– Катерина Семеновна, во время праздничного вечера на той неделе вы где изволили находиться? – все так же невзначай спросил Кошкин.

– В своей комнате, – ответила Катя.

– Вы ведь работаете няней в этой семье? Я выяснил у других свидетелей, что к этому времени дети еще не спали – так почему же вы были не с ними?

Я почувствовала заминку, возникшую у Кати, но она быстро собралась и сказала:

– Я дала детям краски и посчитала, что мое присутствие в детской не обязательно.

– Вы ушли, потому что у вас были важные дела? – Кошкин изумился и поднял брови.

– Нет, никаких дел, – слишком поспешно отозвалась Катя, – мне просто… нездоровилось.

– То есть вы находились в своей комнате, которая, кажется, расположена напротив гостевой спальни, где произошло убийство. Должно быть, вы слышали что-то? Шаги, голоса, выстрел?

– Нет, я ничего не слышала. Я спала.

– Вы не уложили детей, но легли спать сами? – с недоверием уточнил Кошкин.

– Да… я ведь сказала, что мне нездоровилось.

– Вы говорите, что спали, но, по показаниям Анны Стрельниковой, горничной, когда она обнаружила труп и закричала, вы сию же минуту выбежали из комнаты, были полностью одеты и заспанной не выглядели.

– Ей показалось, – ответила Катя не раздумывая.

Руки ее теперь лежали на коленях свободно, а когда она чуть повернула голову и я разглядела ее лицо, то оказалось, что она улыбается, довольная своими ответами. Кажется, Катерина решила, что допрос – это не так уж страшно.

И добавила еще:

– Я спала очень крепко, но, услышав этот дикий крик, конечно же, тотчас проснулась и выглянула.

В столовой снова надолго повисло молчание, в котором лишь было слышно, как перо Кошкина царапает бумагу. Потом же Степан Егорович аккуратно надел колпачок на перо, закрыл крышку чернильницы и поднял глаза на Катю.

– Прекратите молоть чепуху! – он сказал это даже тише, чем говорил прежде, но тон его был столь резким и неожиданно грубым, что и мне за занавеской сделалось не по себе. – Мы можем прямо сейчас подняться в вашу комнату, открыть ящик бюро и вынуть револьвер, из которого застрелили Балдинского. Вы этого хотите?

– Я… я не понимаю, о чем вы, – пролепетала Катя, все еще пытаясь быть стойкой. – Я не знаю ни про какой револьвер…

– Прекратите! – Кошкин теперь чуть повысил голос, на полуслове перебивая Катерину. А потом резко поднялся и направился к дверям, бросив ей на ходу: – Идемте!

– Куда?… – разволновалась та. Уже и следа не осталось от Катиного самодовольства. – За револьвером? Но…

– Револьвер мы и без вас заберем, а вам надобно сейчас проехать в участок. Для более детального разговора, – он раскрыл дверь и отдал распоряжение исправнику, стоявшему у входа: – Отведите барышню в карету.

Тут уже и я вскочила на ноги – о таком мы с Кошкиным не договаривались! Зачем ему везти ее в участок? Едва Катю увели, я немедленно вылетела из своего укрытия, переполненная негодованием.

– Степан Егорович, полагаю, вы слишком резки были с Катериной… – начала я, но Кошкин что-то очень разошелся и перебил уже меня:

– Лидия Гавриловна, напоминаю, что эта барышня замешана в убийстве. Время идет, а мы уже потеряли неделю, пока вы пытались уговорить ее по-хорошему! Не выйдет с нею по-хорошему – неужели не ясно?!

Я не могла не признать, что Кошкин прав: это я просила его подождать, обещала, что договорюсь с Катей, а в итоге лишь показала свою несостоятельность. Да и Катерина не очень-то похожа на жертву полицейского произвола, но все же мне было не по себе.

Кошкин же несколько остыл и продолжил уже дружелюбнее:

– Вашей Катерине полезно понять, что шутить с нею никто не намерен. Отвезем ее в участок, в дороге она поплачет немного и станет разговаривать уже совсем другим тоном. В острог я ее определять не собираюсь, не бойтесь.

Хотелось бы мне на это надеяться…

– Я поеду с вами, – чуть подумав, поставила я Кошкина перед фактом и, не интересуясь его мнением на сей счет, направилась к двери.

Внизу, у лестницы, стояла Елена Сергеевна, совершенно перепуганная, и, приложив руку к губам, причитала, глядя, как полицейский помогает Катерине сесть в карету.

– Лидочка… – бросилась она ко мне, – что случилось, куда Катюшу везут? Вы что-нибудь понимаете?

– Вы, Елена Сергеевна, не волнуйтесь, нас с Катюшей попросили какие-то бумаги дополнительные заполнить. К ужину вернемся.

Полесову, кажется, и правда несколько успокоил мой невозмутимый вид. Пробормотав, что бюрократия – бич современности, она покачала головой и была теперь скорее раздосадована, чем встревожена.

Полицейскому я повторила те же слова, что и Полесовой, а Кошкин, вышедший следом, хмуро кивнул – так что тот помог устроиться и мне. Потом Степан Егорович отдал ему неслышное распоряжение: скорее всего, велел забрать из ящика Катерины оружие и ехать следом. Таким образом, полицейский остался в доме, а сам Кошкин запрыгнул на козлы кареты, сев возле кучера.

Я же, устроившись напротив Кати, сказала ей:

– Ко мне у них тоже вопросы, Катюша.

Та кивнула и ничего не ответила, предпочитая глядеть куда-то в пол. Вскоре крытый, скрипучий и ужасно неповоротливый (одно слово – казенный) экипаж покатился по улицам Москвы.

Я понятия не имела, где находился полицейский участок, куда нас везли, – да и не слишком задумывалась об этом. В итоге, когда экипаж выехал с Моховой улицы на продолжающий ее Театральный проезд, я слишком поздно сообразила, как близко мы находимся от «Славянского базара», где остановился Ильицкий. Здесь же поблизости находились и Петровка, и Столешников переулок, где я бывала часто, но прежде я с Ильицким не сталкивалась, а сегодня… вот уж поистине на грех и вилы стреляют. Евгений расплачивался с извозчиком на углу Неглинной и Театрального и, по-видимому, намеревался остаток пути до гостиницы пройтись пешком.

Намеревался – до того, как поднял голову и увидел меня: в казенном полицейском экипаже в компании Кошкина.

Наша неповоротливая колымага как раз объезжала еще более неповоротливую телегу, так что мы притормозили, и этого времени вполне хватило Ильицкому, чтобы оценить обстановку. Я страшно волновалась, выдумывала правдоподобную ложь и всерьез рассматривала вариант спасаться бегством. Ильицкий же, пользуясь заминкой кучера, приблизился и выставил трость, и вовсе преграждая экипажу путь.

То, что перед ним была полицейская карета, его ничуть не смущало.

– Куда направляемся, мил человек? – с деланым добродушием поинтересовался он у Кошкина, сидящего на козлах.

Должно быть, он решил, что Кошкин арестовал меня и везет в полицейские застенки. Ну а что, право, он еще мог подумать? Впрочем, не дослушав ответа Степана Егоровича, он оповестил:

– Я, позвольте, прокачусь с вами.

– Боюсь, это не очень хорошая мысль, лучше вы… – начал было Кошкин, но смешался и умолк, видя, что Ильицкий уже забрался в экипаж. Так что лишь выдавил: – Ну, хорошо.

С людьми – даже с теми, кто причисляет себя к знати и сливкам дворянского общества, – Кошкин обычно держался ровно, с чувством собственного достоинства, не переходящим, однако, в развязность. Но я отлично видела, как пасует он всегда перед Ильицким и, наверное, особенно остро вспоминает о своих происхождении и статусе. И Ильицкий явно это видел. Мне ужасно стыдно становилось в такие моменты за Евгения: все внутри у меня сжималось при мысли, что сейчас он отпустит какую-нибудь отвратительную бестактность, унизит Кошкина. А это было вполне в его характере. Не хочу бросаться словами, будто никогда не прощу ему этого, но, без сомнения, подобное его поведение вызвало бы между нами очередную размолвку, и не малую. Такие мысли роились у меня в голове, пока Ильицкий устраивался рядом со мной. И даже волнение от необходимости объясняться несколько отступило. Тем более что Ильицкий пока ни о чем не спрашивал. Катерина молчала, кажется, уже ничему не удивляясь.

Под аркой в Третьяковский проезд лежало бревно, не давая двигаться дальше. Полицейский на козлах ругнулся чуть слышно:

– Опять, что ли, мостовую разбили? Что за беда с дорогами!..

– Не шуми, – вяло бросил Кошкин, – так по Театральному и поедем до Лубянской площади, а там по Старому проезду[45] – и к нам, на Ильинку. Куда торопиться?

– Так темнеть уж скоро начнет, Степан Егорыч! Чем такой крюк делать, лучше я сейчас дворами…

Сказав так, он и правда начал заводить лошадей в ближайшую узкую подворотню в Китайгородской стене. Кошкину, кажется, это не понравилось, но он ничего не сказал.

– От… ну куда прет? – снова заворчал кучер. – Допился до зеленых чертей, и теперь море по колено!

Я отметила краем глаза, что из темноты навстречу карете идет человек в рваной потрепанной телогрейке, и подумала, что для праздношатающегося пьянчужки, каких в подобных подворотнях уйма, он идет довольно твердой походкой. Но я так и не продолжила мысль, потому что в этот миг к нам, в незастекленное нутро кареты, повернулся Кошкин и поймал мой взгляд. Шумно вздохнул, посмотрев и на Ильицкого – мы с Евгением сидели рядом, по ходу движения кареты, Катюша напротив нас, досадливо морщась, когда экипаж подскакивал на выбоинах.

– Позвольте все же, господин Ильицкий, высадить вас у «Славянского базара». Я настаиваю, – сказал Кошкин теперь с нажимом.

Я решилась, наконец, поднять глаза на Евгения, чтобы увидеть его реакцию – и правда ему совершенно нечего делать в участке. Ильицкий же вовсе, казалось, ничего не слышал – он напряженно вглядывался в перспективу узкого проезда, а потом вдруг подался ко мне, будто желая обнять. Обнял, но, не ограничившись этим, повалил сперва на деревянное сиденье экипажа, а потом спихнул на пол между сиденьями и придавил сверху. Все это произошло столь быстро и неожиданно, что я не успела и ахнуть.

И лишь когда с резким свистом в деревянную спинку сиденья вошла пуля, оцарапав мне щеку россыпью щепок, я осознала, что тот человек в телогрейке шел, чтобы нас убить. Потом был еще один выстрел, и еще, и еще – совсем близко, будто над моей головой. Но я не видела ничего – мы упали так, что я лежала, полностью накрытая Ильицким, и утыкалась лицом ему в плечо. До боли в пальцах впиваясь в его руку, я одно лишь понимала: раз слышу и чувствую биение его сердца – мы еще живы.

До меня донесся глухой стук об пол, и я отстраненно подумала, что Катя поступила правильно, последовав нашему примеру и упав. О Кошкине и кучере я словно бы вовсе не помнила. Единственная мысль, которая вязко, как патока, тянулась в моем мозгу и все не могла оформиться, что нужно считать выстрелы. Их должно быть шесть, а потом можно будет снова начать дышать. Но перейти к исполнению задуманного я так и не сумела: мысли были скованы жестоким первобытным страхом – страхом, что моя жизнь сейчас оборвется и не будет уже ничего.

Или что оборвется его жизнь – и тоже ничего уже не будет.

Ржали кони, карета ходила ходуном, принимая на себя пули, билось его сердце – каждый удар как последний.

Я так и не сумела уловить момент, когда именно выстрелы прекратились и все стихло. Просто почувствовала, что Ильицкий пошевелился и попытался поднять голову – я вцепилась в его плечо еще отчаянней. Как будто он не понимает, что по ту сторону кареты просто перезаряжают барабаны! А потом я догадалась вдруг, что когда барабаны будут перезаряжены, этот человек в телогрейке обойдет карету – ведь убивать нас со стороны двери гораздо удобнее.

– Женя, Женя!.. – в ужасе зашептала я, прижимаясь к нему еще сильнее, потому что он явно собирался меня оставить.

– Лежи тихо! – ответил он, высвобождаясь из моих рук.

Молниеносным движением он вскочил на ноги, и я успела отметить, что из-за полы сюртука он выхватил револьвер. А в следующее мгновение Ильицкий выпрыгнул из кареты – раздался выстрел. Я сжалась, но увидела, что стрелял именно Евгений, а после помчался прочь, стреляя на бегу еще несколько раз.

Я же осталась лежать тихо, как он велел.

И только теперь подумала, есть ли рядом кто-то живой? Кошкин, Катя, кучер… и подумала еще, что если бы не Евгений, то я лежала бы на этом полу сейчас мертвой. Первая пуля вошла в дерево ровно в том месте, где сидела я. От этой мысли мне сделалось по-настоящему дурно, и я суеверно попыталась отползти оттуда, где лежала.

Тогда я увидела в противоположном углу кареты Катю.

У нее было перебито горло, и темная кровь обильно выливалась на платье и мои руки, которыми я, мигом подскочив, пыталась зажать рану. Но кожа была скользкой от крови, а рана настолько большой и рваной, что у меня ничего не выходило. Хотелось кричать и беситься от собственной слабости.

А потом ее взгляд начал медленно стекленеть, и я буквально видела, как жизнь вместе со слабеющими толчками крови уходит из нее. В последней отчаянной попытке сделать хоть что-то я отбросила подол Катиного платья и с невесть откуда взявшимися силами одним движением оторвала порядочный кусок ее нижней юбки, скомкав его и наконец зажав эту невероятно огромную рану на шее.

– Кто?! Ты же знаешь, кто стрелял! Говори! – орала я сквозь слезы, видя, что она еще жива.

Впрочем, я не осознавала тогда, что перешла на французский. Так что Катя не поняла бы меня, даже если б могла еще понимать происходящее. Но она все еще была жива – ее ресницы подрагивали, а губы едва шевелились, как будто пытаясь сквозь невероятные муки произнести:

– Па… па… па…

Потом она затихла, обмякнув в моих руках.

Я все зажимала и зажимала ее рану, пока Кошкин, выросший невесть откуда, не приложил усилия, чтобы отвести мои руки – он плотно обматывал Катину шею другим лоскутом ткани. После он оттащил меня от Кати уже силой и стал что-то говорить мне, отчаянно рыдающей и вырывающейся. А потом я почувствовала, что сознание оставляет меня – и я даже не пыталась этому противиться, поскольку вязкая пустота, в которую я падала, стала вдруг самой желанной на свете.

Острый запах нашатыря ударил в нос – очень захотелось чихнуть, но я все еще не владела собственным телом. Некоторое время я ощущала себя словно в темной комнате с мягкими стенами. Осознавала, что еще сплю, и гадала как-то отстраненно: а вдруг не проснусь?

А потом звуки, ощущения и чувства обрушились лавиной, оглушив и ослепив, и первое, что я увидела в ярком свете, были глаза Ильицкого.

– Что-нибудь болит? – не сразу дошел до меня его вопрос.

У меня раскалывалась голова и чуть саднило кожу на щеке – я помнила, что мне оцарапало ее щепками. И попыталась ответить, что нет, не болит.

Кажется, у меня ничего не вышло, потому что голоса своего я так и не услышала. В конце концов я лишь отрицательно покачала головой.

И поняла, что Ильицкий выдохнул – только сейчас.

Он как будто тоже без сил опустил голову, прижавшись лбом к моему плечу. Мне стало так отчаянно жаль его в этот момент, что захотелось немедленно пообещать, поклясться, что никогда больше я не дам повода беспокоиться о себе! Однако сил моих хватило только на то, чтобы поднять руку и коснуться его щеки.

Но потом я все же сделала над собой усилие, напрягла голос и, насколько могла бодро, заверила:

– Женя, со мной все хорошо. Правда. – Я подумала, что действительно чувствую себя довольно сносно. Особенно в сравнении с… тут меня словно молнией поразило: – Где Катя?!

Ильицкий поднял голову, взглянув мне в глаза, и я поняла, что он подбирает слова, чтобы не расстраивать меня.

– Она была еще жива, когда Кошкин увозил ее в больницу… – ответил он, – тут недалеко, через дорогу буквально, есть госпиталь при храме. Кошкин и сам ранен – несерьезно, чуть задело плечо. Кучер убит.

Воспоминания теперь накатили волной, вызвав на миг сожаление, что я все же проснулась. Надеюсь, Кошкин и правда ранен несерьезно. А Катя… я отлично понимала, что с такими ранами не живут. И ранена она в горло – вероятно, даже сказать ничего не сможет.

И – новый удар молнии:

– Тот человек, в телогрейке, ты…

– Я застрелил его, – Ильицкий отвел глаза, – случайно, я не хотел.

– Как можно случайно убить человека?! – вскричала я в отчаянии. – Ты мог стрелять в ногу, в руку… он ведь был нужен нам! А теперь получается, что все напрасно!

Ильицкий до этого стоял на коленях возле софы, на которой лежала я, а теперь он поднялся на ноги и сказал едко, снова глядя на меня нахмурившись:

– Извини. Меня учили стрелять только на поражение.

Видимо, он понял, что я окончательно пришла в себя.

А я вдобавок ко всему только сейчас осознала, что в комнате мы одни. И это не моя спальня, и даже не дом Полесовых, и уж точно не больничная палата. Кажется, он принес меня в гостиничный номер. Боже мой…

– Мне нужно разыскать Кошкина, – сказала я и тотчас попыталась встать, чтобы поскорее уйти.

Напрасно я сделала это так резко, потому что в глазах снова потемнело, мир покачнулся, и меня повело в сторону. Ильицкий в этот раз и не шелохнулся мне на помощь – я ухватилась за спинку софы и только поэтому устояла.

– Ты в зеркало на себя смотрела? Куда ты в таком виде? – сказал он лениво.

Я не сразу поняла его, но, едва взглянув на свои руки и юбку платья, поняла, что они в крови – уже высохшей и неприятно стягивающей кожу. Катиной крови. Я отчетливо вспомнила, как этими руками зажимала рану на ее шее и как она умирала, лежа головой на этой юбке. От столь ярких воспоминаний меня снова начало трясти, и нерациональный, совершенно животный страх овладел настолько, что у меня задрожали губы, и я бросилась к Ильицкому с единственным желанием, чтобы он обнял меня и никогда больше не отпускал.

– Тише, тише, все уже кончилось. – Ильицкий вполне охотно заключил меня в объятья и пытался успокоить, говоря торопливо и несвязно: – Может, Катя и выживет – ты вовремя зажала ее рану. Ты у меня молодец.

Но помогали его слова не очень – я не верила, что Катя будет жить. Нервы окончательно сдали, и я впала в настоящую истерику. Плохо помню дальнейшее… В памяти лишь отразилось, как Ильицкий поднес фляжку к моим губам и велел:

– Выпей!

– Что это – лекарство? – Я пыталась увернуться.

– Лекарство, лекарство. Пей.

Он не оставил мне выбора, и я доверчиво проглотила что-то огненное, обжегшее мне горло, но, однако, приносящее приятное тепло.

– Это же спирт! – осенило меня. – Я не хочу…

Я пыталась оттолкнуть его руку, но Ильицкий будто вовсе этого не замечал, вливая в меня, наверное, добрую половину того, что было во фляжке.

– Обижаешь! Это не спирт… – спокойно и даже с улыбкой говорил он при этом. – Это отличный шотландский виски – восемь рублей за бутылку. Вот увидишь, тебе сейчас полегчает. Мне, по крайней мере, всегда легчает.

– Алкоголик! – выкрикнула я, оттолкнув наконец его руку.

Но уже поняла, что «лекарство» и правда помогло. Не то чтобы я забыла об ужасе, что пережила полчаса назад, но чувства как будто притупились – мне стало все равно. Гораздо больше меня теперь волновало, как посмел Ильицкий меня напоить, и я, как могла, пыталась объяснить ему всю низость его поступка. Впрочем, вряд ли он меня понял. Я сама-то себя не понимала, говоря на странной смеси русского и французского, вспоминала зачем-то дядюшку и, кажется, несколько раз упомянула имя Сорокина… не знаю, успела ли я провалиться в сон окончательно до того, как рассказала ему еще более интересные подробности…

Когда я проснулась в следующий раз, в комнате было темно и очень тихо. Только в щель между портьерами пробивался слабый розовый свет – скорее всего, наступало утро. Которое я встретила в гостиничном номере Ильицкого и, кажется, в его постели. Самого его, правда, в комнате не обнаружилось – даже не знаю, с облегчением я осознала сей факт или нет. Главная мысль, которая меня в тот миг занимала: видел ли кто-то вчера, как Ильицкий нес в свой номер девицу в бессознательном состоянии? И узнал ли этот кто-то в той девице меня, Лидию Тальянову, барышню, у которой в прошлом была вполне приличная репутация. Но уже, кажется, точно в прошлом.

Верхней, перепачканной кровью одежды на мне не оказалось – не желаю даже знать, кто ее снимал! – зато на стул было наброшено коричневое простенькое, но вполне добротное платье, которое я, не раздумывая, принялась надевать.

Ильицкий спал в гостиной комнате, на той самой софе, где вчера лежала я. Одну руку он как-то совсем по-детски положил под щеку, чем невольно вызвал у меня улыбку – несколько секунд я боролась с желанием подойти и потрепать его волосы. Желание сразу пропало, как только увидела, что другой рукой под подушкой он сжимает рукоять револьвера… На ручке же входной двери крайне неустойчиво стояла пустая бутылка из-под виски. Очевидно, сделано это было для того, чтобы она разбилась вдребезги и разбудила его при малейшей попытке открыть дверь – как изнутри, так и снаружи. Разглядывая сию конструкцию, я размышляла, как мало все-таки я знаю об Ильицком… Крайне осторожно, чтобы не шуметь, я убрала бутылку и наконец вышла за дверь. Правда, уходя, хлопнула ею погромче, чтобы наверняка разбудить Ильицкого – возможно, что он не без оснований опасался, что убийца вернется…

А после, не поднимая ни на кого глаз, я почти бегом выбралась на улицу.

Часы на Спасской башне Кремля как раз били Преображенский марш[46], когда я, пряча лицо в тени накинутой на голову шали и все еще стыдясь поднять глаза, задыхалась от бега и торопилась на Пречистенку. Двуколку я не брала – да и не было еще транспорта на улицах, лишь изредка встречались богатые кареты, которые, нужно думать, везли своих господ после ночных увеселений – от них я пряталась особенно тщательно.

Но добралась, к счастью, без приключений.

На Пречистенке я была в восемь утра. Швейцар Федор, открывая мне дверь, глядел так, будто я привидение, а потом спохватился и пробормотал, что, мол, виноват, не заметил, как я выходила сегодня утром. По взгляду его, однако, было видно: он сообразил, что я вовсе не ночевала дома. Славно начинается день.

День, однако, был субботним – заниматься с детьми мне не грозило, потому я позволила себе чересчур долго провозиться в ванной, смывала с себя остатки Катиной крови и вместе с нею пыталась смыть из памяти воспоминания о вчерашнем. Привести в порядок мысли и строить версии относительно случившегося я пока что и не пыталась – я ведь даже не спросила у Ильицкого, кто в нас стрелял. И теперь очень об этом жалела… Кажется, это был достаточно молодой мужчина, не старик точно. Полесов? Алекс? Быть может, Якимов?… Гадать бесполезно, я не видела его лица. Нужно, и чем скорее, тем лучше, объяснить Елене Сергеевне, почему не явилась вчера домой, а потом мчаться в больницу, к Кате. Дай Бог, чтобы она была жива.

Полесова всегда, если с ночи не страдала мигренью, вставала рано, вот и сегодня она уже завтракала в столовой в окружении детей. Ее мужа, однако, не было, а я не решилась спрашивать, где он.

– Доброе утро, Лидия Гавриловна, – поздоровалась мадам Полесова куда холоднее и сосредоточеннее, чем обычно. А после окинула меня несколько странным взглядом с ног до головы, будто я все еще была перепачкана кровью.

– Доброе… – неловко ответила я и почему-то не могла решиться сесть в ее присутствии.

– Мари, ma chère, сделай милость, отведи мальчиков в детскую, – сказала она, сделав еще глоток кофе.

– Но Никки еще не допил чай, маман, – с заминкой произнесла Мари.

– Допьет позже! – с нажимом отозвалась Елена Сергеевна, и детям пришлось подчиниться.

В воздухе висело напряжение, его даже мальчики чувствовали, потому не стали шуметь и канючить. Мне же ужасно не нравилось, что Полесова отослала детей: кажется, даже ангельскому терпению Елены Сергеевны пришел конец и сейчас меня станут распекать, как институтку «на ковре» у начальницы.

Еще и Мари, поравнявшись со мной, отчего-то ухмыльнулась, глядя мне прямо в глаза. Это уничтожило меня окончательно… неужели мне лишь померещилось, что отношения наши стали теплее? Объяснить ее ухмылку кроме как злорадством мне было нечем.

– Присаживайтесь, Лидочка, не стойте, – несколько любезней заговорила Полесова, когда дверь за детьми закрылась.

– Я… я хочу сперва объяснить вам, Елена Сергеевна, почему меня не было ночью, – я так и не села, но сумела все же взять себя в руки и держаться пусть с напускным, но достоинством. – Дело в том, что вчера, когда мы ехали в полицейский участок, случилось невероятное… – я сглотнула и через силу продолжила: – Мы попали в аварию. Карета перевернулась, и так вышло, что нам с Катей пришлось переночевать у одной моей подруги, которая, по счастью, живет неподалеку. Я была без сознания… и Катя тоже. Клянусь, если бы я была в состоянии – я никогда бы не позволила себе…

– Лидочка, Лидочка, не волнуйтесь так! – Полесова быстро встала, приблизилась и, пожалуй, даже с теплотою взяла меня за руку. – Знаю я, что это была за подруга. – Она заговорщически улыбнулась. – Евгений Иванович вчера вечером приезжал сюда и все мне рассказал. И про то, как случайно встретил вас, и про аварию, и про то, что вам пришлось… – она понизила голос до шепота, – passer la nuit dans sa chambre d’hôtel![47]

Видимо, произнести столь вопиющую откровенность по-русски она не сочла возможным. Я же вовсе не могла подобрать слов, чтобы что-то спросить.

– Разумеется, – продолжила Полесова, – я заверила Евгения Ивановича, что, учитывая обстоятельства, едва ли кто решится обвинить вас или его… но все же уверена, что то, что предложил месье Ильицкий, – наилучший, прямо-таки великолепнейший выход для нас всех!

– А что предложил месье Ильицкий? – очень осторожно спросила я.

– Он сказал, что вам нужно пожениться. И чем скорее – тем лучше. Собственно, вот, – она потянулась за утренней газетой, лежавшей на столе, и подала ее мне, – он уже и о помолвке объявил, и я очень надеюсь, дружочек, что вы понимаете всю тяжесть вашего теперешнего положения и строптивиться не станете.

Последнюю фразу Полесова снова произнесла с некоторым нажимом, впрочем, тут же улыбнулась с прежней теплотою:

– Но я уверена, что вы умница и все понимаете. Ах, я так люблю свадьбы – не могу дождаться воскресенья! Об одном лишь сожалею: нам придется искать новую гувернантку.

Строптивиться я, конечно, не стала. Сдержанно поблагодарила Елену Сергеевну за поздравление с помолвкой, с преувеличенным вниманием выслушала ее восторги и наставления, после чего сказала, что мне все еще нездоровится, и ушла к себе.

Что и говорить – не такой я хотела видеть свою помолвку…

Я очень любила Евгения и очень долго его ждала, чтобы теперь выходить замуж так поспешно и для того лишь, чтобы не разошлись слухи. Вынужденный брак, как называют подобные союзы в свете. Но, очевидно, мне стоило подумать об этом прежде – до того, как я ввязалась в сомнительную историю с Сорокиным.

Да и какая разница, каковы обстоятельства: я ведь хотела выйти замуж за Ильицкого? Что ж, теперь я точно за него выйду. Умом я это понимала, но все равно чувствовала досаду: Ильицкий и здесь сумел меня обставить… теперь меня будут вслух жалеть, а за глаза считать падшей женщиной. А Ильицкий – он герой! Женится на бедной гувернантке, чтобы спасти ее репутацию.

И на поиски убийцы Балдинского у меня осталась всего неделя. Потом случится эта глупая свадьба, и я более не смогу оставаться в доме Полесовых ни под каким предлогом. Значит, нужно торопиться, а я даже имени человека, что стрелял в нас, не потрудилась спросить у Ильицкого, а без этого имени строить какие-либо предположения бессмысленно. Мне не очень-то хотелось видеть Евгения именно сейчас, но, кажется, поговорить нам необходимо.

На этот раз я воспользовалась двуколкой, благо извозчики уже начали рабочий день, и через тридцать минут швейцар открывал мне дверь гостиницы.

«Славянский базар», помимо фешенебельных своих номеров, славился еще и рестораном – огромным залом со стеклянной куполообразной крышей, поражающим роскошью, сиянием хрусталя и блеском позолоты. Я имела удовольствие наблюдать этот зал и его обитателей, находясь возле стойки метрдотеля и дожидаясь Ильицкого.

Со слов Алекса Курбатова я знала, что ресторан «Славянского базара» знаменит более всего своими завтраками – завтраки здесь продолжались часов до трех, проходя со всевозможной пышностью и помпезностью, так свойственной высшей аристократии. По словам того же Алекса, шампанское здесь подавали уже и в девять утра – в чайниках, чтобы приличия, однако, были соблюдены. К двум сюда съезжались московские дельцы, утомившиеся рабочим днем, чтобы за одним из столов заключить многомиллионную сделку, а после отпраздновать это с разгулом, который я, наверное, не смогу вообразить себе даже в самых смелых фантазиях.

Женщины, которые появлялись в зале ресторана, были здесь либо с мужьями, либо с родственниками. Девица же без сопровождения в подобном месте – это нонсенс. Так что я чувствовала себя неловко еще и поэтому, стыдливо отводя глаза всякий раз, когда на меня обращал внимание кто-то из этой блестящей публики. Мне казалось, что каждый из них уже в курсе подробностей моей истории и осуждает меня.

Н-да… на моем месте иные девушки, как знала я из разнообразной романтической литературы, спешили бы сейчас к ближайшему водоему с целью поскорее утопиться.

– Ты уже видела объявление, как я понимаю?

Я не слышала, как подошел Ильицкий, и, вздрогнув от звуков его голоса, тотчас обернулась.

Пока я ждала его здесь, то более всего мне казалось важным, как станет держаться он при встрече и что скажет первым делом. Быть может, он сам не в восторге от нашей вынужденной свадьбы и ему стыдно и неловко из-за того, что он не успел обсудить это со мной?

Но, разумеется, напрасно я на это надеялась. Свои слова Ильицкий произносил небрежно и чуть свысока, отвратительным покровительственным тоном. По всему было видно, что ситуацией он вполне доволен. Он отлично понимал, что деваться мне некуда и я полностью в его власти. И впрямь, что я могла сделать? Пойти и утопиться? Устроить отвратительную сцену в фойе ресторана, опозорив его перед знакомыми? Или сбежать куда-нибудь в деревню, чтобы драматически дожидаться, когда он приедет просить прощения? Должно быть, Ильицкий действительно хорошо меня знал, чтобы понимать – ни один из этих способов «мести» для меня неприемлем.

– Да, Евгений Иванович, я имела удовольствие ознакомиться с объявлением.

Голос мой прозвучал даже для самой меня неожиданно резко. У Ильицкого не должно было остаться иллюзий по поводу моего настроя – он несколько растерялся и отвел взгляд, будто ему стыдно. Возможно, он подумал, что я решилась на вариант со скандалом.

Метрдотель, стоявший неподалеку, усиленно делал вид, что наша беседа его не интересует и у него вообще полно дел.

Вот только, по сути, мне не в чем было упрекнуть Ильицкого. Разве он сделал что-то недостойное? И представляю, сколько страха он натерпелся, когда увидел меня там, возле кареты, без сознания и в крови. Даже к Полесовым он поехал из самых лучших побуждений – ведь слухи о том, где я провела ночь, все равно до них бы дошли, так уж лучше пускай узнают от него. Так что мне действительно не в чем его упрекнуть.

Но отчего же именно сейчас я чувствовала к нему такую ненависть, что готова была растерзать на месте?

– Я лишь хотела вам сказать, что мой попечитель граф Шувалов дает за мной пять тысяч приданого! Не думайте, что вы меня облагодетельствовали! И матушку вашу о том известите!

Говорила я по-прежнему с вызовом, хоть и намного тише. На скандал я все же решиться не смогла и даже облечь суть своих претензий в слова не сумела бы, потому лишь бессильно злилась. Я и правда полностью была в его власти…

– Непременно извещу, – Ильицкий снова поднял глаза, и я поняла, что злость моя его лишь забавляет, и не более. – Мы с матушкой пересчитаем ваше приданое вплоть до последнего кухонного полотенца – будьте спокойны.

В тот момент, когда он замолчал, я уже точно знала, что все же решусь на скандал. Я откажу ему. Пусть мне самой будет больно и, возможно, я даже пожалею потом, но если не сделаю этого, то, кажется, потеряю остатки самоуважения.

Но прежде, чем я сумела что-то сказать, Ильицкий продолжил:

– Однако предлагаю все финансовые вопросы оставить на потом, потому как у меня для вас есть новость, которая точно вас обрадует. Катерина жива.

Надо сказать, о том, что я собиралась поссориться с Ильицким, я действительно тотчас забыла.

– Ты уверен? – с замиранием сердца спросила вместо этого я. – Откуда ты знаешь?

– Твой приятель господин Кошкин подсказал.

С этими словами Ильицкий обернулся куда-то к лестнице в номера, и я, проследив за его взглядом, тотчас увидела стоящего возле кадки с фикусом Кошкина. Он мял в руках шляпу и не решался к нам подойти.

– День добрый, Лидия Гавриловна, рад вас видеть в полном здравии… – поклонился мне Кошкин, приближаясь все же, а с Ильицким, судя по всему, они давно уже поздоровались. И кажется, даже успели что-то обсудить.

– Добрый… – кивнула я в ответ и торопливо уточнила: – Катя действительно жива? Она пришла в себя? Сказала что-то?

– Кажется, пришла в себя, но я с нею еще не виделся… не успел. Кроме того, в свете последней нашей с ней беседы… я думаю, с вами она станет говорить охотнее. Я был бы вам признателен, если бы вы согласились проехать в госпиталь.

Разумеется, я согласилась, и тотчас мы втроем покинули гостиницу. Не знаю, для чего увязался с нами Ильицкий – возможно, лишь для того, чтобы уже в дверях, когда Кошкин ушел чуть вперед, он имел возможность взять меня под локоть и, наклонившись к самому уху, торопливо сказать:

– Лида, я бы объяснил тебе все сам, если бы ты не сбежала утром так скоро. Я действительно не хотел, чтобы все вышло так… по-дурацки!

– Позже поговорим, – холодно оборвала его я и, вырвав руку, поспешила за Кошкиным.

Госпиталь действительно находился недалеко – это был госпиталь при храме Успения Пресвятой Богородицы на Чижевском подворье. До него можно было бы и пройтись пешком, но подле гостиницы Кошкина поджидала полицейская карета. Признаться, у меня пробежал холодок по спине, едва я ее увидела, но, не желая показывать это мужчинам, постаралась войти внутрь как ни в чем не бывало.

– Как ваше плечо? – спросила я у Степана Егоровича, едва карета тронулась.

Лицо его выглядело изможденным, и было заметно, что рука под рукавом сюртука перебинтована толстым слоем, но в остальном он держался неплохо. На мой вопрос Кошкин лишь поглядел на меня так, что я поняла: рука – это меньшее, что его сейчас волнует.

– Правы вы были, Лидия Гавриловна, не стоило Катерину везти в участок. Я мог бы и догадаться, что ее непременно попытаются убить. – Он замолчал, долго собираясь с мыслями, прежде чем сказать следующую фразу: – Когда мы уезжали, я велел полицейскому подняться в комнату Катерины и забрать из ящика револьвер. А он позже сказал, что никакого револьвера в комнате нет. – Кошкин мучительно поморщился. – Не думаю, что его забрал кто-то другой. Скорее всего, сама Катерина поняла, что ее комнату обыскивали в прошлую субботу, и избавилась от револьвера. А после сообщила об обыске убийце, который, разумеется, понял, что рано или поздно она его выдаст. И принял меры.

Во время этого рассказа Кошкина я бросала несколько раз опасливые взгляды на Ильицкого, но, судя по его монотонно хмурому взгляду, он все это уже знал. Кажется, они с Кошкиным действительно успели поговорить основательно.

– Вы выяснили, кто в нас стрелял? – задала я вопрос, который волновал меня уже давно.

Кошкин снова поморщился:

– Некто Кузьма Зиновьев, беглый каторжанин. Терять ему было нечего, так что способы добычи денег не выбирал.

– Наняли его для убийства, – мрачно пояснил Ильицкий.

Кошкин кивнул, соглашаясь, и продолжил:

– Должно быть, Зиновьев следил за домом и, едва увидел полицейскую карету, сообразил, по чью душу я приехал. И поспешил в Третьяковский проезд устраивать засаду. Первая его пуля, как мы уже успели обсудить с Евгением Ивановичем, скорее всего предназначалась вам. Должно быть, Зиновьев не подозревал, что в карете есть другие дамы, кроме Катерины. Он принял вас за нее.

– И он совсем ничего не успел сказать перед смертью? – спросила я.

Впрочем, и сама понимала, что едва ли этот каторжанин стал бы на последнем вздохе облегчать душу подобным способом. Я предпочла лучше подумать над словами Кошкина: если Зиновьев и правда следил за домом, то, выходит, у него была тысяча возможностей убить Катю. Так зачем он тянул до приезда полиции? Быть может, это был приказ того, кто заплатил за убийство: убить девушку лишь в самом крайнем случае?…

И это слово, которое она пыталась произнести тогда, в карете, – «папа»?

Все более я уверялась в том, что этот… этот человек, поступку которого я не могла найти названия, велел застрелить собственную дочь.

Молодой доктор внимательным и недоверчивым взглядом окинул нас троих и сказал очень осторожно:

– Девице сделана трансфузия[48], иначе было не спасти. Теперь только ждать: ежели кровь приживется и не случится лихорадки, то будет жить. Вы родственники?

– Родственники, – без выражения согласился Кошкин. – К ней можно?

Сомневаюсь, что доктор ему поверил, скорее сообразил, что, по крайней мере, Кошкин из полиции, потому возражать не стал:

– Только недолго.

Катя лежала в общей палате у самой стены. Сперва я даже не узнала девушку и едва удержалась, чтобы не ахнуть – некогда очень миловидное ее лицо было сейчас одним сплошным отеком, а с правой стороны еще и ужасало буро-фиолетовым синяком. Должно быть, это из-за разлившейся из вены крови – кажется, по-научному это называется гематомой. Доктор говорил что-то такое, но я не думала, что настолько плохо. Также от доктора я уже знала, что пуля задела яремную вену, а не артерию – только потому Катя и не умерла мгновенно. Пожилая сестра милосердия хлопотала над ней, укутывала одеялом и говорила что-то бодрое, но Катя ко всему была безучастна и даже, казалось, не слушала. Горло ее было плотно перебинтовано.

Лишь когда я попыталась поймать Катюшин взгляд, в глазах ее отразилось узнавание, впрочем, не моргнув даже на мое приветствие, она устало отвела взгляд к стене.

– Плохо ей, едва жива девка – видите же! – бойко попыталась защитить свою подопечную сестра. – Да и говорить она не может, зачем такой толпою пришли?

Вообще-то мы были лишь вдвоем – Ильицкий верно рассудил, что в палате ему делать нечего. Кошкин же, который и доставил Катюшу сюда – доставил очень скоро и тем, возможно, спас ей жизнь, – чувствовал, по-видимому, теперь ответственность за девушку. Но, едва поймав мой взгляд, все понял и согласился:

– Хорошо, Лидия Гавриловна, лучше вы поговорите, а я там… подожду, – откланялся и вышел.

Я же под пристальным взглядом сестры опустилась на табурет подле Катиной койки, но все не могла подобрать слов, чтобы что-то спросить. И дело даже не в сестре, которая уходить не собиралась, а смотрела на меня хмуро и неприветливо.

– Доктор сказал, – заговорила все же я с девушкой, – что это пройдет скоро и без следа.

Я имела в виду гематому, но Катя никак не отреагировала и даже не смотрела на меня. С каждой секундой я все более и более убеждалась – она и сейчас не выдаст этого человека. Губы Кати были плотно сжаты, она и на больничной койке умудрялась выглядеть холодно и неприступно.

Пытаясь поймать ее потухший взгляд, я понимала, что дело здесь не в деньгах и не в какой бы то ни было выгоде. Она любила этого человека, кем бы он ей ни приходился, и, вероятно, мечтала, чтобы он ответил ей тем же.

Но кто он?! Любовник, возлюбленный? Едва ли – в этом случае утраченная красота явно бы интересовала ее больше. Должно быть, Кошкин все же прав, и этот человек – ее отец. Вероятно, и у Полесовых Катя работала столько лет лишь для того, чтобы ему, своему отцу, сообщать новости о его любимых внуках и дочери.

Она знает, что ее отец убил Балдинского. И знаете теперь, что, испугавшись, будто она сдаст его полиции, он пытался убить ее.

– Катя… – я подсела ближе и наклонилась к девушке, чтобы настырная сестра слышала меня хотя бы не дословно. – Катя, это был ваш отец? Моргните один раз, если да.

Стена из ее неприступности как будто покачнулась в этот момент: губы Катюши дрогнули, а глаза тотчас заблестели влагой. Она моргнула – мне показалось, что для того лишь, чтобы согнать слезинки. Но уже в следующее мгновение Катя, испытывая, должно быть, невероятные муки, кивнула мне – осмысленно и уверенно. Впрочем, после она тотчас крепко зажмурилась и попыталась еще более отвернуться к стене – отчего на белой повязке вокруг ее шеи выступило несколько капель крови.

Швы, должно быть, начали расходиться из-за резкого движения головой. Я испуганно отпрянула, а к девушке бросилась сестра, готовая защищать подопечную.

– Барышня, барышня, имейте же сострадание! – упрекнула она меня, оттесняя от Кати.

Кажется, все было не так опасно, но я, отходя дальше, так и не решилась задать главный вопрос: кто он? Якимов? Курбатов? Стенин? Возможно, стоило попытаться, но мне до слез было жалко Катю, и я цепенела от ужаса, что она может умереть. Потому лишь смотрела на нее – измученную, одинокую и не нужную никому, кроме этой случайной медсестры.

Поняв, что напрасно мы сюда пришли, я резко обернулась и бросилась вон из палаты. Сама себе я клялась тогда, что сделаю все, чтобы найти этого человека! И… хорошо было бы, если бы его тоже случайно застрелили при задержании.

Госпиталь находился на территории церкви, святого места, и, вероятно, Бог, если он и правда существует, накажет меня за подобные мысли… ну и пусть.

– Ну? Что?! – едва я вышла, ко мне бросился Кошкин.

– Нужно выяснить, кто помог Катерине устроиться к Полесовым, – несколько резко сказала я, не ответив на его вопрос. – От кого-то ведь восемь лет назад она узнала о вакантном месте няни?! Так вот, мне нужно знать от кого. И Катерину при этом не трогайте, я прошу вас.

Мне казалось, задача это практически невыполнимая – особенно учитывая, что няней она устраивалась восемь лет назад. Но Кошкин лишь несколько растерянно ответил:

– Хорошо… – и констатировал: – Значит, она ничего не сказала.

По-видимому, он был уже к этому готов.

Когда мы уходили, Степан Егорович остался в госпитале – собирался организовать переправку Кати в другую больницу для большей ее безопасности. А Ильицкий вызвался сопроводить меня на Пречистенку. Он теперь мой жених, так что, наверное, имеет на это право.

Жених…

Мы с Ильицким сидели сейчас наедине в полутемном салоне кареты. Я подняла на него глаза и обнаружила, что Евгений смотрит на меня – должно быть, смотрел все это время, пока мыслями я еще была с Катей. И решила вдруг, что поняла, в какие слова следует облечь свою невысказанную досаду по поводу помолвки.

– Женя… – Вообще-то прежде я собиралась говорить резко, нервно и, быть может, даже со слезами на глазах, но голос мой прозвучал отчего-то очень слабо. – Женя, я знаю, что этот мир принадлежит мужчинам, а женщинам остается лишь подчиняться их воле, подстраиваться под них. Под мужей, отцов, братьев. И великое счастье для женщины, если мужчина это хотя бы понимает. – Я помолчала, а потом горько усмехнулась: – Знаю, сейчас в Европе эти барышни, Клара Цеткин и другие, много говорят про l’émancipation féminine[49] и прочее… но я сомневаюсь, что им когда-нибудь удастся изменить человеческую природу. Более того, я и сама всем сердцем хочу тебе подчиняться и быть твоей тенью – я не вижу своей жизни без этого. Ты сам знаешь почему. Я очень люблю тебя. Но без уважения любовь невозможна, по моему мнению, а уважать – это значит давать возможность выбрать. Всегда, даже если тебе кажется, что ты и так знаешь ответ. Прошу тебя, не лишай меня этой возможности никогда больше. Хотя бы постарайся.

Евгений все это время смотрел на меня с некоторым удивлением. А потом рассеянно ответил:

– Я постараюсь… – Потом подумал и как будто через силу сказал: – Лида, я могу дать опровержение этого объявления… если для тебя это важно. Хочешь?

Я подумала мгновение и неожиданно для самой себя выпалила:

– Хочу.

Разумеется, я этого не хотела – это было бы огромнейшей глупостью. Но мне было любопытно, что ответит на это Евгений. А он ничего не ответил – как я и подозревала, он ждал от меня другого ответа. Некоторое время он пристально глядел мне в глаза, будто давая возможность передумать, а потом кивнул без каких-либо эмоций и тотчас развернулся к кучеру, по-видимому, с указанием.

– Куда ты? – насторожилась я.

– В редакцию. Если мы дадим опровержение вечером в субботу – нас точно не станут слушать.

– Женя, Женя… – я порывисто пересела к нему на скамейку, потому как совершенно не предполагала, что он так быстро согласится, – это же безумие! Я действительно предпочла бы, чтобы все вышло иначе, но… не хочу ставить тебя в глупое положение.

Он мягко улыбнулся в ответ и заверил:

– Что ж, значит, придется мне побывать в этом глупом положении. Возможно, меня даже из университета уволят из-за всей этой истории, но я сам виноват, что не посоветовался прежде с тобой. Голубчик, – отодвинул он окошко, отделяющее нас от кучера, – поворачивай!

– Женя, ну перестань… – я паниковала уже не на шутку, – я очень хочу выйти за тебя замуж! В следующее воскресенье! Очень-очень тебя прошу, не отменяй свадьбу!

Я уже ни на что не надеялась – готова была расплакаться и ругала себя за несносный характер, из-за которого теперь точно умру старой девой.

– Ты действительно сама этого хочешь? – внимательно посмотрел мне в глаза Ильицкий, когда я уже почти смирилась.

– Очень!

– И не будешь больше считать меня тираном?

– Ну какой же ты тиран?…

Спустя мучительно долгую секунду он пожал плечами:

– Хорошо. Тогда в следующее воскресенье мы поженимся.

Только вечером этого дня, уже засыпая, я осознала вдруг, что сегодня унижалась и практически со слезами на глазах умоляла Ильицкого жениться на мне.

Ненавижу этого человека!

Мы договорились встретиться с Кошкиным рано утром в понедельник. Не в Ботаническом саду, как обычно, а в магазинчике Марго, поскольку обсудить нужно было очень многое – Марго любезно одолжила мне ключ и пообещала, что именно в эти часы ее в лавке не будет.

Надо сказать, что для этой встречи я подготовилась уже более основательно – у меня имелся какой-никакой план. Однако с появлением Кошкина в мыслях снова возник сумбур, потому как явился он не один, а с Ильицким.

– Это необходимо? – я смотрела на Кошкина и уточнений никаких не делала, но он отлично понял, о чем я.

– Евгений Иванович может быть кое в чем полезен, – отозвался он и вдруг добавил едко: – К тому же он, оказывается, весьма осведомлен о наших проблемах.

Разумеется, Кошкин был достаточно умен, чтобы понимать откуда. Я смешалась, устыдилась и предпочла замять разговор. Однако присутствие Ильицкого действительно очень мне мешало – и не только тем, что при виде его я всегда начинала соображать несколько хуже… мне не давала покоя его дружба с Якимовым, одним из главных моих подозреваемых.

Так что в этот раз я набралась смелости и решила спросить прямо:

– Если уж вы, Евгений Иванович, собираетесь присутствовать при этом разговоре, то прошу вас прежде ответить: зачем вы с господином Якимовым приехали в Москву?

Я смотрела в его глаза въедливо и со всей серьезностью, полностью уверенная, что ежели он попытается мне солгать, то я пойму. Не знаю, с чего я взяла, что к моему вопросу он отнесется хоть сколько-нибудь серьезно?…

Ильицкий, вместо того чтобы ответить, хмыкнул громко и повернулся к Кошкину:

– А зачем вы, Степан Егорович, соврали, будто это вы здесь главный, а мадемуазель Тальянова вам лишь помогает?

Я сперва растерялась, а потом возмутилась было такому заявлению Кошкина, а тот поспешил оправдаться:

– Что? Когда?… – Кошкин густо покраснел. – Лидия Гавриловна, я не говорил такого, ей-богу!

Я же была действительно озадачена: так это я ему помогаю, а не он мне?! Интересно, что думает граф Шувалов по этому поводу? Я даже хотела было устыдить Кошкина, напомнив, как он чуть не загубил все дело, не назвав мне пароля, но вовремя бросила взгляд на Ильицкого, ухмыляющегося и довольного эффектом.

Кажется, он явился сюда лишь для того, чтобы поссорить нас с Кошкиным. Вот в чем действительно можно упрекнуть Степана Егоровича, так это в том, как у него хватило ума привести сюда этого человека! Он ведь все нам испортит!

Так что я ничего не ответила, а лишь снова впилась взглядом в глаза Евгения и глядела так до тех пор, пока он все же не отвел глаза, признавшись:

– Ладно, может, Степан Егорыч ничего такого и не говорил, но наверняка думал, и не раз.

– Ничего подобного… – уже менее эмоционально фыркнул Кошкин и прошел в глубь магазинчика – наверное, чтобы случайно не высказать Ильицкому все, что накипело.

У Кошкина все же поразительная выдержка.

– Просто вы задали мне очень скучный вопрос, Лидия Гавриловна, – продолжал Ильицкий с той же ухмылкой, – я не раз уже говорил, что с господином Якимовым мы приехали на научную конференцию…

– Посвященную вопросам русской словесности, – продолжила я за него, – да-да, я потрудилась узнать об этой конференции подробней. И мне любопытно… Якимов – профессор математики, вы – преподаватель военной стратегии… Какое вам обоим дело до русской словесности? И я уже молчу о том, что конференция закончилась неделю назад.

Ильицкий перевел взгляд с меня на Кошкина и обратно и, видимо бесконечно расстроившись, что мы такие скучные люди, сделал одолжение, начав говорить серьезно:

– Перед поездкой Якимов сказал мне, что у него здесь, в Москве, дела. Научные дела, как решил я тогда. А мне он предложил поехать с ним… даже настоял, скорее. И через свои связи в академии уладил все, чтобы нас отпустили.

– Судя по всему, позже вы поняли, что дела у него здесь вовсе не научные?

Ильицкий помолчал, а потом сказал лишь:

– На трех заседаниях из четырех он отсутствовал вовсе. Делайте выводы сами, Лидия Гавриловна, вы же барышня сообразительная.

Я повернула голову, переглянувшись с Кошкиным: уверена, он думал о том же, о чем и я. У Якимова в Москве какие угодно были дела, но не научные. Вот любопытно только, зачем он настаивал, чтобы Ильицкий поехал с ним?

Если Ильицкий, конечно, говорит правду.

Пока я решала, можно ли ему верить, Евгений заговорил опять, теперь отведя взгляд и как будто даже через силу:

– Если вы подозреваете, что это Якимов организовал нападение на карету, то я не могу поручиться, что это не так.

Я не знала теперь, что и сказать. Не в его правилах было вот так сдавать товарищей, даже случайных. И должно быть, если Евгений так спокойно говорит, что «не может поручиться», видимо, у него нет и толики сомнений, что нападение организовал именно Якимов.

– Он очень странный человек, – продолжал Ильицкий, – математики все немного странные, но этот особенно. Скользкий он какой-то и неприятный. У Якимова есть сын, Кирилл… мы служили вместе в 1878 году на Балканах. Совсем молодой парнишка, отличный парень и душа компании. Все знали, что в армию он поступил вопреки воле отца и родителя своего недолюбливал. Мне порой казалось, что он его даже боится. Он всегда избегал говорить о доме, о родных, но это чувствовалось и без словесного подтверждения. Один лишь раз помню, когда он говорил об отце открыто… мы были в некотором подпитии – а вы, Лидия Гавриловна, должны понимать, что язык в таких случаях развязывается очень быстро. Так вот, кто-то спросил, отчего он поступил на службу в армию, а не занялся наукой, как его отец-профессор. На что Кирилл неожиданно расхохотался и сказал странную фразу, что никакой он не преподаватель, его отец.

Мы с Кошкиным снова переглянулись понимающе. Быть может, конечно, младший Якимов имел в виду что-то другое, но в глубине души я уже ликовала: ведь я всегда, с первой встречи, чувствовала, что с Якимовым что-то не так! И еще меня бесконечно радовал тот факт, что Ильицкий, кажется, вовсе не на стороне этого лжепрофессора.

Но я все же спросила недоверчиво:

– Все, что вы рассказываете, совершенно не вяжется с тем фактом, что ныне вы с господином Якимовым приятельствуете.

– Н-да, приятельствуем… – ответил на это Ильицкий и теперь с каждым словом мрачнел все больше. – Когда я уволился из армии в ноябре прошлого года, мы случайно столкнулись с Якимовым в общей компании. Он сам вспомнил, что я служил с его сыном, и именно он во многом принял участие в моей карьере. Я не всегда понимал, откуда столько чести мне… полагал, что ради сына, потому не противился. А теперь все больше пребываю в уверенности, что сын – это последнее, о чем он думал, – цели у него совершенно иные…

Признаться, я не вполне поняла смысл этих слов Ильицкого, которые он произносил чуть слышно и крайне задумчиво глядя на меня. Потому поспешила уточнить:

– А какие у него цели, по вашему мнению?

На что Ильицкий будто очнулся – отвел взгляд и пожал плечами:

– Полагаю, вас больше интересуют факты, а не мое мнение. А факты заключаются в том, что уже здесь, в Москве, мне несколько раз приходилось встречать Якимова с господами, которых к людям науки отнести ну никак нельзя. А зато к товарищам убиенного Зиновьева – вполне можно.

Я продолжала хмуро смотреть на Ильицкого и все еще не вполне его понимала. Нет, я догадалась, конечно, что Ильицкий уверен, что Якимов – шпион, но не могла взять в толк, для чего Якимову знакомство с Ильицким?

И зачем-то уточнила вдруг:

– Каторжник Зиновьев точно ничего не сказал вам перед смертью?

Ильицкий снова не к месту хмыкнул:

– Точно! Мне нужно на чем-нибудь поклясться?

Кошкин еще задавал какие-то вопросы Ильицкому, а я отошла, погрузившись в размышления. Я думала, а что, если наша версия, будто Катя – это дочь Сорокина, все же ошибочная? Но она сама подтвердила, что нападение организовал ее отец, а Ильицкий считает, что это дело рук Якимова. Так что, если Катя – дочь Якимова? Они, правда, не слишком похожи внешне, но у обоих голубые глаза, темно-русые волосы, высокий рост. Судя по рассказу соседей Карасёвых, семья, где Катюшина мать служила горничной, о ее беременности знала. То есть и законный сын Якимова мог слышать о наличии внебрачного ребенка у отца, и это вполне могло стать причиной той холодности, что замечали все сослуживцы Кирилла Якимова.

Правда, на роль Сорокина профессор Якимов никак не тянул – слишком молод все же. Зато быть действующим британским осведомителем в России ему ничего не мешает, а постоянные его разъезды этому даже способствуют. Положим, последним его заданием было убить Сорокина-Балдинского, что он и проделал, воспользовавшись помощью своей дочери.

Хотя с этой версией не вязалось то, что Катя так удачно работала именно у Полесовых… но, возможно, и тому есть объяснение.

– Степан Егорович, – обратилась я к Кошкину, когда он, кажется, выяснил у Ильицкого все, что хотел, – этот британский осведомитель, человек, которого все ищут, что вам про него известно?

Не сомневаюсь, что Кошкин тоже не раз думал о Якимове как о британском агенте, так что вопросу моему ничуть не удивился:

– Известно очень мало. Нет сведений даже о том, как давно этот человек в Москве и находится ли он здесь постоянно. Но новости через него уходили самые свежие – например, он был в курсе, что мы тоже ищем Сорокина.

Разумеется, если это действительно Якимов и если у него было задание убрать Сорокина, то он знал о нем больше нас всех, вместе взятых…

Но я по-прежнему не могла утверждать этого наверняка. Катя должна была как-то сообщить своему отцу о том, что у нее был обыск, – а как, если Якимов нас не навещал ни разу? Но не могла же Катя просто явиться в гостиницу к Якимову? Нет, незамеченной она бы вряд ли осталась. Я напрягла память и вспомнила, что из подозреваемых на этой неделе нас посещал лишь Стенин пару раз, как обычно. Еще, правда, был Алекс… Впрочем, – осенило меня, – Катюша ведь писала кому-то! Она действительно писала письмо как раз в тот момент, когда я заходила к ней с букетом. Именно в нем, должно быть, она и сообщила об обыске, а письмо отправила почтой!

– Как бы там ни было, – прервал мои мысли Степан Егорович, – но наша задача – искать Сорокина, а не британского осведомителя.

– Если Сорокин скрывался под именем Балдинского, то искать уже некого, – мрачно напомнила я.

– В том-то и дело, что «если скрывался». Это лишь версия. Вполне возможно, что он жив и здоров сейчас. Вы просили меня, Лидия Гавриловна, отыскать фотокарточку Щербинина… – Я с надеждой подняла на него глаза, но Кошкин тотчас меня разочаровал: – Должен вам сообщить, что я ее не нашел. Ни в архивах градоначальства Омска, где он служил, ни в архивах Генштаба ничего нет. Сорокин хорошо позаботился, чтобы следов не осталось.

– Поспрашивайте его сослуживцев, – подал голос Ильицкий. Закончив отвечать на вопросы Кошкина, он теперь бродил по парфюмерному магазинчику, читал надписи на склянках с духами, совал в некоторые нос и морщился. – Быть такого не может, чтобы у них не осталось хоть какой-нибудь фотокарточки.

– И я об этом подумал, Евгений Иванович, – кивнул Кошкин, – но из его сослуживцев немногие остались в Петербурге – многих уже нет в живых, а остальные давно разъехались в родные имения. Наши люди пытаются добыть у них информацию, но занятие это трудоемкое и нескорое… зато я вот о чем подумал: у нас трое подозреваемых – покойный Балдинский, Курбатов и Стенин. Если один из них Сорокин, то не может быть, чтобы двое других его не узнали.

До меня не сразу дошел смысл этой фразы, но когда дошел, я подняла взгляд на Кошкина и подивилась, как мне самой не приходила эта мысль раньше. Даже учитывая то, что лицо Балдинского обезображено, – друзья молодости все равно бы его узнали. По голосу, по манере держаться…

– Если ни граф, ни Стенин не узнали Сорокина в Балдинском, то, возможно, это лишь потому, что Балдинский – это просто Балдинский? – предположила я с сомнением.

– Возможно, – согласился Кошкин. – Или они просто не подали виду, что узнали.

– Зачем? Если даже один из них застрелил старика, то почему молчит второй? Хотите сказать, что они в сговоре и действовали сообща?

– Можно и это предположить… если они знали, допустим, что Балдинский – предатель, то могли решить его участь вот так, по-своему.

В магазинчике Марго повисло тягостное молчание, потому что убийство Балдинского вдруг приобрело совсем другую окраску. Я даже задумалась – стоит ли продолжать в таком случае поиски его убийцы?

Тишину нарушил Ильицкий: сперва он разбил одну из склянок Марго – пустую, слава богу, – а потом, чтоб его не успели отругать, сказал:

– Или все было гораздо прозаичнее: у Балдинского имелся некий компромат на сиятельного графа. К примеру, что он, граф, на самом деле предатель Сорокин. За что Балдинский и поплатился жизнью. Стенин, разумеется, не хочет, чтобы его постигла та же участь, поэтому молчит. К тому же, если не ошибаюсь, Курбатов Стенину постоянно одалживает суммы.

Но Кошкин ему тотчас возразил:

– Сомнительно, что Курбатов в этом случае стал бы надеяться на молчание Стенина. Он убрал бы и его.

– Так еще не вечер, – пожал плечами Ильицкий, – вот сейчас приедете на Пречистенку – а там еще один труп.

– Да типун вам на язык!.. – Кошкин вскочил с места и даже голос повысил от волнения.

Я тоже поежилась от такого пророчества. А Ильицкий продолжал:

– Я бы на вашем месте, господа сыщики, лучше подумал бы о том, почему господин Щербинин в молодости выбрал себе такой псевдоним – Сорокин. Вряд ли просто так: даже прозвища всегда даются за дело, а уж если человек сам себе выдумывает вторую фамилию… это обязательно что-то да значит. Вот у меня, например, в армии знаете какое прозвище было?

– Догадываюсь, – хмуро глянул на него Кошкин.

– А вот и неправильно догадываетесь: меня звали просто Илюшей.

Я же отвлеклась, уже согласившись, что Ильицкий прав. Связь обязательно должна быть. Причем очевидная. Сорокин – сорока, птица, болтун… что я еще знала о сороках? Кажется, это одна из самых умных птиц. Еще сороки крайне падки на всяческие блестки – золото, драгоценности. Чрезмерная жадность? Быть может, это и есть причина выбора псевдонима?…

– Было бы неплохо, Лидия Гавриловна, – обратился ко мне Кошкин, – если бы вы аккуратно поспрашивали Полесову, что общего у ее отца могло быть с сороками. – Я согласно кивнула. – Но у нас по-прежнему ничего нет на этого человека… как ни досадно, но, похоже, Евгений Иванович прав: только следующая жертва может нас приблизить к раскрытию.

И мне снова стало не по себе от этого неутешительного вывода. Однако я сказала негромко:

– А как вы смотрите на то, Степан Егорович, чтобы этот процесс несколько ускорить? Спровоцировать того, кого мы ищем, на новое убийство. – Мужчины меня пока не понимали и напряженно слушали. Тогда я спросила у Кошкина: – Скажите, а много людей знают, что вы уже переправили Катерину в другой госпиталь?

Лицо Кошкина несколько расслабилось – он меня понял.

– Даже доктор не знает, куда я увез ее. И, разумеется, я приставил к ней охрану на случай, если убийца вернется.

– То есть если вы распространите новость, что Катя ранена, без сознания и находится сейчас в госпитале при храме Успения Пресвятой Богородицы совсем одна, без охраны, то вам поверят?

– Думаю, вряд ли у кого-то есть причины мне не верить…

Глаза у Кошкина блестели – он очень хорошо меня понял.

Согласно нашему плану Кошкин должен был убедить доктора прекратить на некоторое время работу госпиталя, потому как в нем необходимо устроить засаду, состоящую из нескольких полицейских, и ждать появления убийцы. Мы условились предать максимальной гласности тот факт, что на карету напали по неизвестной причине и что Катерину серьезно ранили. И, разумеется, следует солгать, будто сейчас она находится в госпитале при храме Успения Пресвятой Богородицы – пока без сознания, но в самом ближайшем времени непременно заговорит.

Убийца просто не сможет проигнорировать эту новость! Он обязательно придет в больницу, чтобы убить Катю, возможно даже, что на этот раз сделает это лично. Но даже если он пошлет кого-то, то этого человека схватят и допросят по всей строгости, и он обязательно сдаст того, кто его нанял, – ему просто не будет резона молчать.

Словом, я была уверена, что вариант это беспроигрышный, – нужно лишь запастись терпением и ждать.

Правда, за обсуждением этого плана мы очень засиделись в магазинчике Марго, давно превысив отведенное нам время. В результате, когда мужчины уходили, они как раз столкнулись с Марго в дверях.

С большим неудовольствием я следила, как Марго делано неловко замешкалась в дверях, как «нечаянно» уронила перчатку перед самым носом Ильицкого и как лепетала на французском слова благодарности, когда Ильицкий ей эту перчатку подал. Евгений отвечал ей при этом тоже на французском – причем неожиданно хорошем французском.

– Ах, Лиди, дорогуша… – пропела Марго, уже заперев за ними дверь, но еще поглядывая с мечтательной улыбкой на кого-то через окно, – что ни говори, а все-таки в русских мужчинах есть что-то такое!.. Люблю Россию более всего именно из-за русских мужчин! – она легкомысленно расхохоталась.

– Именно у этого русского мужчины через неделю свадьба, – сказала я.

Я думала, что скажу это легко и небрежно, однако – неожиданно для меня самой – голос с головой выдал бурлящую во мне ревность. Марго же удивленно вскинула на меня глаза, поняв, разумеется, все, и ответила лишь:

– Да? – потом подмигнула и добавила: – Хороший выбор.

Будто речь шла о шляпке или духах.

– Ах, Лиди, Лиди… – Марго вихрем пронеслась в подсобку, где обычно снимала пальто и поправляла прическу, и оттуда продолжала вздыхать. – А я никогда не умела выбирать мужчин – все мои беды из-за этого. В первый раз я влюбилась в семнадцать лет и, представь себе, в революционера! Чудный мальчик из верхушки французского революционного правительства[50]: ах, какие изумительные у него были синие глаза и как пламенно он произносил свои революционные речи! – Марго выглянула ко мне из-за двери и заговорщически поделилась: – Даже не знаю, во что я была влюблена больше – в глаза или в речи.

Я слушала ее, опустив взгляд и смущенно улыбаясь. Марго вообще-то не часто делилась со мной сокровенным – в шпионской среде это, кажется, не принято, – но иногда она совсем забывалась, как сейчас, и становилась истинной француженкой: болтливой, безудержной и раскрепощенной до неприличия.

– Ну а потом Коммуну подавили, мальчика моего расстреляли, – продолжала Марго тем же бодрым тоном, – ну и меня вместе с ним… почти что расстреляли. Вытащил меня один добрый человек – связи он имел и как-то все уладил.

Марго, уже приведя себя в порядок, вышла ко мне и устало опустилась в кресло в углу. Голос ее тоже как-то резко потускнел:

– Тогда-то я, конечно, рада была до беспамятства, что уцелела… – Она надолго замолчала. А после, напряженно глядя в угол комнаты, продолжила: – Я с малолетства, еще до того, как мальчика этого революционного встретила, работала поломойкой у одного изобретателя. Он машины какие-то летательные все строил – ну я в этом амбаре убирала, тем себе на жизнь и зарабатывала. Так вот, очень уж этот изобретатель нужен был тому, кто меня из тюрьмы вытащил: собственно, и вытащил он меня только затем, чтобы я ему помогала впредь. Я почти сразу сообразила, что работать меня заставляют на русских. Да ну и пусть, подумала я. Зато платят хорошо, а то жить впроголодь да по полгода копить на новую шляпку мне уже надоело. Да и человек этот, который меня завербовал, хороший был – обходительный, вежливый, на темы разные умные со мною разговаривал. Если б не он, я бы, наверное, до сих пор себя оголтелой коммунаркой считала. Четыре года это длилось. А после он пропал неожиданно – просто не вышел однажды на связь. Я тогда даже расстроилась немного…

Я слушала теперь Марго, боясь вздохнуть лишний раз, чтобы не спугнуть ее. Кажется, она говорила о моем отце – человеке, который ее завербовал. 1874 год, русская разведка, французский изобретатель…

А Марго вдруг громко усмехнулась:

– Но не тут-то было! Вскоре пришли другие русские и уже без обиняков дали понять, что или я продолжаю работать на них и еду в Россию, или они возвращают меня обратно в тюрьму. А в тюрьму мне больше не хотелось, – сказала она и с каким-то нервным смешком добавила: – Я тогда просто еще не знала, что такое русская каторга! Но пришлось узнать сразу по приезде в Россию. Меня обвинили сперва в занятии проституцией без разрешения, а потом в убийстве клиента. Ну и… – она развела руками с тем же весельем, будто рассказывала анекдот. – Погнали меня в Сибирь – пересылки, снег по пояс, тундра глухая… занятное было время. Через год освободили. Попечитель твой, Лиди, в своей личной коляске меня в Москву вез, документы выправил – клялся и божился, что без его ведома мне это приключение устроили. С тех пор я и сижу в этой лавке на мелкой работе.

Марго замолчала, а я снова не решалась ее молчание нарушить – просто не знала, что сказать. Быть может, я ждала, что она поднимет сейчас голову, рассмеется и скажет что-то вроде: «Первый апрель – никому не верь!» Хотя сегодня было уже пятое, но… мало ли.

И Марго действительно подняла голову, только она не смеялась.

– Снова я тебя напугала, Лиди? – она усмехнулась, глядя мне в глаза. – Это я тебе к тому рассказываю, дорогуша, чтобы ты уяснила, чем оканчиваются игры в шпионов. Бросай это все, покуда еще не увязла слишком сильно, выходи за своего русского красавца поскорее, рожай от него детей и забудь все это, как дурной сон. А дядюшку своего не ругай, – голос ее несколько потеплел, – он неплохой вообще-то человек. Гораздо лучше многих, с кем мне приходилось сталкиваться. Я потом уже догадалась, что он боялся, будто выдам я этого, из Парижа, который меня завербовал. И даже благодарна ему, что всего лишь год каторги. А-то мог бы ведь и вовсе…

– Что-то долго вы…

Я вздрогнула, услышав рядом голос Степана Егоровича: никак не думала, что все это время, пока я говорила с Марго, он дожидался меня на улице. Не собирается же он везти меня на Пречистенку в полицейской карете?

Я взволнованно огляделась по сторонам, боясь увидеть знакомое лицо, а потом спросила:

– В чем дело, разве мы не обо всем договорились?

– Не обо всем, – в голосе Кошкина чувствовалось недовольство, – есть еще кое-что, и я не хотел говорить при господине Ильицком. Извольте я подвезу вас до Театрального проезда, заодно и поговорим.

Один из полицейских распахнул передо мной дверцу кареты, а Кошкин подал руку, не оставляя выбора. Пришлось сесть.

– Я вас слушаю, – устраиваясь на сиденье, сказала я.

– Речь о Якимове, – начал Кошкин. – Вам не показалось, что Евгений Иванович судит о нем несколько предвзято? Так, будто у него и сомнений нет в его виновности.

– Должно быть, у него есть для этого причины. А вас разве не насторожило, что профессор математики встречается с некими подозрительными людьми…

– Об этом, напомню, мы знаем лишь со слов Евгения Ивановича! – заметил Кошкин и многозначительно посмотрел мне в глаза.

Я понимала, разумеется, к чему он клонит. Но, право, не думала, что разногласия между Ильицким и Кошкиным столь велики.

– У меня нет причин не верить Евгению Ивановичу, – негромко, но твердо ответила я. – Вы слышали, должно быть, что с недавнего времени мы помолвлены?

– Слышал! – отозвался Кошкин и недовольства своего уже и не пытался скрыть.

Я прямо-таки кожей почувствовала, как стало Кошкину тесно в рамках благовоспитанного господина, коего он изображал – должно быть, он едва сдерживался, чтобы не объяснить мне сейчас в нескольких простых, но емких выражениях, что жениха я выбрала себе неподходящего.

Но Кошкин, я думаю, отлично понимал, что это не его дело. К тому же у него были рамки. Потому он, запнувшись, продолжил уже совершенно другим тоном:

– Но речь даже не об этом, речь о Якимове… возможно, вы и правы, что, помимо научной деятельности, он работает на правительство. Вот только едва ли на английское правительство или на какое-то другое, иностранное.

Кошкин произнес это очень негромко и по-прежнему глядя мне в глаза.

– Вы хотите сказать?…

– Я ничего не знаю наверняка, – опередил меня он, – но когда я по вашей просьбе собирал информацию о Якимове, мне давали ее крайне неохотно и, как видите, все равно сказали немного.

– Платон Алексеевич обязательно дал бы мне знать, если бы отправил еще кого-то в Москву из своих людей, – с сомнением сказала я.

А Кошкин кивнул:

– Я тоже так думаю. И прихожу к выводу, что Якимов не является подчиненным графа Шувалова. В Генштабе несколько ведомств, и они вполне могут работать параллельно – не только не помогая, но даже и мешая порой друг другу. Словом, у меня сложилось впечатление, что в Генштабе крайне не заинтересованы, чтобы мы трогали Якимова. И я, между прочим, пытался вам об этом намекнуть! Не раз! Есть фигуры гораздо более перспективные, чем Якимов.

– Вы о Полесове? – поморщилась я. – Вы всерьез его считаете британским агентом?

– Агентом не агентом, но слежка за Полесовым кое-что дала.

– И что же? – я насторожилась.

– Во-первых, он действительно регулярно тренируется в стрельбе – как выяснилось, в клубе, который он посещает практически каждый день, есть тир. Так что это объясняет и его отменную стрельбу, и порох на одежде.

– А во-вторых? – поторопила я, ибо в то, что Полесов и правда примерный семьянин, мне верилось с трудом.

– Есть и «во-вторых», – недовольное лицо Кошкина на миг просветлело, и в глазах его теперь резвились знакомые мне огоньки азарта. – Женой владельца тира оказалась весьма… колоритная дамочка, с которой у Полесова, так сказать, любовная связь. Ей и в голову не пришло скрывать это от наших людей. И рассказала она про Георгия Павловича много интересного. К примеру, то, что он невероятно щедр: каждую неделю буквально дарит ей то сережки, то брошку, то еще что-нибудь. А служит господин Полесов, напомню, простым судебным чиновником. Откуда у него такие деньги?

– Насколько я знаю, господин Курбатов часто одалживает Полесову суммы…

– Это и есть вторая часть интересного рассказа: по словам любовницы Полесова, тот однажды хвастал, что «граф у него на коротком поводке» – по собственному его выражению. Мол, Полесов у него что угодно просить может, и граф ему никогда не откажет.

– Так, может быть, всего лишь хвастал? – усомнилась я.

– Может быть. Но есть и еще кое-что. Помните, вы просили меня выяснить, откуда Катерина узнала о вакантном месте няни? Так вот, я разыскал ее двоюродную тетку, у которой та жила, когда ее мать скончалась. По ее словам, Катя и не искала работу вовсе. А ей тогда пятнадцать было – в простых семьях это, знаете ли, уже возраст. Так вот, работать Катя особенно не рвалась, а тетка ее не принуждала, хотя у нее своих детей трое было – мал мала меньше. Но Катерину жалела – мол, и так сиротка, Богом обиженная. Так бы, возможно, свидетельница наша и сидела на шее у тетушки, если бы не пришло ей однажды письмо от Елены Сергеевны Полесовой: «так и так, не изволите ли занять место няни при наших детишках». Родственница Катерины сама это письмо видела и очень удивилась тогда, что Катя, оказывается, работу все же искала.

Закончив, Кошкин выжидающе смотрел на меня. Я догадывалась, что хочет он сказать, что Елена Сергеевна, а скорее ее муж, сами разыскали зачем-то Катю.

– Я понимаю вас, Степан Егорович, – кивнула я, – но, возможно, Катя и правда искала работу.

– Боюсь, слишком хорошего вы мнения об этой девице… – нахмурился Кошкин.

Я не дослушала его, поскольку моим вниманием завладел в этот момент крытый экипаж, обогнавший нас с огромной скоростью и умчавшийся вперед.

Мы как раз выехали уже на Театральный проезд, и я, разумеется, каждую секунду помнила, что в прошлый раз на нас напали недалеко от этого места – наверное, именно поэтому мне стало очень тревожно.

– Это всего лишь полицейская карета… – пробормотал Кошкин, тоже высунувшись в окно, однако лицо его было очень напряженным.

Вместе мы проследили, как карета сворачивает с Театрального в Третьяковский проезд, а после почти одновременно перевели взгляды на куполообразную крышу «Славянского базара», виднеющуюся поверх уличной застройки, – до гостиницы отсюда было саженей сто[51], не больше.

Мне стало еще более не по себе, когда я подумала, что полиция мчится именно в гостиницу. Что там могло случиться? А ведь там Евгений…

Кошкин как будто подумал о том же, потому что немедленно крикнул кучеру:

– Сворачивай в проезд! Немедля!

До гостиницы было всего ничего, но время тянулось неимоверно долго – мы с трудом объезжали торговые ряды в Третьяковском проезде и оживленный людской поток. С трудом я удерживалась, чтобы не выскочить из кареты и не побежать вперед.

– Бога ради, сидите здесь и не высовывайтесь! – приказал Кошкин, когда мы подъехали наконец ближе. – Я все разузнаю и тотчас вернусь.

Я осталась в карете теперь в одиночестве, не считая молчаливого кучера на козлах, и, как ни хотелось мне выйти и услышать обо всем самой, я понимала, что это безумие. Мне нельзя показываться здесь. Возле входа в гостиницу толпились почтенные господа и простые горожане, полицейские же перекрывали улицу и пытались отогнать любопытствующих прочь. Боясь, что меня кто-то увидит, я даже закрыла занавеской окно на дверце кареты и следила за происходящим на улице сквозь узкую щель.

За окном уже темнело, и разглядеть хоть что-то становилось все труднее, но я продолжала вглядываться в проем открытых дверей гостиницы, куда смотрели и остальные. Я уговаривала себя, что нужно рассуждать трезво, что это один шанс из тысячи, если происходящее вообще хоть как-то связано с Ильицким… Однако, несмотря на уговоры, нервы мои были столь напряжены, что я не сразу поняла, как оторвала занавеску, неосознанно в нее вцепившись.

Догадавшись, что это я натворила, я начала прилаживать жердь с занавеской на место и, когда в следующий раз бросила взгляд за окно, увидела, что из дверей гостиницы двое полицейских быстро выносят носилки с кем-то, укрытым с головой белою простынею.

Не удержавшись, я все же ахнула и тотчас зажала рот рукой. А в следующее мгновение из-под простыни выпала мужская рука и принялась безвольно покачиваться в такт шагам полицейских.

Я успела осознать лишь, что рука, кажется, слишком тонкая, чтобы принадлежать Ильицкому, и в это же мгновение увидела Евгения, выходящего из дверей гостиницы следом за носилками. Лицо его было чернее тучи, но меня это уже не интересовало.

Напряжение тотчас отпустило меня, сменившись огромной слабостью и дрожью в руках, – я совершенно безвольно отвела взгляд от окна и измученно закрыла глаза. О том, кого же вынесли укутанным в простыню, я так и не задумалась. Правда, у меня и времени для этого не было – Кошкин вернулся практически сразу.

– Якимов найден мертвым, – едва присев, сообщил он.

Я беспомощно подняла на него глаза: право, меньше всего я ожидала подобных вестей. Помолчала, пытаясь усвоить новость, а потом уточнила:

– Убит?

– Кажется, застрелен, точно не знаю. Там сплошь люди из Петербурга – московскую полицию и близко не подпустили, а пользоваться именем графа Шувалова я не решился. – Взгляд Кошкина был рассеян, вероятно, он тоже не знал, что и думать. Но вдруг добавил, досадливо поморщившись: – Это к разговору о том, на кого Якимов работает…

– Работал, – машинально поправила я.

В правоте Кошкина я уже не сомневалась: должно быть, Якимов и правда служил в Генштабе и в Москве занимался тем, что искал британского агента. Но агент, кажется, добрался до него первым, потому как других причин убивать Якимова я не видела.

– Кажется, все произошло, когда мы совещались в Столешниковом переулке, – закончил тем временем Кошкин.

Усвоив и это, я открыла было рот, чтобы кое-что рассказать Кошкину, поскольку в мозгу моем начала оформляться пока неясная, но догадка. Но отчего-то я смешалась и передумала. В конце концов, наша задача найти Сорокина, а не британского агента или кого-то еще… не следует лезть не в свое дело.

Мне очень хотелось сейчас увидеться с Ильицким еще раз и перекинуться с ним хотя бы парой слов. Но нежелание находиться здесь, в этом месте, оказалось сильнее, так что я лишь попросила Кошкина:

– Степан Егорович, прошу вас, давайте вернемся в Театральный проезд и вы поймаете для меня двуколку. Я ужасно устала…

Следующее утро я начала с сожаления, что так и не поговорила вчера с Ильицким. Я понятия не имела, где он, чем занят теперь, и мечтала получить от него хоть какую-то весть. О Кошкине я знала, по крайней мере, что он всецело занят организацией засады в госпитале на Никольской улице.

Я же, очевидно, помочь ничем не могла – ловушки расставлены, и оставалось лишь ждать. А ожидание изводило меня… Хорошо, что были дети Полесовых: рядом с ними никакие посторонние мысли меня не донимали, лишь одна – как бы их утихомирить.

Проснулась я в это утро неимоверно поздно и с больною головой. Аннушка, по обыкновению пришедшая помочь мне одеться, первым делом сообщила, что дети с постелей подняты и накормлены завтраком, Георгий Павлович отбыли на службу, а Елена Сергеевна еще не вставали. Наскоро выпив кофе, я поспешила в детскую: вне учебы детьми всегда занималась Катя – сейчас же, когда она в больнице, дети, должно быть, стояли на ушах и терроризировали всех домашних.

Но нет. Войдя в детскую, я застала на редкость милую картину: устроившись за столом, Мари терпеливо объясняла что-то близнецам, раскрыв перед ними учебник арифметики. А Митрофанушка – о боже! – сидел в укромном месте, уткнувшись в книжку! И только Лёлечка вела себя несколько шумно, дергая Мари за подол платья и требуя поиграть с нею в куклы.

И все же более остального меня поразила именно Мари, которую я сперва даже не узнала, решив, что Полесовы успели подыскать новую няню. На ней было серое грубоватое платье, полностью закрывающее руки и шею, единственным украшением которого мог считаться лишь узенький белый воротничок. Волосы же Мари были туго стянуты в узел – все, до последнего самого непослушного завитка, обнажая вдобавок уши, которые, как оказалось, были несколько оттопыренными и красы ей не добавляли.

Пожалуй, моя классная дама в Смольном, убежденная старая дева шестидесяти лет, и то делала более игривые прически. Мари ни в чем не знает меры…

Это безобразие настолько поразило меня, что я, не успев даже умилиться образцовому поведению детей, велела:

– Мари, идемте со мной! Серж, вы остаетесь за старшего.

– Почему я?! – насупился Митрофанушка. – Я занят!

– Чем, позвольте спросить?

– Читаю…

– Что читаете? – Мне в самом деле было страшно любопытно.

– Германо-скандинавские мифы.

Я удивилась было такому странному выбору, но вспомнила, как господин Стенин пару дней назад что-то рассказывал детям о скандинавской богине Фрейе. С трудом верится, но, кажется, Денису Ионовичу удалось заинтересовать Сержа хоть чем-то помимо шумных игр в войнушку.

– Конни, – обратилась я тогда к его младшему брату, – значит, вы за старшего.

Тот противиться не стал – наоборот, просиял и приосанился, довольный новой должностью.

– Что вы с собой сделали? – взволнованно шептала я, ведя Мари в ее комнату. – Хотите, чтобы Алекс принял вас за горничную и оскорбил, сбросив на руки пальто?

– Вам не угодишь!

Мари надулась – кажется, она всерьез полагала, что выглядит достойно. Я же, едва войдя в ее комнату, бросилась к платяному шкафу в надежде отыскать что-то более подходящее.

Боже мой, чего здесь только не было! Конфетные обертки и еще частично целые конфеты, куклы, очевидно брошенные сюда Лёлечкой, россыпи солдатиков, давно уже потерянных мальчиками, карандаши, перья, пояски, ленты, оборки – и все это вперемешку валялось на дне шкафа.

И еще несметное количество клочков бумаги, исписанных, судя по всему, стихами. Эти листочки Мари очень трогательно попыталась собрать, чтобы я, не дай бог, не прочла написанное. И прятала она их здесь, судя по всему, именно для того, чтобы никто не нашел – впрочем, она рассудила правильно. Горничные явно никогда не прикасались к этому шкафу, да и сама Мари, скорее, бросала в него вещи не глядя. И так же не глядя – наугад – вытягивала оттуда одежду: что под руку первым попадется, то и будет сегодняшним туалетом! Кажется, это и есть секрет всех нарядов Мари.

Довершением всего стала кошка, выскочившая вдруг из шкафа с обиженным мяуканьем – не хочу даже знать, сколько времени она там просидела…

– Если бы сюда заглянула ваша маменька, – сказала я, выдергивая из шкафа более-менее подходящие платья, – то первым делом она бы уволила всех горничных.

Мари поджала губы, перепрятывая свои листочки в другие надежные места, и ответила:

– Я убираюсь в шкафу сама.

– Я так и подумала…

– Вы что, хотите, чтобы я это надела? – вскричала вдруг Мари, увидев, что я приглядываюсь к очень симпатичному платью оттенка mauve[52]. – Нет, я умоляю, только не это пошлое розовое платье!

Я же все больше уверялась, что этот цвет и эта кружевная оборка над неглубоким, едва приоткрывающим ключицы декольте очень бы пошли моей воспитаннице. Лиф платья был искусно расшит серебряной нитью, а атласная юбка лежала крупными складками и предполагала небольшой изящный турнюр.

– Когда вам будет пятьдесят и вам захочется надеть розовое платье с рюшами – тогда да, возможно, это будет пошло. А пока – надевайте! – велела я. – Сами управитесь?

Мари перевела беспомощный взгляд с платья на меня и снова на платье. И буркнула:

– Отвернитесь.

– Вы что, здесь собираетесь переодеваться? Перед окном? А ширма, по-вашему, на что?

Видимо, Мари не предполагала, что этот очаровательный предмет мебели, затянутый кремовым шелком, годится еще на что-то, кроме как изображать крепостную стену во время игр с братьями в рыцарей.

Воспитаннице моей пришлось подчиниться: она укрылась за ширмою и, шурша юбками, принялась переодеваться. А спустя бесконечно долгие десять минут, за которые я успела досконально изучить обстановку комнаты и даже от скуки навести порядок на письменном столе, Мари вдруг отшвырнула платье и довольным голосом сообщила:

– Оно мне узко! Подыщите что-нибудь другое.

Если бы хоть одна из моих подруг по Смольному призналась классной даме, что платье стало ей узко… словом, лучше было в этом не признаваться, поскольку и без того скудный наш рацион сократили бы тогда до пустого картофельного супа – прецеденты были. Кстати, я не оговорилась по поводу «наш» – на пустой суп перевели бы весь dortoir, чтобы подобных казусов не возникло ни у кого из соседок.

Но идти на подобные меры с Мари, видимо, уже поздно. К счастью, был еще способ исправить ситуацию. Я решительно отодвинула ширму, разглядывая свою воспитанницу в панталонах, корсете и коротенькой нижней рубашке.

– Повернитесь спиной и выдохните, – велела я.

– Зачем? – опасливо спросила Мари, все же поворачиваясь. И тут же взвыла: – Ой, мамочки!..

Мари не обманула: платье действительно было ей узко, так что мне даже жарко сделалось, пока я утягивала ее талию шнуровкой до нужного размера. Но, право, результат того стоил.

– Я и не знала, что я такая красивая, – искренне восхищалась Мари, поворачиваясь перед зеркалом в своем розовом платье. – И какая у меня тонкая талия, оказывается… мадемуазель Волошина не влезла бы в это платье, даже если ее вдвое ужать! Только не знаю, как я буду сидеть в таком наряде… и обедать…

– А вы не садитесь, а присаживайтесь. И не обедайте, а лишь слегка перекусывайте, – отозвалась я вполне серьезно. – Еще было бы хорошо, если б вы говорили поменьше – уверена, Алекс оценит.

Теперь я нагревала на углях в голландке щипцы для завивки, намереваясь и прическу Мари привести в порядок.

– Знаете, пока я это платье натягивала, я подумала… – произнесла Мари, действительно с трудом присаживаясь на стул перед зеркалом, – а может, ну его, Алекса? Раз я такая красивая, то я за кого угодно могу замуж выйти. И вообще, как показывает практика, для успешного замужества достаточно лишь вовремя упасть в обморок – в нужном месте, возле подходящей гостиницы…

Кажется, Мари готова была продолжить тему, но резко замолчала – разглядела в зеркале, как я положила щипцы и молча отвернулась.

– По-вашему, это все шутки… – я даже не спрашивала, а лишь устало констатировала. – И то, что Катя едва выжила после ранения – тоже шутка?

Мари отвела взгляд, и судя по ее мимолетной заминке, ей сделалось стыдно за сказанное. Я же без сил покачала головой и снова взялась за щипцы. Видимо, Мари и правда лишь ребенок – глупый, взбалмошный и жестокий. Что толку на нее обижаться? Дай Бог, чтобы она хоть когда-нибудь повзрослела.

Оставшиеся локоны я завивала в тишине, а Мари все пристыженно смотрела в пол. Пока не спросила вдруг:

– Катя действительно так тяжело ранена? – она подняла на меня робкий и недоверчивый взгляд.

– Действительно.

– И в вас правда стреляли?! – Мари не выдержала и обернулась ко мне с выражением еще большего недоверия на лице – да так резко, что я едва не обожгла ее щипцами, не успев их убрать. – Поверить не могу… и вы видели, кто это был?

Я не особенно удивилась ее осведомленности насчет выстрелов: разумеется, происшествию возле Третьяковского проезда были свидетели – новость эта успела уже просочиться в газеты и дойти до обитателей дома на Пречистенке. Более того, с минуты на минуту к нам должен был явиться и сам Степан Егорович, чтобы рассказать о выстрелах и о Кате, якобы лежащей в госпитале на Никольской улице.

Потому слишком таиться от Мари я не видела смысла.

– Говорят, это был какой-то сбежавший каторжник, – ответила я, тщательно подбирая слова. – Кажется, он хотел нас ограбить.

– И поэтому напал на полицейскую карету?

Следует признать, что в легенде, выдуманной нами, и правда было много дыр.

– Чему вы удивляетесь? Это всего лишь не обремененный интеллектом каторжник, – нашлась я.

Мари, кажется, удовлетворил этот ответ, и она повернулась к зеркалу, позволив мне заниматься ее волосами. Хотя в отражении я видела, что она хмурит брови и напряженно о чем-то размышляет.

– Думаю, нам следует проведать Катю, – сказала она решительно, – мальчики все утро о ней спрашивали, да и потом… она ведь не чужая нам.

Если честно, о том, что кто-то из Полесовых захочет просто навестить Катюшу и тем более что эта инициатива прозвучит от Мари, я даже не думала. Потому снова пришлось выкручиваться:

– В этом нет смысла – она без сознания. Мари, вам не следует туда ездить, поверьте мне на слово.

– А… вы не думали, что это происшествие связано с убийством Петра Фомича? Катина комната ведь как раз рядом с той гостевой спальней: вдруг она что-то слышала, и поэтому…

– Мари, я настоятельно вас прошу, предоставьте заниматься этим полиции! – я даже голос немного повысила от волнения. И попыталась сменить тему: – Кстати, я закончила с вашей прической – по-моему, вышло очень мило. Осталось только украсить – где у вас заколки?

– В ящике, – без выражения сказала Мари, едва взглянув в зеркало.

Кажется, ее все еще волновала Катя. Желая заставить ее думать о другом, я щебетала наигранно весело:

– У вас даже среди украшений беспорядок – жемчуг и металл в одной шкатулке, вперемешку! Ну как так можно?…

И тут мне под руку попало украшение, на которое я просто не могла не обратить внимания. Это была заколка-гребень – очень красивая, тяжелая, и чувствовалось, что старинная. Заостренные зубчики должны удерживать волосы, а верхняя часть оказалась выполнена в виде серебряной птицы, расправившей черные с зеленым отливом крылья и длинный черный хвост. По всему было видно, что птица эта является скорее всего сорокой.

– Старинная вещица, судя по всему, – заметила я, вынимая заколку из ящика, – и дорогая. Откуда это у вас?…

Я была готова услышать, что украшение – фамильная ценность Щербининых. Такое объяснение было бы логичным, а главное, хоть косвенно объясняло происхождение псевдонима Сорокин. Но ответ Мари меня удивил:

– Алекс подарил на Рождество. Их было две – одну я где-то потеряла.

Я задумалась, глядя на эту заколку, еще крепче. Значит, она принадлежала Алексу. А досталась ему, скорее всего, от графа Курбатова… Это наводило на определенные мысли.

– А почему именно сорока? – не отставала я. – Алекс как-то объяснил это? Быть может, сорока – это какой-то символ… Курбатовых? Родовой герб?

Меня даже не волновало сейчас, что излишней навязчивостью я могу вызвать подозрения у Мари. И наверное, я действительно их вызвала, поскольку она смотрела на меня с недоумением, как на очень странного человека.

– Может быть… – ответила она. И чуть жестче добавила: – А может быть, это просто сорока на заколке.

Оказалось, что, пока я наряжала Мари, приехал Степан Егорович и в настоящее время докладывал Елене Сергеевне о положении дел. Я практически дословно знала, что он скажет, потому присоединяться к ним не стала и Мари не позволила – она и так была уже осведомлена обо всем больше, чем следовало.

Пока мадам Полесова, а также и слуги, толпящиеся у дверей, внимали рассказу Кошкина о нападении на карету, мы с Мари вернулись в детскую. Очень вовремя – поскольку оставленный мною «за старшего» Конни начал уже злоупотреблять властью, в результате чего недовольные Митрофанушка, Никки и Лёлечка объединились и чуть было не устроили революцию. Им помешала я.

– Вы сегодня достаточно уже отдыхали, господа, пора заняться и уроками. Конни, Никки, немедленно доставайте тетради и чернильницы, у нас сегодня таблица умножения на восемь. Серж… – Я подумала, что не стоит называть этого мальчика Митрофанушкой даже и про себя, поскольку он снова сидел, уткнувшись в книгу. Я не знала даже, как реагировать мне на подобное, и, чтобы не спугнуть мальчика, негромко сказала: – Ладно, будем считать, что у вас, Серж, занятие по литературе. Мари! – перевела я взгляд на свою воспитанницу. – Если вы и сумеете сесть в этом платье на пол, то оно немедленно треснет по швам. – Ее братья, очевидно, представив эту картину, захихикали. – Потому не старайтесь и сядьте за стол. И повторяйте спряжение неправильных французских глаголов – вы постоянно их путаете.

Мари на удивление легко согласилась и взяла учебник. Правда, даже прежде чем раскрыть его, вдруг спросила:

– Мадемуазель Тальянова, а кто будет заставлять нас учить спряжение глаголов, когда вы выйдете замуж?

Вслед за Мари все трое мальчишек вскинули на меня головы – не иначе как грустили об уходе любимой учительницы.

– Я уже думала об этом, – призналась я. – Надеюсь, что моя подруга, тоже окончившая Смольный институт, мадемуазель Торшина, согласится занять это место.

К слову, я уже написала Татьяне Торшиной, и со дня на день ожидала ее ответа. Девушкой она являлась очень амбициозной – круглая отличница с железным характером. И планы на жизнь у нее были поистине наполеоновские: минимум она рассчитывала стать в будущем начальницей Смольного, а максимум – полностью ликвидировать неграмотность среди крестьянских детей. Однако сперва, считала она, ей следует пару-тройку лет побыть простой учительницей, чтобы набраться опыта.

Опыт в семье Полесовых, я уверена, она оценит, поскольку после этих детей ее уже вряд ли что-то удивит или испугает.

– Надеюсь, мадемуазель Торшина так же мила, как и вы? – сделала сомнительный комплимент Мари.

– О нет, мадемуазель Торшина гораздо менее мила, – пообещала я в ответ. – Далеко не все наши преподаватели осмеливались спорить с нею.

Разумеется, я несколько преувеличила в разговоре с детьми железный характер своей подруги: Татьяна слишком благоразумна, чтобы браться спорить с учителями. Еще у нее было трое младших братьев, так что с детьми она ладила всегда, а главное – действительно любила с ними заниматься. Думаю, она и правда сумеет найти общий язык с младшими Полесовыми.

– А она хотя бы английский знает? – хмурясь, спросил Конни.

– Не только английский, но еще и итальянский – в отличие от меня.

– Лучше бы она японский знала, – заметила Мари.

– Судя по вашим переводам Басё, японскому вы сами сможете ее научить.

Мари молчала, делая вид, что учит спряжение глаголов. Но все же выдала:

– Не думайте, что ваша грубая лесть меня растрогает. – Потом бросила на меня короткий взгляд и добавила: – Но все равно спасибо.

Я молча улыбнулась. Готова спорить, что Мари где-то очень глубоко в душе жалела, что я оставляю место гувернантки, хотя вряд ли у нее хватит духу признаться. И впрямь обидно, что мы не научились ладить еще три месяца назад.

– Меня учил японскому господин Танака. Танака-сэнсэй[53], как я звала его, – продолжила вдруг Мари. – Сколько я его помню, он всегда жил при нас – кажется, еще со времен моего дедушки. Перед Кавказом дедушка несколько месяцев провел в Хабаровске и взял его к себе в денщики или что-то в этом роде – в Хабаровске живет много японцев. Потом он был с дедушкой и на Кавказе, и в Омске. А когда дедушка уехал работать в Европу, Танака-сэнсэй уже был пожилым, поэтому так и остался в доме. А после перебрался с моими мамой и бабушкой в Москву.

– Это многое объясняет, – улыбнулась я.

Меня действительно давно интересовало, откуда у Мари столь обширные познания в японском. На этом, как я думала, тему японцев мы и закроем, однако Мари сказала нечто такое, что я еще острее пожалела, что мы не подружились три месяца назад:

– Он умер, когда мне было всего восемь, так что и сотой части своих знаний не успел передать. В основном я изучала японский по книгам и стихам, которые он мне подарил. От него осталось много книг. И еще рисунков – он постоянно делал карандашные наброски, у меня их целая тонна…

– Ваш учитель, должно быть, и портреты рисовал? – уточнила я, совсем забыв про близнецов и их таблицу умножения.

– В основном Танака-сэнсэй только портреты и рисовал. Причем постоянно. Хотите взглянуть?

– Не откажусь, – сразу согласилась я. Но, чтобы не привлекать лишнего внимания, добавила: – Только позже, после уроков.

Стоит ли говорить, что занятия в тот день не слишком затянулись.

В три часа пятнадцать минут я в последний раз поправила неуклюжее произношение Мари, тяжело вздохнула, снова решив, что эта девочка все-таки безнадежна, и сказала, что урок окончен. И в первый же подходящий момент напомнила Мари о рисунках старого японца.

Рисунков и впрямь было много – Мари хранила их на антресолях в своей комнате тщательно упакованными. Уже и столы, и кровать, и стулья были завалены карандашными набросками, а она все доставала и доставала новые. Рисунки нельзя было в полной мере назвать портретами, но старый японец ухватывал самую суть каждого лица, его характер и более выдающиеся черты – и запечатлевал их на бумаге несколькими точными резкими линиями. По крайней мере, Елену Сергеевну я везде узнавала сразу и безошибочно: сперва японец изображал ее скромной улыбчивой девочкой, после барышней с мечтательным лучистым взглядом, а еще позже барыней с ласковой и спокойной улыбкой.

Не узнать ее было сложно, тем более что портреты оказались еще и подписаны – по-русски.

Кроме же Полесовой я больше никого не узнавала – скорее всего, это были сослуживцы и друзья Сергея Васильевича Щербинина, его жена, его домашние слуги и прочие незнакомые мне люди.

Самого Щербинина-Сорокина я на рисунках так и не нашла.

– Изображений вашего дедушки, судя по всему, здесь нет? – решилась я наконец уточнить у Мари.

– Танака-сэнсэй говорил, что дедушка не любил, когда он его рисовал: если и удавалось сделать набросок, то дедушка злился и тотчас уничтожал его, – ответила Мари и странно ухмыльнулась. – Да и чему здесь дивиться: дедушка ведь служил в Иностранном ведомстве, значит, был шпионом. А я в книжках читала, что они не любят, когда их рисуют или фотографируют.

По правде сказать, ни я, ни дядюшка никогда не исключали, что родные Сорокина осведомлены о его настоящей деятельности в Париже… но как можно говорить столь безапелляционно?

– По-вашему, все, кто служит в Иностранном ведомстве, – шпионы? – уточнила я с усмешкою. – Граф Курбатов тоже был дипломатом, значит, и он шпион?

– Разумеется. Хотя, конечно, он никогда не признается. – И добавила столь серьезно, что мне захотелось расхохотаться: – Но у меня-то чутье на такие вещи. Раз я внучка шпиона.

Но я даже не улыбнулась, поскольку внимание мое вдруг привлек очередной рисунок: в карандаше были изображены двое мужчин в офицерских мундирах за карточным столом. Но гораздо больше меня поразил даже не рисунок, а подпись к нему: «А. Балдинскiй и П. Фомичъ за игрой въ покеръ. Аулъ Кутиша[54],10.04.1846».

Я поскорее спрятала рисунок среди других, чтобы не увидела Мари, но была в полном смятении. По информации Степана Егоровича, человека с фамилией Балдинский в Омске среди сослуживцев Щербинина никогда не было. Однако среди армейских его товарищей на Кавказе он Балдинского не искал – а меж тем вот он, присутствует на рисунке.

Хотя здесь верна лишь фамилия, но не имя – Балдинского звали Петром. Зато его партнер по картам как раз Петр. С фамилией Фомич…

Более всего похоже, что человек, убитый на балу у Полесовых, человек, которого мы знали как Балдинского, лишь взял себе этот псевдоним – Петр Фомич Балдинский. Но зачем? Чтобы напомнить кому-то здесь, в Москве, о своих боевых товарищах? Или лишь потому, что не мог использовать настоящее имя и выбрал вот такое – собирательное?

Но тогда вопрос: почему он не мог использовать настоящее имя? Еще один шпион?…

Голова моя шла кругом, и я чувствовала, что запуталась окончательно. Хотелось немедленно поделиться новостями со Степаном Егоровичем.

Пока я бессмысленно перебирала другие рисунки японца, я не расслышала, как с улицы донеслись звуки подъезжающего экипажа. А Мари расслышала и, бросившись к окну, тотчас известила меня:

– Курбатовы приехали… Оба! Не зря я корячусь сегодня в этом адовом корсете!

– Мари!..

Я собралась было попенять ей за неподобающий барышне лексикон, но Мари, уже не слушая меня, подхватила юбки своего платья и понеслась вон из комнаты.

Слава богу, Мари самой хватило ума догадаться, что гораздо более эффектным ее появление станет, если она чуть припозднится и войдет в гостиную, когда все уже будут заняты беседой.

И впрямь это было феерично, когда дверь в гостиную отворилась и к дальнему от двери стулу, через всю комнату, проплыла она – гордо неся головку (так как в столь тугом корсете горбиться просто невозможно), шелестя атласом юбки и размеренно стуча каблучками.

Вокруг себя Мари распространяла аромат жасмина и фиалок, в котором я безошибочно узнала свои духи от Леона Шири[55], – кажется, она снова тайком пробралась в мою комнату. Но мне не было жаль духов, тем более что Мари они подошли превосходно. Вот только меры в их употреблении она снова не нашла, полившись столь обильно, что аромат в считаные секунды заполнил гостиную, а через минуту я более всего мечтала встать и открыть форточку.

Словом, все в облике Мари кричало: «Обратите же на меня внимание!» И своего она добилась: разговор при ее появлении оборвался на полуслове, а тайком взглянув на Алекса, я обнаружила, что он позабыл закрыть рот и с наивным удивлением так и следил за Мари, покуда та не опустилась на свой стул.

– Здравствуйте… Мари, – сказал Алекс, когда обрел способность говорить снова. – Какие прелестные у вас духи сегодня.

Той минуты, о которой я говорила прежде, еще не прошло, поэтому Шири и правда казались прелестными. А моя воспитанница, сложив на коленях руки и не поднимая глаз от пола, прошелестела ему в ответ:

– Merci, Алекс.

Вслед за внуком с Мари поздоровался граф Курбатов, встав и отвесив ей поклон, как взрослой барышне. От меня при этом не укрылось, что он тайком тоже бросил взгляд на Алекса и ухмыльнулся.

В волосах у Мари был тот самый гребень в форме сороки, и я исподтишка наблюдала, скажет ли что-то на это граф Курбатов? Впрочем, реакции никакой я не дождалась.

– Мы говорили, – продолжил граф, – до вашего появления, Мария Георгиевна, об этом вопиющем происшествии – нападении на полицейскую карету. Просто чудо, что все остались живы! Хотя, конечно, бедная Катюша… н-да…

Он нахмурился и осуждающе покачал головой.

Я же отметила, что о смерти Якимова не было сказано ни слова. И в газетах о вчерашнем происшествии не писалось. Что снова и снова подтверждало наши с Кошкиным выводы о службе Якимова.

Сама я не видела смысла скрывать факт его убийства, но, наверное, причина все же была. В Генштабе лучше знают.

– Действительно вопиющее, – подхватила Елена Сергеевна причитания Курбатова, – уж и не знаю, как теперь выходить из дому… В какой ужасный век мы живем, господа.

А граф обратился ко мне:

– И что же – полиция все еще не выяснила, кто в вас стрелял? Очевидно, снова происки этих народовольцев?[56]

– Насколько я знаю, нас хотели ограбить, это был какой-то сбежавший каторжник, – ответила я заученно, и меня тотчас поддержал Алекс.

– Да-да, следователь из полиции то же самое говорил – он был у нас сегодня утром. Лиди, а вы, должно быть, виделись с Катериной, вашей няней? – обратился он уже ко мне. – Действительно она так плоха?

Примечательно, что вопрос о здоровье Кати задал именно Алекс.

– Она без сознания пока что, – снова заученно ответила я, – но доктор говорит, что оснований опасаться за ее жизнь нет – скоро Катюша придет в себя.

– Это хорошо, – часто закивал старший Курбатов и перекрестился размашисто, – слава богу, что все обошлось.

– Да-да, слава богу, – согласилась мадам Полесова, – мы думали навестить Катюшу сегодня же, тем более что молодой человек из полиции сказал, где она лежит, но, раз бедная девочка без сознания, думаю, лучше повременить.

Граф Курбатов на это лишь кивнул, но даже не попытался выяснить адрес госпиталя. Впрочем, я не исключала, что он уже его знает, поскольку в газетной заметке о происшествии вполне ясно было написано, что раненую девушку поместили в госпиталь при храме Успения Пресвятой Богородицы, что на Никольской улице.

– Но я слышал, в вашем доме случилось куда более счастливое событие, – снова обратился ко мне граф. Привстал и поцеловал мне руку, – разрешите поздравить вас, Лидия, с помолвкой.

– Благодарю, – не очень охотно улыбнулась я.

– Да, Лиди, всецело присоединяюсь к словам дедушки! – Алекс поспешил тоже мне поклониться. – Весьма рад за вас! Надеюсь, месье Ильицкий окажется достоин оказанной ему чести.

Не уверена, что в тоне его не было сарказма. Да что там Алекс… каждый в этой зале, я не сомневаюсь, считал меня теперь девицей чрезвычайно прыткой и ушлой, которая ловкостью заставила благородного рыцаря Ильицкого заключить эту клятую помолвку. Неужто мне до конца дней жить с этим?

От страданий меня отвлек все тот же шелестящий голосок Мари. Кажется, сегодня она вознамерилась говорить исключительно по-французски:

– Deux mariages un après l’autre – c’est charmant! Vous êtes d’accord, Алекс?[57]

– Боюсь, свадьба Алекса случится не так скоро, как венчание мадемуазель Тальяновой, – ответил за внука граф. – В конце июня, я думаю. А быть может, и позже.

Младший Курбатов не ответил.

– C’est une bonne nouvelle[58], – весьма двусмысленно отозвалась Мари и – кажется, впервые за вечер – подняла глаза на Алекса, встретившись, разумеется, с его взглядом.

И что-то в этом молчаливом переглядывании было такое, что я подумала: не знаю, как у Алекса, а у бедной богатой наследницы мадемуазель Волошиной свадьба и правда, кажется, будет еще не скоро.

И снова я посмотрела на заколку Мари, подумав, что гребень этот – подарок слишком уж дорогой для «просто подруги». Может, и правда это лишь совпадение, что изображением на заколке оказалась сорока? По крайней мере, сейчас мне очень хотелось в это верить.

– Собственно, дорогая Елена Сергеевна, – оборвал те переглядывания граф Курбатов, – мы с Алексом приехали сегодня затем, чтобы…

Договорить он не успел, поскольку, тихонько постучав, в гостиную заглянула горничная Анна.

– Господа Стенин и Ильицкий с визитом, – оповестила она. – Прикажете звать?

Я буквально почувствовала, как взгляды всех присутствующих обратились на меня: в этой паре гостей Ильицкий, безусловно, интересовал всех больше. Но после недолгой заминки Елена Сергеевна преувеличенно радостно велела:

– Конечно-конечно, зови, Аннушка, немедля – не заставляй гостей ждать.

Все это время я смотрела в пол, боясь невольно выдать свою радость. Я очень хотела увидеть Евгения. Вот только зачем он пришел так – с официальным визитом? Мог бы просто послать мне записку… Или же снова что-то случилось?

Однако едва Ильицкий появился в гостиной – одетый великолепно, с подчеркнутой аккуратностью и даже легким шиком, – мне стало понятно, что он не просто пробегал мимо и надумал вдруг заехать. Он к этому визиту готовился.

Стенина, стоящего чуть позади и разглаживающего свой сюртук на животе, будто от этого он станет менее измятым, я заметила, лишь когда тот заговорил:

– Здравствуйте-здравствуйте, господа и прелестные дамы. Ох, Мари, вы сегодня диво как хороши! Нижайше просим прощения за внезапный визит: встретил на углу Евгения Иваныча – он как раз к вам торопился. Вот и я, думаю, зайду… Не прогоните старика?

– Что вы, что вы, дорогой Денис Ионыч! – горячо запротестовала Полесова. – Ни за что теперь вас не отпустим. У нас и ужин как раз скоро. Вот только Жоржика дождемся…

– Помню-помню, в котором часу у вас ужинают: почему, как вы думаете, я в половине седьмого вечера все возле вашего дома кручусь? Уж выучил за столько-то лет!

И оба они с Полесовой рассмеялись удачной, по их мнению, шутке.

Граф Курбатов с Алексом, безусловно, людьми были более тонкими и лишь натянуто сей шутке улыбнулись. Однако за мгновение до улыбки на их лицах почти синхронно мелькнула гримаса некоторой брезгливости.

Ильицкий же себя и улыбкой не утруждал, хотя в целом выглядел весьма радушно. Едва замолчал Стенин, Евгений поклонился каждому из присутствующих и после поздоровался со мной.

– Действительно, мы должны извиниться за столь поздний и внезапный визит, – обратился Евгений к хозяйке дома, – но обещаю, что не отниму вашего времени. Я лишь хотел засвидетельствовать почтение своей невесте.

Интересно, как долго еще я буду при слове «невеста», обращенном ко мне, вздрагивать и теряться?

– Ну что вы, Евгений Иванович! – горячо и искренне возразила Полесова. – Никаких извинений, вам от души рады в этом доме. Отужинаете с нами?

– Благодарю, но я действительно не смею отнимать вашего времени, – Ильицкий был категоричен.

Разумеется, позволить себе такую роскошь, как покинуть гостиную, мы не могли. Самое большее – выйти на балкон. Который, впрочем, отделяло от гостиной лишь окно во всю стену, занавешенное прозрачным тюлем.

– Зачем ты приехал вот так, без предупреждения?! – едва мы остались в сравнительном одиночестве, нервно спросила я.

Хотя улыбалась я при этом подчеркнуто вежливо – одного взгляда за стекло мне хватило, чтобы понять: все без исключения присутствующие в гостиной, даже Алекс и Мари, исподтишка наблюдают за нами.

– Засвидетельствовать почтение своей невесте, я же сказал, – хмыкнул Ильицкий. – А еще чтобы славные господа, сидящие в гостиной, перестали считать нашу помолвку недоразумением.

Смысл в этом и впрямь был: если в гостиной находится Сорокин и если у него возникли какие-то догадки относительно меня – а поводов к тому я давала достаточно, – то, наблюдая за нами сейчас, он должен успокоиться. Потому что шпионка, которая во время выполнения задания решила вдруг выйти замуж… это не совсем типично.

– Они смотрят на нас, да? – уточнил Ильицкий.

Он стоял спиною к окну.

– Смотрят.

– Тогда пожалуйте мне вашу ручку, Лидия Гавриловна.

– Зачем?… – спросила я и только потом увидела в руках Ильицкого перстень.

Сапфир в обрамлении небольших бриллиантов.

Я невольно ахнула и попыталась отнять руку, испугавшись непонятно чего, но не успела. Кольцо, легко скользнув по моему пальцу, сидело теперь как влитое. Будто для меня и было создано. Тусклый свет от уличных фонарей играл на гранях камня – камня столь чистого и одновременно глубокого цвета, вобравшего в себя, кажется, все оттенки синего. Право, залюбовавшись, я не сразу смогла что-то сказать.

– Женя… – выдохнула я наконец, еще любуясь кольцом, – не нужно было, это ведь очень… дорого.

– Боже мой, что за мещанские речи я слышу от вас, Лидия Гавриловна, – свысока усмехнулся Ильицкий. И теплее спросил: – Так тебе нравится?

– Кажется, да… Просто я никогда не носила таких украшений. Граф Шувалов был очень щедр, но он всегда полагал, что лучшее украшение девушки – это ее юность… Женя, мне безумно нравится!

Не без труда оторвавшись от радужного перелива камней, я подняла глаза на Ильицкого. Он смотрел на меня как-то особенно тепло, пожалуй, даже с нежностью. Наверное, я казалась ему смешной и трогательной со своей наивностью и ненужными откровениями. Или не очень смешной, поскольку он вдруг прикоснулся пальцами к моему подбородку, и мне показалось, что сейчас он наклонится, чтобы меня поцеловать.

Но, к счастью, я вовремя вспомнила о наших зрителях за стеклом и отступила на шаг, резко меняя тон на куда более ироничный:

– И все же девушкам вроде меня лучше дарить отмычки.

– Я учту. – Ильицкий тоже вспомнил о зрителях. Еще немного помолчав, он сказал: – К слову, в твоей спальне тебя ожидает сюрприз – думаю, тебе понравится.

– Какой сюрприз? Не очень люблю сюрпризы… – отчего-то я разволновалась, но ответом меня Евгений не удостоил – он уже открыл дверь, и разговор пришлось закончить.

Вернувшись в залу, мы застали весьма оживленную беседу, с которой граф Курбатов немедленно обратился к Евгению:

– У меня, представьте себе, в эту среду именины…

– Поздравляю, – без энтузиазма поклонился тот.

– Спасибо… так вот, по этому поводу решено собрать в Березовом большую компанию: почтенная Елена Сергеевна с семейством уже пообещали быть, и Денис Ионыч согласился оказать честь. Был бы весьма рад вас, Евгений Иванович, и вас, Лидочка, видеть на этом празднестве. Выезжаем завтра, к полудню. Что скажете?

– Разумеется, ни за что не смогу вам отказать! – тотчас согласилась я.

Меня так восхитила эта идея – поехать в Березовое и понаблюдать за тем, как станут общаться между собою Курбатов и Стенин, двое моих подозреваемых, что я позабыла даже прятать за спиной руку с кольцом. Но это действительно была отличная идея! Кошкин прав, если один из них предатель Сорокин, то второй не может об этом не знать. И чем-то непременно себя выдаст!

Я ждала теперь, что и Евгений примет приглашение, однако он ответил:

– Сожалею, но дела не потерпят моего отсутствия в Москве.

– Как жаль… – отозвался граф и, кажется, искренне расстроился. – И Лев Кириллович, как мне сказали, срочно отбыл в Петербург, и вы поехать не сможете… Но, быть может, передумаете еще?

Когда упомянуто было имя Якимова, по лицу Евгения пробежала тень. Я подумала, что сейчас он скомканно попрощается со всеми и уйдет – Ильицкий и правда качнулся в сторону двери, однако словно передумал и, чуть задержав взгляд на лице графа, вдруг сказал:

– Моего троюродного дядюшку зовут, как и вас, Афанасий. Был уверен, что у него именины в ноябре, а оказывается, в апреле… Надо бы ему открытку послать.

Я подняла глаза на Ильицкого: что он хочет сказать?… А потом украдкой взглянула на лицо Курбатова, который ничего не ответил, но было видно, как упрямо сжал он челюсти, а холодные голубые глаза стали как будто еще холоднее.

Вместо графа Евгению ответила Полесова.

– Ах, сплошная путаница всегда с именинами! – запросто отмахнулась она, даже не заметив, кажется, возникшей неловкости, – вашего родственника, Евгений Иванович, должно быть, в честь другого мученика Афанасия назвали, потому и именины в ноябре.

– Должно быть, так и есть, – весьма радушно согласился с нею Ильицкий. – Еще раз благодарю за приглашение. Приятного вечера, господа, Лидия Гавриловна.

Уходя, он отделался от меня только легким кивком, что, разумеется, меня расстроило. И еще я не могла понять этого пассажа с именинами: Ильицкий хотел сказать, что граф лжет? Но я вынуждена согласиться с Еленой Сергеевной – Курбатова вполне могли назвать в честь другого святого. И для чего было так явно давать понять, что он раскусил его ложь? Ведь граф может и правда оказаться Сорокиным.

Или Евгений того и добивался, будто перетягивая внимание Сорокина на себя? Ведь Ильицкий тоже был в той карете, рядом с Катей, к тому же он бывший военный, что делает его фигурой куда более подходящей на роль шпиона, чем меня, выпускницу Смольного… Я могла понять желание Ильицкого отвести подозрения от меня, но мне все же было от этого не по себе.

А моя воспитанница Мари радовалась предстоящим vacances[59] более всех, наверняка рассчитывая в Березовом закрепить произведенный на Алекса эффект.

Чуть позже, когда Елена Сергеевна уже пригласила всех в столовую, тема именин снова была поднята – на сей раз Стениным.

– А ведь в апреле-то и правда именин ни у одного Афанасия нет, – вполголоса сказал он и глухо рассмеялся: – Ох, темните вы что-то, Афанасий Никитич, ох темните…

Ничего внятного на это граф Курбатов так и не ответил.

Жоржик Полесов до сих пор не вернулся – должно быть, в очередной раз припозднился в клубе, – так что ужинать сели без него. Что касается меня, то я, хотя и была голодна, сказалась уставшей и попросила позволения вместо ужина уйти к себе. Гораздо более чем голод, меня волновал «сюрприз» от Евгения. Впрочем, долго мучиться догадками не пришлось.

– Господин ваш Ильицкий, – охотно ответила на мои расспросы Аннушка, – еще в прихожей меня остановил да поручил в вашу, значит, спальную отнести сверток. Уж не знаю, что там, но по виду похоже на книгу тяжелую или ларец. Да вы сами поглядите – я на комоде оставила.

Это была не книга, это был именно ларец. Тяжелый, лакированный, с искусною резьбой на крышке. По виду несколько похожий на тот, который я видела у Алекса и в котором он хранил свои револьверы. Пытаясь открыть ларец приложенным к нему ключом, я заранее злилась на Ильицкого – неужто правда он вздумал дарить мне револьвер? Что за несносный человек! У него совершенно нет ни совести, ни чувства меры!

Однако, откинув наконец крышку, я снова ахнула и даже отпрянула от содержимого. Внутри на бархатной подушке покоились те же бриллианты, что и у меня на пальце, – гарнитур из колье, серег, шпилек для волос и нескольких предметов, которым я и найти применение вот так, с ходу, не могла… Он меня с ума сведет, мой жених.

Подперев голову руками, я еще минуты две сидела, глядя на радужно сияющие камни, прежде чем решилась прикоснуться хоть к чему-то. И тогда только мне на глаза попался сложенный пополам бумажный лист – записка, прикрепленная к крышке с внутренней стороны.

Вход в госпиталь охраняли двое полицейских, которые, впрочем, без разговоров пропустили Ильицкого внутрь – кажется, сегодня он уже успел здесь побывать и его узнали. Идти далеко нам не пришлось: за первой же неплотно прикрытой дверью я увидела Кошкина и стоящего у стены Полесова Георгия Павловича.

Прежде, чем я успела шагнуть в кабинет, Ильицкий придержал меня за локоть и приложил палец к губам, давая понять, что мешать им не следует – лучше подождать здесь, у двери, тем более что и отсюда все было прекрасно видно и слышно. Я молча согласилась.

Выглядел Полесов неважно: съехавший набок галстук, надорванный ворот сорочки, взъерошенные волосы – кажется, полицейским потребовались усилия, чтобы его задержать. Смотрел он на Степана Егоровича хмуро, с выражением величайшего презрения на лице.

– Объяснитесь! – рявкнул он в сторону Кошкина. Полесов выше задирал голову, но отчего-то выглядел при этом еще более жалко. – Что здесь происходит и по какому праву меня?…

– Не горячитесь так, Георгий Павлович, – невозмутимо оборвал его срывающийся голос Кошкина. – Не кричите и присаживайтесь, я прошу вас.

– Нет, я не сяду!.. – снова выкрикнул Полесов, но стоявший подле полицейский, неделикатно надавив ему на плечо, заставил опуститься на стул.

– Присаживайтесь, – продолжил Кошкин, – и лучше вы мне объясните, зачем вы явились сюда.

– Так… навестить Катю, – Полесов изумленно поднял брови, – Катюшу Карасёву, нашу няню. Это все какая-то ошибка, верно…

Кошкин на это вдумчиво кивнул.

– Понимаю, – сказал он, – навестить больную – это благое дело. Но отчего вы пришли в госпиталь в седьмом часу, так поздно? Вы же не думали, что он открыт до этого времени?

Глаза Полесова забегали. Но он быстро нашелся что ответить:

– Я никак не мог навестить Катюшу раньше, потому как был на службе. Я полагал, что для меня сделают исключение и впустят…

– Не лгите! – холодно, почти не повышая голоса, оборвал его Кошкин. – Вы не были сегодня на службе. Из дома вы сразу поехали к вашей любовнице, госпоже Желтковой, и уже от нее в одиннадцатом часу послали на службу записку, что больны.

– Вы что… следили за мной? – дрогнувшим голосом уточнил Полесов. – Это низко! Это недостойно! Впрочем, чего еще ждать от полицейской ищейки!

Полесов попытался напустить на себя надменный вид и отвернулся – насколько ему позволил это полицейский.

– Согласен, это низко, – вздохнул Кошкин, как будто даже сожалея, – однако будьте любезны ответить на вопрос: зачем вы приехали в госпиталь? Один и без семейства. – А потом спросил уже совершенно без обиняков: – У вас любовная связь с этой девушкой?

Полесов перевел на него взгляд, в котором застыло выражение ужаса:

– С кем, с Катей?… Да по какому праву? Что вы себе позволяете? Вы хоть соображаете?…

Он начал вставать, но полицейский, держащий его за плечо, рывком усадил обратно на стул.

– Извольте ответить на вопрос, Георгий Павлович, – Кошкин даже голоса не повысил в этот раз.

– Я не стану более с вами разговаривать!

Полесов снова отвернулся. И обещание свое выполнил – ни слова больше он не произнес.

– Хорошо, – говорил меж тем Кошкин, – вы отказываетесь признавать, что Катерина Карасёва ваша любовница. Тогда допустим, что эта юная особа лишь няня ваших детей. Я готов даже допустить, что вы действительно не нашли лучшего времени ее навестить, кроме как поздним вечером. Но для чего, объясните мне, вы приехали в госпиталь с револьвером?

Полесов не ответил. Мне лишь видно было из проема двери, как заиграли желваки на его челюстях, но выражения его лица я, к сожалению, не рассмотрела.

Степана Егоровича я искренне считала профессионалом в своем деле – ловле преступников, и с моей стороны невероятно самонадеянно было бы вмешиваться в его работу. Я и не вмешалась бы никогда, но сейчас видела: Полесов действительно не станет говорить. А час поздний, Кошкин, очевидно, запрет его на ночь в острог, и в лучшем случае Полесов заговорит лишь завтра, наутро, когда осознает, в какую передрягу попал. А это потерянное время.

Кроме того, я была уверена, что Степан Егорович ошибся в отношении Полесова и не тех признаний от него добивается.

Когда я услышала от Евгения, что в госпитале задержали именно Полесова, а не кого-то еще, я готова была признать уже, что следствие – это не моя стезя. Мы ждали там отца Кати – но, выходит, снова ошиблись. Кем ей приходится Полесов, что он сорвался вдруг навестить ее в столь поздний час? Логичнее всего предположить, что и правда любовником. А я три месяца находилась при них, три месяца – и ничего не замечала! Нет, дядюшка точно ошибся во мне…

Такие мысли терзали меня, пока мы ехали в госпиталь, однако сейчас, глядя на то, как допрашивает Кошкин Полесова и как тот упирается, отрицая очевидное, я засомневалась в поспешных выводах. Ну что стоит Полесову признаться, что Катя его любовница? Ведь не отрицал он этого относительно госпожи Желтковой?

С другой стороны, Катя была молода и хороша собой, а репутация Полесова… я отлично помнила, как вторгся он в мою спальню, едва я поступила в его дом. А Катя умудрилась продержаться в семье восемь лет – и едва ли благодаря своим педагогическим талантам.

Еще не вполне уверившись, что я права, но поняв, что есть лишь один способ проверить, я шире распахнула дверь в кабинет, чтобы войти. Ильицкий попытался остановить меня, придержав за руку, но я увернулась, бросившись к Полесову с такой решительностью, будто собиралась залепить ему пощечину.

– Она ваша дочь, да? Отвечайте! – пересилив себя, я заставила звучать свой голос столь громко, что сама слышала, как его эхо разносилось по пустым палатам госпиталя. Воспитанница Смольного никогда не позволила бы себе говорить в подобных интонациях, как, впрочем, и просто приличная женщина, но я сейчас старалась забыть, что я барышня из Смольного. И удавалось мне это на удивление легко: – Двадцать три года назад в доме ваших родителей служила горничная Евдокия Карасёва, с которой у вас была любовная связь! Вы знали, что у нее будет ребенок от вас?!

Полесов, который едва ли ожидал меня здесь увидеть, да еще и столь экспрессивно настроенную, глядел на меня ошеломленным взглядом и даже чуть сжался, когда я приблизилась.

– Не молчите, отвечайте! – снова выкрикнула я. – Знали или нет?!

– Да, да, знал! – подтвердил Полесов, отшатнувшись. – Но… поймите вы, мне было тогда семнадцать лет – я мальчишка был, я ничего не соображал!

– И вы просто позволили вашей матери выгнать ее на улицу? Беременную и без денег? Отвечайте, так все было?

– Ну а что я мог сделать?! – ища поддержки, Полесов перевел взгляд на Кошкина. – Нет, вы не думайте, – оправдывался он, – мне было очень жаль Евдокию… если бы я располагал хоть какими-то средствами, я бы не бросил их! Я до сих пор, если хотите знать, осуждаю матушку – это бесчеловечно, это недостойно! Если бы я мог хоть что-то сделать, но у меня ведь совершенно ничего не было за душой – поэтому мне и пришлось жениться на Елене!..

Сказав последнее, Полесов сам запнулся, отвел взгляд и смотрел теперь в угол кабинета. Дальнейшее он договаривал куда менее уверенно:

– Зато после, когда я стал располагать средствами, я посылал им деньги. Часто! А когда Евдокия умерла, я ведь первый, сам написал Катюше и взял ее к нам в дом…

– Няней для ваших законных детей.

– Ну да…

– И так и не сказали, кем вы ей приходитесь?

– Она не ребенок уже, – с сомнением повел плечом Полесов, – думаете, ей не все равно?

Собственно, что мне было нужно, я уже услышала и, резко развернувшись, вихрем вылетела из кабинета. Смотреть в глаза Ильицкому я опасалась, поскольку теперь мне было стыдно за свое неподобающее поведение.

Дверь за моей спиной закрылась, и я услышала, как подошел Кошкин.

– Лихо вы, Лидия Гавриловна… – он почему-то усмехнулся, – не ожидал, право.

Я ему не ответила, а вместо этого четко, стараясь отринуть эмоции, выложила свои соображения:

– Сорокин – человек, который использовал Катю и который хотел ее убить, чтобы она его не выдала, – он не отец ей, – ровным голосом сказала я. – Она лишь думала, что он ей отец. Вероятно, он узнал историю Кати и внушил ей это, чтобы она ему помогала. Но этот человек, разумеется, не Полесов.

Впрочем, Кошкин и сам уже это понял, потому как не поверить в искренность Георгия Павловича в этот раз было сложно. Поэтому он лишь кивнул согласно. Но все же сказал:

– Полесова нельзя теперь просто так отпустить… он знает, что вы помогаете полиции, и выдаст вас – вольно или невольно. И нужно еще прояснить, почему он пришел с револьвером.

На этот раз кивнула я, и Кошкин снова скрылся за дверью.

Мы с Ильицким остались наедине в безлюдном темном коридоре. Я отворачивала лицо, и все внутри меня было сейчас натянуто, словно струна, – руки все еще дрожали, и больше всего мне хотелось что-нибудь разбить. Я и ушла так резко из кабинета, чтобы не разбить это «что-нибудь» о голову Полесова.

И я была очень благодарна Евгению, что он не стал ни спрашивать у меня что-либо, ни ругать, ни отпускать остроты – лишь без слов обнял меня и прижал к себе, словно убаюкивая. Мне так хорошо и тепло стало в его объятиях, что даже глаза мои увлажнились.

– Женя, – всхлипнув, попросила я, – пообещай мне, что никогда больше не позволишь мне ввязаться ни во что подобное. Я не хочу быть такой… какой была только что.

– Это намек, чтобы я прямо сейчас повез тебя на вокзал? – спросил он вполне серьезно.

– Нет, потом, – поспешила объяснить я, вытирая набежавшие все-таки слезы, – Сорокина нужно найти, но после – никогда.

Я вовсе не шутила, но Ильицкий отчего-то хмыкнул, отнял мое лицо от своего плеча и сказал снисходительно:

– Ну-ну. Зарекалась баба в девках ходить.

Я ответила ему хмурым взглядом, потому что хоть и не совсем поняла эту русскую поговорку, догадалась все же, что она не вполне приличная. И высвободившись из его объятий окончательно, решила вспомнить, что я все-таки воспитанница из Смольного:

– Я… не понимаю ваших излишне вольных шуток, Евгений Иванович, избавьте меня от них впредь, очень вас прошу!

Результат дальнейшего допроса я знала со слов Степана Егоровича. Что касается револьвера, то Полесов утверждал, что теперь всегда носит его с собой, опасаясь за свою жизнь. Я нашла сей довод вполне убедительным: сначала убийство Балдинского, потом нападение на карету и ранение Кати – многие бы решили держать оружие поближе.

Из всего этого следовало, что Полесов – фигура случайная и ничем нам помочь не может. Пожалуй, единственное, что он мог рассказать действительно полезного для нас, так это причина, по которой граф Курбатов регулярно одалживал ему суммы и никогда не требовал возврата. И как раз на этот вопрос Полесов отвечать отказался, упорно утверждая, что это были лишь дружеские ссуды и он все отдаст.

Устав его уговаривать, Степан Егорович велел увести Полесова в экипаж, чтобы оставить на ночь в полицейском остроге, – тогда-то и началось представление.

Полесов, потеряв уже человеческое достоинство, унижался, умолял Кошкина отпустить его и клялся, что ни в чем не виноват. Он даже плакал, бормоча сквозь слезы что-то несвязное, чего никто не мог понять.

Все это происходило в коридоре, на моих и Ильицкого глазах. У меня даже мелькнула мысль – не спектакль ли это? Потому как столь жалким я увидеть Жоржика не рассчитывала…

– Я расскажу, я все расскажу! – хватая Кошкина за рукав, взмолился он. – Курбатов мне давал деньги, чтобы я от Елены, жены своей, скрывал отношения с мадам Желтковой и другими… своими женщинами. – Кошкин остановился и внимательно поглядел на Полесова, кажется, не вполне ему веря. А тот продолжал: – Уговор у нас с ним был, понимаете? Елена бракоразводный процесс ни за что бы не начала, но страдала бы очень сильно, а Курбатов… – он обернулся к нам с Евгением, – будто не знаете, что за чувства у него к моей жене… глаза как у Мадонны – даже смешно, ей-богу!..

– То есть вы утверждаете, что граф Курбатов платил вам за то, чтобы вы хоть сколько-нибудь трудились скрывать от супруги свою неверность. Правильно я вас понимаю? – уточнил на всякий случай Кошкин.

– Ну да, да! – часто закивал Полесов. – Теперь вы меня отпустите? Я ведь случайно здесь оказался, я ни в чем не виноват!

Но Кошкин его не отпустил: после этого признания Полесова, как мне показалось, он даже с некоторым злорадством велел отправить его на ночь в острог.

Когда Полесова наконец увели, Степан Егорович вернулся к нам, в коридор, совершенно вымотанный.

– Ну, что скажете, Лидия Гавриловна? – заговорил он со мной – Ильицкий в разговоре не участвовал, лишь напряженно слушая. – Ежели сей господин говорит правду, то, выходит, у графа Курбатова к Елене Сергеевне чувства. Тогда явно она ему не дочь, а сам он никак не Сорокин.

– Так, быть может, он как раз и щадит ее, потому что отец ей? – предположила я не очень уверенно.

Кошкин, подумав, согласно кивнул:

– Тоже вариант, – и поморщился, – то есть мы вернулись к тому, с чего начинали…

– Это если Полесов вообще говорит правду, – напомнила я веско. Признаться, мне все меньше и меньше верилось, что Сорокин – это граф Курбатов. – В любом случае предъявить Полесову сейчас нечего – он ни в чем не виновен. Да, вы правы в том, что он теперь знает, что я не просто гувернантка, и может меня выдать, но… вы же не сумеете держать его в остроге вечность?

Степан Егорович на это только покачал головой, давая понять, что сам не знает, как быть. Я продолжила:

– Завтра утром Полесовы отбывают в Березовое, там будут оба – и граф Курбатов, и Стенин. Если один из них наш Сорокин – а я ничуть не сомневаюсь, что это так и есть, – то он непременно что-то почувствует, если Полесов не приедет на дачу. И затаится, а то и вовсе сбежит. Потому завтра утром Полесова нужно отпустить.

Кошкин со мной согласился, но как поступить с Полесовым, по-прежнему не знал. Кажется, оставался лишь один вариант, который я и решилась озвучить:

– У нас все же есть Катя, и она знает, кто убил Балдинского…

– Считайте, что у нас нет Кати, – перебил Кошкин. И, прежде чем я успела испугаться, продолжил: – Сорокин вычислил, в какой госпиталь ее перевели… уж не знаю как, но вычислил. Сегодня утром ей пришел пакет с пирожными… нашпигованными цианидом. Ее охраняют круглосуточно, и пирожные, конечно, по адресу не дошли, но слух, что Катерину пытались отравить, появился. Словом, та сестра милосердия, что еще на Никольской при ней находилась, взяла и умыкнула нашу девицу куда-то. И не домой к себе даже – дома у нее мы уже были… Понятия не имею, где теперь вашу няню искать.

А я, подумав, ответила:

– Что ж, возможно, это и к лучшему. Если даже вы не знаете, где она сейчас, то Сорокин в ближайшие дни ее точно не найдет. Тем более что завтра отбывает в Березовое.

Было еще кое-что, о чем я хотела рассказать Степану Егоровичу – портреты старого японца, а также то, что один из сослуживцев Сорокина на Кавказе носил фамилию Балдинский.

– Да, я не искал Балдинского среди армейских друзей Сорокина, не догадался… – подтвердил Кошкин. – А ведь это действительно может быть зацепкой. Кто знает, может, повезет – отправлю запрос сегодня же. Лидия Гавриловна, раз мы снова возвращаемся к армейским друзьям… хотите сказать, что более всего подозреваете Стенина? – уточнил он.

– Не знаю, – честно сказала я. – Но очень похоже на то. Стенин тоже будет завтра в Березовом, и я могу лишь надеяться, что эта поездка что-то прояснит.

– Кстати, о поездке, – заговорил молчавший до того Евгений, – вы ведь не собираетесь туда ехать, Лидия Гавриловна?

– Как раз собираюсь, – изумилась я такой постановке вопроса. – Это ведь отличный шанс понаблюдать, как станут общаться между собой Стенин и Курбатов!

– Может быть, и отличный, но вы туда не поедете.

Ильицкий произнес это столь категорично, что все мое существо запротестовало. Я хотела было возмутиться, но бросила короткий взгляд на Кошкина и решила, что сейчас не время для сцен.

– Обсудим это после… – сказала лишь я.

– Обсуждению это не подлежит – вы туда не едете! – уже резче заговорил Ильицкий. – Это ловушка, неужели не ясно?! Никаких именин у Курбатова нет в эту среду – это такая же ловушка на живца, что и вы устроили в этом госпитале!

Признаться, я не думала об этой поездке в подобном плане… Еще и Кошкин неожиданно Ильицкого поддержал.

– Евгений Иванович прав, – мучительно нахмурился он, – вы сами рассказывали, как допустили прокол с духами, да и то, что вы оказались в карете во время нападения, может показаться Сорокину подозрительным.

– И что же – просто позволим Сорокину отдохнуть в Березовом? – уже сдавшись, спросила я. – А если он решит в этой поездке убрать еще кого-то из свидетелей?

– Пошлю туда полицейских, чтобы со стороны приглядывали за их компанией, – отозвался Кошкин. – И сам поеду…

– Я тоже поеду, – решительно произнес Ильицкий, – тем более что Афанасий Никитич так меня уговаривал.

– Женя… Евгений Иванович, вы не обязаны! – излишне взволнованно сказала я.

– Обсудим это после, – ухмыльнувшись, ответил Ильицкий.

И я действительно не решилась спорить с ним в присутствии Кошкина. К тому же подозревала, что слушаться меня он не станет. Ильицкий действительно вознамерился вызвать огонь на себя: если Сорокин догадывается, что его ищут, то гораздо логичнее заподозрить шпиона в бывшем военном, чем в бывшей смолянке.

Осознав все это, я еще более захотела не отпускать Ильицкого в Березовое. Но после того, как я собиралась ехать туда сама, я не могла найти теперь слов, чтобы запретить ему сделать то же самое.

Придумала, что можно сделать, я чуть позже. Когда совещание наше закончилось и Евгений самолично проводил меня до черной лестницы в доме на Пречистенке, я отперла ключом дверь, которой пользовалась лишь прислуга, а после, чуть смущаясь, сказала:

– Полесовы уедут в Березовое завтра и пробудут там до выходных… думаю, один день ничего не решит и ты сможешь присоединиться к ним чуть позже. Послезавтра утром, к примеру.

С этими словами я вложила ключ в ладонь Ильицкому и заглянула в его глаза – так, чтобы он точно понял, что я зову его завтра ночью не в преферанс играть.

– Но Кошкин будет ждать меня в Березовом завтра…

Я не поняла, дразнит меня Евгений или действительно сомневается. Я даже несколько была уязвлена. Но, решив придерживаться выбранной линии до конца, не выдала этого, а молча положила руки ему на грудь. Нежно, аккуратно и медленно я поправила лацкан его сюртука, после чего снова посмотрела ему в глаза:

– Ну как хочешь.

Повернулась и скрылась за дверью.

Рано утром в день отъезда я разыскала Елену Сергеевну и в категоричной форме заявила ей, что дети никуда не едут.

– Нам необходимо заниматься, – сказала я, – как их гувернантка и учитель, я решительно против этих незапланированных каникул! Дети совершенно не знают грамматики! Сами полюбуйтесь, какие чудовищные ошибки мальчики допустили в диктанте.

Ошибок, к слову, действительно было много, хотя и не больше, чем всегда. Но сегодня ночью, рассуждая, что мне нельзя ехать в Березовое из соображений безопасности, я поняла вдруг, что детям туда нельзя ехать тем более. Да, Сорокин – их дед и едва ли обидит намеренно, но даже если в их присутствии случится убийство или несчастный случай… словом, нельзя, чтобы они были там. Нужно что угодно сделать, но этого не допустить!

– Но… но, Лидочка, дружочек, сжальтесь, – робко возражала меж тем мадам Полесова, пролистывая тетрадки, испещренные моими исправлениями, – ошибки действительно ужасные, я согласна, но… они так ждут этой поездки! Только о ней и говорили весь вечер! – Закрыв тетрадь, она подняла на меня взгляд и твердо, насколько могла, сказала: – Нет, я все же не могу с ними так поступить. Можете обижаться на меня, Лида, но дети поедут с нами в Березовое.

– Что ж, – ответила я спокойно, – я вовсе не собираюсь обижаться, но прошу в таком случае дать мне расчет. Сегодня же.

– Расчет?… – опешила Елена Сергеевна.

Полесова отпустят сегодня. И я знала, что если не уйду сама, то наверняка он уволит меня в ближайшие дни. Так что едва ли я рисковала, идя на подобный шантаж. Впрочем, оказалось, что Елена Сергеевна настроена куда менее решительно, чем я.

– Лидочка, вы не можете сейчас уйти, – разволновалась она, – мадемуазель Торшина, вы сказали, сможет приступить к работе только в понедельник…

– Боюсь, при таком подходе к образованию, что проповедуете вы, Елена Сергеевна, мадемуазель Торшина вообще едва ли сможет приступить к работе!

– Ах, не говорите так, Лида… – мученически покачала головой Полесова. Потом нахмурилась, сжала губы, смирившись, и сказала: – Хорошо. Если вы считаете, что это необходимо… я скажу детям, что вы запретили им ехать.

Разумеется, Елена Сергеевна именно так детям и сказала. Предвидела их реакцию и во всем ссылалась на меня – злую, жестокую и бессердечную. Однако в последние дни отношения мои с детьми заметно потеплели, видимо, поэтому все трое мальчиков тотчас явились ко мне на порог комнаты – в надежде, что я сменю гнев на милость:

– Лидия Гавриловна, notre chère amie[61], душенька, мы обещаем, что все-все выучим! Когда вернемся. Только не запрещайте нам ехать, ну пожа-а-алуйста! Мы же знаем, что на самом деле вы добрая…

Говорил это самый младший из мальчиков, Никки, сделавшийся, кажется, моим любимцем. Он ловил мой взгляд своими ясными, небесно-голубыми глазами, трогательно сводил бровки домиком и выглядел при этом столь несчастным, что сердце мое разрывалось при мысли, что я должна буду ему отказать.

Ну как, право, можно отказать такому ангелу? Я уже и забыла, когда в последний раз меня называли notre chère amie и полагали доброй…

– Никки, попытайтесь понять, – опускаясь возле мальчика, попробовала объяснить я, – вам не нужно туда ехать… поверьте, мы и здесь хорошо проведем время.

Но мальчик все еще смотрел на меня доверчиво и ждал совсем других слов.

Однако я больше ничего сказать не успела, потому что в комнату, подобрав юбки, бежала по коридору Мари – известие, судя по всему, застало ее позже, чем братьев.

– Как вы можете так с нами поступить?! – с ходу воскликнула она, будучи скорее удивленной, чем негодующей. – Я не собираюсь из-за ваших проклятущих диктантов оставаться здесь и упускать единственный шанс…

– Мальчики, идите! – велела я, перебивая Мари на полуслове и добавляя в голос железных ноток. – Вы никуда не едете, и это окончательное мое решение. А вы, Мари, останьтесь и закройте дверь.

Дети подчинились: двое старших хмурились, а Никки, даже уходя, оборачивался на меня и смотрел с мольбою. Мари же, еще не до конца, видимо, осознав, что поездки действительно не будет, сама поскорее выпроводила братьев и закрыла за ними дверь.

– Мне казалось, вы готовы помочь мне! – вскричала она в волнении, едва мы остались одни. – Вы ведь одобряли мои попытки произвести на Алекса впечатление. И мне казалось, вы сами понимаете, что Березовое – это отличное место, чтобы он окончательно забыл о Волошиной! И теперь запрещаете мне ехать?! Я ведь потеряю Алекса!

– Значит, я была не права, – ответила я хладнокровно, – ежели Алекс хоть немного вами интересуется, то ваше отсутствие в Березовом на это не повлияет.

Я говорила это и сама понимала, что сказанное – чушь. Да, вчера он и правда был впечатлен внешним видом Мари и, возможно, даже осознал, что она может быть вполне благовоспитанной барышней – когда захочет. Но едва ли это подвигнет его расстаться с невестой.

Зато если бы эти два дня он провел с Мари, общаясь с нею каждый час, если бы они сумели там поговорить откровенно и объясниться друг с другом… может быть. Это действительно был шанс – едва ли не единственный.

Но я постаралась отогнать эти мысли.

– Мари, вам всего шестнадцать, вполне возможно, что Алекс и вовсе не тот, кто вам нужен…

– Это не ваше дело – решать, кто мне нужен, а кто нет! – Вот теперь Мари поняла, что и в самом деле никуда не поедет, и недоумение ее сменилось хорошо знакомым мне гневом. Она сжимала кулачки, кричала срывающимся голосом и, похоже, готова была меня растерзать: – Я не собираюсь вас слушаться, я все равно поеду в Березовое!

– Интересно, как вы это сделаете? – разозлилась и я в ответ. – Родители вас с собою не возьмут, и даже денег на извозчика никто вам не даст. Пешком пойдете?

– Пешком! – На глазах у Мари выступили слезы. – Ненавижу вас, ненавижу, ненавижу!

Уже не сдерживаясь, она разрыдалась и, задев меня плечом, выбежала в коридор.

Я же без сил прислонилась к косяку двери. Кажется, мне суждено покинуть дом проклинаемой всеми без исключения членами этой семьи – и осознавать сей факт было неожиданно горько. Кроме того, вполне могло статься, что я действительно только что разрушила будущее счастье Мари.

И лишь позже я подумала, что она ведь действительно попробует сбежать… В результате следующий час я потратила на то, чтобы не дать этому свершиться: строго-настрого запретила Федору выпускать Мари из дома, предупредила Елену Сергеевну и Аннушку.

Позже я помогала Полесовой руководить упаковкой чемоданов – как обычно, делала она все в последний момент, суетилась без толку и больше мешала, чем приносила пользу. О том, чтобы ей отменить поездку и остаться вместе с детьми, и речи не шло: «Это ведь именины! Мы не можем так оскорбить Афанасия Никитича, он столько для нас делает…» И, даже более того, сама сказала мне, что и Лёлечке, ее младшей, тоже придется остаться, раз я не еду. Ведь Елена Сергеевна будет слишком занята в Березовом, чтобы возиться с ребенком, а Катюша болеет.

О том, что супруг ее не явился ночевать, отделавшись странной запиской, что, мол, заночевал у приятеля, она совсем не беспокоилась. Наверное, она бы не расстроилась, если б Георгий Павлович не поехал в Березовое и вовсе.

Но Полесов все-таки явился – помятый, невыспавшийся и хмурый. Вчера мы долго спорили с Кошкиным о том, что с ним делать. Отпустить? Он расскажет о моих странных отношениях с полицией при первой же возможности. Оставить в остроге, а родным солгать о командировке? Но это насторожит его близких и уж точно насторожит Сорокина, потому как Полесов никогда не ездил в командировки…

Я настаивала, что его нужно отпустить. В конце концов, Полесов не сделал ничего такого, за что его следовало бы арестовывать. Степан Егорович же, твердо сказав, что хотя бы эту ночь его следует продержать взаперти, согласился отпустить Полесова наутро.

При появлении Георгия Павловича я поспешно ушла к себе, дабы его не провоцировать, и надеялась, что хотя бы до отъезда в Березовое он не успеет меня выдать. Уехала чета Полесовых только в четвертом часу дня – в экипаже, присланном Курбатовым. Сам граф с внуком, насколько я знала, выехали, как и планировали, в полдень.

О том же, как прошел остаток дня, и вспоминать не хочется… Дети, разочаровавшись во мне, снова принялись устраивать мелкие пакости – признаться, я уже стала забывать, что это такое, так что потеряла сноровку и реагировала вовсе не бесстрастно. Около часа мне пришлось потратить, чтобы просто собрать их в классной; потом еще полчаса я искала хорошо спрятанный задачник, а кончилось все тем, что, когда нашла его и раскрыла, по моим рукам, столу и юбке тотчас начали расползаться отвратительные жирные тараканы… От неожиданности и омерзения я взвизгнула совершенно по-идиотски, принялась стряхивать их и с ногами забралась на стул.

Оттуда, придя немного в себя, я подняла взгляд на мальчиков и Мари, мстительно улыбающуюся. И в этот момент не выдержала: унижение, обида, осознание полной своей беспомощности, что не могу даже с детьми управиться, накатили на меня с такой силой, что я тотчас бросилась вон из класса. Самое ужасное – расплакалась я еще до того, как спустилась со стула.

И далее я повела себя совсем непедагогично: заперлась в своей комнате, бросилась на кровать и с полчаса, наверное, рыдала, словно истеричная барышня. Мне даже не было дела в тот момент, что Мари без присмотра могла запросто сбежать из дома и поехать за своим любезным Алексом в Березовое. Пускай едет! Пускай вообще делает что хочет!

Урок я так и не продолжила – да и какой урок, если за окнами уже темнело? Когда я, пряча заплаканное лицо, выбралась все же из комнаты, Аннушка заверила меня, что в классной прибрала, а детей наказала, отправив без ужина спать. Вот так, без лишних сантиментов и оглядок на их статус юных господ. Неизвестно, делала ли Мари попытки сбежать, но сейчас, как я убедилась, она находилась в своей комнате и притворялась, будто спит.

Я и сама полночи провалялась без сна, думая все еще о детях. Увы, но мне уже было не все равно – любят они меня или ненавидят…

Проснулась я среди ночи – внезапно и даже сама не поняла отчего. В комнате стоял полумрак, который рассеивал лишь лунный свет, пробивающийся сквозь щель между портьерами. В этом слабом свете я разглядела, что в комнате как будто все по-прежнему и дверь плотно закрыта… вот только стул, которым я по привычке подпирала ее, сейчас аккуратно стоял у стены…

А в следующий момент, испуганно повернув голову, я увидела Ильицкого, который мирно спал, сидя на полу возле моей кровати и привалившись спиною к комоду. Рука его покоилась на моей подушке и чуть касалась разметавшихся по ней моих волос – это, должно быть, меня и разбудило. Тотчас я вспомнила, что сама же пригласила его вчера – даже ключ отдала. И уснула. Хороша, ничего не скажешь…

Однако сейчас, глядя на него спящего, такая нежность охватила мое сердце, что я долго еще не решалась потревожить его сон и готова была, кажется, любоваться так вечность. Но все-таки решилась и осторожно провела пальцами по шершавой и теплой щеке.

Евгений от моего легчайшего прикосновения вздрогнул и тотчас проснулся, поднимая на меня сонный взгляд. По-видимому, он и сам не сразу сообразил, как здесь оказался. А сообразив, пробормотал с некоторым укором и разминая затекшую шею:

– Я все бросил, пришел… а ты, вместо того чтобы трепетно ждать, оказывается, спишь самым бессовестным образом…

– Так разбудил бы, – ответила я, до сих пор умиленно улыбаясь.

– А я пытался! Но ты меня так пихнула за это! И в таких выражениях ответила… право слово, твои подружки-смолянки со стыда бы сгорели!

Я, уверенная, что он лжет, рассмеялась и приподнялась на локтях, чтобы потянуться и снова погладить такую приятную на ощупь щеку:

– Ты не будил меня. Ты и коснуться меня не посмел: прошел на цыпочках и даже дышал, должно быть, через раз, чтобы меня не потревожить. А потом глядел с трепетом, как я сплю. Можешь не отвечать – я знаю, что все так и было. И знаю, какой ты на самом деле.

Ильицкий же смотрел на меня серьезно и излишне внимательно: я, увлекшись его обличением, позабыла, что из одежды на мне лишь ночная рубашка на кружевных бретелях, оголяющая столь многое, что вряд ли Ильицкий вообще меня слушал.

– Какой я на самом деле? – хмуро переспросил он. Поднялся с пола и в мгновение ока навис грозно над моей девичьей постелью. – Я покажу тебе, какой я на самом деле… Сколько можно меня дразнить, маленькая глупая француженка!

Признаться, в тот момент я и правда испугалась, поскольку весьма смутно представляла себе, что должно происходить между мужчиной и женщиной. Однако Ильицкий, набросившись было на меня со всей страстью, в последний миг будто передумал и тронул мои губы необыкновенно нежно.

Шепнул после:

– Не бойся.

– А я и не боюсь! – смело ответила я.

И в подтверждение сама нашла Женины губы своими – после наших amusements[62] на куче сена в Березовом я имела основания считать себя весьма опытной в плане поцелуев женщиной. Наверное, все-таки напрасно. Согласна признать, что в некоторых вещах Женя и впрямь разбирался куда лучше меня.

А я охотно ему доверилась, оставив позади последние сомнения. Впрочем, про себя я знала, что доверилась ему уже очень-очень давно, а то, что непременно между нами произойдет этой ночью, – лишь маленький шажок, каких у нас впереди тысяча.

Чувствовать его руки, его близость лишь через тончайшую ткань сорочки было непривычно, но столь волнующе, что у меня захватывало дух. Я жаждала скорее освободиться и от этой одежды, только Ильицкий, будто снова издеваясь надо мною, справлялся с лентами рубашки просто невыносимо медленно! Впрочем, тем сладостнее оказался миг, когда он все-таки прошелся горячими губами по теперь уже обнаженной коже – отчего я не удержалась и вздохнула жалобно и протяжно.

От каждого его прикосновения по телу разливалась горячая нега, а стоило ему легонько тронуть пальцами кожу моего живота, я вздрогнула – словно горячие иглы пронзили в этот момент мое тело. Шальная улыбка пробежала по Жениному лицу, и, не отпуская моего взгляда, он уверенней спустился рукою вниз по моему животу, даря такое наслаждение, о существовании которого я и не подозревала. Видя, как дрожат мои собственные пальцы, я торопливо расстегивала Женину сорочку – как хотелось бы мне набраться его выдержки, но желание видеть его обнаженные плечи с приставшим к груди золотым крестиком было сильнее меня. Женя не ухмылялся больше – неотрывно смотрел мне в глаза затуманенным взором и безотчетно перебирал мои волосы, позволяя теперь и мне насладиться гладкостью его кожи.

Но позволял он это мне недолго, вскоре продолжив восхитительную игру, начатую раньше. Я уже не вздрагивала от его прикосновений: та нега, которая скопилась в каждой клеточке моего тела, словно собиралась в один большой шар, который полнился все сильнее и сильнее, и наконец шар взорвался, разливая по низу живота тепло, а из груди заставляя вырываться вздохи, которые я унять совершенно не могла, стремясь принадлежать ему полностью, без остатка, только ему одному…

Ночь оказалась чудесной, славной и волшебной. Мы разговаривали с Евгением о самых разных вещах. Я поняла, как жестоко ошибалась, думая, что знаю об этом мужчине все, и радовалась, что у нас впереди целая жизнь, чтобы узнать друг друга лучше.

Вот только, как и все хорошее, ночь очень скоро закончилась. С первыми лучами солнца Ильицкий нехотя поднялся с постели и прошел к окну. Поморщился, выглядывая во двор сквозь щель между портьерами:

– Скоро совсем рассветет…

– Ты уже уходишь? – встрепенулась я.

– Могу остаться, если хочешь, – хмыкнул он. – Но кто-то ведь должен прийти на помощь твоему Кошкину, ежели что случится.

Я ответила не сразу и неожиданно даже для себя:

– Женя, я все же поеду с тобой…

– Я сказал, ты останешься здесь – и точка! – не слушая, перебил он меня. Но тотчас несколько сбавил тон: – Я помню, что обещал давать тебе право выбора, но пускай это начнется хотя бы со следующей недели.

Примерно такого ответа и следовало ждать. Впрочем, смирилась я довольно скоро: Ильицкий теперь одевался, собирая по комнате свои вещи, а я, подперев голову рукою, за ним наблюдала.

А потом он вынул откуда-то кобуру с револьвером, чуть задержался на ней взглядом и сказал:

– Собственно, я хотел, чтобы это осталось у тебя. На всякий случай.

Я лишь фыркнула в ответ:

– Ты же знаешь, что я совершенно не умею пользоваться оружием… – Я все еще переживала свой позор на стрельбище в Березовом.

– Ерунда, тебя просто не учили должным образом. Иди-ка сюда.

Не став спорить, я закуталась в простыню и приблизилась.

– Смит-вессон? – не очень уверенно спросила я.

– Он самый.

Я взяла револьвер и, как и в прошлый раз, едва могла удерживать его на вытянутой руке. Но тотчас мне на помощь пришел Ильицкий и приподнял мой локоть. Встал позади и, склонив голову ко мне, ровнее направил вторую руку.

– Во-первых, возьми обеими, – посоветовал он, – хотя мышцы тебе, конечно, следует подкачать…

– Что сделать? – не поняла я.

Однако, взяв револьвер, как велел Ильицкий, я с удивлением обнаружила, что держать его так намного удобней.

– Встань прямо и устойчиво, – продолжил Евгений, – теперь зажмурь один глаз и наведи ствол так, чтобы мушка и цель сошлись. А дальше все просто – взводишь курок и нажимаешь на спусковой крючок.

Да, на словах все было просто. Я вздохнула и опустила револьвер:

– Это бесполезно, я не попаду.

– На расстоянии, может, и не попадешь – для этого нужно долго тренироваться. Но если он будет в двух шагах от тебя, то вполне.

– Я не смогу выстрелить в человека, – ответила я еще тише. И повернулась, заглядывая ему в глаза. – Женя, я не смогу.

– А ты не думай о том, что это живой человек, – это цель. Противник. И он выстрелит в тебя не задумываясь.

Без сил я снова покачала головой. Происходящее казалось нереальным – никогда не думала, что мне придется считать человека лишь целью или мишенью. Да, я пожелала когда-то смерти Сорокину, но малодушно полагала, что лишать его жизни самой мне не придется.

Да и о чем я вообще – Сорокин нужен нам живым! Значит, мне точно не придется пользоваться оружием. Я немного успокоилась.

– Да, чуть не забыл, – продолжил Ильицкий, понижая голос еще более, – если все же кого-нибудь застрелишь, то тотчас бросай револьвер на месте и уходи. Не вздумай уносить его с собой.

Я чуть оживилась, отмахнувшись от горьких мыслей, и собралась было поразить Ильицкого своими знаниями.

– Между прочим, – ехидно начала я, – здесь выгравированы цифры, по которым все равно можно вычислить…

Однако я покрутила оружие в руках, пытаясь найти гравировку, но обнаружила, что цифры заботливо спилены с законного места…

Ильицкий, приподняв бровь, внимательно слушал и ждал продолжения.

– Впрочем, не важно, – смешалась я, отвернулась и торопливо убрала револьвер в свой ридикюль.

Потом бросила взгляд на окно – практически утро. Как не хотелось мне расставаться, но Ильицкого нужно было отпустить.

– У нас встают только в шесть, я провожу тебя, – сказала я, поспешно накидывая сорочку и шаль на голые плечи.

– К слову… – окликнул меня Евгений, кивнув на банку с цветами, которую прежде я отчего-то не заметила. – Понятия не имею, что это, но это стояло под твоей дверью, когда я входил.

Я еще раз посмотрела на банку. Это были ярко-алые бегонии, именно такие, заботливо взращенные Аннушкой, я каждый день видела в горшках на первом этаже нашей парадной. Полагаю, больше я их там не увижу.

– От поклонников, должно быть, – пряча совершенно счастливую улыбку, ответила я.

Цветы, разумеется, были от мальчиков. Мне стало так невообразимо тепло на душе, что и вчерашний эпизод с тараканами казался уже милой шуткой. Я бережно поставила банку с бегониями на комод, после чего все-таки вывела Ильицкого по черной лестнице во двор.

На прощание дотянулась до его губ и поцеловала. Потом задержалась взглядом на его глазах, будто впитывая каждую черточку любимого лица.

– Что? – Ильицкий насторожился, поняв, кажется, что я чего-то недоговариваю.

– Ничего. Иди, уже совсем светло – тебя увидят.

А потом, больше не взглянув на него, поскорее скользнула за дверь и закрыла за собою.

Дело в том, что прошлым вечером, до того, как я, пытаясь выглядеть опытной соблазнительницей, вручила Ильицкому ключ от черной лестницы, у нас со Степаном Егоровичем состоялся один короткий разговор. Потому как наш план по поимке Сорокина нуждался в некоторой корректировке, оповещать о которой Евгения мы оба сочли лишним.

К половине восьмого я, как обычно, была готова начать новый день. Детей будили позже, поэтому я никак не ожидала их увидеть, но, выйдя в общий коридор, застала Мари, закрывающую за собою дверь библиотеки. Одно то, что она не сбежала вчера в Березовое, уже было хорошо, но я совершенно не знала, как вести себя с нею после вчерашнего и к чему готовиться.

И она меня тотчас заметила. Тоже замешкалась, а потом, прижимая к себе взятую книжку, присела в книксене:

– Bonjour, мадемуазель Тальянова.

– Bonjour, Мари, – отозвалась я, осторожно приближаясь.

Уходить она не торопилась, но смотрела в пол и переминалась с ноги на ногу. И, не поднимая глаз, вдруг выпалила на одном дыхании:

– Мадемуазель Тальянова, простите меня за вчерашнее… я вовсе не ненавижу вас – это я в сердцах сказала.

И потом только она подняла на меня робкий взгляд.

Столь неожиданно для меня было слышать слова извинения от Мари, что я не сразу нашлась что ответить. Но постаралась быть искренней:

– Мари, мне очень жаль, что не удалось поехать в Березовое, но, поверьте, для этого есть причины.

Взгляд ее сделался настороженным – кажется, Мари силилась разгадать, что скрываю я за этими словами.

– Вы очень странная гувернантка, – произнесла она наконец с сомнением. – Иногда я вас совсем не понимаю. Но это уже не важно – важно, что в Березовое я не попаду и, судя по всему, Алекс женится на мадемуазель Волошиной. Но, знаете, я проснулась сегодня и поняла, что, кажется, меня это совсем не трогает. – Она отвела взгляд, и я отметила, как судорожно она вцепилась пальцами в книгу, будто пытаясь удержаться. Но говорила с прежней же уверенностью: – Может, я и не влюблена вовсе в Алекса, а просто по-детски приревновала хорошего друга.

Если честно, последних слов Мари я почти не слышала, потому что моим вниманием целиком завладела книга, что была у нее в руках. А точнее, ее бордовая обложка. Но, делая над собой усилие, я перевела взгляд с обложки на лицо Мари и мыслями вернулась к ней.

Все же девочка выросла. Человек перестает быть ребенком, когда совершает поступки – самостоятельные, продиктованные лишь его волей. Однако взрослым этот человек становится, только когда начинает нести за эти поступки ответственность. Вспылить, наговорить гадостей может каждый – увы, но даже самый мудрый и деликатный человек от этого не застрахован. И осознать, что был не прав, тоже может практически любой индивид. А вот найти в себе силы подойти и извиниться – для этого действительно нужно быть взрослым.

Не удержавшись, я сделала еще один шаг к Мари и несколько неловко обняла ее, сжавшуюся вместе со своей книжкой. И тотчас почувствовала, как она высвободила одну руку и неловко приобняла меня в ответ. Не хватало только расплакаться сейчас…

Разомкнув руки, я моргнула несколько раз, пытаясь согнать набежавшие все же слезинки, а после уже увереннее перевела взгляд на обложку книги, что держала Мари.

На ней золотом было оттиснено изображение могучей мужеподобной женщины, у ног которой ощетинилась то ли собака, то ли волк. Но более меня заинтересовали не они, а птица, что сидела на посохе женщины. Птица была очень уж похожа на сороку. Или же у меня началось помешательство и сороки мерещатся мне везде…

– Мари, что это за книга? – Название было прикрыто рукой.

– Это для Сержа, – пожала плечами моя воспитанница, – он уже неделю запоем читает эти книжки. Германо-скандинавские мифы. Эта – про Хельхейм, страну мертвых.

Я не так много знала о скандинавских мифах, но все же знакомилась с некоторыми из них еще в библиотеке Смольного. А это название – Хельхейм… я даже вздрогнула, когда его услышала. Тотчас в памяти всплыл список, что показывал мне Кошкин, – список имен британских офицеров, которым было пожаловано наградное оружие. Среди этих фамилий определенно была Хельхейм. Да это ведь и не фамилия вовсе, это еще один псевдоним, выбранный Щербининым-Сорокиным!

– Мари, позвольте… позвольте на минуточку… – я практически вырвала из ее рук увесистую старую книгу.

И на первой же за обложкой странице увидела надпись, сделанную убористым почерком: «Дорогому другу Сержу Щербинину. Омск, 1850». Книга принадлежала когда-то Сергею Васильевичу Щербинину – в этом не было сомнений. И вероятно, не одна она. Отодвинув Мари, я шагнула в кабинет, к стеллажам с книгами, хотя и без того помнила, что мифов – толстых фолиантов как на русском, так и на немецком – здесь имелось не меньше десяти томов. Щербинин очень увлекался, судя по всему, скандинавской мифологией. Отсюда и псевдонимы – Хельхейм, Сорокин. Сорока – ручная птица богини смерти Хель, ее посланница. Иногда, как говорят мифы, богиня Хель сама обращается в сороку.

Ильицкий был прав – этот псевдоним действительно не наобум выбран… Оставалось выяснить одно:

– Мари, эти книги… кто надоумил Сержа их прочесть?

Хотя ответ я уже знала.

– Денис Ионович, – пожала плечами Мари. – Помните, он сравнил меня как-то с Фрейей? Вы потом ушли, а Денис Ионович целую лекцию про эту Фрейю прочитал – он в этом и впрямь разбирается. Серж заинтересовался, а Денис Ионович вспомнил, что в нашей библиотеке целая полка под скандинавские мифы отведена. Наш дедушка, выходит, тоже увлекался мифами…

Последнюю фразу Мари произнесла крайне задумчиво. Что уж говорить про меня: сердце мое билось оглушительно громко, а разум предчувствовал скорую отгадку. Да что там – кажется, отгадка уже найдена!

Теперь я думала лишь о том, чтобы поскорее отделаться от Мари – у меня была уйма дел. Однако не успела я и рта раскрыть, как в распахнутую дверь библиотеки заглянула Аннушка.

– А я вас ищу по всему дому, Лидия Гавриловна, – она помахала в воздухе бумажкой, – телеграмма вам, только что доставили.

Несколько робея, я взяла листок. Это было от Кошкина – мы условились об этом виде связи. В зашифрованном послании он сообщил, что Алекс и Стенин исчезли из Березового сегодня ночью. Оба. С поправкой на время, за которое почтальоны доставляли телеграмму, это означало, что исчезли они достаточно давно – и вполне уже могли добраться до Москвы.

Короткое это послание взбудоражило меня не на шутку. Все шло совершенно не по плану! По плану было бы задержать Стенина прямо в Березовом – об этом мы договаривались со Степаном Егоровичем вечером накануне! Потому, собственно, я с детьми и осталась дома… Да, доказательств против Стенина по-прежнему не было, но Кошкин рассчитывал, что они появятся в тот момент, когда Полесов меня выдаст. Один из наших подозреваемых просто обязан будет предпринять что-то – видимо, предпринял именно Стенин.

Но почему пропал Алекс? Этого мы совершенно не ждали: Степан Егорович, должно быть, отвлекся на его поиски и потому упустил Стенина – другого объяснения я не находила.

Я подняла взгляд на Мари, но так и не смогла сказать ей ничего. Чтобы побыть наедине со своими мыслями, я скорее покинула библиотеку и без цели прошла по коридору. Остановилась у парадной лестницы и, облокотившись о перила, сжала пальцами виски.

Что может означать исчезновение Алекса? Что он стал очередной жертвой Сорокина? Я не знаю, как стану смотреть в глаза Мари, если это так. Да и как смогу жить с этим, не знаю.

Правда, все могло развиваться и по совершенно иному сценарию. Ведь кто-то убил Якимова! Убил явно человек, работавший на Британию. А Якимов, раз завел довольно тесное знакомство с семьей Полесовых, очевидно, подозревал британского агента в ком-то из членов семьи или из друзей… Возможно, как раз Алекса.

Так и не сумев решить хоть что-то, я снова опустила глаза в телеграмму Кошкина. Он обещает, что здесь скоро будет полиция – я знала, что дом еще с ночи был окружен людьми Кошкина, так что, наверное, мне не о чем волноваться.

И тотчас, словно в ответ на мои мысли, от двери в парадную, хорошо видную мне с лестницы, раздался мелодичный звон колокольчика. Пока я нервно раздумывала, стоит ли открывать, из своей будочки вышел швейцар Федор и тотчас отпер засов.

На пороге стоял Денис Ионович Стенин собственной персоной.

Я совершенно приросла к месту и со второго этажа наблюдала, как Стенин отсчитывает Федору несколько копеек и о чем-то распоряжается, а после швейцар откланялся и вышел на улицу. Стенин же поднял глаза на меня, будто заранее знал, кого застанет на лестнице.

– Здравствуйте-здравствуйте, Лидия Гавриловна, – раскланялся он как ни в чем не бывало. – А мне вот наскучило уже общество этих стариков – бросил я их. Пустите к детишкам?

– Здравствуйте, Денис Ионович, – голос мой все-таки дрогнул, – к детям нельзя – они занимаются.

– Нельзя говорите?… – хмыкнул Стенин. И едва слышно добавил: – Я отослал вашего швейцара в аптеку, за микстуркою. Голова, знаете ли, разболелась что-то.

В эту минуту я уже не сомневалась, что была права: этот человек и есть Сорокин, которого мы ищем. Где же полиция?!

А Стенин заговорил снова.

– Я знаю, что сейчас сюда вломятся ваши люди, – сказал он еще тише и смотрел на меня так, будто видел насквозь. – Я не стану сопротивляться. И буду с вами работать. Слово офицера. Я лишь прошу – дайте мне попрощаться с детьми.

Господи боже мой, ну где же полиция?!

Если бы они вошли прямо сейчас – это избавило бы меня от необходимости отвечать. Что мне было делать? Поверить его высокопарному обещанию и пустить к детям? Поверить обещанию человека, который приказал убить беззащитную девушку, доверившуюся ему и считавшую его своим отцом?

Не могла я этого сделать. Поэтому, судорожно сглотнув, ответила как могла твердо:

– Дети занимаются.

Выцветшие голубые глаза Стенина теперь смотрели на меня из полумрака прихожей не просто с холодом – с холодной ненавистью. Уверена, точно так же он смотрел на Балдинского за мгновение до того, как вытащил «бульдог». Мне сделалось страшно. Мы были здесь, в парадной, совершенно одни, и вынь он сейчас оружие…

Стенин хотел меня уничтожить – я отлично это видела.

Нервы мои меж тем были натянуты до предела и едва не оборвались, когда в дверь снова позвонили. Громко и требовательно.

«Неужели полиция?» – захватила меня спасительная мысль.

Однако в дверь звонили, а мы со Стениным не шевелились, чтобы открыть, словно боясь упустить из виду глаза друг друга.

– Откройте, Денис Ионович, будьте так любезны, – попросила наконец я.

На что Стенин изумленно поднял брови:

– Спуститесь и сами откройте, Лидочка, – он ухмыльнулся. – Или вы меня боитесь?

Да, я боялась этого человека и не рисковала приблизиться к нему. Но ответить ничего не успела – мимо меня вихрем пронеслась вниз неугомонная Аннушка, бормоча на ходу:

– Звонют-звонют, а я и не слышу! Куда Федор-то запропастился? – И в следующее мгновение Анна уже отперла дверь, ахнув: – Батюшки-светы…

На пороге и правда была полиция – двое статных плечистых полицейских в форменных кителях и фуражках.

Еще более Анна перепугалась, когда я выкрикнула, не в силах справляться со своими нервами:

– У этого человека оружие, задержите его немедленно!

Полицейский чуть замешкался, потому что тяжелым взглядом смотрел в это время на меня, а Стенин, который и правда, кажется, не ожидал такого развития событий, дернулся к дверям. Но как-то не слишком уверенно – он и сейчас трезво оценивал свое положение и понимал, должно быть, что уйти далеко ему все равно не дадут.

И правда, опомнившись, оба полицейских тотчас скрутили ему руки, а один из них, ловко обследовав его карманы, вынул короткий револьвер. Наверное, я все же правильно поступила, не пустив его к детям…

Аннушка держалась за сердце и крестилась не переставая.

На шум в парадной выбежали и другие слуги, и Мари, глядящая распахнутыми глазами то на меня, то на удерживаемого полицейскими Стенина. У своей юбки она удерживала близнецов, не давая им приблизиться.

– Вы Тальянова? – поправляя съехавшую набок фуражку, обратился ко мне полицейский. – Извольте поехать с нами, у нас приказ…

– Да-да, я знаю, – недослушав, кивнула я, – разрешите, я только возьму пальто и тотчас выйду.

Полицейский, помедлив, согласился, но, к моему удивлению, когда я двинулась по коридору в свою комнату, он направился следом. Вошел за мной и в спальню, встав на пороге, и, пока я надевала пальто и крепила шляпку, бесстыдно меня разглядывал. Я старалась не обращать внимания – видимо, это было для моей же безопасности.

Замешкавшись, я взяла с комода свой ридикюль – тот самый, в который убрала смит-вессон Ильицкого. Сумка была непривычно тяжелой, но с револьвером мне и впрямь стало вдруг намного спокойнее.

Я уже выходила, когда в мою комнату, оттолкнув полицейского, ворвалась Мари – одна, без братьев:

– Что происходит? Куда полиция вас увозит – разве вы что-то сделали?

Кажется, она решила, что меня арестовали, и страшно паниковала.

– Мари, все в порядке, – быстро ответила я, – мне придется уехать сейчас, но в доме останется полиция. Так нужно, поверьте.

– А Денис Ионович?… – дрогнувшим отчего-то голосом спросила она.

Я не знала, что ответить. Кажется, мне и впрямь придется объяснять ей, что Денис Ионович – это ее дед. И что он английский шпион и предатель. Мне нужно будет это ей объяснить, это было бы честно. Но после – не здесь и не при этих людях.

– Если нам не удастся увидеться больше, Мари, то я непременно напишу вам, – пообещала я вместо ответа. – Присматривайте за братьями.

И, отведя взгляд, я торопливо прошла мимо полицейского в коридор, а после спустилась на улицу и села в экипаж.

Это была не простая полицейская карета, а с отсеком для перевозки задержанных. Именно туда и поместили Стенина, а меня, подав руку, пригласили сесть в кабину. Напротив меня расположились двое полицейских; еще трое, как успела я отметить, остались в доме.

Мы не доехали и до ближайшего перекрестка, когда я вдруг заметила во встречном потоке сперва белую лошадь – очень знакомую мне, а после и всадника на ней. Это был Алекс.

В следующее мгновение и Алекс увидел меня, посуровел лицом и тотчас бросился наперерез полицейской карете.

– Позвольте, господа, по какому праву вы удерживаете эту даму?! – рывком открывая дверцу кареты, вскричал он. – Куда вы ее везете?

– Алекс, Алекс, все хорошо, я уверяю вас! – Больше всего я была рада сейчас, что он жив и здоров, и попыталась все уладить: – Скажите лучше вы, почему вы не в Березовом?

Тот замялся на мгновение, бросив взгляд на полицейских, и ответил:

– У меня… срочное дело. К Мари. Мне нужно с нею поговорить.

Однако вопреки слову «срочное» Алекс стоял, открыв дверь экипажа, задерживая и нас, и движение на Пречистенке. А когда, не слушая возражений и даже запретов полицейских, Алекс вовсе бросил свою белую лошадь и сел рядом со мной, мне стало как-то не по себе. Если он так торопится к Мари, то отчего задерживается возле меня? Что, если он и был подозреваемым Якимова? Что, если он его и убил?

Только присутствие рядом полицейских позволяло мне держать себя в руках.

Разнервничавшись, я не обратила внимания, что дверь справа от меня открылась – я думала, еще один из полицейских вошел, чтобы добром уговорить Алекса нас оставить. Но младший Курбатов вдруг вскинул брови и сказал:

– Лев Кириллыч?! Утро доброе… я отчего-то думал, что вы давно в Петербурге.

Не поверив еще в услышанное, я резко обернулась и не сдержала короткого вскрика, когда увидела сидящего рядом с собой Якимова. Вполне живого и невредимого.

Он, отметив такую мою реакцию, довольно хмыкнул. Алекса он будто вовсе не заметил, а мне сказал:

– Здравствуйте, мадемуазель Тальянова. Не ожидали? Увы, пришлось пойти на эти меры, потому как вы и ваш жених стали слишком много внимания уделять моей персоне.

Я в ужасе попыталась отпрянуть от того, кого полагала мертвым, но он не дал мне этого сделать, цепко ухватив за руку. И тотчас на моем запястье защелкнулся металлический браслет, неприятно холодя кожу. И на другом запястье тоже. На меня надели наручники, а я сидела, испытывая животный ужас, и не понимала, что происходит.

– Лев Кириллыч, что вы себе позволяете?… – ошарашенно спросил Алекс, проследив за его манипуляциями, а я все еще не могла вымолвить ни слова.

Сказано это было с вызовом, так что Якимову пришлось перевести на него ленивый взгляд.

– Господин Курбатов, – сказал он, будто и не слышал вопроса, – не в добрый час вы забрались в этот экипаж. К сожалению, отпустить вас мы уже не сможем. Отдайте оружие, если оно у вас есть.

При этих словах один из полицейских – точнее, людей, которых я прежде считала полицейскими, – вынул револьвер и направил его дуло на Алекса. Тот резко побледнел, как завороженный уставившись на оружие, замешкался на мгновение, а потом медленно начал вставать с сиденья.

– Револьвер у меня в заднем кармане брюк… я сейчас его отдам, – покорно ответил он.

Однако, поднявшись во весь рост, вдруг резко подался вперед, пытаясь перехватить руку полицейского с револьвером.

– Лиди, бегите! – успел выкрикнуть Алекс и вцепился в направленный на него револьвер, но на помощь товарищу уже бросился второй, выворачивая Алексу руку.

Завязалась драка, а после раздался выстрел, защищаясь от которого, я машинально закрыла лицо руками. О побеге я и не думала – да и не вышло бы у меня ничего со скованными руками.

А когда я отняла ладони, у своих ног увидела безжизненного Алекса, лежащего лицом вниз.

– Герой… – надменно скривился над ним Якимов.

Потом все же, встав на одно колено, он проверил у того пульс, но мне о результатах, разумеется, сообщать не думал.

– Он жив?… – спросила тогда я.

Якимов, однако, вместо ответа снова схватил меня за плечо, еще грубее, чем прежде, и дернул, притягивая к себе:

– А что, если нет? Что, если мальчишку убили? Из-за вас! Много у вас еще защитников?

Он сказал это мне в лицо очень тихо, но так, что я холодела от его интонаций и взгляда. Якимов как будто ненавидел – лично меня ненавидел за что-то.

Тем временем на полу кареты зашевелился Алекс. Он был жив, слава богу, хотя белокурые волосы на его затылке сделались рыжими, пропитавшись кровью – кажется, один из лжеполицейских приложил его рукоятью револьвера во время драки. Но он был жив. Руки Алекса сцепили за спиной наручниками и, все еще не пришедшего в себя, тоже усадили на скамейку.

Господи… во что же я его втянула. И его и себя.

К слову, случилось все очень быстро – карета еще стояла посреди Пречистенки, а недалеко нервно трясла гривой белая лошадь Алекса. Впрочем, Якимов уже приказал кучеру трогать.

О том, чтобы хоть попытаться выскочить из кареты сейчас, не шло и речи – я не могла бросить Алекса здесь. Все, на что я была способна, так это думать, что делать, и пытаться понять, куда нас с Алексом везут. Однако последнее, что я отметила, – то, как мы миновали Зубовский бульвар и выехали на Большую Царицынскую, а после Якимов велел задернуть шторы поплотнее. Видимо, чтобы лишить меня возможности видеть дорогу.

И думать у меня не выходило – тот же Якимов донимал короткими репликами и комментариями. Должно быть, как раз для того, чтобы я не могла сосредоточиться.

Но ехали мы недолго. Карета остановилась, один из «полицейских» спрыгнул и подал мне руку, заставляя спуститься на вскопанную землю. Несмело выглянув из кареты, я отметила, что здесь недалеко ведутся строительные работы: груда камней, мраморные плиты и вырытые котлованы виднелись в отдалении. Людей же было не видно вовсе – только перекопанная земля на сотню сажень вокруг и покосившийся полуразрушенный дом в десятке шагов от кареты.

– Я не выйду!.. – твердо, сдерживая дрожащий голос, произнесла я, цепляясь руками за спинку сиденья.

Если здесь, на дороге, хоть кто-то еще мог увидеть нас с Алексом и помочь – ведь Кошкин обещал, что скоро будет полиция, обещал же! – то когда меня отведут в дом… Я изо всех сил старалась не разрыдаться.

«Полицейские», однако, не собирались меня уговаривать, а Якимов и не обернулся на мое заявление, шагая в дом. «Полицейский» просто ухватил меня за руку выше локтя и выволок из экипажа – так, что я упала коленями в апрельский, перемешанный с землей талый снег. Сопротивляясь и царапаясь, я изо всех сил старалась вырваться, но «полицейский» этого будто вовсе не замечал и волоком тащил меня в дом.

Растрепанную, измазанную грязью, с затекшими в узких наручниках кистями рук, меня втащили в полутемную комнату с ободранными стенами. Только здесь с меня начали снимать наручники – но напрасно я думала, что хотя бы руки мои освободят… «Полицейский» всего лишь снял браслет с левого моего запястья и защелкнул его на какой-то трубе на печи-голландке. Потом, наверное сжалившись, со стуком поставил возле меня колченогий стул и молча ушел, оставив меня, прикованную к печи, в полумраке и полном одиночестве.

Еще некоторое время я пыталась унять дрожь в руках, выровнять дыхание и с ужасом ждала, что они вернутся. Потом принялась прислушиваться к звукам и вглядываться в темноту, к которой уже привыкали глаза. Комната, по-видимому, некогда являлась барской, поскольку имела следы былой роскоши, но окна оказались наглухо заколочены досками и едва пропускали свет, пол был устлан толстым слоем строительного мусора, и нещадно протекала крыша: где-то совсем рядом со мной стоял таз, в который гулко падали капли с потолка. Ни кочерги, ни прочей утвари, которая вполне могла бы стоять рядом с печью, здесь не было.

Больше прочего меня страшила неизвестность. Я не представляла, что эти люди хотят от меня и что способны со мною сделать. Вероятно, все же не убить – иначе бы убили сразу. Эта мысль несколько приободрила. И потом, я помнила, что обещанная Кошкиным полиция приедет за мной… обязательно приедет. Я верила, что они сумеют меня найти. Может быть, сейчас они уже близко – нужно лишь дождаться.

Еще более приободрившись этим, я дотянулась до таза с талой водой и, зачерпнув пригоршню, умылась – оттерла грязь с шеи и щеки и влажной рукой, как могла, прибрала волосы. Шляпку потеряла, прическа рассыпалась почти полностью, однако две или три шпильки еще оставались, к полному моему удивлению. Вынув одну, я тотчас попыталась воспользоваться ею, чтобы открыть наручники, но быстро поняла, что у меня едва ли что-то выйдет… В комнате было столь темно, что я и в замочную скважину на браслете попасть не могла, не говоря уж о том, что совершенно не представляла, каков принцип работы замка в наручниках.

Отчаявшись, я едва не швырнула никчемную шпильку на пол, но подумала и вложила ее в закованную наручником правую руку, уже совсем онемевшую. Поняв, что выбраться не удастся – по крайней мере, сейчас, – я пыталась все же держать себя в руках. Села на любезно оставленный стул и решила, что нужно действовать иначе. Договориться с ними. Для этого нужно выяснить, что им от меня нужно. Это самое главное.

Но понимала я сейчас лишь одно – я ошиблась в Якимове, очень сильно ошиблась. Мне никогда не нравился этот человек, был неприятен и отталкивал даже на каком-то бессознательном уровне. Но я поддалась напору Кошкина и поверила, что он может быть сотрудником Генштаба. Не знаю, кто стоит за Якимовым – англичане или кто-то еще, но очевидно, что я и он находимся по разные стороны.

Пусть так, но все же – на что я ему?! Никакими тайнами я не владела. Разве что информацией о Сорокине, но Сорокин был заперт в том же экипаже, в котором привезли меня, и Якимов об этом, разумеется, осведомлен.

Нет, им не нужен Сорокин – здесь что-то другое.

А потом я вдруг осознала, что единственная ценность моя в том, что я являюсь племянницей начальника отдела Генштаба графа Шувалова. Имея в заложницах меня, дядей, очевидно, можно как угодно манипулировать… Стоило мне прийти к этому простому выводу, как такая волна безысходности накатила на меня, что я без сил опустила голову.

Именно такой меня и застал Якимов, когда вернулся. Он вошел не один, а с двумя своими подручными. И с масляной лампой в руке, отчего в комнате сразу стало настолько светло, что я сощурилась, испытывая резь в глазах.

– Отлично, Лидия Гавриловна, – услышала я довольный голос Якимова, – вижу, вы осознали всю тяжесть вашего положения и желаете говорить.

– Что вы хотите, чтобы я вам сказала? – произнесла я, поднимая лицо.

Он, поставив лампу на обшарпанный стол, приблизился, и я попыталась заглянуть этому человеку в глаза, чтобы понять – осталась ли в нем хоть капля порядочности?

– На кого вы работаете! – тихо и вкрадчиво сказал он.

Я приподняла брови:

– Разве ж вы не знаете? – Во мне шевельнулась надежда, что, быть может, я поспешила с выводами и он не осведомлен о Платоне Алексеевиче. И добавила, помолчав: – На Георгия Павловича Полесова. Я гувернантка его детей.

Якимов улыбнулся. Потом рассмеялся, поворачиваясь к своим подручным, и те хмыкнули тоже. А потом Якимов как-то резко дернул рукой – за мгновение до этого мне показалось, что сейчас он ударит меня, и я резко отшатнулась.

Лучше бы он действительно меня ударил. Но Якимов лишь подразнил, размахнувшись и положив руку в карман. И должно быть, сполна насладился мелькнувшим в моих глазах страхом и осознанием того, что имеет сейчас полную власть надо мной.

– Гувернантка, говорите? – снова хмыкнул он. – Ладно, называйте это гувернерством, если хотите. Мне очень жаль вас, Лидия Гавриловна. Вы, как и Алекс, оказались не в том месте не в то время. Не нужно было вам рождаться племянницей Шувалова и уж точно не нужно было идти у него на поводу. Шувалов ни сестру свою не уберег, ни вас… – И добавил еще тише и даже с участием: – Вот вы сейчас здесь с ума сходите от страха, а Платон Алексеевич, дядюшка ваш, только и молится, должно быть, как бы вы его не подвели. А вы молоды, красивы почти так же, как матушка ваша. У вас свадьба в воскресенье. Зачем вам это все?

Пока он говорил, я смотрела в сторону. Я вполне чувствовала фальшь, с которой он жалел меня, и все равно по щекам текли слезы, коих у меня уже не было сил сдерживать.

Я очень хорошо понимала, что Якимов одного лишь добивается – моего ожесточения по отношению к дяде. Он, без сомнения, знает, кто такой Платон Алексеевич.

И еще я отметила, что Якимов уже два раза упомянул мою маму – будто он был с нею знаком. С нею, а не с отцом. Еще больше меня это уверило в том, что здесь не только шпионаж, здесь личное. Мой дядя, а возможно, и мама чем-то очень досадили Якимову, потому едва ли мне стоит рассчитывать на снисхождение. Он ласков со мной ровно до тех пор, пока надеется договориться миром. А что будет потом?…

Наверное, уловив этот вопрос в моих глазах, Якимов понял мои сомнения. И спросил:

– Так вы будете сотрудничать?

Слезы все лились – мне было безумно жалко себя.

– Да, – ответила я севшим голосом – едва слышно, но уверенно.

Якимов шумно перевел дыхание, и даже воздух между нами как будто разрядился. Мне и самой стало чуть легче, когда я приняла решение. Однако, не дав мне времени одуматься, Якимов снова заговорил:

– Правильно, Лидия Гавриловна, очень правильно, учитывая ваше положение. – И тотчас спросил: – Вы действуете в Москве по поручению графа Шувалова?

– Да, – чуть помедлив, отозвалась я.

– Ну не сволочь ли ваш дядюшка? – покачал головой Якимов. – Вам бы на балах блистать в вашем возрасте да рукоделием заниматься… Сколько времени вы в Москве?

Я замялась с ответом, раздумывая, насколько все же мои слова могут навредить дяде, а Якимов поторопил:

– Лидия Гавриловна, милочка, мы теряем время!

– С семнадцатого января, три месяца.

– Каким образом осуществляли связь с Шуваловым?

– Я не стану отвечать на этот вопрос… в таких условиях, – спокойно и твердо ответила я, поднимая взгляд на Якимова, – пусть с меня снимут наручники, потому как я уже руки не чувствую.

Якимов хмыкнул. Огляделся в комнате, но, видимо, решил, что бежать мне все равно не удастся. И, взяв ключ у своего помощника, освободил меня.

– И пускай мне отдадут сумку, – растирая посиневшую руку, продолжила я с еще большей уверенностью, – я хочу причесаться и привести себя в порядок.

– Может, вы еще к модистке съездить желаете? – снова усмехнулся Якимов.

Но, помедлив, повернулся к помощникам, один из которых как раз держал мой ридикюль. Взяв сумку, он уже сделал шаг, чтобы отдать ее мне. Но вдруг остановился. Глядя мне в глаза, улыбнулся уголком рта. Потом открыл ридикюль и, разумеется, первым делом увидел смит-вессон.

– Ох, Лидия Гавриловна… какие неподходящие столь прелестной даме игрушки вы носите в сумочке.

Он крутанул барабан револьвера, отмечая, что тот полностью заряжен, и положил его на стол рядом с лампой. Потом отыскал в сумке гребень и подал мне:

– Причесывайтесь, мы подождем.

И, отступив на пару шагов, прислонился к стене и скрестил на груди руки.

Я, неловко держа в онемевшей руке гребень, начала расчесываться под взглядами мужчин. Медленно, прядь за прядью. Я тянула время. В комнате сейчас было очень тихо – настолько, что я снова слышала, как капли падают в таз. Прислушивалась изо всех сил и к звукам на улице, но не слышала ровным счетом ничего.

Никто за мной не приедет. И никто не вздумает искать в ветхом заброшенном домишке.

– Время, время, Лидия Гавриловна! – морщась, поторопил Якимов.

– Полно вам, Лев Кириллыч, успеется, – тихо ответила я.

А потом нажала на едва заметную пружину на ручке расчески. Ручка была полая внутри, и из нее в мою ладонь тотчас скользнула стеклянная колба с белым порошком. Я сделала это почти неосознанно и ни о чем не думала в тот момент, даже о Жене.

Или нет, думала. Я представляла, как будет рвать и метать Якимов, когда я упаду замертво, как будет корить себя, что так и не справился с девчонкой неполных двадцати лет.

В этот момент я улыбнулась еще шире, не скрывая злорадства. И тотчас пожалела об этом, потому что Якимов, будто почуяв что-то, дернулся ко мне, перехватывая уже поднесенную к моим губам руку с ампулой.

– Вы что?! – бешеный окрик Якимова выдал крайнее его волнение – он действительно не ждал такого от меня, и презрительной холодности в его голосе как не бывало.

Он сжимал мою истерзанную руку с такой силой, что ампула выпала, покатилась по полу и вскоре была раздавлена каблуком Якимова. Он втаптывал ее в пол с остервенением, будто это была ядовитая змея.

Я уже не сдерживалась, а отчаянно рыдала, пытаясь высвободить руку и понимая, что Якимов только что растоптал мою последнюю надежду повлиять на происходящее хоть как-то.

– Зачем?! – Якимов несколько остыл, но голос его выдавал, что он не понимает ни ситуации, ни моих мотивов. Он даже руку мою отпустил. – Что вам за дело до Шувалова? Откуда такая верность? Лучше бы о женихе своем подумали… или он тоже в курсе ваших дел с англичанами?

Якимов спросил это вполне серьезно, ловя взглядом каждое движение моих глаз. Я же только вымолвила сквозь слезы:

– Ка… какими англичанами?…

Не сразу разгадав суть его фразы, я глядела теперь на Якимова в полном замешательстве. Он что, предполагает, что я работаю на англичан?

Снова стало слышно, как капает вода с потолка.

– Вы актриса, Лидия Гавриловна, – хмыкнул наконец Якимов, – я чуть было не поверил, что вы и правда способны отравиться.

Потом он повернулся к помощникам и жестом велел им оставить нас одних.

– Лидия Гавриловна, – продолжил он, когда закрылась дверь, – вам нет смысла лгать: ваших подельников в Петербурге давно арестовали, и шифры, которые вы отправляете им вот уже три месяца, получали мои люди. В них содержались сведения, которые никто не мог знать, кроме вас. Никто. Я о поисках Сорокина.

«Три месяца… – думала я, – действительно, даже Кошкин начал работать со мной всего пару недель назад».

– И все же это была не я, – ответила я, смелея еще больше.

Впрочем, я понимала, что Якимов мне не верит.

– А кто, по-вашему? – полушутливо посоветовался он. – С кем еще вы делились вашими соображениями?

– Вероятно, вам очень хочется, чтобы английской шпионкой оказалась именно я?

На лице Якимова снова мелькнула тень сомнения, но он быстро справился с собой и уверенно ответил:

– Не вы, а граф Шувалов. Вы – маленькая глупая девочка, которую он бесстыдно использует.

– Вот как?!

Совершенно не к месту, но ситуация стала забавлять меня. Быть может, оттого, что я все больше убеждалась – Якимов не британский агент, не предатель. Но, по нелепому стечению обстоятельств, он принял за агента меня.

Наверное, я даже чувствовала себя в безопасности теперь и точно знала, что минута-другая, и все разрешится. Может быть, я когда-нибудь даже стану вспоминать это со смехом…

– Вынуждена спросить, – продолжила я несколько язвительно, – вы с моим дядюшкой, судя по всему, большие друзья? – И, совсем уж осмелев, добавила: – Быть может, даже намеревались породниться через мою мать?

– Намеревались, – в тон мне отозвался Якимов. – Да только матушка ваша предпочла другого, а дядюшка, вместо того чтобы сестрицу вразумить, позволил ей с Тальяновым уехать – на верную смерть.

– Ах, вот в чем дело?… – не удержалась я. – То-то меня аж передергивало, когда вы мне руку целовали при знакомстве. А оказывается, еще моя матушка вам от ворот поворот дала.

Якимов ничего на это не ответил и даже не спешил меня обвинять в шпионаже в этот раз – лишь, заложив руки за спину, нервно ходил из угла в угол. Кажется, он был близок к тому, чтобы поверить мне.

Вот только из коридора в этот момент послышались три коротких свистящих звука, дверь распахнулась, прежде чем Якимов успел даже обернуться, и вошел Стенин. Последние мои сомнения, что он и есть Сорокин, рассеялись, потому как в руке он держал револьвер. И моментально, не дав нам опомниться, сделал еще один выстрел, от которого Якимов глухо охнул и, покачнувшись, ухватился за рану на животе.

Я успела отметить, что рукой он потянулся к смит-вессону, который сам же клал на стол, но следующий выстрел Стенина не дал ему этого сделать. Падая, Якимов задел лампу рядом с револьвером, та опрокинулась и мгновенно потухла, погружая комнату во тьму.

Еще не понимая, сколь мне повезло, что первой Стенин решил убить не меня, я скользнула за голландку, уходя из поля его зрения. Всем сердцем я надеялась тогда, что в полутьме комнаты Стенин меня не заметил.

Напрасно.

– Лидия Гавриловна, выходите, – позвал он, – не шутите со мной так.

Я замерла, что было сил вглядываясь в темноту и стараясь даже не дышать. Судя по тому, что Стенин не заглянул за печь сразу, он все же не видел, где я укрылась, поэтому, решившись, я погладила пальцами зажатую в руке шпильку, после чего бросила ее в стену, туда, где никого не было.

С тихим звоном шпилька ударилась об пол – тотчас раздался выстрел, оставивший, должно быть, дыру в стене. Стенин понял, что его провели и меня там нет.

«Остались ли у него еще патроны?» – изводилась я вопросом в полной тьме и тишине. Стенин, кажется, тоже перестал дышать, чтобы услышать каждый мой шорох.

Решив не искушать судьбу, я сжала в руке две оставшиеся шпильки, но – сделать ничего не успела. Резкий щелчок, с которым взводят курок револьвера, сложно с чем-то перепутать. Блестящее в полутьме дуло револьвера целилось в меня на расстоянии трех шагов.

А что, если я ошиблась, что, если он сделал пять выстрелов, а не шесть? Или револьвер семизарядный? Или у него есть чем перезарядить оружие? Эти мысли роились в моей голове, пока я как завороженная смотрела в глаза Стенина.

Но внезапно в комнате стало очень светло – я невольно перевела взгляд на дверь, откуда лился свет, и увидела стоящую на пороге мою воспитанницу. В одной руке она держала светильник, а в другой, дрожащей как осиновый лист, смит-вессон. Тот самый, до которого не дотянулся Якимов.

– Денис Ионович… – не очень твердо сказала Мари. – Положите револьвер и отпустите мою гувернантку.

Стенин, который тоже перевел взгляд и оружие на дверь, увидев Мари, как будто испугался и тотчас опустил револьвер.

– Мари, деточка, – сказал он, протягивая к ней руку, – она не гувернантка, а шпионка. Она шпионила все это время за вашей семьей. А я… я…

– Я знаю, кто вы! Вы мой дедушка. Я поняла все. Отпустите ее, пожалуйста.

– Отдай револьвер, Мари! – Стенин сделал еще шаг – уже увереннее – и почти коснулся оружия, если бы Мари резко не отступила.

Я, слушая сей диалог, была сплошным комком нервов – в любую секунду Сорокин мог просто отобрать у девочки оружие. Или же Мари подчинилась бы его воле сама – это ведь ее дед.

Не рискуя больше, я бросилась Стенину наперерез. Протянула руку к смит-вессону, и Мари, словно обессилев, сама тотчас выпустила оружие.

Стенин дернулся было, чтобы помешать мне, но я, одновременно взводя курок и упирая дуло ему в грудь, яростно велела:

– К стене! В комнату, живо! И бросьте револьвер!

Он чуть отступил, медленно поднимая руки, но подчиняться мне и бросать оружие не собирался – лишь присутствие Мари ему мешало перейти к решительным действиям.

Но и мне она мешала тоже. Я считала, что ей незачем видеть дальнейшее.

– Мари, уходите, позовите кого-нибудь!

– Нет, я не уйду… – покачала она головой с сомнением.

Мари, всегда бойкая и острая на язык, сейчас будто не до конца еще верила в происходящее – хотя куда уж яснее.

– Где-то здесь Алекс, его тоже сюда привезли! – сказала тогда я. – Найдите его.

И это подействовало. Сейчас я понимала, что скорее всего Мари и отправилась за нашим экипажем лишь потому, что увидела лошадь Алекса – одну, без хозяина. И, услышав, что он здесь, она тотчас оставила нас, пытаясь открыть соседние двери.

Мы же со Стениным снова остались одни, вот только револьвер теперь был и у меня. Впрочем, не минуло и секунды, как Стенин, холодно глядя мне в глаза, начал поднимать руку с оружием.

– Бросьте его! – снова крикнула я, обхватывая рукоять еще крепче.

И даже палец мой уперся в спусковой крючок. Одного легкого движения было достаточно, чтобы выстрелить. Это сработало – Стенин снова застыл, гипнотизируя меня взглядом.

– Бросьте револьвер! – велела я. – И отойдите к стене немедленно! Ну!

Но на этот раз не сработало. Стенин, хотя и не делал больше попыток поднять оружие, бросать его тоже не собирался.

– Вы не выстрелите, Лидочка, – он улыбнулся почти по-отечески, – у вас руки дрожат от страха – ходуном ходят. Того и гляди уроните. Отдайте его лучше мне, – с этими словами Стенин, совсем осмелев, сделал уже два уверенных шага, протягивая к смит-вессону руку.

Не вполне отдавая себе отчет, я выстрелила. Пуля едва коснулась его рукава и врезалась в стену голландки, выбивая крошки мрамора.

В глазах Сорокина мелькнула растерянность, и тотчас, оценив все правильно, он сказал:

– Хорошо, хорошо, я понял… кладу револьвер, вот. – Он разжал руку, и револьвер с грохотом упал на пол. – Помните только, что я вам нужен. Нужен живым.

Лишь сегодня утром я говорила Ильицкому, что не смогу выстрелить в человека. Но сейчас, клянусь, я едва сдерживалась, чтобы не нажать на спусковой крючок второй раз. И даже представляла уже, как стану оправдываться перед дядей: мол, Стенин сам напал на меня, а у меня не было выхода, кроме как его убить. Главное, расплакаться при этом – и дядя мне поверит.

Я не в печку целилась секундой назад, а в его плечо. К сожалению, не попала.

Сейчас, сумев наконец перевести дыхание, я велела ему ботинком передвинуть мне свой револьвер. А после, не глядя, нащупала рукой ключи от наручников, что Якимов положил на стол, когда освободил меня, и швырнула их ему с требованием приковать себя к печи.

Только после этого я смогла, наконец, отвести взгляд от него. И опустила руку с револьвером. Возможно, я сделала это рано – в кармане у Стенина вполне могло оказаться еще что-то, но у меня не хватало больше сил оставаться тем комком нервов, что я была. Я чувствовала, что еще немного – и перед глазами моими все поплывет и я вовсе лишусь чувств. Последних моих возможностей хватило лишь на то, чтобы приблизиться к распростертому на полу Якимову и проверить, жив ли он еще.

Потом, уже не заботясь, кто и что обо мне подумает, я сползла по стене на пол, словно обмякла, и, закрыв руками лицо, разрыдалась – громко, отчаянно, по-бабьи.

Ильицкий о случившемся так и не узнал. То есть узнал, конечно, но в куда более смягченном варианте – ведь не прошло и получаса, как на стройку приехала московская полиция во главе с Кошкиным. Сорокина обыскали, снова заковали в наручники и сопроводили в полицейский участок. Отпираться ему смысла не было, потому, насколько я знаю, он сразу начал сотрудничать с Генштабом.

Алекс, слава богу, был жив и почти здоров – Мари нашла его в одной из соседних комнат, привела в чувство и перебинтовала голову. Криво, косо, так, что повязка постоянно сползала, – но зато сама.

Она рассказала мне, что полицейские, которые увозили меня с Пречистенки, не понравились ей сразу, потому она еще долго наблюдала за нашей каретой, стоя у ворот. Увидев, что внутри явно что-то происходит, Мари бросилась следом – верхом на лошади Алекса направилась за каретой. Однако долго не решалась войти в дом, куда увели меня, и лишь когда ее дедушка выбрался из зарешеченного отсека, видимо, воспользовавшись отмычками, она решилась тайком пробраться в дом за ним…

А Алекс, как выяснилось, сорвался в Москву из Березового только затем, чтобы просить Мари сбежать с ним и обвенчаться. Тайно. Он хотел сделать ей предложение еще на Рождество, когда подарил те злополучные заколки в виде сорок. Кстати, это оказались даже не сороки, а ласточки… но, видя, с каким пренебрежением Мари приняла его подарок, как безразлично ведет себя с ним, решил, что все это глупость и минутное помешательство. Правда, и идея жениться на мадемуазель Волошиной в отместку за флирт Мари с Ильицким глупостью была не меньшей… Когда же Мари не явилась вместе с родителями в Березовое, Алекс до самого вечера маялся от скуки, пока не понял, что если ему и один день невмоготу прожить без этой взбалмошной девчонки, то не повод ли это поступиться своей гордостью и сделать все-таки первый шаг.

Только они, разумеется, никуда не сбежали – кто бы им позволил? И даже не поженились. Просто потому, что скандал с разрывом помолвки мадемуазель Волошиной вызвал такой резонанс в московском обществе, что Алексу вновь пришлось в спешке покидать город. Граф Курбатов велел ему уехать в их имение под Воронежем и сидеть там тише воды, ниже травы, пока Москва хоть немного не успокоится. Впрочем, Алексу не привыкать к скандалам. Мари рассказывала позже, что из своей ссылки Алекс едва ли не каждый день слал ей трогательные письма с просьбами его дождаться… 

Но это все случится еще не скоро, а пока что, спустя два дня после описанных событий, я навестила Степана Егоровича в участке, чтобы выспросить у него подробности о Сорокине.

К тому времени уже пришел ответ на давешний запрос Кошкина – об офицере с обожженным лицом, что служил на Кавказе в одной части с Щербининым. Сведения оказались прелюбопытнейшими. Некто с фамилией Стенин был ранен на Кавказе в 1847 году. Очень серьезно ранен – ему обожгло лицо, изуродовав до неузнаваемости. Так как был он к тому же без сознания, то его вовсе приняли за другого офицера, а Стенина сочли погибшим и из-за путаницы считали его таковым несколько лет, пока он не восстановил документы.

Щербинин же, который покинул армию вскоре после того сражения, о том, что товарищ его выжил, и вовсе не узнал, потому, нимало не смущаясь, стал называться фамилией Стенин, когда шесть лет назад прибыл в Москву из Европы.

Настоящий же Стенин, очень болезненно переживающий из-за ожогов, пустился во все тяжкие, промотав состояние, набрав карточных долгов и окончательно опустившись. Когда же в феврале-марте сего года до него дошли слухи, что в Москве объявился некто под его фамилией, он заинтересовался. А приехав в Москву, обнаружил, что его именем прикрывается не кто иной, как Щербинин, армейский друг. Вот только радости от встречи боевых товарищей не было вовсе: воспользовавшись той же схемой, Стенин назвался именем другого своего погибшего товарища – Балдинского – и стал требовать с Щербинина деньги за молчание.

На том же основании он требовал деньги и от графа Курбатова в ночь перед памятным балом, рассудив, что не мог Курбатов не узнать своего знакомца Щербинина в лже-Стенине.

А граф Щербинина узнал, разумеется. Вот только Курбатов располагал деньгами и не распространялся о своем знании на каждом углу – потому был Щербинину даже полезен. В отличие от Стенина.

По-видимому, именно в тот момент, когда я вошла в бальную залу тем вечером, Стенин излагал Щербинину свои требования под видом светской беседы, а Щербинин благодушно согласился обсудить это минутой позже – в чуть более уединенном месте. А войдя в гостевую комнату, после короткого разговора просто застрелил Стенина из «бульдога», который все время носил с собой. Он не готовился к этому убийству, но, вероятно, счел, что вычислить среди полусотни подозреваемых его не смогут. Тем более что о мотивах убийства никто и не догадывался. Кроме разве что графа Курбатова, но тот ни за что не рассказал бы о них полиции – из благоразумия и страха за внука. Так Стенин считал, по крайней мере.

Правда, была еще одна свидетельница – Катя. И в тот миг, когда Щербинин увидел ее на пороге комнаты, должно быть, он похвалил себя за предусмотрительность, поскольку уже не первый год Катя искренне полагала его своим отцом. И она действительно была предана ему. Вот только в желании помочь несколько переусердствовала. Когда на следующий день Полесовы уехали в гости, Щербинин ненадолго заглянул на Пречистенку – для того лишь, чтобы дать указание Кате избавиться от револьвера, спрятанного в фортепиано. А та по наивности своей решила, что обыска в доме уже не будет, и прибрала револьвер в ящик бюро в своей комнате – где и нашел его вскоре Кошкин. Разумеется, оставить в живых такую свидетельницу Щербинин уже не мог.

Но убийство Кати сорвалось, открыв вдобавок, что в экипаже с полицией были я и Ильицкий – военный офицер в отставке. Все это не могло не навести Щербинина на мысль, что на него идет охота. И возможно, не только как на убийцу Балдинского.

А правду ему раскрыл Жорж Полесов, дав понять, что я, оставшаяся в Москве, замешана в этой истории ничуть не меньше, чем Ильицкий.

– Извините, я подвел вас… – неловко отводя глаза, вздохнул Степан Егорович. – Более я подозревал графа Курбатова, потому, когда стало известно, что его внук ночью внезапно покинул Березовое, я тотчас направил своих людей следом. В это время, видимо, настоящий Сорокин и улизнул, выиграв у меня несколько часов.

– Это не ваша вина, – заверила я, – если бы Якимов не заменил ваши посты вокруг дома на Пречистенке своими людьми, вы бы без проблем взяли его в городе. А я сама села в экипаж к людям Якимова, хотя могла бы проявить чуть больше бдительности.

Сейчас, когда все было позади и холодные браслеты наручников не смыкались больше на моих запястьях, произошедшее казалось не более чем ночным кошмаром. Куда больше меня волновало, чтобы о «кошмаре» не прознал мой жених…

Я решила сменить тему – оставались и более интересные вопросы.

– Но граф Курбатов, как я понимаю, все же поделился своими соображениями относительно Щербинина? – спросила я.

– Поделился, – кивнул Кошкин, – поделился с единственным человеком, близким к власти, которого знал, – с Якимовым. Но у Якимова была своя игра, и никакой Сорокин его не интересовал. Якимову нужны были вы, он наблюдал за вами уже очень давно – с тех самых пор, как после событий в Псковской губернии вы вернулись в Петербург. Правда, вы его интересовали лишь постольку, поскольку являетесь племянницей Шувалова, под которого он действительно копал всю свою жизнь. И Ильицкий, очевидно, ему нужен был по той же причине – дабы через него воздействовать на вас, а через вас на Шувалова.

Я подумала, что идея стара как мир, но, увы, неплоха. Своего Якимов практически добился, если бы ненависть к моему дядюшке не затмила его разум настолько, что он принял желаемое за действительное.

И еще я поняла, отчего дядя солгал тогда Ильицкому, будто я осталась в Париже, – просто дядя лучше Евгения понимал, с какой целью Якимов его к себе приблизил.

Вот теперь, кажется, я узнала все, что хотела. Оставалось лишь одно.

– Степан Егорович, – заговорила я снова, – я просила вас еще кое-что для меня сделать…

– Я помню, что вы просили. – Кошкин хмуро глянул на меня из-под бровей. Потом выдвинул ящик стола и положил передо мною конверт с бумагами: – Выездные документы с печатями и подписями – осталось только имя вписать. Любое по вашему усмотрению. – Он продолжал буравить меня взглядом. – Не буду спрашивать, зачем вам это… надеюсь лишь, что вы знаете, что делаете.

– Спасибо. Надеюсь, я вас не слишком обременила? – тихо спросила я, вставая.

Кошкин в ответ мрачно усмехнулся:

– Ничуть. Один из немногих плюсов моей службы в том, что подобные бумаги я могу достать без проблем. – Он чуть помолчал и добавил: – Вероятно, я больше не увижу вас, потому прошу принять поздравления со свадьбой… я получил ваше приглашение, но едва ли смогу присутствовать в церкви и на последующем обеде. Ни к чему это. Да и вы, боюсь, не так уж горите желанием видеть мою физиономию.

– Ошибаетесь, вы один из немногих, кого я действительно хотела бы видеть.

Я сказала не особенно горячо, но искренне – чем, кажется, смутила Кошкина.

К слову, приготовления к свадьбе шли полным ходом: уже приехал Платон Алексеевич – правда, думаю, больше ради допросов Сорокина, чем ради моей свадьбы; приехала и Людмила Петровна, матушка Евгения. Оба они поселились в «Славянском базаре» и в настоящее время, насколько я знала, в спешке решали вопросы, которые родные молодоженов решают обычно еще до помолвки.

Мне очень страшно было оставлять Людмилу Петровну наедине с дядюшкой – я знала, что он и жениха моего не слишком жалует, а когда ближе познакомится с его матерью и «милыми» чертами ее характера… я всерьез опасалась, что он может костьми лечь, чтобы не допустить этого брака.

В размышлениях этих я доехала на извозчике до Петровки и, скорее по привычке, остаток пути до Столешникова переулка проделала пешком. Вывеска с надписью «Лефевр и К^о» по-прежнему была чуть покосившейся…

– О, Лиди, приветствую тебя, дорогуша! – Покупателей не было, потому Марго, не стесняясь, шагнула ко мне, намереваясь привычно поцеловать в щеку. Но, наверное, уловила мой настрой, потому что остановилась и настороженно спросила: – Что-то случилось?

Когда Якимов заявил мне, что сведения, которые по секретным каналам уходили из Москвы к англичанам, знала только я, немудрено было догадаться, что еще ими владел лишь один человек. Моя связная.

Отчего-то я недолго думала, как мне поступить с Марго.

– Случилось, – ответила я. Потом раскрыла ридикюль, вынув конверт с выездными документами. И отдала Марго. – Твои шифровки англичанам уже три месяца перехватывают люди из Генштаба. Тебя ищут и, вероятно, скоро будут здесь.

Марго не ответила. Держала в руках бумаги, но так и не свела с меня взгляда. По глазам ее – расширенным от страха с притаившейся в их глубине надеждой – я видела, что не ошиблась в своих выводах.

– Что здесь? – выдавила она, взглянув, наконец, на бумаги. Но вскоре сама поняла и спросила: – Зачем… ты мне помогаешь?

Я тоже ответить решилась не сразу. Хотя, возможно, это и было главным, что побудило меня поступить именно так:

– Моего отца звали Габриэль Клермон… хотя, когда он вербовал тебя, возможно, представился иначе. Он был сотрудником Генштаба и работал в Париже в начале семидесятых. В 1874-м его раскрыли, и он погиб.

– О… – только и ответила на это Марго понимающе. Еще недолго мы постояли молча, а потом она оглянулась на дверь подсобки, будто там было что-то важное: – Подожди, я на минуточку… сейчас вернусь.

Она нерешительно направилась туда. Однако на полпути остановилась и резко обернулась.

– Ты, наверное, думаешь, что это из-за денег? – спросила она. – Или потому, что я ненавижу эту страну? Нет, я ее не ненавижу… хотя и любить вроде бы тоже не за что…

– Это из-за мужчины? – без особенного интереса уточнила я.

Зная Марго, нетрудно было догадаться о причине. И она кивнула с уже блестящими от слез глазами:

– Он казался таким милым и заботливым… я влюбилась снова, как девчонка. А когда поняла, что он вербует меня на работу для англичан, было уже поздно. Если бы я призналась Шувалову, меня бы снова ждала каторга, а я не отправлюсь туда… ни за что не отправлюсь – уж лучше смерть. – И снова бросилась к подсобке, договаривая на ходу: – Подожди минуту, я сейчас…

Дверь за ней закрылась.

Тяжко вздохнув, я огляделась, не проявляя сейчас ни малейшего интереса к духам, и устало привалилась к стене. Я уже начала думать, что минутка Марго несколько затянулась, когда в дверь лавки громко и требовательно постучали.

Я оглянулась на подсобку, не зная, как поступить, но все же подошла и открыла входную дверь.

И, ахнув, тотчас отступила в глубь магазина – на пороге стоял Якимов. Нет, в этот раз для меня не стало сюрпризом, что он опять живой. Этот человек точно неубиваем: обе пули, выпущенные в него Щербининым, прошли навылет, не задев жизненно важных органов.

Но увидеть его на ногах так быстро я все же не ожидала.

Одет он, как всегда, был с легким европейским шиком, что называется «с иголочки», если не приглядываться, то можно было и не заметить повязки, которая туго перебинтовывала его живот под сорочкой, и того, что опирается на свою трость он излишне тяжело.

– Успели ее предупредить, как я понимаю? – спросил он.

Якимов, быстрым взглядом обведя помещение лавки, остановился все же на неприметной двери в подсобку и, неделикатно отодвинув меня, направился к ней. Я сжалась, готовая уже к худшему, однако в маленькой темной комнатке, где и спрятаться-то было негде, оказалось абсолютно пусто. А потом Якимов, повозившись немного, отворил дверь, замаскированную под стену и выходящую из подсобки на оживленную улицу…

«Ай да Марго!» – невольно восхитилась я.

Не знаю, что больше меня порадовало: что она успела сбежать или что Якимов остался с носом.

– Не понимаю, о чем вы, – невинно изумилась я вслух, – зашла купить духов, а хозяйки нет… сама ее жду.

Якимов, поняв, наверное, что едва ли теперь ее догонит со своей тростью, обернулся ко мне. Я даже подумала, что зря радуюсь: Марго-то сбежала, а отдуваться за нее опять мне?

– Шутить со мной вздумали, девочка? – приближаясь, Якимов снова впился ненавидящим взглядом в мои глаза. – Остерегаться вам следует – и даже не меня, а вашего дядюшки. Помните, что вам просто повезло в этот раз.

– Вам тоже, – выдерживая его взгляд, ответила я, – даже кошку с ее девятью жизнями можно в конце концов убить – а уж вас тем более.

Якимов лишь поморщился вместо ответа и приподнял шляпу:

– Всего доброго, девочка. Привет дяде.

После чего спешно удалился. Должно быть, все же разыскивать Марго.

Я уже успела расспросить дядюшку о той давешней истории и выяснила, что Якимов действительно сватался когда-то к моей маме. А та ему отказала. Не успокоившись, Якимов требовал у графа Шувалова, чтобы он заставил сестру совершить правильный поступок – ведь Якимов и сам был старинного дворянского рода и состояние имел вполне приличное, и – что самое главное – дядя приобрел бы сильного союзника в Генштабе! Поэтому, когда услышал, что граф не станет неволить сестру, Якимов воспринял это как личное оскорбление, а дядя вместо союзника приобрел врага.

Не прошло и недели, как Якимов сделал предложение другой девушке – удачно на этот раз. Однако, судя по тому, что даже единственный сын боялся и недолюбливал его, едва ли Якимов был хоть сколько-нибудь счастлив в семейной жизни.

Короткий этот разговор изрядно испортил мне настроение – тем более что я вовсе не была уверена, что поступила с Марго правильно…

Но как бы там ни было, в воскресенье, ровно в полдень, состоялось наше с Евгением венчание. Слава богу, что наши родственники сговорились все же о размере приданого и теперь даже стояли в церкви рядом, выглядя при этом вполне довольными и неслышно о чем-то переговариваясь.

Были в церкви и Полесовы. Хмурый Георгий Павлович смотрел в сторону и всем своим видом показывал, как не хочет он здесь находиться. Елена Сергеевна, очень улыбчивая сегодня, то и дело оборачивалась к графу Курбатову, чтобы что-то сказать. Сторонние люди запросто могли решить, что супругом ее является именно Курбатов, но это была лишь иллюзия, разумеется. Афанасий Никитич действительно никогда не посмеет признаться ей в своих чувствах. А Елена Сергеевна не посмеет сказать, что и так о них знает и, быть может, даже отвечает взаимностью. Впрочем, кажется, они и без тех признаний вполне счастливы.

Трое мальчиков под строгим взглядом новой их нянюшки вели себя вполне прилично, а малыш Никки радужно улыбался мне, невзирая на возвышенную атмосферу православной церкви.

Новую няню Полесовым пришлось подыскивать, потому что Катя уволилась. Она вернулась уже в больницу, и я даже успела навестить ее вчера. Видимо, благодаря чуткой заботе той медсестры – поистине своего ангела-хранителя – она уверенно шла на поправку и могла уже немного говорить. Катя сказала, что Полесов заезжал к ней на днях и признался, кем он ей приходится. А девушка выслушала его и ответила, что увольняется.

Я не виделась больше с Катюшей с того дня, зато знала, что позже она по-настоящему подружилась с Мари. Все-таки мало что так сближает в жизни, как общий отец.

В церкви Мари стояла с краю, у самого прохода. Неожиданно тихая и совсем на себя не похожая. И я понимала, что не только объяснение с Алексом и его срочный отъезд тому виной. Она сомневалась, до сих пор сомневалась, что выбрала правильно, когда отдала револьвер мне, а не своему деду.

И это тоже называется взрослой жизнью.

На следующий день мы с Евгением были в Петербурге. Двуколка остановилась на Малой Морской улице напротив двухэтажного особняка в духе позднего классицизма. Тяжелого, серокаменного, давящего на меня так, что я, стоя на тротуаре, оробела, с трудом представляя, как смогу быть хозяйкой здесь…

Однако не успела я и вздохнуть по этому поводу, как Ильицкий подхватил меня на руки и решительно направился к дверям, пока прохожие не начали оглядываться.

– Традиция такая есть, – пояснил он.

– Мне все-таки нравятся твои традиции, – рассмеялась я – страха как не бывало.

Перенеся через порог, Ильицкий поставил меня на пол и теперь только поинтересовался:

– Ну, как тебе?

Я немного замешкалась с ответом. Окинула взглядом обивку диванов, которая была модной разве что в прошлом десятилетии, пыльные окна, потемневшие подсвечники и пол, не мытый, кажется, с тех же времен, когда модною была обивка… Словом, дом уже не пугал меня – я смотрела на это все и лишь оценивала масштабы работ.

Мне стало даже понятно, отчего матушка Евгения наотрез отказалась погостить у сына в Петербурге, несмотря на наши уговоры.

– Мило… – выдавила все же я, – горничных у тебя, должно быть, нет? – уточнила я, разглядывая и свою перчатку, которая стала грязной от того лишь, что я попыталась отодвинуть портьеру.

– За горничную у меня Никитка, – хмыкнул Ильицкий. – Он же за прачку и за садовника. Так что ты теперь здесь хозяйка – сама нанимай и горничных, и всех остальных…

Он прервался, потому что из-за двери послышался топот – это спешил к нам рослый и расторопный мужчина. Тот самый Никитка, должно быть.

– А я и не ждал сегодня… – заговорил он, с ходу принимаясь стягивать с хозяина пальто, – что ж вы не написали, барин, что приезжаете? Я бы и коляску на вокзал отправил, и прибрался б чуток… а то даме вашей и присесть негде.

С последними словами Никитка несколько раз настороженно и даже ревниво глянул на меня и, кажется, хотел добавить еще что-то, но Ильицкий его грубо оборвал.

– Эта дама – барыня Ильицкая отныне, – сказал он, – величать Лидией Гавриловной.

– Э-э-э… – протянул растерянно Никитка.

Но Ильицкий его не слушал.

– Это было первое, – по-деловому продолжил он, – второе, там где-то, – кивнул он на входную дверь, – бегает рыжее лохматое чудовище породы спаниель. Отмыть, накормить и постелить где-нибудь подальше. И третье… – он со вздохом повернулся уже ко мне и заговорил куда мягче: – За кулинара у меня тоже Никитка, так что обедать лучше вне дома.

– Э-э-э… – снова протянул Никитка, – так я мигом куру зажарю. К тому ж куда вы, барин, ежели гости у нас?

– Какие еще гости? Мы никого не звали!

– Ты даже своей дорогой кузине не рад, Женечка?

Я вздрогнула, услышав этот голос, и тотчас обернулась – в холле, у перил на втором этаже застыла Натали, княгиня Орлова. Не сдержав радости, я дернулась было к ней, но остановилась, вспомнив, как плохо мы расстались год назад и что Натали теперь меня ненавидит. Позади нее на лестницу выходил ее муж, князь Михаил, с рыжим вихрастым мальчиком лет двух на руках.

– Ну, разве что кузине… – вздохнул Ильицкий.

Натали говорила с Ильицким, своим кузеном, но смотрела при этом на меня – во все глаза и даже испуганно. А я боялась думать, что она скажет дальше.

Но Натали так ничего и не сказала. Помедлив еще мгновение, она вдруг вихрем спустилась с лестницы и бросилась мне на шею.

Добрый день (фр.).

Моя дорогая (фр.).

Весь высший свет Москвы (фр.).

Французский парфюмер, сын основателя парфюмерного дома «Герлен».

Аксессуар в виде цепочки с зажимом, на котором можно носить разные полезные вещи.

Шамиль (1797–1871) – имам, предводитель кавказских горцев, вел борьбу с Российской империей в середине XIX в.

Очень рад с вами познакомиться, мадемуазель! (фр.)

Взаимно, месье (фр.).

Мой дорогой (фр.).

Эмансипированная (фр.).

В описываемое время револьверы считались более надежным оружием, так как были многозарядными в отличие от пистолетов, которые требовалось перезаряжать после каждого выстрела.

10,67 мм.

167,64 мм.

101,6 мм.

11 мм.

Александр Виссарионович Комаров (1830–1904) – русский генерал, участник Кавказской войны и Туркестанских походов. В 1883 г. был назначен начальником Закаспийской области (Асхабад), и именно он начал военные действия с афганцами на реке Кушке.

В оригинале «The origin of finger prints» Уильяма Гершеля, 1879 г.

Оценка «плохо» (фр.).

Разделяй и властвуй (лат.).

Буквально «белая карта», неограниченные полномочия (фр.).

«Отлично» (фр.). Равноценно пятерке по пятибалльной системе, принятой в России в 1837 г.

«Удовлетворительно» (фр.).

«Плохо» (фр.).

Французский язык (фр.).

«Хорошо» (фр.).

Заговор, конспирация (фр.).

Это возмутительно! (фр.)

Ужасно! (англ.)

Вам должно быть стыдно! (нем.)

Дружба (фр.).

Прогулки и разговоры (фр.).

Очаровательно! (англ.)

Книги английского писателя Томаса Майн Рида, действие которых обычно происходит в США 1850-х годов, были очень популярны в России в описываемое время.

Один момент (фр.).

Маленькая штучка (фр.).

Большие штучки (фр.).

Влиятельный член кабинета министров Великобритании в описываемое время.

По-русски (фр.).

Сирень (фр.).

В 1889 г. духи Брокара «Персидская сирень» были удостоены Большой золотой медали на Всемирной выставке в Париже, опередив даже произведения французских парфюмеров.

На открытом воздухе (фр.).

Путем несложных манипуляций из любого стрелкового оружия можно извлечь боёк – деталь, передающую ударное воздействие на патрон. Без этой детали никакое оружие работать уже не сможет.

Общая спальня, дортуар (фр.).

Изысканно (фр.).

В 1870-1890-х гг. современная Новая площадь в Москве называлась Старой, а та – Новой.

В XIX–XX вв. куранты на Спасской башне исполняли в 6 и 12 часов Марш лейб-гвардии Преображенского полка, а в 15 и 21 час гимн «Коль славен наш Господь в Сионе». Эти мелодии были выбраны Николаем I и звучали над Красной площадью вплоть до 1917 г.

Провести ночь в его гостиничном номере (фр.).

Операция по переливанию крови. В XIX в. было проведено всего около 60 таких операций с положительным исходом: смертельные случаи были нередки из-за отсутствия знаний о группах крови, которые открыли лишь в 1901 г.

Женская эмансипация (фр.).

Имеется в виду Парижская коммуна – самоуправление, установившееся в Париже в 1871 г. и длившееся всего 72 дня.

Приблизительно 213 м.

Мальва, нежно-сиреневый цвет (фр.).

Сэнсэй – учитель (яп.). Принятое в Японии обращение к писателю, врачу, учителю, начальнику или другому значительному лицу или значительно старшему по возрасту. Дословно переводится как «ранее рожденный».

Кутиша – горный аул в Дагестане, взятый русскими войсками в 1846 г.

Известный в те годы французский парфюмер.

Народовольцы – члены революционной народнической организации «Народная воля», действующей в конце XIX века и совершившей несколько террористических актов, в том числе убийство Александра II.

Две свадьбы подряд – это прелестно! Вы согласны? (фр.)

Это хорошая новость (фр.).

Каникулы (фр.).

Свидание (фр.).

Наш дорогой друг (фр.).

Забавы (фр.).