Перед вами – художественно-историческое исследование, посвященное Касимовскому царству. Расположенное между Муромом и Рязанью татарское государство было основано в 1452 году и просуществовало до 1681 года. В отличие от широко известных ханств (Казанского, Астраханского и др.) Касимовское всегда было союзным Москве. Мы вместе пройдем весь его путь, проследим, как оно развивалось с остальной Россией на протяжении бурных XV-XVII веков, и увидим, какой неоценимый вклад в победы страны внесли союзные татары – гвардия русских правителей. Исследование переплетается с художественной линией – рассказом о вымышленном татарском воинском роде. Сражения, строительство и разрушения Касимова, превратности политики перейдут в художественное измерение, где обретут большую ясность. Авторская группа (Ю. Манов, С. Панарин и П. Панкин) приглашает вас в увлекательное путешествие. Добро пожаловать в Ханкерман – «ханскую крепость» или «ханский городок». Именно так назывался когда-то современный Касимов.
Старость – не радость даже для ворона.
Хасан понимал, что уже очень стар, что его время прошло. Однажды холодной ночью разразилась гроза с громом, заставившим воронов взлететь. И молния ударила в старую, самую высокую сосну, на которой в последние годы жил Хасан. Древнее дерево загорелось, а к утру рухнуло.
Хасан не удивился. Уж он-то знал, что ничто не вечно. Сделал прощальный круг над городом и переселился на любимый дуб, что стоял на Старом татарском кладбище. Здесь и сокровища под боком, а скорее всего, ворон просто понимал, что теперь его место рядом с мертвыми.
Занял чье-то старое гнездо и много спал, видя яркие сны о былых днях. Проснувшись, слетал на землю и медленно ходил меж могильных камней и каменных плит, украшенных арабской вязью и сурами из Корана, узнавал знакомые имена. Здесь и его любимые Беркузле… Славные были воины, великие воины! Мало кому из них довелось умереть в своей постели от старости: гибли в лихих боях, умирали от ран и болезней в дальних походах и были привезены сюда родней для вечного покоя…
*Летоисчисление в исламе ведется от Хиджры (16 июля 622 года н. э.) – даты переселения пророка Мухаммеда и общины первых мусульман из Мекки в Медину.
Неспешно течет Пахра-река, многое она повидала, многое суждено ей увидеть в будущем. Последний летний месяц в самой поре. Сухо, который день щедрое солнце греет землю, но сегодня по небу побежали низкие темные облака. Ветер, хоть и теплый, то и дело хлещет порывами по траве и деревьям, гонит облака, словно пастух, опаздывающий домой на ночевку… Постепенно вечереет, отчего облака становятся все темнее и темнее.
Шумен и весел татарский стан на Пахре-реке. Много воинов. Их привели из степи мурзы хана Седи-Ахмата. Недавно Седи-Ахмат прогнал из Сарая старого хана Улу-Мухаммеда и сам сел в столице Орды. До самой Москвы дошли нукеры нового хана, но город брать не стали. Не время еще. Стены там каменные, а на стенах пушки, изрыгающие огонь. Вот придет сам хан со всей ордой и камнебитными машинами, тогда уж поучит русского князя.
А пока рассыпались татары малыми отрядами по округе в поисках добычи и собираются со всех сторон к берегу Пахры. Не так много добычи – совсем обеднела Русь, одна радость – большой полон.
Прячутся урусы по лесам и рощам от татар, да разве от таких спрячешься? Давно научились степняки их по лесам отлавливать. Вяжут крепкими веревками. Старых и малых не берут – не дойти им через дикую степь в Сарай-Берке. В столице Орды ждут молодых, крепких парней для работы в полях, ждут умелых мастеровых и ремесленников, с нетерпением ждут светлоглазых рабынь для гаремов мурз и беков Большой орды.
А кроме полона и взять нечего. Хитрые урусы при набеге прячут свое добро, закапывают глубоко в землю. Если и осталось где серебро, то в церквях да за монастырскими стенами. Не трогают их татары, смотрят с досадой на монастырские стены. Жаль, очень жаль, что Бату-хан со стародавних времен не велел трогать русские храмы и монастыри, выдал им охранную басму. И попов русских обижать запретил. Один такой в черной рясе с медным крестом на груди сам за полоном увязался, ходит меж пленных, бормочет: «Христос с нами, братия и сестры, Христос нас не оставит. Он еще более терпел, смерть мученическую за нас на кресте принимая. Терпите и вы, веру свою берегите…» Впрочем, пусть бродит, пусть бормочет, от его слов полон становится смирнее, бабы голосить перестают, мужики не так скрипят зубами в злобе.
И вот особая добыча – радостным гомоном встречает ее татарский лагерь – пленили русскую княгиню, жену князя Василия Оболенского. Родовит князь, большой выкуп заплатит за жену. Испуганно смотрит княгиня на радостно визжащих татар, только гордость княжеская не дает расплакаться.
Пируют татары, едят мясо, некоторые не крепкие в вере пьют пенный мед, захваченный у русских. Тут же жарятся на кострах целые туши говяды, что еще недавно паслась в округе.
Медленно едет по гудящему пирующему лагерю молодой казак Ибрагим за старшим братом Мустафой. Оба низкорослые, худые, жилистые, и лошадки им под стать – маленькие, невзрачные, но видно, что выносливые. Братья Ибрагим и Мустафа очень похожи: скуластые, с тонкими усиками над верхней губой, горбоносые. Единственно, морщины выдают в Мустафе старшего.
Молодой Ибрагим вернулся из разъезда усталый и злой: разведка завтрашнего пути ничего тревожного не выявила, зато с братом поругались. И из-за чего? Из-за пустяка – имени Ибрагимова первенца. Мустафа-то своего первенца назвал в честь отца, как и положено, а от младшего брата ждал, что тот назовет старшего мальчика Мустафой. А Ибрагим назвал сына в честь деда… Затаил обиду Мустафа, а вот сегодня проговорился.
Ибрагим сначала искренне попросил прощения, он и не догадывался, что у брата такая блажь была, но Мустафа почему-то не успокоился и всю дорогу попрекал Ибрагима. Так и заехали в лагерь – оба злые и друг на друга не смотрят. Ибрагим вовсе отстал, чтобы не продолжать препирательства. Сейчас бы поесть, вон какие соблазнительные запахи по округе растекаются, а не хочется.
Внезапно налетел порыв ветра и хлестанул по лицу Ибрагима, отвлекая от мыслей о еде.
Молодой казак поглядел вдаль. А там то ли пыль, то ли туман до самых темных облаков… Медленно топают лошадки, скоро братья доедут до своего десятка, можно будет дать лошадям питья и корма, отдохнуть самим.
Тут облака расступились и в глаза казака впились лучи вечернего солнца. Ибрагим отвернулся, проморгался и уставился в другую сторону, на главный шатер.
У главного шатра на высоком холме собрались Седи-Ахматовы мурзы, смеются, добычей хвалятся. Велели привести плененную княгиню, смотрят на нее, языками цокают. Красива княгиня, не той красотой, за которую ценят своих жен татары, но своей, русской… Статна, лицом прекрасна, длинные русые волосы заплетены в тугую косу. Смотрит с ненавистью, хоть и видно, что боится, – сильна духом! Хорошая женщина, спору нет. Дорого стоит!
Забыли мурзы воинский закон, установленный еще великим Бату-ханом. Первое дело в походе – охрана и дозор. А зачем дозор, зачем охрана, кого им тут бояться? Урусы давно по своим крепостям попрятались, боятся высунуть носы за стены. Пока великий князь разошлет гонцов к боярам да соберет свою дружину, орда с полоном уже далеко в степь уйдет. А в степь русские и подавно не сунутся, опасаются…
Правы татары, не скоро еще соберутся русские дружины для отпора, а больше опасности и ждать неоткуда. Так ли?
Никто не поднял тревоги, да и внимания не обратил, когда на прибрежных холмах Пахры показались всадники. Чего тревожиться, по виду ясно, что свои, татары. Шапки лохматые, на иных белые колпаки, в руках пики с бунчуками. Только многовато их что-то. Сотня? Больше? И полона с ними нет. Что за отряд? Кто предводитель? И почему над ними золотое знамя? Золотое знамя положено только чингизидам…
И лишь когда рассыпался строй пришельцев широкой лавой, когда понеслись всадники с копьями и пиками наперевес, забеспокоились в стане. Смотрят татары на своих мурз в нерешительности, ждут приказов.
Мало кто был готов к схватке. Лошади отдыхают, воины расслабились. Редкие казаки вроде Ибрагима и Мустафы оказались верхом и при оружии. Переглянулись хмурые братья, потянули сабли из ножен. Молча развернули лошадей к врагу. Стали съезжаться поближе: ссора ссорой, а друг за друга они горой.
Ни на миг не задумались Мустафа и Ибрагим о побеге. Никогда мужчины их рода не были трусами!
Напоследок обернулся Ибрагим на ханский шатер, и навсегда врезались ему в память растерянные лица мурз и холодная улыбка русской княгини.
Страшен был удар татарской лавы по стану, мигом забыли пирующие про мед и мясо. К лошадям бросились, за сабли схватились. Да поздно, не сдержать напора этой лавы, теперь только голову в страшной рубке сложить или бежать, если хочешь жить.
В первые же мгновения сшибки увидел молодой казак Ибрагим, как в грудь брата его Мустафы вонзилась вражья пика и вышла из спины. Сокрушительной силы удар. Вылетел из седла Мустафа. Ибрагим чуть сзади был, он успел рубануть саблей убийцу брата, и тот тоже стал заваливаться наземь.
И тут осознал младший брат: не будь Мустафа впереди, первый удар пики пришелся бы по нему, по Ибрагиму!
Хотел Ибрагим остановиться, спешиться, к Мустафе пробраться, но захлестнула его вражья лава, а в следующий миг откуда-то сверху прилетела стрела и впилась Ибрагиму в лицо. Завертелась под ним лошадь, но усидел в седле раненый казак, а когда опомнился, выяснилось, что скачет его лошадка вместе с атакующими врагами по стану его же, Ибрагима, лагеря. Казак придержал лошадь и стал постепенно забирать в сторону, пристроился за одним из отрядов. Лицо кровью залито, один глаз не видит, зато в пылу боя никто не распознал в нем чужака.
Рубят татары татар саблями, колют пиками и копьями, стреляют из луков в спины бегущим. Избиение!
…Стемнело уже, но хорошо видно в свете большого костра золотое знамя, что вьется над шатром у Пахры-реки. Уже не смеются мурзы Седи-Ахматовы, уже не похваляются подвигами и добычей. Стоят на коленях, со страхом смотрят на всадника в богатых доспехах, на арабском скакуне, в собольей шапке. Царевич Касим – сын хана Улу-Мухаммеда, злейшего врага хана Седи-Ахмата.
Молча ожидают знатные пленники своей участи, лишь один из них не унимается, Сулейман-бей из рода Кыпчак. Ругается и визжит, так, что с губ летит кровавая пена. Два улана с трудом удерживают его связанного. Самого Касима ругает, карачей его ругает, особенно Уссейна Хосю и зятя его Хасана, что тоже из кыпчаков. Грозится он гневом Аллаха и великого хана Седи-Ахмата с его непобедимой ордой.
– Псы вы, а не кыпчаки! Изменили своему роду и теперь урусам служите! Объедки с их стола подбираете! И ты, Касим, пес шелудивый!
Назвать собакой потомка великого Чингисхана?! Прищурился Касим, кивнул дядьке своему Уссейну, а тот зятю своему Хасану, тронул мурза коня легонько, саблю на ходу вынимая, свистнула заточенная сталь, и покатилась бритая башка Сулейман-бея по жухлой траве.
Остальных пленных казнить не стали, будут дожидаться выкупа родней в граде Звенигороде. А пленников Седи-Ахматова беспечного войска Касим велит освободить.
Режут татары веревки на руках полонянок, а те в слезах им на шеи бросаются, обнимать да целовать. Улыбаются татары Касима растерянно, переглядываются, перемигиваются. Не бывало такого еще на Руси, чтобы русские девки по своей воле татар целовали…
А из-за реки Пахры тем временем подходят последние отряды войска Касима, что преследовали и добивали врага. Великая победа юного царевича!
Страшно в лесу ночью. Не любят татары ночного леса, здесь водятся страшные чудища. Да и в засаду попасть можно. Одинокого татарина русские запросто на рогатины поднимут без всякой жалости. То ли дело – вольная степь.
Медленно, с опаской едет лесной тропой молодой казак Ибрагим, зажимает тряпицей рану на лице. Ударила его острая татарская стрела на излете в бровь, да и глазу не поздоровилось, как только сам жив остался? Видимо, шапка лохматая, лисья, матерью сшитая, смягчила удар.
Едет казак, смотрит уцелевшим глазом в звездное небо. Спасибо отцу, научил находить дорогу домой по звездам. Да, отец… как встретит он Ибрагима одного, без брата? Как рассказать ему, что Мустафу пикой насквозь в самом начале резни проткнули? Так и свалился с мешком, в котором добыча была. Спросит отец: почему не остановился Ибрагим, почему не помог брату, не забрал его тело для достойных похорон? Не потому ли что сам жить хотел, о детях, о жене молодой вспомнил? Да, и жить хотел, и семью вспомнил, но не в бою, а позже, когда неизвестно как в гуще вражьего войска скакал, кровью умываясь. И что ему было делать?..
Но еще жалеет Ибрагим об обидных словах, которые они с братом друг другу говорили, возвращаясь из дозора. Получается, последнее, что сказал он Мустафе, было укором.
«Прости, брат! Будет у меня сын – назову в твою честь», – шепчет раненый казак.
А добыча… Ибрагим залез рукой в седельный мешок, нащупал бок серебряного кувшина, что нашел в обозе русской княгини, потом вытащил согнутые серебряные пластины, которые когда-то были окладом к большой русской иконе. Вот и вся добыча.
Плохой поход, скверный, брата потерял, лучше бы дома остались. Но жадность одолела, захотелось легкой добычи…
И кто знал, что татары татар за русских резать станут?
История становления современной России столь же богата, сколь богат национальный состав Российской Федерации. Удивительное разнообразие народов и климатических условий, в которых они развивались и взаимодействовали, не могло не сыграть свою роль в формировании столь сложной и многоукладной страны, как наша. Мы изучаем историю нашего государства, справедливо связывая ее главным образом с историей государствообразующего народа, и следим, как от Киевской Руси развилась Русь, связанная с Московским, Новгородским, Владимиро-Суздальским и Рязанским княжествами, как через раздробленность прорастало единое государство Российское, как дело, начатое Рюриковичами, продолжили Романовы…
Если говорить о времени, которому посвящена эта книга, то нас с вами ждет исследование непростого периода. Это буквально два века. По историческим меркам, кратчайший отрезок! Но за него наше государство прошло через объединение русских земель, связанное с поздними Рюриковичами, затем пережило Смутное Время, сменившееся периодом первых Романовых, когда Россия обрела почти все основные очертания той страны, в которой мы живем и сегодня. Непростые времена. В них было мало мира и много войн, но разве не так, потом и кровью, создаются сильнейшие государства?
Наша книга будет о татарах. Историки уделили немало внимания борьбе Руси против Орды Чингисхана и внука его Батыя, а затем противостоянию России и государств-наследников Орды – Казанского царства, Крымского ханства, а также просто дикой степи, в которой к моменту исчезновения Золотой Орды царил беспорядок. В этом привычном изложении татары противопоставлены русскому государству. Например, непокорная Казань, с которой воевали князья Василий Васильевич Темный, Иван Васильевич III и Иван Васильевич IV Грозный…
Но между Казанью и Москвой когда-то располагалось уникальное государственное образование – Касимовское царство. Это татарское государство было образовано в 1452 году и просуществовало до 1681 года. Об этом царстве или ханстве широкому кругу читателей известно чрезвычайно мало, однако нам видится, что история Касимовского царства, тесно сплетенная с историей и Москвы, и Большой Степи, является одной из важных государствообразующих линий в общем сюжете нашей с вами истории. Мы дерзаем утверждать, что без Касимовского царства современный облик России сложился бы совсем иначе – роль мещерского города в противостоянии Руси и Степи велика, именно здесь мы находим пример не противостояния русской и татарской государственности, а их союзничества, и если хотите, симбиоза.
Здесь, на берегу Оки, в пятнадцатом веке возникло царство, где сосуществовали в мире Православие и Ислам. Здесь, пожалуй, впервые стало возможным само это сосуществование. Таков он – Касимов, самый большой из малых городов России, вошедший в историю как пример мудрой, гибкой политики московских князей и союзных Руси татар.
В Касимовском царстве мы можем разглядеть удачный прообраз будущего федеративного государства, где при тесном соседстве разных народов веками не было места национальной вражде и религиозной розни, где столь разные культуры не противостояли, а обогащали друг друга. Конечно, случалось разное, и картина далека от идиллии. Однако в Касимове до сих пор мирно соседствуют православные кресты на куполах и древний минарет с полумесяцем над мечетью. Здесь в равной степени берегут христианские храмы и тщательно охраняют усыпальницы потомков самого Чингисхана.
И все же, как же получилось, что совсем недалеко от сердца России – Москвы более двух веков существовало целое татарское царство? Как оно возникло? Кто они такие, касимовские татары? И какую роль сыграло Касимовское царство в истории Руси?
Вот вопросы, на которые должна ответить эта книга.
Прежде чем начать рассказ о Касимовском царстве, мы обязаны обрисовать, где будут разворачиваться события, когда и как пришли туда татары, кто жил на этих землях до прихода Касима, и какие процессы и события привели к появлению царства. История этого края достойна целой книги, но сегодня мы совершим стремительное путешествие: начнем в десятом веке и придем в пятнадцатый.
Местность, о которой пойдет речь, расположена между Рязанью и Муромом, на берегу Оки.
Первое летописное упоминание этих мест связано с именем Глеба Владимировича, отправленного отцом в 989 году крестить местные племена. Население города Мурома той поры – мурома. Племя воинственное, с дикими языческими нравами.
В 1054 году по завещанию киевского князя Ярослава Мудрого его сын Святослав получил «Чернигов и всю страну восточную и до Мурома». Святослав активно колонизировал Поочье, скорее всего, он заложил и древнюю Рязань. На новые земли из Чернигова отправлялись поляне, по дороге к ним присоединялись северцы, радимичи, вятичи. Шли с ним и греческие священники – носители христианской морали и письменности. Видимо, в это время и начался активный приток славян в Мещеру. Ремесленники и торговцы селились в городах и посадах, земледельцы ближе к заливным лугам.
Веком позже суздальский князь Юрий Долгорукий задумал заложить здесь город. История Городца Мещерского началась в 1152 году.
Название «Мещерский» Городец получил «по имени полудикого племени «мещера», проживавшего в этих краях. Что за «мещера»? В «Русском историческом сборнике» 1837 года читаем: «
Значит мещера – не название отдельного племени, как мокша или мурома, а скорее общее обозначение аборигенов по месту проживания. Однако в некоторых древних документах мещерой названо отдельное племя. В любом случае, коренное население Поочья – финно-угорские племена. Но только ли они?
Скорее всего, к 1152 году население Мещерского края по берегам Оки было уже смешанным, мордово-славянским. Мордва занималась охотой и рыбалкой, кочевым скотоводством, бортничеством, славяне – земледелием и оседлым скотоводством. Городец Мещерский, то есть защищенная рвом и валом деревянная крепость, был основан на месте древнего городища с уже сложившейся системой обеспечения. Большую долю его населения составили пришедшие за князем Юрием кривичи, часть его дружинников стала первым гарнизоном новой крепости. Древний город был окружен «осыпью» – земляными укреплениями, которые упомянуты в «Писцовых книгах» 1627 года.
Здесь необходимо ответить на вопрос, где конкретно располагался древний Городец. В начале ХIХ века местный исследователь Иван Сергеевич Гагин осмотрел на берегу Оки и описал древние валы, оценив их общий периметр примерно в полтора километра. Однако здесь раскопки не обнаружили следов домонгольской крепости, более того, в некоторых исторических документах указывается, что на этом месте веками был дремучий лес. Тогда что это была за «осыпь» и где искать Городец?
Археологические успехи вывели исследователей на новое место – Земляной струг.
Первым Земляной Струг описал все тот же И. С. Гагин. Предположив, что построенный Долгоруким Городец был окружен пятью вспомогательными крепостями, он принял Струг за одну из них. В ходе раскопок вместо остатков крепостных стен здесь неожиданно обнаружили следы древнего языческого капища. Место было обжито давно, и холмы, как слоеные пироги, в которых каждый слой содержит следы пребывания разных народов от поселения городецкой культуры (ранее II века н. э.) до более поздних поселений.
Общий вывод: изначальное месторасположение Городца – не берег Оки, а Земляной Струг – несколько холмов, образованных поймой речки Бабенки, впадающей в Оку. Город на притоке? Да. К примеру, Переяславль-Рязанский (современная Рязань) тоже был основан не на Оке, а на ее притоке Трубеже.
Сегодня Земляной струг – высокие заросшие лесом холмы на берегу почти пересохшего ручья. Находки говорят однозначно: здесь был крупный промышленный центр средневековья, здесь обрабатывали железо, здесь плавили медь и бронзу.
Итак, 1152 год, Городец Мещерский – небольшая варяжская крепость с воротами и частоколом, укрепленная валом и рвом. Русские князья традиционно строят такие крепости, предназначенные разместить кроме гарнизона местное население из посадов и окрестных деревень, которое в случае опасности укроется за стенами крепости и будет защищать ее от степняков.
Веками Ока была пограничьем меж дикой степью с половецкими ордами и северо-восточной Русью со столицей во Владимире. Но времена единой Руси уже прошли, и крепости строились уже больше для защиты от таких же русских князей. Мы знаем это время как период феодальной раздробленности, где «всякий князь имеет свой удел». Князья редко ограничивались своими уделами, норовя отвоевать землю у соседа.
Почему Юрий Долгорукий заложил крепость именно здесь? Исходя из неприступности места. Главное – безопасность и доступность воды на случай долгой осады.
Князь Долгорукий выбрал это место вовсе не случайно и в политическом аспекте: он умышленно вклинился между Рязанским и Муромским княжествами. В 1152 году Муромо-Рязанское княжество еще считалось единым, и на княжьих столах сидели кровные родственники, ведущие род от Ярослава Святославича, внука Ярослава Мудрого. Через пять лет княжество окончательно разделилось. Но рязанцы с муромцами еще долго действовали сообща, отправлялись в совместные походы. Чаще всего, вниз по Оке, в богатую Волжскую Булгарию.
Теперь о логистике. От Рязани до Мурома слишком большое расстояние. На протяжении веков прямая «езжая дорога» между этими древними городами отсутствовала, добраться можно было только по реке: летом на ладьях, зимой по льду Оки. Путь долгий, а потому где-то посредине был необходим населенный пункт для остановки на ночлег и отдых.
Ока в те времена – весьма оживленная торговая артерия, ведущая в Персию, в сказочные арабские страны, где в обилии соль, пряности, драгоценные камни и великолепные ткани, тонкой работы кольчуги и дамасские клинки. И серебро! Очень много серебра в звонкой монете!
В обмен Русь посылала меха, мед, воск, невольников. Добавим, что по Оке можно добраться не только на юг, но и на север. Через Москву-реку и Волок-Ламский – в верховья Волги, к Новгороду и северным морям. А во время разлива, когда притоки Оки, Дона и Днепра сливались в огромное озеро, можно было доплыть до Киева, а там недалеко и до Царьграда.
Городец экономически процветал, иначе не попал бы в летописные списки русских городов наряду с крупнейшими столицами княжеств. Находясь на оживленном торговом пути, на окской переправе под защитой муромских и владимирских князей, город быстро рос и богател, обрастал посадами. Процветали торговля и ремесла, здесь смешивались люди разных племен и языков, в монастырских стенах велись летописи. Из летописей узнаем мы о событиях, скорбных для нашей истории.
О монголо-татарском нашествии 1237-1240 годов русские летописи говорят однозначно: большей беды на Руси не было. Показательный пример – «Повесть о разорении Рязани Батыем». Первый город, вставший на пути Орды, был уничтожен со всеми его жителями. А какова причина военной неудачи русских? Безусловно, войско хана Батыя было великолепно организовано и отменно воевало, но и Русь была ослаблена междоусобными войнами и княжескими распрями.
Подробности страшного нашествия описаны в русских летописях, но сошлемся на строки персидского летописца Рашид-ад-Дина из его книги «Джами Ат-таварих»:
Кратко, емко, без эмоций. Есть упоминания о том походе и в европейских источниках. К примеру, венгерский монах Юлиан указал, что
Русские летописи намного эмоциональней описывали монгольское нашествие: коварство и жестокость захватчиков, храбрость русских витязей, бедствия народа…
Общий итог известен. Война была проиграна, финалом ее стал позорный разгром великокняжеского войска на реке Сить, когда монголы окружали отступающие к Новгороду отборные русские полки и били их по частям, как на загонной охоте.
В актив русским можно занести героическую оборону Рязани, битву под Коломной да партизанский рейд по монгольским тылам рязанского воеводы Евпатия Коловрата. И еще оборону «злого города» Козельска. А общий результат страшен: домонгольская «Золотая Русь, страна тысячи городов» превратилась в пустынь с дымящимися пожарищами.
После разорения северо-восточной Руси орда Батыя огненной волной прокатилась по степям, окончательно разбив и выдавив половцев «за Угорщину», обрушились на Южную Русь, где князья продолжали воевать меж собой. Взяв Киев и Чернигов, монголы предали древние города огню и вторглись в Польшу и Венгрию, где легко преодолевали сопротивление королей, громили рыцарские ордена. Дошли монголы и до Святой земли – вышли к Средиземному морю! И лишь внутренние распри не позволили внукам великого Чингисхана выполнить его завет – «дойти до последнего моря», то есть до Атлантического океана.
В чем причина такого успеха «диких степняков», создавших невиданную по размерам империю от Тихого океана до Средиземного моря?
Во-первых, монголы были великолепными воинами, которых с детства учили ратному делу, в том числе, прививали бесстрашие.
Во-вторых, они были отлично экипированы и организованы. Об устройстве монгольского войска и тыла, о жесткой дисциплине и тактическом превосходстве над армиями современников мы поговорим несколько позже, когда речь пойдет о войске татарском.
В-четвертых, монгольская «военная машина» была оснащена не только китайскими достижениями в области организации войска, но и рядом революционных на тот момент орудий и приспособлений для осады крепостей.
Пятая причина заключается уже не в монголах. Русь, разделенная на десятки княжеств, оказалась не готова к большой войне. Хотя русские ходили и на половцев, и на литву, и на булгар, князья чаще воевали меж собой. Мерились дружинами, могучими богатырями. Выходя биться в чисто поле, князья не думали о тактике, сшибались «рать на рать», глядя с пригорка, чья дружина одолеет. Для дружинников же главное – показать себя в бою молодцами да удальцами. В случае военной неудачи русские князья бежали с ратного поля, надеясь отсидеться за городскими стенами. И успешно отсиживались. Русские практически не умели штурмовать крепости, не имели осадных орудий, брали города «измором», вынуждая врага сдаться долгими осадами. Чаще всего все заканчивалось переговорами князьями с привлечением старших братьев и замирением до следующей ссоры.
Монгольский набег нанес Руси тягчайший урон. Дело даже не в сожженных городах. Русь обезлюдела до такой степени, что Александр Невский, приехавший в Орду за ярлыком и без обсуждения принявший все условия победителей, отверг единственное их требование. Северо-восточная Русь не может дать воинов в Батыево войско для похода на Запад. Некого. И – небывалый случай – монголо-татары согласились. Но русские сами виноваты, слишком упорно защищались. Только в битве под Коломной сколько монголов полегло, погиб сын самого Чингисхана!
А что наш Городец? Батыева орда не тронула городов на нижней Оке в 1237 году, Муромское княжество уцелело! И хотя от Рязани до Городца всего пара дней конного пути, ровного и гладкого по замерзшей Оке, и еще столько же до Мурома, татары пошли в другую сторону, к Коломне, Москве, на Владимир. Можно только представить, насколько выросло в тот страшный год население Городца, Мурома, Нижнего Новгорода за счет беженцев: булгар, рязанцев, мордвы.
Однако уже осенью 1239 года монголы предприняли карательный набег на Муром.
Зачем монголам, уже разорившим Русь в ходе нашествия 1237-1238 гг., понадобилось брать Муром и снова вторгаться в завоеванные земли? Главная причина одна: покоренные народы восстали. Враждовавшие веками русские, мордва и булгары, встретившись с новой, общей бедой, забыли о распрях и принялись избивать оставленные монголами гарнизоны. Наиболее ожесточенным было восстание в Булгаре и в мордовских землях. У мордовского народа есть повод гордиться своими предками, восстание было настолько мощным, что монголам пришлось вызывать из степи и посылать на его усмирение целые тумены.
Львовская летопись сообщает, что в 1239 году татары, усмиряя восставшую мордву, пришли на Оку:
Городец, видимо, тоже серьезно пострадал, но сумел восстановиться и вошел в состав Мещерского княжества, основанного выходцами из Орды.
Итак, в самом конце XIII века в Мещеру пришли ширины. Что мы еще знаем о Бахмете Усейнове?
Запомним этот факт: в Мещере правят ширины. На первый взгляд, это гарантировало Городцу политическую защиту на случай большого набега, зачем татарам жечь собственный город? Но шли годы, росло и крепло Московское княжество, и московский князь Дмитрий выкупил у татар Мещерскую область. Сохранилось упоминание о сделке, по которой Дмитрий приобрел Городец Мещерский и Елатьму (Новогородок-Рязанский, по другим данным – Андреев каменный городок) у татарского князя Александра Уковича. Однако сделка пришлась не ко времени, потому что у Дмитрия начались серьезные разногласия с Ордой, точнее – с темником Мамаем.
Мамай решил поучить Дмитрия и послал в поход своего мурзу Бегича. В 1376 году его орда взяла и сожгла Городец. Через год Дмитрий отомстил Бегичу на берегу реки Вожи, разбив его лучший тумен, еще через два и сам Мамай был повержен на Куликовом поле.
Городец Мещерский был заново отстроен, теперь город переместился на прибрежный холм к Оке, где по сей день видны древние «осыпи». Чем руководствовался князь Дмитрий, принимая решение о переносе Городца? Возможно, старая крепость уже не отвечала требованиям безопасности – для татар она была легкой добычей. Но есть мнение, что все дело – в уровне воды. Ока обмелела, и ее приток Бабенка превратился в ручей, непригодный для судоходства.
Новая крепость строилась на более защищенном и укрепленном месте, Дмитрий знал толк в возведении городов. Вблизи нового детинца быстро образовалось поселение, которое мы называем Старым посадом. Прямо под крепостными стенами была устроена пристань, удобная для размещения «судовой рати» в случае большого похода. Задача гарнизона крепости – контроль над территорией и окскими бродами. А что за гарнизон? Скорее всего, были в его составе и татары, пришедшие на русскую службу. Куликовской битвой татарское иго на Руси не закончилось, но с тех пор татары стали относиться к русским с большей долей уважения. И вот уже татарские князья сами отправляются из дикой степи в русские города, на службу русским князьям.
А наше повествование все ближе и ближе к моменту создания Касимовского царства, и чтобы познакомиться с основными действующими лицами, временно перенесемся в Золотую Орду, где в ханском дворце на золоченом сандаловом троне восседает хан Большой Мухаммед.
Большой Мухаммед вовсе не был большим и тем более – старшим. По крайней мере, свои права на власть в Золотой Орде он предъявил в юном возрасте, в 14 лет. В то время взрослели рано. По одним документам он приходится хану Тохтамышу племянником, по другим – двоюродным внуком. Он вырос в Крыму, пользовался уважением местной знати как чингизид чистых кровей. У него даже было свое войско – «каучин», что-то вроде личной гвардии, доставшейся хану по наследству от предков. В каучин входили представители знатных татарских родов во главе с беками или карачами.
Вряд ли юный Мухаммед мечтал о власти в столице Золотой Орды Сарай-Берке. В Орде хватало и прямых наследников хана Тохтамыша, но сначала случилась неудачная война с Тимуром, изрядно проредившая ряды наследных принцев, потом произошла усобица между самими принцами в борьбе за престол. И, наконец, в ходе сражения армий эмира Едыгея (Едигея, Идэгея) и сына Тохтамыша Кадырбирде оба главных претендента на власть в Золотой Орде погибли. Номинальным властителем орды стал хан Хаджи-Мухаммед, прямой потомок внука Чингисхана Шибана, но поддержки среди местной знати он практически не имел.
Окружение юного Мухаммеда решило действовать немедля. Во главе каучина принц вышел из Крыма брать власть в Орде. Действовал осторожно: сначала отправился не в Сарай, а по лояльным окраинам. Поход начался удачно, юному хану сразу покорились Хаджитархан (будущее Астраханское царство) и богатая Волжская Булгария, он даже начал чеканку монет со своим именем. В 1420 году в итоге закулисных переговоров и сделок Мухаммеда привезли в столицу – Новый Сарай (Сарай-Берке), где объявили хаканом Золотой Орды. Хаджи-Мухаммед сбежал в Сибирь, где основал новую династию сибирских шибанитов. С ними мы еще встретимся.
Казалось бы, цель Мухаммеда достигнута! Вот она – безграничная власть над батыевым наследством! Но наследники эмира Едыгея, обосновавшиеся на левобережье Волги, не признали власти нового хана. Свои права на трон в Сарае предъявил их ставленник хан Барак (Борак). С помощью ногайцев он разбил войска Мухаммеда, и тому пришлось бежать в Литву к князю Витовту. Мухаммед не смирился с поражением и при содействии литовцев сначала вернул родной Крым, а там, собрав силы, двинулся на Сарай. В 1426 году Мухаммед одолел-таки Барака и вновь занял столицу Золотой Орды. Но еще несколько раз хану приходилось покидать столицу после поражений и снова возвращаться после побед.
В 1428 году появился еще один серьезный претендент на ордынский трон, к тому же тезка, Мухаммед сын Тимур-хана. Чтобы не запутаться, татары прозвали правителя Орды Улу-Мухаммед («старший»), а его противника Кичи-Мухаммед, то есть меньший, младший. Кичи оказался серьезным соперником, некоторое время нашему герою даже пришлось делить с ним власть.
Несмотря на династическую чехарду, Улу-Мухаммед показал себя искусным дипломатом и хитрым политиком. Отправил послов к турецкому султану, поддерживал тесные отношения с Литвой, благосклонно принял послов германского императора. Оставаясь номинально властителем русских земель, судил споры русских князей. Самый показательный пример – решение спора о Московском столе.
1431 год. Плохой год для Руси, тяжелый. Чума выкашивала города и села. Да еще засуха, за все лето не было путного дождя, высыхали реки и озера, люди и звери задыхались в дыму от лесных пожаров. А тут еще внутренняя усобица…
В этом году к хану Улу-Мухаммеду в Новый Сарай явились для разрешения спора о великом княжении совсем юный московский князь Василий Васильевич и его дядя, родной сын Дмитрия Донского Юрий Звенигородский.
Истоки спора о московском престолонаследии следует искать еще в действиях Дмитрия Донского. Русь оставалась под властью Орды. Дмитрий Донской не признавал над собой темника Мамая, но власть чингизида Тохтамыша признал бесспорно. И все же передал стол сыну Василию «своей волей», без получения в Орде ярлыка на княжение. Тохтамыш проявил снисхождение: подтвердил власть Василия I при условии, что княжич продолжит платить Орде огромную «семитысячную дань». Хан нуждался в деньгах, он воевал с Тамерланом. А князь Василий начал потихоньку править.
Казалось бы, Василий I находится в тени великого отца – победителя Мамая и строителя белокаменного Кремля. Однако он прожил долгую по тем временам жизнь, насыщенную драматическими событиями. Три года Василий пробыл заложником в Орде, своими глазами видел, как расправлялись татары с не угодившими им русскими князьями. Бежал в Литву, женился на дочери великого князя литовского. По завещанию отца получил Московское княжество, но в Орду за ярлыком не поехал. Существенно расширил пределы Московского государства, присоединив помимо прочего Мещеру, Городец, Муром и Вологду. За удачные походы русских на Волгу его даже звали «завоевателем Болгар». Василий I был сторонником технологических новаций: при нем на Русь активно завозился «огневой бой» – порох и пушки, дорогой пергамент заменялся немецкой бумагой, в Москве даже появились часы!
Василий I оставил законного наследника, также Василия, и завещал ему свое государство. В 1431 году этот отрок с духовной грамотой отца и ближними боярами прибыл в Сарай-Берке к хану, чтобы получить подтверждение своих прав.
Другая сторона спора – Юрий Дмитриевич Звенигородский. Он привез в столицу Орды завещание своего отца Дмитрия Донского, по которому в случае смерти Василия I власть переходила ко второму сыну, то есть к нему, к Юрию. Возникло явное противоречие двух завещаний, и ордынский хан выступил в качестве третейского судьи.
Улу-Мухаммеду польстило, что русские опять явились за ярлыком, но принимать окончательное решение он не торопился. Споры и изучение завещаний Дмитрия Донского и Василия I заняли добрых полгода, в итоге хан принял сторону Василия Васильевича и велел Юрию «вести под ним коня». Возможно, принимая решение, хан руководствовался ордынскими законами, по которым наследование шло только от отца к сыну, а не к старшему мужчине рода. Может, Улу-Мухаммед опасался Юрия, который уже показал себя опытным воином и был горяч и своеволен, весь в отца Дмитрия. Но есть и третья версия: сажая на московский стол подростка Василия, хан умышленно закладывал под Русь мину замедленного действия. И она сработала!
Вернувшись из Орды, князь Юрий сделал вид, что подчинился воле Улу-Мухаммеда, но после первых же «реформ» юного князя, направленных на усиление ордынского и литовского влияния на Руси, выгнал Василия II из Москвы в Коломну. Сам сел на престол, провел реальные реформы, в том числе денежную. При Юрии Дмитриевиче появилась копейка, на которой отчеканен его небесный покровитель Георгий Победоносец, поражающий змея копьем. От копья – и копейка. Но любви москвичей он так и не добился. Бояре, местная знать, а за ней и прочий московский люд грузились на подводы и массово переезжали в Коломну к «истинному великому князю».
Юрий Дмитриевич прожил недолго, скончался в 1434 году, после чего на Руси началась смута и новая гражданская война за престол между его сыновьями и Василием II. Война была кровопролитная и подлая, с клятвопреступлениями, предательствами и ослеплением политических противников. В итоге освобождение Руси от ига Орды отодвинулось на добрых полвека.
А что Улу-Мухаммед? После того суда о Московском столе он недолго оставался в изрядно пострадавшем от усобиц Сарае. Под давлением Кичи-Мухаммеда он бежал в родной Крым, но там все уже изменилось, былой поддержки не было, и на него напал еще один потомок Тохтамыша и претендент на золотоордынский трон – хан Сейид (Сеид-Ахмат).
Зимой 1437 года Улу-Мухаммед покидает Крым со скромным трехтысячным каучином. Подходит к пограничному Белеву, но в город не идет, а строит около него «ледяную крепость». В ней и становится юртом – лагерем. Посылает к князю Василию II послов, описывая свою незавидную участь, и прося лишь разрешить перезимовать в его владениях. Василий, обязанный Улу-Мухаммеду своим престолом, дает добро на зимовку, ведь Белев в то время – литовская вотчина. Единственно, московский князь просит татар не разорять русских пределов.
Зимовать в поле, да без припаса… Татары знают один способ добыть необходимое – грабеж. И страдают от «постояльцев» рязанские окраины, союзные Москве. Узнав о поведении татар, Василий II просит хана откочевать, тот отказывается. В итоге Улу-Мухаммед обнаруживает под стенами своей ледяной крепости войско в 40 тысяч русских под руководством давнего недруга Дмитрия Шемяки.
Русские летописи и в частности Лицевой Свод Ивана Грозного подробно описывают те события. Негодный получился поход: русское войско шло, разоряя и грабя на своем пути русские же села, князья даже угоняли скот, отсылая его в свои вотчины.
4 декабря 1437 г. русские полки прибыли под Белев и стали лагерем. Хан, узрев огромную рать, послал к Шемяке своего зятя Едибердея да князей Усейна Сараева и Усен-хозю с просьбой дать ему дозимовать и обещанием больше не беспокоить русские земли. Казалось бы, хорошее предложение. Не оскудеет Русь прокормом трех тысяч татар одну зиму, и куда лучше иметь в будущем такого союзника, но… не волен князь великий Василий в своих решениях. Прислал к нему грозный хан Сейид гонца с требованием воевать Улу-Мухаммеда. За ослушание грозил набегом. И как тут быть?
Шемяка, который открыто ненавидел татар и на компромиссы не шел, отдает приказ, и русское войско немедленно атакует, вынуждая небольшой каучин хана укрыться в ледяной крепости и частично уйти в Белев. Казалось бы, при десятикратном превосходстве русским обеспечена победа. Но… Карамзин описывает ход битвы так: якобы утром 5 декабря, когда русские князья поднялись в крепость, чтобы продиктовать татарам условия капитуляции, Улу-Мухаммед со смехом указал им на отборную конницу, атакующую тыл московского войска. В Своде Ивана Грозного есть иллюстрации тех событий. На одной из них хорошо видно, как татары указывают русским на всадников, атакующих их войско.
Потом в ходе дознания было установлено, что ночью татары проследовали через Белев и пользуясь туманом, зашли русским войскам в тыл. Провел их предатель Григорий Протасьев, и за измену московский князь Василий II поймал его с сыном и «очи вымал», то есть ослепил. Попали под опалу и белевские князья, но тут обошлось без казней. И все-таки поражение при таком соотношении сил было ужасным, оно надолго определило дальнейшие события.
Чем оно важно для нашего исследования? Мы увидели в деле отборную гвардию – каучин чингизида. В бою эти воины бесстрашны и беспощадны, десятикратное превосходство врага их не пугает.
Весной следующего года хан Улу-Мухаммед покидает надежную ледяную крепость и направляется в Булгар, где надеется найти поддержку. Обнаруживает города разрушенными, а земли опустошенными усобицами и походами русских князей. Оставшееся местное население просит у него защиты от русских, и, по одной из версий, хан решает строить новую столицу – Казань, возводит дубовые крепостные стены. Он больше не мечтает о власти над Ордой, теперь все его помыслы – о Руси. Пора хану вернуть величие и поставить русских князей на место. Отомстить за вероломство неблагодарному князю Василию II…
Хану еще нет и сорока, но он мудр не по годам. Он знает: залог успеха в войне – надежный тыл. Улу-Мухаммед приглашает в новый город торговцев, обещая защиту и сохранность товаров. Обидеть купца теперь – тяжелейшее преступление. Так Улу-Мухаммед возобновляет знаменитые булгарские ярмарки, ставшие теперь казанскими. Его войско растет с каждым днем, ведь хан обещает походы и победы. У него надежная опора: закаленный в боях каучин с верными карачами и сыновья Махмуд, Юсуф, Мустафа, Якуб и Касим. Несмотря на молодость, все уже воины, им можно доверить войско. Фактически в 1438 году Улу-Мухаммед основывает новую казанскую династию.
Весной 1439 года Улу-Мухаммед вторгся в русские пределы, занял Нижний Новгород, подошел к Москве и начал ее осаду. Однако стенобойных машин татары не имели и не смогли преодолеть каменные стены Кремля. Улу-Мухаммед отступил, ограбив и спалив на обратном пути Коломну. Цель хана понятна – вернуть власть над Русью, заставить русских князей платить дань и ездить за ярлыком только к нему. В 1443 году Улу-Мухаммед снова пошел на Русь. Привычно взял Нижний, расположился в нем на зимовку и разделил войско, доверив его сыновьям. Его второй сын Мустафа той же зимой двинулся на Рязань.
Пограбив рязанские угодья и захватив большой полон, татары не стали возвращаться в Нижний, а попросились перезимовать в Переяславле. Очевидно, татарское войско было ослаблено и потеряло много лошадей, чем и воспользовался Василий II, пославший против татар московское войско.
В исторической битве на Листани (река Листвянка) зимой 1444 года Мустафа был разбит объединенным войском московского князя, рязанских казаков и «мордвы на нартах» (лыжах?). Бились татары отважно, но полегли все. Холм, где царевич принял смерть, сохранился и известен как курган Мустафы.
Зимой и весной 1445 года Улу-Мухаммед пытался отомстить за сына, но оба его похода на Муром закончились неудачей, отступлением в Нижний Новгород. Летний поход его старшего сына Махмуда с братом Якубом был более успешен. Они двинулись на Суздаль, где 7 июля 1445 года встретились с войском Василия II. Русское войско было заведомо многочисленней, кроме того, князь сам выбрал место сражения – под стенами Спасского монастыря. Уверенный в победе Василий II устроил накануне «хмельной пир» для дружины и начал битву, не дождавшись подхода всех полков. В хрониках указано, что не подошел обещавшийся быть Дмитрий Шемяка да еще «царевич Достан из Звенигорода» (это значит, что татары были на службе великого князя еще до Улу-Мухаммедовых сыновей).
Махмуд и Якуб применили под Суздалем проверенную тактику: притворились, что отступают под ударом конного полка великого князя. Русские ряды, ворвавшись в татарский стан, расстроились, начались грабеж и мародерство. Тогда татары и ударили всеми силами. Итог битвы плачевен, русские были разбиты. Татары взяли княжескую рать в кольцо и ворвались в лагерь. Великий князь Василий получил много ран и был пленен – впервые и единожды в истории Московского княжества. Его с ближайшими боярами отправили в Курмыш, к Улу-Мухаммеду. А в Москву уже скакали за выкупом ханские послы, везя нательный крест князя в качестве доказательства.
Начались долгие переговоры. Дмитрий Шемяка, тут же занявший столицу как старший из великих князей, был бы рад, если бы князь Василий сгинул в плену у татар. Но Василий дорожил жизнью и предложил за себя выкуп. Огромный! В разных летописях указывается сумма от 40 до 200 тысяч рублей. Или «вся казна». В сохранившемся древнем Лицевом Своде Ивана Грозного есть иллюстрация, на которой князь Василий II клянется крестным целованием выплатить «всю казну». Для сбора выкупа в Москву с князем прибыло около полутысячи татар во главе с царевичем Якубом. Сразу все серебро собрать не удалось, в качестве откупа татары получили «на кормление» русские волости. Улу-Мухаммед роздал их сыновьям и довольный возвратился в Казань.
Но есть и другие мнения.
Никаких документов, подтверждающих факт пребывания Улу-Мухаммеда в Казани, нет. Часто упоминается Нижний Новгород, который он брал и где зимовал, Москва, которую не смог взять, Муром, от стен которого хан бежал. О Казани – ни слова. Более того, в документах до 1445 года упоминается другой казанский правитель – Ази (Язы-бек, Алибек). По версии исследователя В. В. Вельяминова-Зернова, Улу-Мухаммед только мечтал о Казанском царстве. Его небольшая орда, прибыв в Поволжье после Белева, набрела на Саинов юрт – разоренную русскими станицу Курмыш, встала там и перебиралась в Нижний Новгород лишь на зимние квартиры. Зимовать в холодной степи татары не рисковали.
Все изменилось после победы его сына Махмуда (Мамутяка) над Василием II под Суздалем, точнее, после внесения Василием первой части выкупа. Зазвенело серебро в переметных мешках всадников Махмуда, и на его звон потянулись из степей жадные орды из разных племен и родов. С этим войском Махмуд и пошел на Казань. Что случилось далее, история умалчивает, но после 1445 года имя хана Улу-Мухаммеда исчезает из летописей. Почему? Умер? Всего 40 лет, молодой мужчина… Убит? Кем и где? В Казани или ином месте? Могила Махмуда в казанском мавзолее ханов обнаружена, могила Улу-Мухаммеда не найдена до сих пор. Более того, есть версия, что Улу-Мухамед был убит сыном Махмудом, но она тоже не подтверждается надежными источниками.
Исторический факт состоит в том, что в 1445 году на казанский престол взошел старший сын Улу-Мухаммеда Махмуд, который считается первым казанским ханом и основателем династии. Он благоволил торговле и ремеслам, приглашал известных зодчих. Можно сказать, что та Казань была построена на русское серебро, которое Василий Темный выкачивал из Руси, не оправившейся от ига и усобиц. А ведь надо было еще давать «выход» и в Крым, но главное – в Золотую Орду. Ханы там то и дело менялись, и каждый требовал ясак только себе. Василий послушно платил. Были годы, когда князь отсылал выход сразу трем ордынским ханам одновременно.
В следующем 1446 году Василий II был обманом захвачен в Троице-Сергиевой лавре недругом Дмитрием Шемякой – сыном того самого Юрия Звенигородского. Если верить историку Карамзину, то ночью 16 февраля в келью плененного князя вошли двое злодеев и передали слова самого Шемяки:
После этого князь был насильственно ослеплен, отчего и получил прозвище Темный.
Злодейство страшное, но точно так же поступил и сам Василий II, ранее ослепивший двоюродного брата Василия Косого. Дмитрий Шемяка просто отомстил за старшего брата. Василий признает свое ослепление божьей карой за злодейства и… делит стол со своим обидчиком Шемякой. А от княжеского престола отказывается добровольно и отправляется в ссылку, в Вологду.
Именно в это время мы впервые встречаем в летописях имя Касима, сына Улу-Мухаммеда. Он с братом Якубом направляется на помощь законному князю Василию, который сделал им много хорошего: «…за добро его, за хлеб его». Но едут братья вовсе не из Казани, а из «черкасских земель с толпою татар».
Это сообщение в чем-то подтверждает версию об убийстве Махмудом отца Улу-Мухаммеда и брата Юсуфа и о попытке убить остальных братьев. Иначе почему Касим и, тем более, победитель князя Василия царевич Якуб оказались «с толпой» в черкасской степи? Факт, что к идущему с Углича князю Василию, ставшему Темным, присоединились татары и оставшиеся верными бояре. Пестрая рать медленно шла на Москву, Дмитрий Шемяка бежал. Возвращение великого князя в столицу было встречено колокольным звоном. Снова заняв престол, князь Василий первым делом посылает татарских царевичей Якуба и Касима преследовать отступающего к Новгороду Шемяку.
А что их старший брат? В 1448 году казанский хан Махмуд объявил поход на Муром и Владимир. Вопрос – зачем? Намекал Василию II, чтобы тот быстрее отдавал долг? Или это был поход в поддержку мятежного Шемяки? Или просто момент был выбран удобный, пока русские меж собой воюют, почему не пограбить? Вышедшее из Казани войско ратных подвигов не свершило и ограничилось привычным грабежом русских пределов. На пути к Владимиру татар встретила рать воеводы Константина Беззубцева, казанцы были разбиты и бежали, бросив полон. Интересно, что номинальным командиром того русского похода был девятилетний великий князь Иван Васильевич, будущий объединитель Руси. В том же году отважный отрок стал соправителем Темного князя Василия. Как уже говорилось, взрослели в ту пору рано…
А Шемяка, загнанный в северные болота и постоянно преследуемый татарами Касима и Якуба, скоро попросил у великого князя пощады. Отрекся от московского княжения, клялся, что враждовать с Василием не будет, целовал на том крест.
Князю Василию Темному можно только посочувствовать: поражение в битве, татарский плен, низложение с престола, ослепление… Но именно после этих трагичных событий князь полностью преображается. Его противоречивая политика вдруг становится четкой, ясной, твердой. Чем это объяснить? Духовным перерождением? Возможно, но, скорее всего, ослепленный князь просто стал слушать советы мудрых людей – ближних бояр и владыки Ионы, прекрасно образованного и известного своей рассудительностью. Славился Иона и веротерпимостью, бывал в Риме и Флоренции, учился мудрости у католических священников, общался с муфтиями и муллами.
Наверняка с его совета Василий II дал Касиму в удел Звенигород – богатый город и… вотчину главного противника великого князя Дмитрия Шемяки. Шемяка татар не любил, но боялся, а они быстро разобрались с гнездом «шемякиной смуты» в ближайшем Подмосковье. С тех пор Звенигород часто становился уделом татарских князей, приезжавших из Орды служить русским. Якуб же был отправлен в Кострому, приглядывать за Шемякой.
Еще один полезный советник князя – воевода Беззубцев. Его имя и имя его сына встречаются чаще всего в документах о совместных походах с татарами, причем все они успешны. И с его же подачи на южных границах Руси вводятся регулярные сторожевые дозоры. Их задача – следить за появлением степной орды, так как со стороны степи Русь оставалась практически беззащитной, отделяемой лишь Окою. Конечно, в военном плане эти малочисленные отряды не могли противостоять степнякам, но вовремя предупреждали об опасности и поджигали степь перед надвигающейся ордой. Практика, подсмотренная у самих татар. Задача дозоров – поднять тревогу, после чего русские полки выдвигались к Оке и перекрывали броды. Идти в степь русские пока не рисковали, и тут очень пригодились союзные татары.
Разобравшись с неуемным Шемякой, князь Василий II в 1449 году выдвигает Касима к южным рубежам княжества. И очень вовремя: татары Касима догнали и разбили на реке Пахре отряд хана Сейид-Ахмеда. Отняли обоз с добычей, освободили большой полон. А это уже прямой конфликт с самой Ордой!
Конечно, Шемяка в скором времени изменил клятве верности, данной великому князю. Из Углича его войско двинулось на Кострому, навстречу ему выдвинулись великокняжеские полки и союзные татары. Новый Звенигородский наместник Касим умел быть благодарным и оказывал Василию II помощь в самый трудный для того период в противостоянии с главным врагом – Дмитрием Шемякой. В походе 1449 года татары Касима стали ударным отрядом великокняжеского войска, вступая в битву в самый ответственный момент.
Здесь необходимо кратко описать устройство русского войска того времени. Часть его составляла пешая рать – пехота. Обычно это было ополчение, вооруженное щитами и копьями, а также мечами и топорами для ближнего боя. Были также отряды лучников, начинавшие сражение перестрелками. Но главная ударная сила русских – тяжелая конница из княжеских и боярских дружин. Обладая огромной пробивной мощью, русская тяжелая кавалерия уступала степнякам в маневренности и быстроте передвижения. И татары Касима в московском войске играли роль легкой кавалерии, отчаянными маневрами запутывая врага, осыпая его стрелами и вовремя ударяя в нужное место.
Особую доблесть проявил Касим в решающем сражении гражданской войны – битве под Галичем (1450 год). Причем царевич выступил здесь уже в статусе полководца – командовал полком правой руки! Василий Татищев в IV томе «Истории Российской» так описывает начало битвы:
Историки признают, что решающим фактором победы Василия II в битве стало участие татар, пугавших
Это было последнее крупное сражение гражданской войны за московский стол. Шемяка сбежал и, скитаясь, «потравился курицей» от чего и помер. После этого татары Касима встали под Коломной и начали исполнять функции пограничников, прикрывая русские рубежи со стороны степи. И не без успеха – с дружиной воеводы Беззубцева Касим разбил у реки Битюг орду шедшего на Русь хана Малбердея.
Против привычной татарской тактики – притворное отступление, а потом удары по флангам и окружение, – Беззубцев с Касимом применили свою хитрость: русское войско выдержало первый натиск орды, но когда та стала «отступать», никто не бросился в погоню. Удивленный Малбердей был вынужден снова выстроить конницу и послать ее в новую атаку, тут в тыл ему и ударил Касим, скрытно прошедший с войском по верховьям Дона. По службе и награда. Князь Василий II просто обязан был отблагодарить Касима! И отблагодарил, пожаловав в 1452 году Городцом Мещерским.
На каких условиях Касиму были пожалованы обширные территории, и что это были за земли? Некоторые историки считают, что Касим получил совсем безлюдный участок на берегу Оки, при этом ссылаются на слова Татищева:
Отнесемся к словам Татищева со всей серьезностью и попробуем разобраться. Русские князья крайне редко «давали место» в качестве награды. У ордынских ханов это было в порядке вещей, отличившемуся князю выделялось место с богатыми пастбищами в степи, где тот мог встать своим юртом. На Руси же просто «место» не было особой ценностью. Что пользы с пустого места?
За верную службу русские князья обычно жаловали городами и селами, то есть поселениями с работниками и с налаженным хозяйством, гарантировавшим определенный доход в виде налогов. Также пожалованный получал полное судебное право – мог судить своих новых поданных по своей воле и разумению.
Мещера той поры вовсе не была безлюдной. Хоть она и была пожалована ханом Тохтамышем Василию I, но уже более века здесь правили татары – мещерские князья, ширины. Так что учтем эти обстоятельства, а также иные источники, где четко сказано, что Василий II «пожаловал Городцом» царевича Касима.
Студеная выдалась зима, ранняя. Еще в месяце рабиу ас-сани, который урусы называют груднем (ноябрем), мороз споро взялся за дело в этом диком краю. И теперь широкая и полноводная Итиль-река, называемая урусами Йокой (Окой), превратилась в ровную дорогу, и по ней любой всадник запросто доедет от Москов-града до Мурома, а то и до самой Казани! Доедет, если не замерзнет насмерть во сне морозной ночью у потухшего костра, не провалится в коварную промоину, не задерут его волки или иной зверь, не подстрелит из лука мещеряк. Дикие места, опасные, глухие, не всякому по силам здесь выжить, редкий чужак отважится сюда сунуться, нарушив девственную тишину… Но вдруг донесся шум и гомон со льда реки-Оки. Да такой, что растревожил лесных птиц. И громче всех о своей тревоге сообщили громким карканьем лесные вороны.
Молодой ворон очнулся от дремы и внимательно посмотрел в сторону реки, откуда раздавалось хриплое карканье его сородичей. С чего бы это? Ворон – не сорока, и не серобокая ворона, не глупый воробей. Ворон – птица крупная и основательная, просто так галдеть не будет. Мощно оттолкнулся от сосновой ветки молодой ворон и, удачно поймав встречный порыв ветра, резко взмыл над лесом. Сразу повернул в сторону реки, откуда доносился вороновый гвалт. Над верхушками сосен он широко расправил крылья и теперь летел, зорко всматриваясь в просветы меж деревьями: вдруг еда какая…
Действительно, хорошая выдалась нынче зима, снежная, морозная, лютая. Множество лесных обитателей не пережили этой зимы на радость дикому зверю и им, воронам. Тяжелей всего пришлось оленям да косулям, слишком уж глубок снег, сколько сил потратишь, пока доберешься до жухлой травы. Вот и падали обессиленные, замерзали. Довелось отведать вороненку этой зимой и косули, и оленины, и даже лосем полакомился, что на протоке в промоину провалился, да так и вмерз. Славно попировала воронья стая, пока злые, голодные волки к лосю не набежали, но и у них отнял добычу лесной хозяин, которого медведем кличут. По всем правилам зимой медведю положено спать, но встречаются порой шатуны, что всякого зверя опасней.
Уже на подлете к реке услышал молодой ворон незнакомые звуки и запахи, много запахов, разных и странных. А как вылетел к реке, так и увидел ее, «змею»! Длинную, пеструю, шумную. Люди. Много людей.
Ворон сделал круг над головой «змеи» и не в силах сдержать охвативших его чувств, закаркал.
Длинной, пестрой, шумной петляющей змеей растянулось татарское войско по льду Оки-реки. Впереди всех на полет стрелы – десяток дозорных уланов в легких доспехах и со щитами на спинах. Под ними самые проворные кони, потому что дозорный, каким бы смельчаком он не был, завидев врага, должен не в бой бросаться, а коня разворачивать и гнать во весь дух – предупредить своего командира об опасности. Хотя какая сейчас опасность? Но правила строги: перед войском непременно должен идти дозор.
Во главе войска сразу за салтаном едет неспешным шагом царевичев каучин – карачи и мурзы, знатные, бывалые, проверенные в боях командиры. Блестят на солнце их островерхие шлемы, отороченные рыжими лисами, блестят покрытые мудреным узором нагрудные пластины, блестят кольчуги. Иней красиво серебрится на меховых воротниках и шапках седоков.
За каучином четыре вола тянут походную мечеть белого войлока, далее – накрытые дорогими кошмами арбы с семьями царевича и его карачей. Верные нукеры охраняют арбы, зорко глядя по сторонам.
Далее по четыре всадника в ряд – уланы и простые казаки. В руках у них копья с бунчуками, за спинами луки с колчанами, а щиты подвязаны к седлам. Никакой опасности они не ожидают, потому веселы и говорливы. Кто-то запел старую походную песню, остальные сразу подхватили.
За войском следует обоз – арбы и сани с семьями уланов и простых казаков, со сложенными юртами и пожитками. Татары долго не могли привыкнуть к этим русским телегам без колес и к снегу, который лежит здесь чуть ли не по полгода. Но скоро убедились, что сани хоть и меньше арбы, а влезает в них много больше, и по снегу они едут куда лучше.
С саней слышен быстрый говор и смех татарок, при мужьях они обычно молчаливы, а вот зацепились языками и сплетничают, перемывают подругам кости. С одних саней вдруг раздается плач проснувшегося ребенка, мать быстро сует ему в рот кусок белорыбицы в тонкой холстине, малец тут же замолкает и принимается удовлетворенно чмокать.
Замыкают обоз табун добрых лошадей и огромные возы с сеном. Не привыкли татары сами сено на зиму заготавливать. Зачем сено, когда степь есть? А здесь только бескрайние, опасные леса. Это сено великий князь Василь-хакан выдал воинам Касым-салтана и обещал вскоре прислать еще…
За обозом, сильно отстав, бредет стадо: волы, коровы да овцы. Из-за этого стада войско и движется так медленно. Но без него нельзя. Стадо для степняка – главное богатство. Что серебро? Серебром сыт не будешь, а скот еще и приплод дает. Охраняют стадо казаки с луками в руках. Любой, кто на стадо покусится, будь то дикий зверь или чужой человек, сразу стрелу получит. Разбираться никто не будет!
Вороненок покружил над стадом, потом быстро замахал крыльями и снова полетел к голове огромной петляющей змеи.
Во главе войска на арабских рысаках двое – сам салтан Касим и дядька его карача Усейн Кыпчак Сараев. А рысаки непростые – подарок великого князя Василь-хакана за победу под Галич-градом.
Хорош видом салтан Касим: доспехи на нем богатые, кованые, из самой страны Персии привезенные. Сабля в ножнах – дамасской стали, в рукоятке драгоценный камень рубин. Алым огнем блестит камень на солнце, словно глаз дикого зверя, и нет пощады от того глаза, как и от разящего клинка самого салтана. Шапка на Касиме соболья, шуба поверх доспеха тоже на собольем меху, великий князь со своего плеча пожаловал. Наручи – чистое серебро, сделаны мастерами из самого Багдада, покрыты затейливым рисунком с чернением, что от злого глаза сбережет и от иных козней Шайтана. И лицом Касим пригож, разве что косой багровый шрам от сабельного удара, рассекшего ему щеку и верхнюю губу. Оттого зовут его Трегубом. Не беда, шрамы для татарина – знак воинской доблести.
– Кар-р-р! Кар-р-р!!! – раздалось над головами.
Молодой ворон кружил над всадниками, словно старался их лучше рассмотреть. Карача Усейн нарушил молчание:
– Ворон встречает – хороший знак. Ворон птица священная, связующая мир верхний и нижний. Оттого и живет ворон триста лет! Предки татар своих мертвых не хоронили, а в степи оставляли воронам на кормление. И чем быстрее вороны мертвое тело склюют, тем легче душа степняка в верхний мир попадет…
Касим карачу выслушал, только улыбнулся. Касим дядьку своего уважает, ведь тот ходил в походы еще с его отцом, великим ханом Мухаммедом по прозвищу Большой. Много воевал: в Крыму, в Булгаре, в Хаджи-Тархане, в степях Большой Орды. Под Белевым бился, под Казнью, под Нижним Городом и под Москов-градом. С братьями Касима царевичами Махмудом и Ягубом самого князя урусов Василь-хакана под Суздалем в полон брал! Дядька Усейн – великий воин из славного рода Кыпчак, а верит в приметы, в птиц разных…
Вороненок очертил последний круг над головой всадников и, выбрав на берегу сосну повыше, уселся на ее верхушке.
– Славное место, – сказал Усейн, глянув на берег, над которым расположилась птица. – Кажется, приехали? Это и есть Городец?
Касим посмотрел на остановившихся впереди дозорных, потом на заснеженный частокол с ветхими башнями, что виднелись на высоком берегу. Совсем безлюдным выглядел городок, есть ли там живые? Есть! Над частоколом поднимались белыми столбиками редкие дымы от очагов.
Конечно, войско Касима уже заметили с крепостной башни Городца, открылись ворота, выехали навстречу Касиму местные баскаки. Княжеская охрана насторожилась, но видно, что с мирными намерениями спешат к гостям встречающие.
Юный ворон не отводил внимательного взгляда от салтана. И баскаки местные перед Касимом на колени встали, едва с коней спрыгнули. Принялись что-то спешно объяснять, указывать на город, что стоит над Окой.
Остроглазый ворон глянул в указанном баскаками направлении и увидел, как спешит встречать дорого гостя уже сам ширинский князь со свитой. По лицу ясно – волнуется, понимает, что с прибытием кровного чингизида начнется новая жизнь. Какая? Время покажет.
И ворон чувствует: пришла в этот тихий уголок свежая сила, новое могущество, грядут времена поистине невиданные… Зарождается нечто грандиозное, то, что поменяет сам ход местной тихой истории… В Городец пожаловал новый хозяин!
Ожидая князя, внимательно осмотрел Касим свои новые земли. Да, глушь, но не все так плохо. Разглядел он по пути богатые заливные луга, в мордовском селении нашлись ценные меха и кадки, полные меда, а у рыбаков на берегу огромные связки (бобыки) сушеной рыбы. Да и купеческий караван прошел мимо по Оке, будет с кого брать пошлину.
– Ворон не зря то дерево выбрал, – промолвил Усейн, не отводя глаз от молодого ворона на сосне. – Будем в городок входить или на берегу пока встанем? Думаю, станом лучше.
Касим подумал и согласился, поднял руку и указал подъехавшим уланам на высокий берег, правее мыса, на котором виднелись ветхие стены старой крепости. А сам с верным дядькой и свитой остался на месте, чтобы принять дань уважения от ширинского князя.
Заржали лошади, заскрипели арбы и сани, сворачивая с реки к берегу. Застучали топоры, затрещали, валясь, березы, жалобно заблеяли назначенные к ужину бараны. Быстро поднялись юрты, запылали костры, зашипело на огне свежее мясо.
Молодой ворон с удивлением наблюдал, как на пустом берегу появилось целое стойбище. И хотя быстро темнело – улетать не спешил. Запах мяса дразнил голодного вороненка, он долго крепился, но не выдержал и слетел вниз, к самой большой юрте, к костру, к манящим запахам…
…Салтан Касим с большой серебряной чашей в руке сидел на кошме у костра в окружении ближних карачей. Он первый вороненка и заметил:
– Смотри, Усейн, запомнила тебя птица, – сказал он, смеясь и указывая на ворона рукой.
Карача обернулся и тоже хмыкнул:
– Похож на моего зятя Хасана, у него такой же длинный нос!
Разом захохотали сидевшие у костра татары, и громче всех – сам Хасан. Точно подмечено, нос у мурзы Хасана просто выдающийся, что клюв у ворона!
Усейн взял с большого блюда бараний хрящ и бросил птице. Вороненок, испугавшись, вспорхнул было, но тут же снова опустился на снег, осторожно подошел и клюнул мясо. Хорошая еда, вкусная. Под громкий смех татар поспешно подхватил хрящ и взлетел на свою сосну.
Поужинав, юный ворон решил здесь же и заночевать. Сообразил, когда двуногие перестанут жечь свои костры и уснут, у юрт найдется много вкусного.
Документов с точной датой прибытия Касима в Мещеру не сохранилось, современные историки датируют факт основания нового государства 1452 годом методом исключений, но и эта дата остается обсуждаемой. В русских летописях указано, что
Итак, примем за факт, что в середине XV в., предположительно в 1452 году, великий князь московский, внук Дмитрия Донского Василий II Темный пожаловал Городец Мещерский и земли вокруг него царевичу Касиму, сыну ордынского хана Улу-Мухаммеда. Пожаловал… Подарил? А может, уступил? Или откупился городком с землями?
Каким был на самом деле Касим, татарский царевич, пришедший основать новый татарский город и государство в мещерских дебрях? По внешности – безусловно, монголоид. Будучи сыном хана Большой (Золотой) Орды, он был чистокровным чингизидом, так что сразу предположим острые скулы и восточный разрез глаз. В некоторых источниках упоминается прозвище Касима – Трегуб. Редкое прозвище, возможно, появилось из-за заметного шрама на лице.
В ту пору Касим был молод. Даже если предположить, что его отец Улу-Мухаммед женился в год своего воцарения в Орде в 1420 году, и Касим был пятым или даже шестым сыном хана, дату его рождения следует искать где-то между 1427 и 1432 гг. Так что к указанным событиям Касиму было не больше 25 лет. Для тех времен – уже опытный воин и правитель.
Теперь о том, на каких условиях получал Касим эти земли? По этому вопросу до сих пор ведутся споры, существуют разные, порой полярные версии. Попробуем разобраться.
Версия 1 (русская, патриотическая). Внук Дмитрия Донского великий князь Василий II, предвидя будущее движение Руси на восток, придумал создать на Оке буферное государство с номинальным, зависимым от него татарским правителем – чингизидом. Это ханство должно гостеприимно принимать обиженных в различных ордах родовитых татар, которые готовы служить московскому князю. Со временем ханство призвано стать плацдармом для походов на Казань и далее – на Золотую Орду.
Версия 2 (пораженческая). Василий II, попавший в плен после бездарно проигранной битвы под Суздалем, был готов откупиться от казанского хана Улу-Мухаммеда чем угодно. Не сумев собрать вовремя огромный выкуп, он отдал город и земельные угодья, наплевав на проживающее там православное население. Тем более, реальной власти в Мещере Василий не имел, там давно хозяйничали татары – ширинские князья. Улу-Мухаммед эти земли милостиво принял и подарил сыну Касиму.
Версия 3 (криминальная). Победивший московского князя Василия II хан Улу-Мухаммед недолго радовался победе. В том же году его старший сын Махмуд (Мамутяк) под покровом ночи лишил отца и брата Юсуфа жизни, чтобы занять трон. Двое его младших братьев Якуб и Касим чудом спаслись и бежали в ногайскую степь. Не получив помощи от родни, они оказались в Московском княжестве, где попросили у князя Василия II защиты и убежища. Тот братьев принял, обласкал и выделил Городец Мещерский в обмен на обязательство верно ему служить, что они и делали до конца жизни.
Версий еще несколько, но, если вспомнить запутанную предысторию прихода Касима в Городец, истина лежит где-то между несколькими из них.
В художественной части книги мы описали прибытие татарского войска к Городцу в зимнее время. Что ж, дорога по замерзшей Оке хоть и извилиста, но ровна, очень удобна для продвижения войска с обозом. Но зимовать на новом месте в лесу… Татары были приспособлены ночевать даже в поле и лютой русской зимой – в теплых войлочных юртах было даже комфортно. Другое дело семьи и хозяйство, опять же надо кормить лошадей и стадо.
Летом проблема кормежки решалась, однако постоянной «езжей» дороги из Москвы в Муром долгое время не было. Через Оку перебирались бродами, и броды эти имели стратегическое значение. Ока долгие годы была пограничной рекой меж Русью и дикой степью. Кто владел бродами, тот контролировал ситуацию.
Так что увидел Касим, когда прибыл на новое место? Скорее всего, рыбацкую деревушку на берегу в районе современной пристани, дремучий лес, покрывавший прибрежные холмы, и остатки древней крепости на одном из них. Касим даже не сразу разглядел посад – убогое мордовское поселение у стен крепости. Испуганную мордву тоже не увидел, ведь местные благоразумно попрятались по лесам. Безусловно, даже после подмосковного Звенигорода место было диковатое. Зато обнаружились местные татары. На высоком мысе поблизости от старой крепости сохранился старый юрт баскаков – сборщиков ясака с местного населения. Несколько юрт, обнесенных частоколом. Считается, что по имени баскака Муссы тот мыс получил название Мусина гора. Но к приезду Касима институт баскаков был практически упразднен, оставшиеся здесь татары обленились от сытой оседлой жизни и проводили дни в праздности в окружении наложниц из местных красоток. Глянешь на такого и не сразу разберешь, татарин или мещеряк?
И здесь Касиму предстояло обустроить свою столицу.
Прежде всего, определим цели и задачи, которые ставил перед собой царевич, оценим его способности и ресурсы, которыми он располагал.
Основная цель – построить татарский город, столицу нового мусульманского ханства, потому что Касим теперь с полным правом считает эти земли своими, честно заслуженными в боях, и собирается передать их своим наследникам. Если и возникнут какие-то проблемы с местными татарами, то у Касима есть силы и возможности эти проблемы решить. У него сильное и верное войско, плюс «право чингизида» – серьезный довод в любом споре.
Но это легко сказать – построить город, а какой именно? Из какого материала, какого размера? Тут помимо материальных ресурсов нужен строительный опыт или хотя бы образец. Посмотрим, какие города мог видеть в своей жизни Касим?
Если предположить, что Касим родился в ордынской столице Новом Сарае (Сарай-Берке), то при строительстве своего города мог ориентироваться на Сарай.
Ордынская столица давно скрыта под вековыми слоями песка и степной пыли. Но какой город мог видеть в детстве Касим? Посреди бескрайней степи на берегу реки Ахтубы высоченные глинобитные крепостные стены, за которыми теснились многочисленные юрты степняков, презиравших избы и прочие стационарные жилища. Помимо юрт в городских кварталах ордынской столицы располагались богатые торговые ряды, многочисленные лавки и мастерские ремесленников – большей частью из славян, угнанных в полон. На площадях высились мечети с минаретами и даже православные храмы. Судя по описаниям древних путешественников и данным современных археологов, город был огромным с населением в 75 тысяч человек и простирался верст на десять вдоль Ахтубы. Центром столицы была площадь перед ханским дворцом, окруженным стеной с парадными воротами. Дворец имел печное отопление, керамические полы «с подогревом», внутри было устроено что-то вроде римских терм с мраморным бассейном. Существовал даже водопровод с огромным «кувшинным» колесом. Инфраструктура города была основана на рабском труде тысяч невольников, плененных большей частью в Руси.
Так что же, Касим и построил свою новую столицу по образу и подобию Нового Сарая? Проследим за его судьбой, и посмотрим, какие еще образцы архитектуры и градостроительства были ему доступны.
Возможно, после бегства Улу-Мухаммеда из Орды, Касим побывал в Крыму у родни. Бахчисарая тогда еще не было, а будущие великие ханы жили в небольшом селе Салачик у подножия Чуфут-Кале посреди пастбищ, и до наших дней там сохранились лишь их родовые усыпальницы. Вряд ли это предгорное село могло служить образцом градостроения, но в Крыму Касим мог видеть старые крепости генуэзцев и греческие полисы на черноморском побережье. А они при всей своей древности не могли не восхищать.
Бегство из Крыма под Белев. Не уверены, что юного царевича впечатлил частокол небольшой русской крепости.
Казань? Если что и увидел тогда Касим на волжском берегу, то развалины, оставшиеся после русских набегов. Однако примем к сведению, что старший брат Касима Махмуд сумел превратить эти развалины в большой процветающий город в очень короткое время.
Москва? Москву Касим мог увидеть, когда в составе пятисот татар со своим братом Якубом прибыл в город, сопровождая князя Василия. Вот Москва царевича поразить могла… только белокаменным Кремлем, построенным Дмитрием Донским. Но к тому времени стены его заметно обветшали от частых осад и приступов, а в остальном Москва за исключением нескольких каменных храмов еще долгое время оставалась большой деревней. И что взять за образец?
Погодите, ведь был еще Звенигород, отданный Касиму Василием II для проведения политики великого князя среди местного населения. На первый взгляд, факт незначительный, как и сам Звенигород – небольшой городок в 30 верстах от Москвы. Там и сейчас-то проживает не более 30 тысяч человек. Однако во времена Касима Звенигород считался едва ли не второй столицей Руси. Князь Юрий Дмитриевич, всерьез претендовавший на русский престол, после удачного похода на Булгар отстроил свою вотчину как стольный город. Кремль с мощными стенами и башнями располагался на плато с 50-метровым почти отвесным склоном, в центре детинца князь построил золотоверхий терем-дворец, рядом возвел белокаменный Успенский собор, предположительно расписанный Андреем Рублевым. В 1405 году был построен также белокаменный Рождественский собор в Саввино-Сторожевском монастыре, который по сути тоже возводился как военная крепость – с мощными стенами и башнями. В годы гражданской усобицы местное население во главе с боярами, конечно, поддерживало своего князя Юрия, а после – его сыновей в борьбе с московским князем. Чтобы эту «смуту усмирить», Василий Темный и жалует город с уделом татарскому царевичу.
Но что за войско привел с собой чингизид Касим? Историки сообщают, что в 1447 году в Звенигород с Касимом пришла «станица казаков-черкас, мусульман с Кавказских гор и с берегов Цемесской бухты». Черкесы – народ горячий. Не уверены, что у пришлого воинства возникли доверительные отношения с местным населением, скорее наоборот. Стоит признать, Василий II провел довольно ловкую и вероломную акцию, направленную на устрашение политических противников.
Пребывание «татарской станицы» в Звенигороде не затянулось надолго. Татары во главе со своим салтаном были большей частью в военных походах, а в 1452 году Василий Темный уступает Звенигород князю Василию Ярославичу в обмен на Дмитров. Неизвестно, может, московскому князю и в самом деле срочно потребовался город Дмитров, или он просто придумал повод, потому что пребывание басурман в православном Звенигороде стало совершенно невозможным. Есть версия, что князь побаивался держать столь буйную орду близко от Москвы. Так или иначе, в том же году Касим с войском перебирается в новый удел на Оке строить себе город.
Заканчивая тему Звенигорода, нужно добавить, что этот город еще несколько раз был жалован чингизидам, состоящим на русской службе. После Касима в Звенигороде проживали отставной казанский хан Абдул-Латиф (1492—1497), астраханец Дервиш-Али (1552—1554), Симеон Касаевич, он же бывший хан казанский Ядыгар-Мухаммед (1554—1565), Муртаза-Али, в крещении Михаил Кайбулин (1569—1575). Каждый из них оставил след в истории Руси и этого древнего города. Недавно при раскопках звенигородского кремля обнаружены останки ханского дворца, правда, пока не установлено, чьего именно, а мы вслед за Касимом отправимся на окские берега.
Перед масштабной стройкой посмотрим, какими ресурсами располагал Касим.
1. Средства, то есть деньги. Касим не был стеснен в средствах. Практически все его военные походы успешны, и после них, как правило, победители делят богатую добычу и получают награду от великого князя. Более того, Касиму сразу стали платить «выход» из Москвы, то есть дань, подобную той, что отправляли русские в Орду. Платили ему и рязанские князья. Наполнялась казна царевича и ясаком (налогом) с местного населения, а также таможенными сборами с проходивших купеческих караванов.
2. Стройматериал. Дерева в округе – в изобилии! И вековые дубы, и корабельные сосны. Но степняки строить из дерева не привыкли. В степи дерево – товар редкий и дорогой. Куда привычнее глина, кирпич из высушенной на солнце или слабообожженной глины. Но строения из такого кирпича недолговечны. Производство крепкого и долговечного кирпича все-таки процесс долгий, надо строить специальные печи. Но ведь есть еще и камень! В 10 верстах от города выход известняка!
3. Рабочие. Дефицита рабочих рук тоже не было. Из походов татары возвращались с пленными – полоном. Знатных и состоятельных отпускали за выкуп, остальных продавали или обращали в рабов.
Из упоминаний в документах известно, что в Касимове на протяжении веков существовал невольничий рынок. Кем там торговали? Скорее всего, во времена Касима никаких ограничений не существовало: кого поймали, того и продают. Но уже во времена княжения Ивана III появился запрет на продажу православных. А вот по поводу языческой мордвы никаких запретов не было. Как и по поводу католиков – литвинов и поляков, захваченных во время войн и набегов. Но никаких цепей и кандалов! Рабы из Литвы, конечно, были существенно ограничены в правах, но играли роль слуг, строителей, поваров и… учителей татарских детей. Часто пленные поляки и литвины служили мелкими чиновниками при салтановом дворе или строительными прорабами.
Сгоняли на стройку и местное население.
4. Мастера и технологии. А вот здесь явная проблема! На Руси не было мастеров каменных дел, извелись на корню во времена Батыева нашествия. И павшая под ударом османов Византия больше не присылала на Русь своих зодчих. Белокаменный кремль Дмитрию Донскому строили итальянцы, и Ивану III приходилось выписывать мастеров из-за границы, большей частью – из Италии. Был утерян секрет изготовления «вечного» раствора на куриных яйцах и «выпеченного кирпича», из которого строились домонгольские храмы. Русские разучились строить большие подъемные машины. Все приходилось изобретать заново или завозить.
Подумаем, где мог найти мастеров для строительства каменных зданий царевич Касим, если учесть, что при Василии Темном никакого каменного строительства даже в Москве почти не велось, а ханы Орды оставались злейшими врагами. Выбор невелик. И все-таки в древних документах порой упоминается мечеть и «дворец Касимов каменный», а каменный минарет, строительство которого приписывается Касиму, до сих пор возвышается над древним городом. Мог Касим найти тех мастеров, что строили белокаменные соборы в Звенигороде и привезти их на Оку? Теоретически мог.
Но… собирался ли Касим вообще строить город?
Итак, Касим прибыл на Оку, был с почетом принят правившим здесь ширинским князем. Что дальше? Вряд ли Касим с многочисленным двором стал селиться в Городце, там было тесновато и без него. Не простой мурза пришел, и даже не карача. Потомку Чингисхана положен просторный дворец.
Где его строить? На современных картах Касимова в непосредственной близости от Старого посада есть топографическое обозначение Уланова гора. Само название места – «говорящее».
«Уланы» (оглан – сын (тюрк.)) наименование от рождения всех чингизидов до XV в. Впоследствии было вытеснено термином «султан». Но некоторые чингизиды и позднее назывались огланами (уланами). Также уланами у татар называлась дворцовая стража – элитное подразделение верных салтану телохранителей. В любом случае, название горы указывает на нахождение здесь в давние времена уланов – дворцовой гвардии, либо самого оглана – салтана.
В Касимове бытует и более поздняя версия названия горы: во время Отечественной войны 1812 года на горе останавливались уланы – легкая кавалерия, унаследовавшая название от татар.
Но вернемся в 1452 год. Думаем, на выбор места повлиял и еще один фактор: недалеко от Касимова на правом берегу Оки находится Малеево – огромный источник известняка, существующий до сих пор. Оттуда и привозился камень для строительства.
Есть версия, что и ханский дворец (замок), и первая мечеть в Ханкермане были построены из привычного татарам обожженного кирпича по образу и подобию строений в Сарай-Берке. Также есть предположение, что и первая мечеть с минаретом, и ханский дворец, и прочие строения Ханкермана времен Касима были из дерева – самого доступного на то время материала. Деревянная мечеть? Да, в отличие от русской церкви в мусульманской мечети не должно быть ни икон, ни мощей, ни престолов, это – просто место поклонения. Главное, чтобы в одной из стен был михраб, ниша, четко указывающая Киблу – направление расположения священной Каабы в Мекке. Кибла служит ориентиром, к которому обращаются лицом мусульмане всего мира во время молитвы. Из какого материала постройка, не так важно. Наличие мечети – четкий сигнал: татары поселились здесь всерьез и надолго. Всякий мусульманин будет принят в Ханкермане как брат, невзирая на его социальное и имущественное положение.
Рядом с мечетью располагался царевичев дворец, обнесенный стеной с воротами. Правда, дворец – слишком громко сказано. Скорее – укрепленный дом, способный выдержать длительную оборону, он же административный центр, где салтан с советниками принимал государственные решения и вершил суд. Площадь перед мечетью и дворцом окружали дворы знати, где жили карачи (беки), мурзы и беки из ближайшего окружения салтана. Образовавшееся поселение было огорожено частоколом.
Помимо строительства дворца, мечети и прочих зданий Касиму пришлось выполнить не менее трудную задачу – построить новое государство! Прежде всего, создать свой двор и каучин, обязательный для каждого наследника Чингисхана. По описаниям пребывания Касима в Звенигороде мы знаем, что основу его войска составляли ногайцы и кавказские черкесы. Воины отважные, но неродовитые. В ходе сражений за московского князя к Касиму присоединялись и иные татары, пришедшие на службу русским из Орды, Казани и Крыма, видимо, из их знати и формировалась правящая элита нового царства.
Традиционно каучин джучидских ханов (Джучи – сын Чингисхана) составляли карачи – старейшины родов Ширин, Мангыт, Аргын, Кыпчак, Джалаир.
Историк В. В. Вельяминов-Зернов в своем исследовании, ссылаясь на грамоту Ивана Грозного от 1563 года, замечает:
Таким образом, правящую верхушку нового государства составили карачи (визири), мурзы (князья), их дети – имильдаши. Существовал совет аталыков (уважаемых людей, старейшин), к которому прислушивался салтан. Из них же выбирались казыи – судьи, судившие по законам шариата. Приговор они выносили от имени салтана, потому что судебная власть в царстве принадлежала именно ему.
Особым сословием были сеиды – духовенство. Сеидов – мулл и хафизов (толкователей Корана) – старались пригласить из арабских стран. И чем ближе к Мекке, тем лучше. Из Казани и из степи приходили дервиши – бродячие проповедники.
Как мы уже говорили, ширинские князья, давно обосновавшиеся в Мещере, играли в истории Касимова важную роль. Ширины, считавшие Мещеру своим юртом, вряд ли обрадовались прибытию сюда Касима с войском. Но скорее всего, договоренности об этом были достигнуты заранее. Ширины в Крыму были самым влиятельным родом, составляли каучин хана. И после прибытия Касима на Оку ширинский князь стал карачой, сохранив все привилегии, более того, ширины собирали свою таможенную пошлину и правили суд в своих селах, имели свое постоянное войско, и в скором времени в русских хрониках появятся упоминания: «мурзы, уланы и казаки касимовские и городецкие». То есть, каждый город выставлял свое войско.
Двор ширинского князя располагался в центре Городца, перед ним на площади по определенным дням был базар, где продавали свой товар живущие отдельным кварталом ремесленники. Далее поквартально размещались дворы беков и мурз, уланов и простых казаков. Все это окружала крепостная стена – частокол из вертикально поставленных и вкопанных в землю бревен с угловыми башнями и проезжими воротами. За городскими стенами располагался посад, населенный местной мордвой и мишарями.
Получается, на Окском берегу рядом оказались сразу две крепости? Ничего удивительного. Позже крепость Касимов и также окруженная стеной Татарская слобода со времен хана Шах-Али тоже стояли рядом, разделенные глубоким оврагом.
Придя в город, татары Касима почти не изменили традиционному укладу жизни. Основная их профессия – воины, что совершенно не мешало заниматься скотоводством: разводить лошадей и овец, благо, заливных лугов по Оке хватает. Рабочих рук тоже. Привыкшие к просторам степняки большей частью жили на лугах за Окой в юртах посреди тучных стад, в город возвращались лишь на зимние квартиры или в случае объявления похода.
Как это часто бывает, новый город стал быстро обрастать посадом. Горожане нуждались в товарах и услугах, а посадские крестьяне, торговцы и ремесленники их обеспечивали. Но здания и жилища там были большей частью временными, ведь в случае военной опасности посад первым делом сжигали.
На Оке возникает государство совершенно нового типа. Татары, до того лишь грабившие русские уделы и уходившие с добычей обратно в степь, стремительно становятся оседлыми землевладельцами. Им выгодно не грабить окрестные села, а наоборот всячески содействовать их процветанию. Ограбленный крестьянин много не наработает. Богаче село – больший даст доход.
Но если мы говорим о мещерских поселениях тех времен, то давайте сразу забудем об уютных деревеньках с резными наличниками на окнах изб с печными трубами над тесовыми крышами. Никаких наличников, труб, да и самих изб. Славянское население края к этому времени было вырезано или уведено татарами в полон. Кому повезло – разбежались, кому нет – стали сабанчи, крепостными крестьянами. И жили они большей частью не в избах, а в полуземлянках. Мордва предпочитала селиться летом в общих бараках с плетеными из лозы стенами и двухскатной крышей, зимой – в землянках, отапливаемых по-черному. Такие строения не жалко, их можно бросить и скрыться в лесах. Благо, они в Мещере до сих пор труднопроходимые.
Касимовские татары гарантировали местному населению защиту от внешнего врага, за что собирали ясак – подушный налог «с дыма», и в методах выбивания долгов и недоимок татарские даруги (чиновники по сбору податей) не церемонились. Злостный неплательщик запросто мог оказаться на невольничьем рынке. Как итог, местная мордва массово подалась в леса и в рязанские пределы.
Сохранилась договорная грамота великого князя Ивана III с великим князем рязанским Иваном Васильевичем, написанная 9 июня 1483 г. В этой грамоте великий князь московский князь Иван III выговаривает своему «младшему брату» великому князю рязанскому, что все вопросы касательно отношений с Касимовским ханством и его правителями он будет решать сам. От рязанского же князя требуется не принимать «черных людишек» и прочих язычников, которые с земель, отданных татарам, сбегают в рязанские земли. А тех, что уже сбежали, лучше бы вернуть. А не получится вернуть, придется платить за них ясак татарским даругам. Упоминается в грамоте и «выход» от Рязани в пользу Касима и сына его Даньяра. О «выходе» будет отдельный разговор.
Конечно, налоги и недоимки – это всегда неприятно, но важно другое: на окраине русских земель появляется государство с городом, где ислам является верой уже не захватчиков и грабителей, а друзей государя. Пусть еще не добрых соседей (их религия, язык и традиции сильно отличались от русских), но стратегических союзников.
Да, скорее всего, отношения князя Василия II и Касима складывались именно союзнические, как у Москвы с Крымом времен Ивана III. С другой стороны, для русских Касим так и не стал ханом, и в документах упоминался «салтаном» – царевичем, как и его наследник Даньяр. В чем разница? Хан – это высшая власть, над ханом только Аллах. Царевич – иное дело, царевич служит великому князю. Князь может привечать царевича, называть его братом, сажать рядом за столом, но в любой момент князь может приказать царевичу выдвинуться в поход и вступить в бой с врагами, будь то Литва, мятежные русские князья или враждебные татары.
Неизвестно, бывал ли Василий II в городе Касима, но самого салтана принимал в Кремле, сажая подле себя. Огромная по тем временам честь!
Новый город Касима получил название Ханкерман (Хан-Керман, Ханкерман) – ханский город. Название более чем вызывающее! А для поддержания амбиций нужно надежное и сильное войско, ведь с прибытием на Оку союзных татар Касима укреплялась Большая узда – сеть русских оборонительных укреплений по Оке. И потянулись из степи в мещерский город татары: целыми родами – юртами, малыми станами, парами и поодиночке…
Плохо стало в степи, голодно. И коням, и людям, и степным волкам, и воронам. Великая сушь пришла в степь, а еще хитрые урусы пожгли ее, чтобы оградиться от степных набегов. Вот и выгорела степь, обезлюдела, и зверь ушел, и всякая живность.
Не привык ворон Хасан спать на пустой желудок, да не первый день голодал, все летал над засыпанной пеплом степью, все искал. Хоть бы мышь какая… Но нет, не видно, только серый пепел да белые кости, обгрызенные диким зверьем. И зачем только послушал Хасан старых воронов, утверждавших, что в степи всегда падали в достатке? Пусть сами падаль едят!
И совсем Хасан отчаялся, когда начало темнеть. Ведь сегодня еще резко, совсем не по-весеннему поменялась погода, будто зима решила вернуться: задул пронизывающий северный ветер, и похолодало так, что на молодую траву выпал иней.
Хасан давно почувствовал, что слабеет. А слабый ворон – мертвый ворон. Все труднее дается полет, все чаще приходится выдергивать свой ум из вязкого оцепенения… «Похоже, я стану единственной падалью в этой степи», – обреченно подумал Хасан, из последних сил стараясь не снижаться.
Но что это?.. Вдруг потянуло дымком… Блеснул вдали огонек… Костер? Если костер, значит стойбище, люди, есть надежда поживиться. Точно, костер! Ворон радостно каркнул и свернул на огонек.
Это оказалось совсем маленькое стойбище: всего один двуногий и лошадь на небольшом островке, уцелевшем от огня. Низкорослая лошадка трясла гривой, рыла копытом, силясь раскопать молодую поросль под пеплом, нанесенным ветром. У костра сидел одноглазый казак, сыпал на холстину муку, добавлял в нее воды из тыквы и бараньего курдючного жира, месил. Потом разгреб угли и пристроил над ними две лепешки, дожидаясь, пока подрумянятся, достал из седельной сумы кусок вяленой конины – балык, налил в глиняную чашу кислого кобыльего молока – кумыса.
Хасан тяжело приземлился в полутьме сумерек, едва устоял на одеревеневших ногах. Совсем плох… Слабый и голодный ворон немного подождал, надеясь порыться в объедках, когда двуногий заснет. Но тот спать не собирался. Не в силах бороться с голодом, Хасан вышел к огню. Будь что будет! Он широко разинул клюв, показывая, насколько голоден.
«Хаш, хаш, хаш!» – выпрашивал ворон, однако близко подходить не спешил – двуногие бывают опасны, а улететь сил уже и не было.
Но казак неожиданно обрадовался говорливому ворону, на чумазом от пепла лице расплылась широкая улыбка. Взял нож, отрезал от балыка, кинул птице. Хасан съел, подошел ближе, склонил голову набок. А казак угостил еще и начал рассказывать, что этот балык готовила его жена Фарида, красавица и умелица, да умерла от мора. Аллах покарал. За что? Казак не знал, чем прогневил всевышнего. И дети тоже умерли. И юрт их почти весь вымер. А сам он жив остался, потому что на дальнем пастбище был. Возвратился в стойбище, а там все мертвые и больные. Жена на его руках умерла. А он ее из хорошей семьи взял, калыма трех коней за нее отдал да баранов три десятка. И юрта у него была – чистый войлок! А зовут его Ибрагим, так мулла назвал в честь ветхозаветного пророка Абрахама! Давно Абрахам жил. Еще до пророка Мухаммеда, благословит его Аллах. Мулла обещал, что это имя принесет счастье. И хорошо сначала все было. Жена, дети, стадо. Но потом карача Кыпчак, верный раб хана Седи-Ахмата, позвал в набег на урусов, и тоже как все ладно складывалось поначалу! Хорошую добычу взяли, серебра звонкого, полон большой. А потом на реке Пахре побил их салтан Касим, брат Ибрагима там и погиб. А ему самому стрела на излете в глаз попала. Чиркнула сверху вниз – и нет глаза! Если бы прямо попала, сгинул бы и он. Но Фарида его и одноглазого любила. Хорошая была жена, домовитая, готовила вкусно, пела красиво. Фарида, Фарида, почему она ушла?.. И ведь как ей шло имя – воистину редкостная была женщина. А дети – сын Али да дочка Фатима такие смышленые… Дочка на мать похожа, красавица, а сын – вылитый Ибрагим. Но умерли, ведь на все воля Аллаха.
Казак все говорил, говорил, не замечая слез, катившихся по седым от пепла щекам. За разговором чуть не упустил стряпню. Снял с углей румяные, чуть подгоревшие лепешки, разломил одну, кинул кусок ворону. Хасан угощение принял и подошел совсем близко, чувствуя, как отогревается. Понял, казаку надо просто выговориться. А тот продолжал рассказывать, как надел рукавицы из толстой кожи, как натянул на голову мешок с дыркой для глаза и похоронил свою семью. Жену, детей, отца с бабкой, братьев, племянников. Взмок весь в том мешке. Юрты сжег: нельзя юрты, где мор был, на земле оставлять. От них опять мор пойдет. А стадо почти все волки погрызли. Некому было охранять. Что осталось – собрал и шурину продал совсем дешево. И вот едет теперь казак в Хан-Керман на реке Эве к салтану Касиму за новой жизнью. Вся степь о салтане Касиме говорит как о великом воине! Он самому хакану урусов Василию ближний друг, почти как брат! Каждому татарину службу дает, никому не отказывает.
Давно прогорел костер, нечего больше подбрасывать в огонь. Сытый казак клевал носом, но продолжал бормотать, как славно он будет жить в Хан-Кермане и служить салтану Касиму. И пусть ворон не смотрит, что казак на вид мал ростом и тщедушен. Ибрагим смел и отважен! А после хорошего похода, если возьмет его Касим себе в войско, будет копить на калым, снова женится, дом заведет, детей. Продолжится славный род…
– А что, ворон, как думаешь, возьмет меня, одноглазого, салтан Касим на службу? – спросил казак, широко зевая и накрываясь потником.
– Ка-а-а-ар, – заверил Хасан, дескать, возьмет, не сомневайся…
Утром казак долго молился, обращаясь в сторону, где по его понятиям находился священный город Мекка, славил Аллаха милостивого и всемогущего. Закончив, доел лепешку, щедро поделившись с вороном, выпил остатки кумыса, взобрался на лошадку и неспешным шагом двинулся по выгоревшей степи.
Хасан долго глядел ему вслед. В памяти снова всплыла та старая сосна над небольшим городком. И лес, его лес. Хасан вдруг решил, что ему пора домой, ничего хорошего в этой степи нет – зря вороны болтали. Поднялся в небо, сделал круг над всадником, громко каркнул, поблагодарив за ужин – да что там ужин, за спасение! – и быстро полетел на север, к своему городу.
Совсем осерчал Аллах всемогущий на бедного Ибрагима, опять послал беду на его голову. Возможно, Ибрагим и сам виноват: не стал дожидаться за Окой нукеров салтана Касима, как другие, решил сам переправиться к Хан-Керману бродом. Да с местом не угадал. Половину реки в седле пересек, а потом снесло его быстрым течением на глубину, еле наплаву удержался, вцепившись в гриву Гривастой. Едва на песчаную отмель вместе выгребли. А вот суму с пожитками унесло течением – плохо привязал, недотепа. А там и сапоги, и халат новый, и провизии остатки. Так голодным на берегу и заночевал.
Выезжают утром нукеры из открывшихся ворот Хан-Кермана, спускаются к берегу, где собрались прибывшие казаки, а Ибрагиму и обуться не во что.
Впереди нукеров карача Хасан на вороном коне. Смотрит на казаков, прибывших из степи, улыбается – растет сила касимовской орды. Много казаков хотят служить салтану Касиму. Славные воины! Здесь и казанцы, и ногаи, и даже крымцы есть. Но в свой юрт Хасан сначала выбирает своих…
– Эй, кыпчаки есть? – зычно кричит карача.
Спешно отзываются казаки степных юртов, тянут руки вверх. Поднял руку и Ибрагим. Так и стоял, пока до него очередь не дошла. Подъехал Хасан, глянул насмешливо на одноглазого воина, низкорослого, босого, обернулся на своих нукеров, те тоже с трудом сдерживают смех. Корявый какой-то, в стареньком, видать, дедовском тягиляе (кожаном доспехе) – хорош герой.
– Так кем ты будешь, вольный казак? – спрашивает карача.
Спешит Ибрагим, сбивается, перечисляя предков своих, отца и деда, и прадеда, и его отца, что караче самого Бату-хана служил, коня под ним водил.
– А глаза где лишился? – интересуется карача, продолжая улыбаться.
Честно рассказывает казак, про поход, про резню на Пахре, про стрелу, что в бровь ударила. Громко смеются карача Хасан и его нукеры, памятна еще всем та битва. Хорошо поучили татары Касима татар Седи-Ахмедовых.
А как заговорил Ибрагим про мор в юрте, так перестал улыбаться карача, по-другому на босого воина посмотрел.
– Весь род схоронил, говоришь? – задумчиво переспросил Хасан и глянул в небо, где кружил большой черный ворон. – Такова воля Аллаха… Давно это было? На себе отметин чумных не имеешь? Точно? Грудь покажи… Тогда вот что, пойдешь за реку, найдешь улана Иссу. Скажешь, я велел тебя в юрт взять. И пусть тебе сапоги подыщет, не принято в войске Касима без обувки…
Сказал и поехал дальше, а вольный казак Ибрагим лицом в гриву своей лошадки уткнулся, обнял за шею. Взяли его, взяли в новый юрт, приняли в семью. Он теперь караче Хасану – преданный слуга. Пусть что угодно просит от него новый хозяин, скажет жизнь отдать – отдаст не раздумывая.
Взял казак Гривастую за повод, пошел к реке. Нечего мешкать, пора свой новый юрт искать.
Удачное место под стойбище выбрал улан Исса: у ручья, впадающего в Оку, так что вода всегда свежая, вкусная. И луга вокруг, а под боком – рощица, и в жару укрыться, и дрова для костра. Стойбище пока небольшое, всего три юрты. В одной, из чистой шерсти, семейство улана Иссы проживает, две жены и полдюжины детишек. В двух юртах попроще – его братья, тоже с женами и детьми. Жен пока по одной на каждого. Остальные казаки – холостые, ночуют кто где, на арбе, покрытой кошмой, в шалашах, а то и просто у костра. Благо, что лето наступает…
Выслушал Исса Ибрагима, широко улыбнулся:
– Я знал твоего отца. Славный был воин. Что ж, Аллах в помощь. Спать будешь там, (указал рукой на старую арбу), пасти будешь их (махнул в сторону отары в загоне), есть хочешь – ешь (указал на глиняный очаг с закопченным котлом, расположенные в центре стойбища). Ну и ладно, располагайся, (посмотрел на босые ноги казака) обувку подыщу.
И хотя с утра урчало в животе от голода, Ибрагим сначала снял седло с Гривастой, приготовил под арбой ложе на ночь, сходил на реку, умылся сам и помыл лошадь, вернувшись, привязал ее к коновязи и только потом подошел к очагу.
Вышла из юрты молодая татарка, вторая жена Иссы, улыбнулась, вынесла пресную лепешку, дала глиняную миску. В котле оказалась каша из проса с бараниной. Теплая еще, жирная, вкусная! Ест казак, пальцы жирные облизывает, так бы все и съел, да гордость не позволяет.
– Наелся? – спросил Исса, зевая. – Вот, носи на здоровье!
Ибрагим рассмотрел пару старых, стоптанных сапог. Дырявые, подошва одного почти отвалилась. Не беда, шило и нитки Ибрагим одолжил у других казаков. Сел под арбой и принялся чинить обувку…
Вскоре понял Ибрагим, что ему действительно повезло с юртом. Десятник Исса работой не обременял, он вообще был добряк и любитель поспать. Его братья хвалили Ибрагима за исполнительность и усердие, холостые казаки хоть и подтрунивали над ним (такова доля новичка), но приняли как равного.
Лишь казак Халим постоянно придирался, особенно когда возвращался из кабака в Городце, и дразнил его одноглазым, смеялся над его бедностью и дырявыми сапогами. Однажды и вовсе хотел заставить за себя работу делать – загон от навоза чистить, а когда Ибрагим отказался, толкнул ногой в спину. Пришлось Ибрагиму его поучить: вскочил, свалил наглеца наземь и отхлестал плеткой, хоть Халим был выше на голову. С тех пор Халим перестал задираться.
Ибрагим прилежно пас отару и стадо, мыл и чистил лошадей, стриг овец, чинил загоны, пилил и колол дрова, в общем, занимался привычной для степняка работой. Не считая заготовки дров, конечно: в степи такого богатства нет, там очаг приходилось топить сушеным кизяком. Большое богатство – лес! А Халим бурчал постоянно, что убирать навоз и пилить дрова – работа для сабанчи или рабов, а не для воинов. Но рабов в юрте Иссы не было. Те сабанчи, что служили караче Хасану, пахали землю и сеяли зерно. Жили они в селе с деревянной церковью, и обижать их карача Хасан строго запрещал.
Так шла неделя за неделей, Ибрагим постепенно обжился и стал своим. Иногда к нему прилетал старый знакомый – ворон, и никогда казак не оставлял его без угощения.
Исса стал доверять одноглазому казаку различные поручения и награждать за прилежное исполнение. По приказу Иссы Ибрагим нередко наведывался в соседнюю рыбацкую деревню, где жили мещеряки. Возил туда кумыс, соленый творог да баранину, привозил обратно рыбу да мед. Старший в том роду мещеряк Ухур – заросший седой бородой муж – хорошо знал бортное дело. Секретами с Ибрагимом не делился, но случалось, что брал его с собой в дубраву на высоком берегу, и наблюдательный казак подмечал, как борты с медом в дуплах искать, как костер под деревом правильно развести, чтобы пчелы не покусали, когда у них мед забирают. А еще Ибрагим постепенно выспросил у старого Ухура, как самому борт для пчел в дубовой колоде устроить, чтобы в нем поселились пчелы и мед туда приносили. И как подвесить колоду на ветку, чтобы мыши не поели пчелиного семейства. Хоть и не охотлив был Ухур поговорить, но многое выболтал.
Заглядывался Ибрагим на его старшую дочку, да хитер старик Ухур, говорил, что решил всем родом принять мусульманскую веру, а у мусульман принято платить за невесту калым. Беден Ибрагим, даже сапог путных нет, халат старый весь истрепался, какой из него жених… И хоть постепенно монетку за монеткой стал копить Ибрагим, но понимал, что до сватовства ему еще далеко.
Пять раз в день Ибрагим прилежно совершал намаз. Славил всемогущего Аллаха и просил себе немножко удачи. Короткими летними ночами, лежа под своей арбой, прислушивался Ибрагим к женским голосам и детскому смеху в юрте улана Иссы и завистливо вздыхал. Свой дом, своя семья. Даст ли ему Аллах еще такое счастье?
В то утро Ибрагим молился особо усердно – очень волновался. После громкого вознесения хвалы Аллаху тихонько просил у него помощи, чтобы на базаре не обманул его хитрый торговец, не подсунул гнилой товар. Улан Исса, заспанный и растрепанный, выпив кумыса, посоветовал на базаре держать кошель за поясом и постоянно придерживать рукой. И подальше держаться от местных мишарей, они все – воры.
Ибрагим доехал до брода и перебрался через Оку, держась за конскую гриву. Пусть вымок весь, зато деньгу сберег. По дороге к городу обсох, повеселел, а как подъехал к крепостным воротам, снова оробел от обилия народа, от шума галдящей толпы.
Над воротами Кайсым-града высились две деревянные башни, с одной лениво смотрел дозорный улан в малахае. Поймав на себе его взгляд, Ибрагим как-то съежился, словно чуя за собой вину. И тут же сам себя одернул: «Ты казак, самому караче Хасану верный слуга, ты здесь равный всем!» Гордо выпрямился в седле, зыркнул на охранника единственным глазом и въехал в распахнутые ворота.
Чем ближе к лавкам, тем гуще толпа. Пришлось спешиться. А товара-то, товара! Ни разу в жизни не был еще Ибрагим в городе на базаре, а потому не видел такого изобилия. Меха! Целый ряд мехов! Торгуют здесь все больше мишари-безбожники, они же мех и добывают: белка, куница, бобер, горностай, рыжехвостая лиса. Вот бы ему на воротник, а то старый шакал совсем облез. Волчьи шкуры, рысьи и даже одна медвежья с целой головой. Вот торговец-мещеряк напялил на себя медвежью шкуру, широко расставил руки-лапы и грозно зарычал, пугая детишек, те с визгом разбежались. Торговец рассмеялся, все рассмеялись.
Первым делом Ибрагим пошел в платяной ряд, ведь за тем и приехал. Обносился он до предела, старый халат поистрепался, весь в заплатах, на локтях – дыры. Да и сапоги единственные, как говорят урусы, «каши просят», один даже пришлось веревкой подвязывать, чтобы подошва не отвалилась. Но сначала – халат.
Халаты на базаре всех цветов, на любой вкус! Ибрагим аж оробел от изобилия. Есть из хорошей шерстяной ткани в мелкую и крупную полоску, есть и суконные, с набивкой из белого хлопка, что согреет в любой мороз. Есть даже халаты из шелка! Торгует ими перс свирепого вида со шрамом через всю морду. Покупателей у него немного – дорого: опасен и долог путь из Персии, и очень ценен этот шелк. Но перс спокоен, знает, что салтанов двор да карачи подъедут только к полудню, покупать обновки своим женам, вот с ними и стоит торговаться. А эти что? Голытьба…
Засмотревшись на шелковый, шитый золотыми нитями халат с воротником из чернобурки, Ибрагим наступил в лужу. Нога сразу промокла, в сапоге противно захлюпало. Нет, с халатом все-таки можно подождать, сначала сапоги!
По дороге в сапожный ряд, отдельно, ближе к ширинскому княжескому двору – невольничий рынок. Ибрагим подумал и свернул туда, просто посмотреть. Разочарованно вздохнул, да и остальные ходят – кривятся. Скверный товар – чумазые худосочные подростки, старики и бабы, такие же растрепанные, в звериных шкурах и босые. То мордва – недоимщики ширинского князя. Не смогли ясак заплатить. Князь изловил их в лесах, прямо оттуда на базар и привел, грязных, искусанных мошкарой. Хотя одна ничего, скуластенькая, на жену-покойницу похожа, только волос светлый. Отмыть бы ее да приодеть. У Ибрагима неожиданно перехватило дух. Нет-нет, не ко времени.
Надсмотрщик над рабами – толстый улан с плетью – лениво препирался с псарем карачи Мангыта:
– Нет товара, откуда ж ему взяться? Будет поход – будет товар.
Ибрагим в последний раз глянул на скуластенькую и поспешил в сторону сапожного ряда. По дороге на сбереженную деньгу купил лепешку с соленым сыром, горячую, прямо из тандыра, маслом политую. Так, жуя, и подошел к сапожному ряду, что напротив конного. Коней здесь, правда, не продавали, лошадьми торговали ногайцы на лугу за стеной, а здесь были седла да упряжь.
Свое седло Ибрагим увидел сразу: настоящее, татарское, гладкой красной кожи, с высокой передней лукой. Вставки у луки из красного дерева с изображениями невиданных зверей – как лошадь, но с двумя горбами на спине. Стремена умно сделаны, хочешь, отпусти на все длину – для спокойной езды, когда и вздремнешь на ходу, а для скорого боя – можно укоротить. И ремешки тонкой работы, хочешь щит пристегни, или суму с пожитками, даже для копья ремешки есть. А уж место для седалища! Гладкое, с правильным изгибом, без шва – одним куском мягкой кожи. Подлинный мастер делал то седло, с великим уважением к седалищу человеческому!
Седло висело над головой торговца с хитрющей слащавой мордой. В жизни Ибрагим к такому торговцу не подошел бы, но это седло… Весь конный ряд изучил Ибрагим, все седла придирчиво посмотрел, пощупал, одно даже на Гривастую свою примерил, а снова сюда возвратился. Вот его седло! Должно быть его!
Торговец, зараза, в этом деле толк знает, речи сладкие говорит, словно медом мажет:
– Тебя, казак, сам Аллах привел к скромному торговцу Мурату! Меня все здесь знают, все мой товар брали, никто никогда не пожаловался. Вижу, что опытный воин сразу лучшее седло увидел, прекрасное седло, достойное верной кобылицы славного казака!..
Снял седло и положил на прилавок, подмигивает, расхваливает. Нет нужды в сладких речах, сам видит Ибрагим, что это за седло, трясущимися руками достает кошель из-за пояса, высыпает серебро на прилавок. Последние деньги, каждую монетку Ибрагим потом соленым заработал. Купец глянул с усмешкой на дырявые сапоги Ибрагима, брезгливо оттопырил нижнюю губу, пересчитал алтыны с тисненым именем Ахмата – хакана всей степной орды и копейки с именем хакана Ивана и всадником с копьем. Качает головой торговец Мурат – мало, указывает на самое простенькое седло внизу прилавка. Ибрагим молча лезет в седельную суму и достает серебряный кувшинчик тонкой работы. Хорош кувшинчик, его Ибрагим добыл на Пахре, когда обоз русской княгини грабил. Великолепной работы сосуд, из самого Хива-града! А Ибрагим как-то нечаянно сел на него – помял. Как они с женой тогда смеялись. Потом выправить мятый бок пытался – не получилось.
Торговец взял кувшинчик, взвесил на руке, достал весы с двумя медными чашками и гирьками, взвесил на них. Снова покачал головой, указал на седло получше, лукаво прищурился. Почуял, что не уйдет этот покупатель просто так.
Вздохнул Ибрагим, полез за пазуху. Главную драгоценность на прилавок положил – золотую монету с профилем греческого деспота. Ту монету он с шеи своего отца снял перед тем, как похоронить. А отец ее от деда получил, дед много о Царев-граде рассказывал, оттуда и привез.
Жадно сверкнули глаза торговца Мурата. Золото! Золотой денарий! Схватил монету, на зуб попробовал, на весах взвесил. Заулыбался, кивнул. Так и быть, забирай седло!
Ибрагим деловито сгреб серебро с прилавка обратно в мошну, потянулся было за кувшином, но Мурат не отдал. Аллахом клянется, что седло дороже стоит, чем одна золотая монета. Врет, конечно, ну и шайтан с ним. Ибрагим молча взгромоздил покупку на спину Гривастой, взял за повод и пошел в сторону ворот. Перед городецкой мечетью остановился, опустился на колени, поклонился. Прошептал молитву. Встал, отряхнул колени и пошел в калашный ряд к урусам, покупать муку. Одним седлом сыт не будешь.
Тем же вечером Ибрагим добыл и халат, и сапоги. У кабатчика, что старьем потихоньку торгует, на старое седло сменял. Халат был хорош, чистой шерсти в мелкую полоску, только спереди весь в заскорузлой крови и дыра большая на животе. То не беда, кровь застирать можно, а дыру зашить и поясом прикрыть. Купленные сапоги Ибрагиму были сильно велики, ну и что с того? В носки можно сена засунуть, зато крепкие и без дыр.
Время летело стремительно, за летом промелькнула осень, и словно куда-то торопясь, пришла ранняя зима. Она выдалась почти без заморозков, но с обильными снегопадами. Татары потянулись с луговых станов в села и деревни на зимовку, погнали скотину в стойла. Вот и улан Исса велел собирать стадо и сворачивать юрты. Давно пора, а то, признаться, холодно было уже ночевать под арбой, зяб Ибрагим, особенно под утро.
Помимо дома у карачи Хасана Уссейнова был в селе большой сарай, деревянный, крытый соломой, с двумя очагами. Там холостые казаки ночевали на грубо сколоченных нарах. Забот у Ибрагима в селе было немного: поутру задать корм лошадям да почистить стойла. Днем ездили за дровами в ближайшую рощу и за водой на родник. Иногда за сеном на луга, там еще много осталось в копнах.
Самой неприятной работой было чистить овины, и когда приходила очередь Ибрагима, у него с утра портилось настроение. А когда работы не было, казаки ходили на охоту, рыбачили, вечерами каждый развлекался, как умел. Ибрагим пробовал шить седла со старых шкур по образу купленного на базаре, получалось не очень.
Раз в неделю улан Исса собирал казаков на своем дворе. Он с братьями жил на окраине – в своих юртах. Приезжали верхом, при оружии. Исса придирчиво осматривал казацкие саадаки, проверял наличие стрел в колчанах, вот и весь смотр. «Будет ли поход?» – с надеждой спрашивали казаки. Исса отвечал уклончиво, мол, скажет Касим идти в поход, пойдут, а пока ждите…
Одним морозным утром Ибрагим с Халимом отправились на Оку. От морозов родник промерз, так что воду теперь брали на реке. Нетрудная работа: приехать, вырубить полынью да наполнить две большие бочки на санях и еще льда накидать в запас. Халим привычно бурчал, что такая работа для сабанчи, а не для воина, Ибрагим не обращал на него внимания. Когда собрались возвращаться в село, Ибрагим заметил на реке что-то странное. Не разберешь, зверь или человек. Если человек, зачем ползет?
Позвал Халима, подошли, посмотрели.
Человек! Только замерз едва ли не до смерти и побит шибко. Одет, как правоверный, но не казак. Босой, без шапки, голова обмотана оторванной полой зипуна. И бормочет что-то словно в бреду. Пригляделся Ибрагим, лицо-то знакомое, хоть и в запекшейся крови вымазано. Э, да это Мурат, тот самый торговец, что ему седло продал. Вот так встреча!
Долго не думали, решили с собой купчину взять, не замерзать же правоверному. В селе у очага отогрелся купец Мурат. И сразу начал плакать:
– Вез в Городец товары к базарному дню, а вчера вечером напали на обоз разбойники. В черных шапках все, злые, свистят. Прямо с высокого берега и навалились, людей побили, товар с санями и лошадями забрали. Меня дубиной сильно ударили, упал, мертвым притворился. Хорошо, что не добили, но шапку взяли и сапоги стянули.
Послали за Иссой, приехал десятник, послушал бедолагу и велел казакам собираться. Купчину наскоро одели и обули, взяли с собой.
Следы обоза нашлись быстро, благо ночью и утром не снежило, так по ним и до деревни добрались. Недалеко от берега мещерская деревушка в десяток землянок. Все ясно улану Иссе – местные шалят, за разбой взялись. За что их надо примерно наказать.
Торопиться не стали, Исса послал двух разведчиков посмотреть, нет ли засады. Казаки вернулись быстро, доложили:
– Вроде тихо, в деревне только бабы да дети, мужей не видно. Есть свежий след от саней, ведет в чащу. Значит, поехали прятать награбленное.
Кивнул Исса, велел дозорным показывать дорогу.
Не осторожничают разбойники, даже охрану не выставили. Грузят кули да мешки с саней в амбар, стоящий на столбах посреди большой поляны. Подивился Ибрагим: мудро придумано, в такой амбар ни зверь крупный не заберется, ни мышь мелкая. И талые воды не подмочат.
Разом налетели татары, мещеряки даже не успели за копья схватиться. Визжат только, разбегаются по сторонам да валятся один за другим под ударами татарских сабель. Вожак только и попытался сопротивляться, вскочил на сани и давай дубиной размахивать. Хотел Халим его из лука поразить, да Исса остановил, велел достать арканы. Свистнули веревки с петлями, повалился в снег вожак, от злобы зубами скрежещет.
Слез купчина с коня, подбежал к саням, начал щупать мешки да кули. Потом в амбар поднялся, там смотреть стал. Высунулся из дверной щели, улыбается, едва не плача: весь товар тут, целый. Не успели разбойники растащить.
Исса кивнул своим бойцам:
– Добро, теперь займемся деревней.
Мещерскую деревню окружили по всем загонным правилам. Перекрыли дорогу, на тропках встали парами. Никто не ушел! Собрали баб да стариков у деревянного идола со страшной мордой. По землянкам порыскали, по амбарам, только брать там нечего, разве что меда немного нашли да шкурки куньи.
Исса придирчиво рассмотрел мещеряков, выбрал девок помоложе, да баб покрепче. Велел их крепко вязать. И уцелевших мужиков тоже забрали. Притихли мужики, смотрят испуганно. Купец Мурат к одному подскочил и давай его плеткой охаживать – узнал на нем свою шапку и сапоги. Смеются татары, по делу разбойнику наказание.
Дал команду Исса, обоз двинулся в обратную дорогу. Пленные теперь станут сабанчи, дрова будут пилить и навоз вычищать. А самых строптивых на базаре в Городце продадут. Крепкие невольники нынче в большой цене!
Вечером собрались у Иссы в юрте. Улыбается улан Исса, доволен. Щедро расплатился купец Мурат, половину всего товара татарам отдал. Сам купец с кислым лицом у очага сидит, жалко товара. Но половина лучше, чем совсем ничего. Исса велел позвать в юрту Ибрагима и Халима, говорит:
– Поступи по совести, купец! Отблагодари своих спасителей отдельно. Этот тебя нашел, а вместе они тебя не бросили.
Благодарный и многоречивый Мурат подарил Ибрагиму большой кусок шерстяной ткани. Но улан Исса смотрит выжидающе, смеется:
– Ай, недорого ценишь свою жизнь, купец. Всего-то в отрез материи?
Мнется купец, но вот в глаза Ибрагиму глянул. А ведь действительно, жизнью своей он ему обязан. Не нашел бы его Ибрагим на реке, совсем замерз бы. Так и сдох бы без упокоения, и не видать ему в загробном мире райских садов. Полез Мурат за пазуху, долго там рылся и, наконец, вытащил монету с ликом римского деспота. Ту самую.
Счастлив Ибрагим, вернулся к нему отцовский подарок. Аллах справедлив! Мысленно поклялся Ибрагим, что больше не расстанется с этой монетой.
Только Халил не рад: вроде бы, вместе купчину спасли, а ему только шерстяной отрез достался, и тот меньше, чем Ибрагиму! Какой же ты везучий, шайтан одноглазый!
Пришло время рассказать о главном – о войске царевича Касима. Что было за войско? В чем была его сила? Почему русские князья так охотно брали на службу родовитых татар?
Здесь нам не обойтись без подробного описания монгольского войска времен Чингисхана и Батыя, ведь по его образу и подобию создавалось и татарское, в том числе и касимовское. И правда, зачем придумывать новое, когда и старое надежно работает?
Общая черта у всех монголов – они воины! Так их воспитывали с детства, по законам степи. Все монголы – всадники, отлично экипированные и защищенные доспехами, в поход отправлялись, имея двух запасных лошадей.
Военному искусству монгол учился с детства. У монголов говорят, что их сыновья сначала садятся на коня, а только потом учатся ходить. Каждый подросток отлично владел копьем, саблей, арканом, луком. Монгольский лук – произведение военного искусства. Это не просто деревянный сук с натянутой веревкой, это сложная комбинация из особых пород дерева, рога и воловьих жил. Изготовление и сушка лука в особых условиях занимали порой несколько месяцев, зато полученное оружие имело огромную пробивную силу и позволяло выпускать с седла более двадцати стрел в минуту на большое расстояние. Помножьте это число на 10000 (состав одного монгольского тумена), и вы поймете, какой смертоносный град обрушивался на врага монголов еще перед началом основной битвы.
Кроме того, серьезным преимуществом в бою было укороченное стремя, позволявшее воину привставать и усиливать сабельный удар, вкладывая в него вес тела.
Не забудем и о личных качествах каждого воина. В бою они – бесстрашны, и даже окруженные врагами сражаются до последнего:
Устройство монгольской армии до сих пор поражает. Разделенная на десятки, сотни, тысячи и «тьмы» – тумены, она была удивительно мобильна. В ней царила жесточайшая дисциплина, при которой за трусость одного воина, проявленную в бою, казнили весь десяток. В то же время, безрассудство решительно пресекалось. Монголам запрещалось вступать в бой без предварительной разведки, а при трехкратном численном превосходстве противника предписывалось организованно отступать. За нарушение устава монгольского войска, утвержденного лично Чингисханом, всех нарушителей, невзирая на должность и происхождение, ждало одно наказание – смерть.
В тактике боя монгольские военачальники всегда были большими хитрецами, они активно применяли ложное отступление и заманивание противника в ловушку с последующим окружением и добиванием.
Не имея равных в открытых полевых сражениях, они без проблем брали крепостные стены осажденных городов. И здесь «дикие» монголы показали себя ярыми поклонниками научно-технического прогресса. При осаде монгольское войско применяло самые разные виды таранов и камнеметных машин, забрасывая города булыжниками и тюками горящей соломы, пропитанной нефтью. Да, конечно, все это изобрели и изготовили китайцы, они же и обслуживали мудреные механизмы. Но монголы охотно использовали в своих целях достижения побежденных народов.
Есть предположение, что с указанными в русских летописях «пороками», которыми обстреливались и поджигались русские города (подобие европейских требушетов), по русским городам применялись «ракетные установки» типа наших «Катюш». Китайцы набивали бамбуковые стволы порохом и запускали их со специальных рам в сторону осажденных. Стенам такие ракеты почти не вредили, но пожар в городах устраивали гарантированно. И, безусловно, неведомое оружие сильно действовало на психику обороняющихся.
Лазить на стены монголы не любили, они посылали на штурм воинов из завоеванных стран и племен. При этом применяли еще одно страшное военное изобретение – «хашар». Перед штурмом они собирали пленных и население из округи и гнали эту толпу на крепость забрасывать рвы хворостом и ставить лестницы к стенам. Осажденным приходилось выбирать: расстреливать соплеменников и даже родню из луков или погибать самим.
И лишь когда в стенах образовывался пролом, или открывались под ударами таранов городские ворота, монгольская рать врывалась на улицы, вырезая всех подряд, не жалея ни малого, ни старого. По сегодняшним меркам, военное преступление, но у монголов это было в порядке вещей. Главное – выполнить поставленную великим ханом задачу. Любыми способами.
Самое удивительное, что сам Чингисхан всегда мечтал о… вечном мире. Он считал, что когда его победоносная армия дойдет до «Последнего моря», и все подчинятся его воле, наступит «Золотой век» процветания и благоденствия. Войны прекратятся, люди будут жить по единым законам справедливости и гармонии. И надо признать, многое у него получилось. По крайней мере, в завоеванных землях установился такой порядок, что «…некая знатная дама в богатых украшениях и без охраны доехала из Багдада в Пекин, имея всегда днем пищу, а ночью – кров». И никто ее, заметьте, не ограбил.
Чем обеспечивался такой удивительный для средневековья порядок на огромной территории? Четко отлаженной бюрократической системой, которую создали под монголов покоренные китайцы. Монголы воевали и завоевывали. Китайцы все описывали и учитывали, встраивали в общую систему империи завоеванное, обращая его в стабильный доход.
Было бы ошибкой считать монголов кровожадными дикарями. Китайская летопись «Сведения о черных татарах» (Хэй-да ши-люэ) 1237 года рассказывает:
Монголы учились сами и брали лучшее у покоренных народов. Например, созданная по китайскому образцу система ям – почтовых станций – позволяла доставить донесение из ставки хакана в монгольской степи «в страну Угорщину» – Венгрию всего за две недели. «Дикая орда» Чингисхана была куда мощнее «просвещенной Европы» и в экономическом плане. Один «шелковый путь» многого стоил!
Империю Чингисхана постигла судьба подобных – разделение после смерти основателя на отдельные государства, борьба между наследниками за верховную власть, гражданские войны. Великая империя Чингисхана просуществовала недолго, но и разделившись на несколько улусов – орд, чингизиды продолжали править большей частью известного тогда мира, а монголы еще долго считались лучшими воинами.
Но ведь два века прошло! Неужели ничего в войске не изменилось? Изменилось, и весьма существенно, прежде всего – этнически.
Степное войско теперь редко кто называл монголами, куда чаще – татарами. Слово это китайское, означающее собственно… всех некитайцев. Как римляне называли чужаков варварами, якобы они говорят «вар, вар, вар», так и китайцы считали, что соседние с ними народы говорят непонятное «тар, тар, тар» – тараторят. Отсюда и татары, а «тараторили» на разных языках и наречиях десятки, сотни разных племен и народов, проживающих в степях, лесах и горах огромной монголо-китайской империи. Правда, самих монголов китайцы из общей массы «тартаров» по-прежнему выделяли. Может быть потому, что монголы их крепко били, завоевали и заставили служить?
Но то монголы, а что татары? Было ли отличие татарского войска от монгольского? Отличие было, и прежде всего – в утрате принципа единоначалия. Если в бою татары оставались такими же бесстрашными, то принцип обязательного общего единоначалия был утерян. Татарский князь мог начать битву на стороне одного хана, а в финале сражаться уже за другого чингизида. В итоге военная элита монголов сильно поредела в ходе гражданских войн. Особенно это коснулось Большой Орды, где кроме войн удар по военной элите нанес религиозный вопрос. В первой половине XIV века Хан Узбек, убежденный мусульманин, решил привести к исламу всю Орду. Знатные татары, до того абсолютно терпимые в вопросах веры, его не поняли: «Довольно того, что служим тебе, какое тебе дело до того, во что мы верим?» Этот довод хана не переубедил, в ходе «полемики» были казнены тысячи представителей ордынской знати, не желавших принимать ислам с обязательным обрезанием, в том числе и кровные чингизиды!
Злую шутку сыграла и излишняя уверенность татар в своем военном превосходстве. После разрыва отношений с монгольским улусом прекратился доступ к передовым китайским технологиям, военная наука практически не развивалась. Татарское войско оставалось прежним, как в вооружении, так и в тактике: обстрел врага из луков, решительный натиск, быстрый маневр, окружение и добивание стрелами и саблями.
А времена меж тем менялись, прежде непобедимая татарская конница получила серьезного противника в виде отрядов арбалетчиков и пикинеров, а также рыцарей в тяжелом доспехе – панцире, который не могли пробить стрелы. Все чаще на полях сражений гремели орудийные и мушкетные залпы. А татары оставались верными кольчуге и луку, наличие «огневого боя» у крымских татар, вторгшихся на Русь и атаковавших Касимов, отмечено только в 1515 году. И то, это были оружейные поставки из Турции.
Был развеян и миф о непобедимости ордынского войска. Теперь при атаках татарской конницы противостоящие ей полководцы применяли все более сложные системы войсковых построений, активно используя рельеф местности, частоколы, ямы и прочие ловушки. Отдельные татарские князья нередко возвращались из набегов на Русь битыми, но против большого войска Орды русские устоять не могли. И только Дмитрий Донской на берегах Вожи (1378) и Дона (1380) доказал, что и объединенные русские могут бить Орду.
Но все-таки память о Батыевом нашествии и двух веках постоянной степной угрозы крепко вросла в память русского народа. Татар боялись все, от великих князей до последнего крестьянина, этот страх впитывался с молоком матери. Укачивая дитя в люльке, мамаша грозилась: «Вот будешь плакать, придет злой татарин и заберет». И ведь точно, мог прийти и забрать, ищи потом ту мамашу на невольничьем рынке в Казани, Сарае или крымской Кафе.
Татары веками оставались для русских самым страшным противником. И как с ним бороться?
Ответ оказался неожиданно прост: для войны против татар надо привлечь других татар.
Татары на службе у русских князей появились давно. Можно сказать, с тех пор, как у тех снова завелись деньги. Едва оправившись от Батыева нашествия, русские князья снова стали воевать меж собой. Некоторые сразу сообразили, что в борьбе с соседом легче нанять татар, нежели собирать и постоянно содержать большое войско. Наемники чуть дороже, зато результат стопроцентный: никто не мог устоять против татар.
Первыми татар стали нанимать рязанские князья, но особо отметился в этом деле московский князь Иван Калита (прозвище связано с кошелем, полным денег). Получив ярлык на правление, он стал регулярно собирать для Орды дань со всей Руси, кое-что оставалось у него в суме. На сэкономленное он тех же татар и нанимал, с их помощью существенно укрепил и расширил московское княжество. А татары, получив от Калиты оговоренную награду, пополняли ее награбленным по дороге и уходили домой, в степь.
Но и степь стала не та, в ней уже не было прежней вольницы. Считается, что первый большой приток служивых татар на Русь начался как раз при хане Узбеке (правил с 1313 по 1334 гг.), насильно заставлявшего всех татар принять мусульманскую веру. Не желая принимать ислам, многие беки и мурзы уходили к русским, где их охотно принимали в состав правящей элиты, жаловали селами и даже городами. А если родовитый перебежчик еще и крестился, он смело мог рассчитывать на руку боярской дочери, и боярин такому зятю был очень рад, ведь «окрестишь басурманина – спасешь душу его, и тебе за то грехи спишутся в двойной мере». Эти татары были уже не наемники, а скорее – насельники. Татары, союзные великим князьям.
Забегая вперед, отметим: союзные татары весомо участвовали в семидесяти процентах побед русского войска. Часто это участие имело ключевое, решающее значение. Если учитывать этот фактор, то нужно признать, что без беспрецедентного союзничества русских и татар история России сложилась бы иначе.
А пока вернемся к Большой Орде. В 1357 году после смерти «доброго хана» Джанибека в Большой Орде началась «великая замятня». С тех пор в борьбе за престол чингизиды с воодушевлением резали друг друга на поле брани и в дворцовых спальнях. Редко кто сидел на троне более года. Именно в этой «мутной воде» и проявился талант темника Мамая, посадившего на трон Орды не менее трех ханов. Но и Мамай был разбит сначала Дмитрием, а потом сумевшим вновь объединить Орду Тохтамышем.
Личность этого без сомнения одаренного правителя наши историки оценивают по-разному. С одной стороны, Тохтамыш навел порядок в Орде, провел экономические реформы, дружил с Дмитрием Донским. С другой, взял хитростью да сжег Москву, увел огромный полон, заставил платить немалую дань. Но после того как сам Тохтамыш был разбит Тамерланом и погиб, сыновья его… жили в Москве, при дворе великого князя. Позже трое из них были ханами Большой Орды, и потомком одного из них стал уже знакомый нам Улу-Мухаммед.
Новый город Ханкерман на Оке при Касиме стал столицей нового государства. И одновременно щитом, прикрывающим окские броды и переправы, прямую дорогу из ордынской степи и Казани на Русь.
Ока – река полноводная и широкая с быстрым течением. Но встречаются в ней и «узкие места», а также броды. Именно исходя из необходимости защиты этих узких мест и создавался «Окский рубеж» или «Большая узда» – система пограничных укреплений вдоль Оки и Угры.
Ко времени начала правления Ивана III рубеж выглядел следующим образом:
Конные дозоры постоянно курсировали вдоль окского берега, готовые в любую минуту сообщить об опасности. Если дозор замечал, что степняки начали переправу, самые быстрые всадники немедленно мчались в город к воеводе, тот посылал к указанному броду крупные силы. Не дашь ордынцам переправиться – предотвратишь набег.
Самыми уязвимыми местами в этом рубеже были город Алексин, расположенный на правом, степном берегу, как и Рязань, а также практически незащищенная Мещера. Какой смысл охранять броды под Коломной, если степняки спокойно переправлялись через Оку в Мещере и шли на Москву по рязанским землям?
С появлением в Мещере войска Касима эта брешь закрывалась: касимовские татары охраняли окские переправы от границ рязанских земель и до муромских пределов. В случае большого набега Касим объединял полки с рязанским воеводой. Со временем большинство приокских городов «Большой узды» были отданы в удел именно союзным татарам – царевичам и князьям из разных юртов. Таким образом, великий князь московский получал сразу и разящее копье, и щит. О копье – ударе татарской конницы уже было сказано. Но с появлением нового татарского города Русь получала еще и крепкий щит в беззащитной прежде Мещере. Как показала история, этот щит был действительно почти непробиваемым. При набегах и степняки, и казанцы, а позже и крымские татары обходили касимовские пределы стороной. Иначе им пришлось бы столкнуться с касимовским войском – профессиональными военными, можно сказать, гвардией великого князя.
По сути Ханкерман на протяжении двух веков – военный город и государство, населенное умелыми бойцами. По первому приказу они готовы выступить в поход. Всякий знает свое место в строю, у каждого всегда готов припас для похода, сменные лошади. Доспехи начищены, оружие наточено. Салтан часто устраивает «смотры», оценивая состояние и боеспособность войска, проводит учения.
Теперь о социальном составе. Салтан всегда окружен телохранителями, составляющими его двор. Они живут во дворце и беззаветно верны салтану. Попутно они выполняют придворные должности – псарей, сокольничих, конюхов и т. д. Приближенные к салтану лица – мурзы и князья с уланами и нукерами. Они получают за службу жалование, имеют свою долю в военной добыче.
Визири или карачи составляют личный каучин салтана.
Карача (карачай, бей) – глава уважаемого рода, который подчинялся только хану или салтану. Свою верность карачи доказали в боях ратными подвигами. Карача владел большой усадьбой в городе, но бывал там редко. В основном, жил своим уделом в окрестностях, где у него села, табуны, стада. Там он – царь и бог. Он богат, его сабля из дамасской стали в богатых ножнах, его латы – пластинчатый доспех или кираса, под ним – лучшие кони.
В походе карачу сопровождали мурзы и беки – знатные воины, его ближайшее окружение. Они тоже имели свои уделы, но поменьше и поскромнее. И доспехи у них были попроще.
Особым сословием были уланы – профессиональные воины, охранники, придворная стража салтана. Уланы набирались, в основном, из десятников, показавших себя в боях.
Позже по образу и подобию уланских татарских отрядов формировались уланские эскадроны лучших армий мира. Это – легкая кавалерия, быстрая и маневренная.
И, наконец, казаки, которые нанимались служить к мурзам (князьям). Их имущество мог составлять один дырявый халат (до первого набега), лук и сабля. И обязательно конь. Татарин скорее расстался бы с халатом, чем с конем. Благосостояние казака напрямую зависело от военной добычи.
Слово казак (козак) в разных тюркских наречиях переводится по-разному. От совсем уничижительного «бездомный, безродный» до гордого – «свободный». По Соловьеву, первое упоминание о казаках на Руси встречается в летописи «Повесть о Мустафе царевиче», том самом сыне Улу-Мухаммеда, что погиб под Рязанью в декабре 1444 года. В повести упоминаются «мордва на лыжах и казаки рязанские», которые пришли на помощь москвичам против татарского царевича Мустафы. Откуда у рязанцев казаки? Еще в XIV веке при князе Олеге Рязанском упоминается служивший ему татарский князь Салахамир. Тот принял христианство, женился на дочери Олега, от Салахамира и пошли рязанские служивые татары и казаки.
Как казаки попадали в Касимов? Разными путями.
Могли прийти юртом (целым родом).
Услышали, что на реке Оке сел своим царством новый салтан – потомок Чингисхана. Что богат и удачлив в боях. Что набирает себе войско и щедро платит. И землей жалует – заливными лугами. У него даже город есть с надежными стенами и мечетью! Почему не служить такому салтану?
Глава юрта долго обдумывал услышанное о Касимове, потом собирал родню и выносил вопрос на обсуждение. В случае достижения согласия юрт сгонял стадо, грузил пожитки на арбы и двигался на Оку к бродам. По прибытии глава рода представлялся салтану, подробно перечислял своих предков, расхваливал достоинства своих воинов. Как правило, никому не отказывали, салтан принимал от вновь прибывших клятву верности и давал удел, где можно было поставить юрты и пасти скот. Это аванс, новый князь с воинами должен был отработать преданной службой, доказать отвагу в боях.
Приходили наниматься на службу к Касиму и его мурзам и совсем одинокие казаки.
Татарский казак мог остаться одиноким от мора или степного пожара, от войн и усобиц, от засухи и падежа скота. Причиной одиночества могли послужить размолвки в семье: казак поссорился с отцом, когда тот не дал скота для калыма за невесту, или поругался с братьями после дележа отцовского наследства, вот и выгнали из юрта после драки. Одному в степи выжить трудно, почти невозможно. Выход – наняться на службу к князю или беку и добыть славу с богатством верностью и острой саблей.
Вовсе не обязательно случаться большой беде, чтобы казак ушел из родного юрта на службу «большому князю»: просто отправился на поиски лучшей жизни, приключений и добычи. А потому простой казак всегда готов к походу, ждет его, ведь где война, там и добыча…
Казаком мог стать любой, невзирая на национальность, достаточно знать язык и верить в Аллаха. И, конечно, всегда быть готовым к войне. Иными словами, казаками становились люди пассионарные.
В скором времени на русских окраинах (украйнах) в верховьях Дона стали появляться казаки иной веры – христианской. И тоже никакого деления по национальному признаку, будь ты славянин или мордвин, крещеный башкир или чуваш, татарин или литвин, достаточно было выйти в центр казачьего круга, ударить шапкой оземь и сказать: «Верую в Господа нашего Иисуса Христа, хочу быть казаком вольным». И если круг кричал «Любо!», новый казак обретал новую дружную семью и получал свое место в казачьем круге за общим котлом. На первое время пропитание и кров ему были обеспечены, а там как себя покажет.
Мы упоминали выше, что постепенно многие союзные татары крестились и фактически становились русскими, ведь русский – в первую очередь православный. Но этот процесс «обрусения» растянулся на столетия.
Были ли различия между татарскими и русскими казаками помимо веры? Да, были.
У татар важным фактором оставались родственные отношения, причастность к роду или тейпу. Элитой были княжеские роды, командиром войска мог стать только родовитый татарин. А сверхэлитой были чингизиды.
Русское казачье войско (донские казаки и Запорожская сечь, которые, по некоторым данным, происходят от черкесов), как и яицкие (уральские) казаки, напрочь отвергало сословное деление. Если татарский казак всегда был свободен и сам выбирал себе хозяина, то русские и мордва бежали на Дон или на Урал от крепостной зависимости, и нового ярма на шею не хотели. Атаманом мог стать любой, проявивший смелость и отвагу, а также организаторские способности. Ведь без организации любое войско – толпа.
В военном плане русские казаки переняли приемы и тактику боя татарского войска – быстроту, маневренность, умение запутывать врага, заманивать его в ловушки. И безмерную отвагу. Проявить трусость – опозориться навеки! Правда, русские казаки больше внимания уделяли огневому бою.
Бежав от неволи на русские окраины, православные казаки не теряли связей с Родиной и верно служили русскому царю. Охраняли рубежи государства, сражались с его врагами. Царя любили. Бояр – нет. Так уж на Руси заведено, царь у нас хороший, добрый, справедливый, это бояре – супостаты! За службу царь награждал казаков жалованием: «свинцом, порохом, вином, денежной казною».
Та же система материального стимулирования была и в Касимовском царстве, но с четкой субординацией по родовому принципу. Попасть в салтанов двор мог только высокородный татарин. Карачи предпочитали брать на службу своих соплеменников из определенных родов. И чем отважней карача, тем больше шансов на хорошую добычу в случае войны имели его казаки.
Видимо, название Старый посад появилось после основания Касимом нового города Ханкермана. Жили в посаде, то есть за стенами старого Городца те, кому в самом городе места не досталось, – мишари и татары без определенной принадлежности к какому-либо юрту, а также мещера и эрзяне, сохранившие племенной уклад. Эрзяне и мещера были важной составляющей экономического развития ханства, так как основным продуктом, ценимым на всех рынках того времени, оставалась пушнина: куница, белка, лиса. Меховой воротник составлял обязательную часть одежды каждого уважающего себя татарина, а лисьи шапки, укрепленные поверх шлема, – непременный атрибут отборного монгольского войска. Соболь и чернобурка были и вовсе элитными товарами, доступными лишь состоятельным правящим классам.
В Старом посаде торговали большей частью недорогим товаром для небогатых татар, а попросту – старьем. К вещам тогда относились трепетно, даже тряпье не попадало на помойку, а шло на набивку тюфяков или стеганых халатов из рогожи.
За Старым посадом располагалось татарское кладбище. Для мусульман крайне важны семейные, родовые захоронения. Если хоронят в этой земле, то земля уже не чужая.
Степняки в городах приживались плохо. Не привыкшие к тесноте, склонные к кочевому образу жизни, они проживали большей частью в заокских юртах – стойбищах на заливных лугах. Зимой перебирались в город или села.
Села тоже различались по родовому принципу, в «элитных» – белых проживала ак каймак (знать), в тех, что проще – черных (кара зиибуннар) жили небогатые и неродовитые казаки, а также пленные, захваченные в войнах. Отдельно селились сабанчи – данники и полонники. Однако никаких цепей и колодок, как у рабов. Они просто возделывали землю, выполняли хозяйственные работы. Единственным ограничением их свободы было запрещение выезжать куда-либо без разрешения хозяина.
Сабанчи – православные рабы, земледельцы, взятые в плен или купленные оптом на базаре. При Касиме их статус мало отличался от существовавшего в Орде. Бесправные холопы, полностью зависевшие от своего хозяина. Но уже во времена княжения Ивана III положение сабанчи значительно смягчилось. Как мы упоминали выше, союзным татарам запрещалось брать в плен и продавать православных, насильно обращать их в ислам. По сути, они становись крепостными крестьянами на салтановых землях или в уделах его карачей.
Последние годы правления салтана Касима в русских хрониках отражены скупо – не было крупных войн, но все же есть указания на совместные походы Касима и Ивана Васильевича – будущего великого князя Ивана III. Объединитель Руси, став соправителем еще при отце, в полной мере осознавал важность татарского ханства на русской окраине. Особенно в вопросах, нацеленных на обретение независимости Руси от Орды.
Касимовское царство использовалось и как довод в дипломатии. Русские послы не раз говорили турецкому султану, дескать, какая может быть у русских вражда с правоверными, когда совсем рядом от Москвы – действующая мусульманская мечеть? Этот довод признавался весомым, тем более, Касимовское царство действительно было самостоятельным государством.
Назвать точную численность касимовского войска времен основания царства невозможно. Касим имел свою постоянную уланскую сотню, его карачи могли быстро собрать в поход порядка четырехсот воинов, проживающих в ближайшей округе. Столько же, видимо, выставляли ширины. Объединенное войско вырастало до полуторатысячного полка после присоединения к нему мурз, беков, улан и казаков из Кадома, Темникова, Елатьмы и прочих окрестных юртов.
Неизвестно, какие отношения сложились у Касима с братом Махмудом, правившим в Казани. Учитывая обстоятельства – вряд ли теплые, но и набегов казанцев на Русь в то время почти не было. Более того, хроники сообщают, что в 1465 году, когда первый казанский хан Махмуд скончался, Касим женился на вдове брата. Практика для чингизидов обычная: после смерти мужа вдова выходит замуж за следующего по старшинству брата и с детьми остается в семье. В нашем случае это прямая заявка на казанский престол! Касим становится единственным оставшимся в живых сыном Улу-Мухаммеда, старшим мужчиной рода.
Как следствие, в 1467 году часть казанской знати во главе с князем Абдул-Мамоном из ширинского рода, недовольная правлением нового хана Ибрагима, пригласила на правление Касима как старшего мужчину царского рода, к тому же женатого на царице.
Думаем, вовсе не случайно именно этим годом современные татары датируют строительство каменной мечети в Касимове. Не царевич, но уже законный хан строит подобающую его статусу мечеть. Но…
Очень важное здесь: «Он же, не опознав лести их…». Именно по этой фразе мы можем сделать вывод об отношениях Касима и его старшего брата Мамутяка (Махмуда), а также Москвы и Казани той поры. Не было никакой вражды, были устоявшиеся договоренности. Касим и не подумал бы идти на Казань, если бы не та «лесть». Его просто обманули, сообщив, что вся Казань хочет призвать его на царство. И великий князь Иван III дал ему войско. Тем самым, стоит признать, русские первыми нарушили мирные договоренности с Казанью. Да, из-за интриг казанских царедворцев, но факт остается фактом.
После возвращения касимовского войска из того бесславного похода Касим заболел и в скором времени и скончался (1469). Первая попытка русских мирно посадить «своего» хана на казанский трон успехом не увенчалась.
Где похоронен салтан Касим? Споры по этому поводу продолжаются, большинство историков указывают на Старотатарское кладбище Касимова, сегодня, к сожалению, полностью утраченное, но нам кажется более вероятной версия, что искать его могилу следует в Казани.
В 1977 году в ходе строительных работ в Казанском кремле рабочие обнаружили на трехметровой глубине древние плиты с арабским орнаментом. Спешно вызванные археологи установили: это захоронения казанских правителей.
Примечательно, что хотя стены мавзолея были разрушены, сами погребения остались нетронутыми. Ученые выяснили, что в обнаруженных захоронениях покоятся останки первого казанского хана Махмуда и его внука хана Мухаммед-Амина. По их черепам была проведена реконструкция, и сегодня мы можем увидеть, как выглядели старший брат нашего Касима и его внучатый племянник Мухаммед-Амин.
Каков был облик мавзолея казанских ханов? Возможно, ответ стоит искать в… Касимове, где до наших дней сохранилось текие (мавзолей) хана Шах-Али. Но о нем – позже.
В 2017 году останки казанских ханов и их родственников были торжественно перезахоронены в новой гробнице, устроенной поблизости. На памятном камне, установленном рядом, начертаны имена казанских владык: Махмуда, Ибрагима, Халиля, Мухаммед-Амина, Джан-Али и Сафа-Гирея.
Спорить с вырезанным в камне трудно, но точно доказанными пока считаются имена двух упокоенных здесь ханов: Махмуда и Мухаммед-Амина. Возможно, что рядом с Махмудом покоятся останки его братьев Мустафы, Якуба и Касима? Или даже его отца Улу-Мухаммеда? Не исключено. Ученые прямого ответа пока не дают.
Вернемся в 1469 год. Великий князь Иван отпустил вдову Касима Нур-Султан в Казань к семейству, к сыну – хану Ибрагиму. Нур-Султан обязалась привести хана «к смирению перед Москвой». Видимо, уговоры матушки не помогли, и казанцы, разъяренные недавним походом Касима с великокняжеским войском, продолжили набеги на русские пределы. В том же году русская речная рать нанесла поражение казанской речной флотилии, осадила Казань и, перекрыв доступ к воде, вынудила город сдаться. Хан Ибрагим и вся Казань покорились московскому князю и дали шертную клятву: не обижать русских купцов, отпустить на волю православных невольников, не дружить с врагами Москвы.
С тех пор политика московских князей по отношению к Казани выстраивалась по одному и тому же сценарию – либо дружественный хан на престоле, либо война. И территориально, и экономически Казань была слишком важна для набирающей мощь Руси, Казань – это волжский путь, это ключ к Сибири, это ворота на Восток!
А позолоченный сандаловый трон в Ханкермане занял сын Касима, салтан Даньяр.
Проснулся ворон Хасан от шума и криков внизу. Глянул вниз со своей сосны. Темно еще, а перед дворцом Касима люди с факелами собрались, много, весь двор заполнили. Что за новость? И со стороны Городца тоже крики доносятся. Но не тревожные, а радостные, если ворон что-то понимает в человеческих криках. И очень ясно слышно, как в криках этих царевича Касима ханом кличут. С чего бы?
Заметил Хасан, что татары к дворцу не просто так, а с оружием съезжаются. Очень это понравилось ворону Хасану. Собираются вольные казаки с саадаками и пиками, с саблями своими кривыми не просто так, а для похода. Неужели война? Где поход, там и воронам пожива. Заметил и своего одноглазого приятеля, что чутко к разговорам прислушивается. Видно – не терпится казаку, хочет он в поход.
Хорошо быть казаком вольным, плохо быть казаком бедным. И ведь не ленился казак Ибрагим, за любую работу брался, а все беден. Пробовал охотиться с мещеряками, куницу зимой бить. Сначала получалось, полдюжины шкурок добыл, а потом заблудился в чаще, едва волки не загрызли, спасибо Гривастой, вынесла. Сильно помороженный домой вернулся, долго лечился.
Да, Гривастая… Это уже была другая, новая лошадь, на покупку которой Ибрагиму едва хватило. Старую пришлось продать и добавить все, что он смог накопить за несколько лет. Но казак без лошади не казак. Придумал Ибрагим себе суеверие: каждую новую лошадь брать с богатой гривой и давать имя старой подруги, которая его не раз спасла.
Перебивался Ибрагим с подработки на подработку, а потом вспомнил все, что подсмотрел у мещеряка Ухура, и завел свои борты, да уговорил Ухура помочь. По осени взял первый мед. Немного добыл, но славный, сладкий. Сам не ел, только пробовал. Отдал улану Иссе долю со сбора, у мещеряков еще меда взял и стал торговать на базаре. Да какой из него торговец? Прогорел. Дал одному казанскому купцу под честное слово два бочонка меда и большой куль воска для продажи в Казани, а тот купец возьми да пропади. То ли сгинул, то ли просто обманул. А ведь Аллахом клялся по весне привезти хорошей ткани и белого железа на все, что выручит за мед и воск. Пришлось Ибрагиму мещерякам за мед своими деньгами платить, в долги влезать.
Староста Ухур только головой покачал. Разве можно купцу на слово верить, даже и мусульманину? Хорошо, что согласился с долгом подождать, а то хоть в петлю лезь.
Нет, только в походе казак может заработать по-настоящему – все беды Ибрагима решила бы добрая военная добыча.
И вот повеяло надеждой. Большой поход?
После утреннего намаза двинулись татары юрта улана Иссы к Ханкерману. На ходу все еще продолжили обсуждать случившееся. Вчера ночью прискакал гонец из Казани, сообщил о смерти хана Махмуда. Теперь старшим в Улу-Мухаммедовом роду остался Касим. Ему и сидеть ханом в Казани? Не зря князья ширинские со всех мещерских юртов к Ханкерману собираются. Ширины и в Казани, и в Ханкермане – первые карачи. Но отдадут ли добром казанцы трон касимовскому царевичу? Ведь у Махмуда есть законный сын. Не отдадут добром, так можно взять силой, а то засиделись касимовские казаки без дела.
На месте сбора у старой мечети юрт улана Иссы разделился. Сам Исса подъехал к уланской сотне, занял свое место в строю. А простых казаков его брат Махмуд повел к сотне карачи Хасана. Любовался Ибрагим уланской сотней. Любовался и завидовал. Но белой завистью, без злобы. Все уланы – люди уважаемые, родовитые, заслуженные. Сотником у них Ахмед, ширинский мурза. Все в добрых доспехах, малахаи и воротники лисьи, а то и соболиные. У каждого по две сменных лошади.
Занял свое место в сотне Хасана Ибрагим да смутился: ему-то похвастать нечем. Малахай старенький, дедов, саадак потертый, лошадка средненькая, разве что седло богатое. Правда, пришлось фигурки серебряные из седла повыковыривать и продать в счет долга за мед.
Долго ждали казаки смотра, наконец, появился из ворот ханского дворца сотник Ахмед. Сообщил, что уланская сотня с Касимом в Казань идет, поминать умершего хана Мамутяка. А потом его вдову сопроводят в Ханкерман. Быть ей женой Касима. Остальные свободны.
Возвращаются казаки по своим селам и юртам, видно, рано еще в поход.
Ждали казаки чуть меньше года, осенью стало ясно – будет поход, будет! С уходом летнего тепла, как всегда, приходится ночевать Ибрагиму и простым бессемейным казакам в овине, но они теперь не печалятся, хоть и мерзнут, наоборот – радуются.
Рассказал улан Исса своим татарам:
– Ширинский карача Абдул-Мамон из Казани прислал нашему Касиму тайную грамоту. А в ней сказано, дескать, не любит Казань нового хана Халиля, Мамутякова сына. Хотят казанцы на престол хана Касима. Да, теперь Касима только ханом и называют!
Касим отвез ту грамоту князю в Москву и получил от него полную поддержку. И войско тоже. Теперь в теплом сарае ночуют урусы – пищальники и пушкари. И много их! Великую силу посылает князь Иван в помощь хану Касиму. Свою судовую рать дает.
Скачут гонцы в дальние улусы, в Кадом, в Темников, на Цну и Шачу-реку. Собирается грозное войско в Городце да по приокским селам.
Только вот беда – осень рано дождями пролилась, все дороги размыло. Похолодало опять же. Но когда холод казака останавливал? Ведь на Казань пойдут, а тому городу по богатству равного нет!
В поход вышли после пятничного намаза. Добрым знаком посчитали, что мулла молитву читал в стенах новой мечети из белого камня. Великому хану Касиму и мечеть положена каменная.
С грустью смотрит Ибрагим на струги, что идут по реке. Не нужно пешей рати месить дорожную грязь. Конным полкам пришлось намного труднее – совсем раскисли дороги, не езда, а мука. На ночевках в стане холодно и сыро. Сухих дров не найти, да и обозы отстали. Казаки кидают в походные котлы последние запасы, сегодня еще будет еда, а завтра придется натощак ехать.
Но ничего, казаки уверены: Казань заплатит за все неудобства. На стоянках только и разговоров о казанских яблоневых садах и тучных стадах. Ходят слухи, что лошадей в Казани – бери сколько хочешь.
Ибрагим твердо решил привести из похода не менее трех кобылиц. С трех кобылиц можно начать свой табун. Только бы быстрее до казанских земель добраться.
Перетерпели, добрались до казанских земель! Вот они, за Итиль-рекой начинаются. Да поди ж возьми. Не обманули слухи: великое множество лошадей в Казани. Но и воинов не меньше. Стоит казанское войско за Итиль-рекой, не дает пришлым переправиться. Сотни, тысячи шатров и юрт, везде костры, и на тех кострах жарится жирное мясо. Славно поужинают сегодня воины Халиль-хана. А где обещанные Абдул-Мамоном казанцы, желающие хана Касима? Не видно что-то.
Ибрагим словно учуял запах жирного мяса и только слюну проглотил. Почитай, второй день без еды, струги с припасом перехватила казанская речная рать, а обозы пограбили дикие черемисы. Оно и понятно, черемисы злы на урусов за то, что те обирают их села.
Неделю стоит русское войско на правом берегу Итиль-реки и непохоже, что собирается переправляться. Хан Касим из шатра уже не показывается, говорят, заболел. Остальное войско тоже чихает да кашляет. И дождь льет без конца. Что делать-то? Неужели командиры назад поведут?
Плохой получился поход, совсем скверный. Другого ждали лихие казаки. Холодные и голодные возвращались воины салтана Касима с волжских берегов. Ни славы, ни добычи. В том походе татары потеряли половину коней – многие пали от голода, поломали ноги в чащобах, и их просто съели. Хорошо хоть сами живые вернулись. Салтан Касим в том походе приболел, совсем с лица спал и кашлял.
Возвратилось татарское войско на Оку. Юрта улана Иссы на берегу уже не было, увели его братья Иссы в село на зимовку. Неуютно в селе и холодно, и еще очень тесно, Ибрагиму с остальными казаками пришлось на конюшне да в овине ночевать. Зато хоть отъелись.
Вечерами Ибрагим зажигал фитиль в плошке с бараньим жиром и доставал из мешка свой единственный трофей из того похода – пластинчатый доспех. Бросил его на обратном пути знатный урус, оставшись без коня. Какой уж тут доспех, унести бы ноги налегке. Он бросил, а Ибрагим подобрал, потому что такой доспех стоит больших денег, если его в порядок привести. Оставил бы себе, да, видно, крупным мужчиной был тот урус, доспех оказался Ибрагиму слишком велик.
И еще очень переживал Ибрагим: сможет ли салтан Касим по болезни свое войско в новый поход повести? Худо казаку без похода…
Тревога накатила на всех. Жизнь становилась бедней, особенно в холодную зиму, а без дела татарами овладевало уныние.
Правда, Ибрагим был неожиданно вознагражден. На реке едва не случилось непоправимое. И как не уследили няньки за юной дочкой карачи Хасана? Шустрая пятилетняя девочка соскользнула в прорубь и сразу, без крика, ушла под воду. Только няньки завизжали.
Ибрагим, набиравший ведра, не раздумывая прыгнул за девочкой и вытащил ее на поверхность. Благо, течение тут было едва заметным. Дочь карачи даже понять ничего толком не успела. Охающие няньки быстро ее раздели и закутали в сухую теплую шубу.
Сам казак побежал быстрее в овин, его-то переодеть было некому. Простыл, конечно, но не сильно.
В тот же вечер карача Хасан лично поблагодарил Одноглазого и вручил ему кошель с серебряными монетами. Пусть небольшой, но это серебро!
Не всем так везло, как Ибрагиму Беркузле. Не раз он ловил на себе завистливый взгляд казака Халима. У того дела совсем не спорились, одежда обветшала, а злой местный мороз заставлял бурчать, дескать, негоже жить вольному казаку в таких условиях, надо искать счастья на юге.
В одну из тоскливых зимних ночей Ибрагим никак не мог заснуть. За стенами овина выла метель, было зябко и в голову лезли ненужные мысли. Правильно ли он поступил, когда приехал в Городец Мещерский? Двенадцать лет прошло, много повидал Ибрагим, а не прилипает к нему настоящее богатство и обходит его удача… Нет-нет, грех жаловаться, благодарен Ибрагим и караче Хасану, и улану Иссе, пусть Аллах пошлет им здоровье и долгие лета! Но летят годы-то, не становится моложе казак… Если в ближайшее время не случится успешного похода, то так бедным бобылем и доживет свою непростую жизнь одноглазый Ибрагим.
Охает, подкашливает после купания в проруби, ворочается с боку на бок казак, жалеет себя, слушает вытье бури и чуть ли не сам готов ей подпеть. Потом внезапно пришло ему на ум: хватит ныть, как баба, все у тебя будет хорошо, Аллах тебя не оставит!
Успокоился Ибрагим и задремал.
Только снится ему тревожное: будто погнался он в чащу за лисой, а лиса странная, словно и не зверь, а человек… Не объяснить такого, но во сне все понятно Ибрагиму. И вот бежит он в чащу, все плотнее смыкаются ветви, царапают лицо, держат за одежду, и снег все глубже, проваливаются ноги, падает казак, вскакивает и двигается дальше. Уж и не бег это – борьба за каждый шаг. А лиса не торопится, поджидает Ибрагима и мелким лаем то ли дразнит, то ли подгоняет.
Выбрался Ибрагим из самой чащи, попал на небольшую полянку, окруженную соснами. Посредине – избушка. А лиса уже совсем на человека стала похожа: стоит на задних лапах, а передними жест приглашающий делает, мол, заходи, гость дорогой. И морда у лисы очень знакомая, напоминает кого-то, кого не любит Ибрагим, но вспомнить, кто это, никак не удается.
«Зайду, отдохну», – думает казак, шагая к избушке.
Но вдруг сверху: «Кар-р-р!» – друг-ворон кричит.
«Вот раскаркался, – говорит себе Ибрагим. – То неделями его не слышно, не видно, то прилетает, куда не звали…»
А ворон кричит громче и настойчивей:
– Кар-р-р! Брось, Ибрагим, стой!
Удивляется казак, он-то почти вошел в двери избушки. Смотрит в небо, где кружит ворон, а тот не унимается:
–Пр-р-роснись!!!
Обернулся Ибрагим на лису, а та ножом замахнулась и на морде оскал ненависти.
Выбросил руки навстречу ножу казак, распахнул единственный глаз и в полутьме овина увидел, как на него кто-то настоящий, не из сна, падает с чем-то блестящим в кулаке.
Ужалило левую руку Ибрагима. Так и есть – нож!
Стиснул зубы казак, борясь с неведомым врагом. Оба сипло дышат, оба молчат, давит супостат сверху вниз…
Удалось спихнуть его в сторону, тут Ибрагим и узнал, кто его убивать пришел:
– Халим?!
– Сдохни, одноглазый! – прошипел узнанный и взмахнул ножом.
Ибрагим только и успел, что руку выставить.
Снова обожгло ее болью, но стерпел Беркузле, схватил Халима за рукав, не давая размахнуться для следующего удара.
Пальцами левой вцепился в лицо врага и понял, кого ему лиса из сна напоминала. Бывает же!
Гнев подкрепил силы Ибрагима, и он нещадно сжал пальцы, норовя причинить Халиму лютейшую боль.
С тихим жутким звуком лопнул один из глаз Халима, и он сдавленно взвыл, отстраняясь.
Заворочались на своих лежанках разбуженные казаки. Халим быстро подобрался, держась за лицо, и выбежал из овина.
– Измена! Ловите его! – хрипло крикнул залитый собственной кровью Ибрагим.
Сонные казаки повскакивали с мест, кто-то, схватив саблю, побежал наружу. Кто-то успел накинуть зипун.
– Кто это был?
– Халим, – ответил Ибрагим.
Пара казаков взялась перевязать рану.
– Смотрите-ка, вещички собрал! – Еще один казак стоял возле лежанки Халима и показывал туго набитый мешок и пластинчатый доспех – добычу Ибрагима.
Из-под доспеха выпали на пол кошель с серебром и заветная Ибрагимова монета с деспотом. Да, Халим, вот ты, значит, каков…
– А ведь он в последнее время все про Крым говорил, – припомнил другой. – Там у него какой-то родич, вроде бы. Похоже, туда собирался…
Вскоре вернулись те, кто бросился в погоню. Ушел Халим. Скрылся пешим в лесу. Полураздетые казаки решили, пусть замерзает, с учетом ранения он уже нежилец.
Съездили за Иссой. Началось дознание.
Ибрагим отвечал как в тумане – очень болела порезанная в двух местах рука.
Припомнил, что Халим невзлюбил его с самого начала, пришлось его даже проучить. Казаки подтвердили:
– Халим вечно бурчал, дескать, Одноглазому больше платят, вот и спасенный купец его одарил не в пример богаче! А недавний случай с дочкой карачи?..
В своей правоте Одноглазый, разумеется, не сомневался.
А еще мысленно благодарил ворона Хасана, который предупредил его неведомым способом.
Но чего в подлунном мире не бывает?
Назвать город в честь отца – великая честь для сына. Впервые название Касим-град или Касимов в русских документах появляется в 1471 году, при салтане Даньяре. Прежние названия Царевичев городок, Ханкерман и Городец тоже продолжали употребляться, продолжали существовать старая крепость со Старым посадом. Возможно, что Касимов при Даньяре – общее название двух близлежащих городов.
Сын Касима салтан Даньяр (Даниар), продолжил политику отца, направленную на тесный союз с Москвой, и при восшествии на престол принес шерть (присягу) Ивану III. Ее текст не сохранился, но, скорее всего, она была подобна другим, что приносили высокородные татары, переходившие на службу великим князьям московским того времени.
Здесь сразу надо точно определиться, шерть – это не совсем та присяга, что давал вассал сюзерену. Известны шертные грамоты, которые присылали крымские ханы московским князьям. И московские князья также подписывали шертные обязательства перед крымским ханом. Так что это, скорее, взятие на себя союзнических обязательств с письменными гарантиями.
В шертной грамоте, составленной в уважительных тонах к обеим сторонам договора, салтан Даньяр обещал не поддерживать отношения с недругами великого князя и участвовать в его походах. А также не принимать на службу татар, которые уже стоят на княжеской службе. Князь, в свою очередь, обещал то же самое, исключения составляли четыре рода: Ширин, Мангыт, Аргын, Кыпчак. То есть московским князем еще раз подтверждался царский статус наследника Касима и его право на каучин.
Укреплялось и экономическое положение ханства. Царевич Даньяр помимо «выхода» из Москвы получал торговые пошлины с окской торговли и ясак – натуральную подать с мусульман и мордвы, жившей в Касимовском ханстве, а также судебные пошлины. Стабильный доход приносили налаженная паромная переправа, мельницы и… кабаки. Да, хоть вино правоверным строго запрещалось, питейные заведения исправно приносили доход, и шел он в салтанову казну. Кстати, само слово «кабак» пришло в русский язык, как и многие другие, из татарского, – от овоща кабачка, привезенного на Русь из Средней Азии. В наших местах кабачок хорошо прижился, давал высокий урожай. Вот в питейных заведениях, где на всех посуды не напасешься, и придумали разливать хлебное вино из мерных чарок в кабачки с вырезанной серединкой. Выпил – закуси.
Менялось обличие нового города: укреплялись стены и башни, со временем татары вместо юрт стали строить традиционные для них жилища из обожженного кирпича с глухими внешними стенами и просторным внутренним двором. При необходимости каждый такой дом превращался в маленькую крепость. Много места в домохозяйствах занимали конюшни и овины, оседлые татары активно переходили к стойловому скотоводству. На городской площади перед мечетью по четвергам и субботам проходил традиционный восточный базар, тут же был невольничий рынок.
Видимо, именно во времена Даньяра к Касимову начался активный приток татар-мишарей. Состав этого сообщества был довольно пестрым, здесь рядом с татарами мещерских княжеств селилось коренное население, перенявшее жизненные устои и татарские традиции, мордва, перешедшая в ислам.
В Касимове быстро развивались привычные для этих мест промыслы – бортничество и гончарное производство. Под защитой крепостных стен селились гончары, кузнецы и оружейники, торговцы. Особым промыслом стала обработка кож, и татары, надо отдать им должное, добились в этом значительных успехов. Они владели секретом «кислой выделки» мехов и шкур животных – их кожи получались более мягкими и долговечными, татарские седла ценились по всей Руси.
Некоторое время зерно в Касимове было привозным. Возможно, часть «выхода» в царство московские и рязанские князья платили зерном – рожью и просом. Но постепенно в сельских поселениях возрождалось земледелие.
Надо отметить, что деревни, расположенные в пределах царства, имели преимущество перед соседними русскими окраинами. Здесь существовала гарантия от «чужих» татарских набегов, а заливные луга обеспечивали обильные урожаи. Больше земли – больше дохода.
Крупнейшими землевладельцами были сам салтан, его карачи, мурзы и беки. Простым же казакам приходилось хуже. Исламские традиции частично сглаживали сильное социальное неравенство, свойственное средневековому обществу: нуждающийся мусульманин мог рассчитывать на помощь общины, муллы, щедрых карачей или самого салтана. В обществе практически не было вдов и сирот, жена умершего или погибшего в бою казака выходила замуж за его брата или иного родственника, его дети воспитывались в новой семье, как родные.
В царстве строго поддерживался порядок, татары при всем своем горячем темпераменте редко хватались за оружие в спорах и конфликтах. Сдерживал закон кровной мести, когда за одного убитого мстил весь род. Любой разбой и воровство карались незамедлительно по законам шариата. Грабить в походе считалось доблестью, украсть у соседа мусульманина – страшным грехом. За воровство рубили руку. А вот торговля, пусть даже сомнительным товаром, всячески приветствовалась.
Касимов времен Даньяра становился крупным торговым центром на Оке во многом благодаря удачному расположению и платежеспособности постоянно прибывающего населения.
С ростом населения повышалась боеспособность войска, касимовские татары продолжали участвовать в совместных с русскими походах. В 1471 году царевич Даньяр «со своими царевичами, князьями и мещерскими казаками» отправился в новгородский поход с Иваном III. Здесь казаки Даньяра упоминаются как отдельный род войск – уланы или легкая кавалерия.
Этот поход был более чем рисковым. Расклад сил был явно не на стороне великого князя, но времени на подготовку и сбор всех полков у Ивана III попросту не было – новгородская земля уходила от Руси.
Политическая ситуация складывалась действительно опасно. Литва прямо толкала Великий Новгород к полному разрыву с Москвой, не гнушаясь прямого подкупа и мощной пропаганды. На словах обещая сохранение православной веры, литовцы серьезно готовились к полному окатоличиванию северной Руси. Практически вся боярская верхушка Новгорода находилась на содержании у литовцев. Существовала и угроза прямой литовской интервенции, бояре заключили вассальный договор с великим князем литовским и королем польским Казимиром IV, который, не мешкая, прислал в Новгород своего наместника. А это уже прямой вызов и измена! Потомок великого Рюрика Иван III срочно объявляет поход.
Согласно хроникам московский воевода Данила Холмский привел к Старой Руссе, где встретился с первым новгородским заслоном, не более 10 тысяч воинов. Новгородское же войско насчитывало до 40 тысяч человек – с ударной боярской конницей и речной ратью. Преимущество в численности явно не на стороне великого князя, но что по качеству?
Великокняжеская конница – уже не та «сборная солянка» что была при Василии II, когда каждый удельный князь приводил свое войско (а мог и не привести), и фактически сам командовал им в битве, решая, стоять насмерть или бежать. Войско Ивана III новгородского похода по сути уже регулярная армия. Теперь все бояре и князья – арендаторы княжеских земель, и владеют своими землями не только по праву наследства, но и получают за верную службу.
Воин московского войска отлично обучен и экипирован надежным пластинчатым доспехом (панцирные наборные брони) или кольчугой, усиленной нагрудными пластинами. На вооружении у него помимо копья татарская сабля и лук. Седла тоже татарские с укороченными стременами, щит круглый – облегченный, позволяющий крепить его за спиной. Явно видно влияние ордынского воинского искусства, не зря же Иван III в походы непременно брал союзных татар. У них и научился. Так что московское войско новгородского похода смело можно назвать великокняжеской гвардией.
Исключение составляли тверские полки, присоединившиеся к москвичам. Тверское княжество пока еще сохраняло независимость и воевало по-старому, полагаясь на тяжелую княжескую конницу. Но заметим, что к этому времени именно у тверичей в войске было более всех пищалей и пушек, часть конницы имела малые ручницы – до полкилограмма весом с коническим стволом, а также ручную артиллерию посерьезнее, четырехкилограммовые ручницы – тюфяки.
А что у новгородцев? Боярская конница, где каждый сам себе князь. Тяжелый доспех, чаще всего – немецкий, вооружение – копье и меч. Высшую воинскую доблесть бояре видели в лихом конном бою. Стрельбой из лука новгородские бояре брезговали, считая это уделом простолюдинов – пехоты. Большую часть новгородского войска составляло ополчение. Плохо обученные и экипированные новобранцы, вооружение – тяжелые деревянные щиты да пики и топоры для ближнего боя. Что с мотивацией? Тоже проблемы: большинство «земства» и посадские люди давно устали от боярских распрей, но и твердой власти Москвы тоже побаивались.
Именно с ополчением и «судовой ратью» новгородцев на Ильмень-озере пришлось столкнуться московскому войску накануне решающей битвы. Разбив плохо обученные полки судовой рати, 13 июля 1471 года москвичи подошли к реке Шелони. На другом берегу блестела доспехами боярская конница новгородцев. Ее численность могла составлять, по разным источникам, от 5 до 12 тысяч воинов. Численность ополчения тоже оценивается по-разному. Например, в Московском летописном своде общее число воинов, выступивших на стороне Новгорода, включая и конницу, и ополченцев, – 40 тысяч человек, однако эти данные представляются завышенными, в то время, когда московское войско в летописном своде наоборот оценено скромнее, чем было в реальности.
Вечерело, перестрелка через реку быстро затихла, переходить Шелонь ни одна из сторон не решалась.
Новгородцев такое положение дел устраивало, их главной целью было не дать москвичам соединиться с псковской ратью, разбить противника по частям. У москвичей были другие планы, бить не числом, но умением. Воевода Данила Холмский перед битвой подсчитал силы, московское войско потеряло в предыдущих сражениях (взятие Русы, победные бои под Коростынью и на реке Поле) до половины численного состава, особенно пострадали тверские полки, но у него был «козырь в рукаве» – союзные татары.
Настало утро 14 июля 1471 года. Пятитысячное московское войско затемно поднялось выше по течению и скрытно переправилось через Шелонь, стремясь достичь псковской дороги, по которой ожидалось подкрепление из союзного Пскова. Новгородцы, желая этому помешать, перекрыли путь и построились к бою. Войско – возможно, двадцать-тридцать тысяч человек с боярской конницей в большом и передовом полках. Она и ударила первой. Но новгородцы совершенно не ожидали дождя из стрел, пролившегося на их головы во время атаки, а также залпа из пищалей почти в упор, и дрогнули.
Как следует из новгородских источников, им удалось перестроиться и в повторной атаке использовать численный перевес, существенно потеснив москвичей передовым и большим полком. Развивая успех, основные силы новгородцев стали окружать московское войско, заходя ему во фланги, вот тут на них и обрушилась татарская конница. Оказалось, что татары Даньяра быстрым маневром переправились через Шелонь еще выше по течению, форсировали речку Дрянь, сосредоточились на прибрежных холмах позади новгородского войска и ударили в тыл полка правой руки и большого полка в тот самый момент, когда новгородцы почти праздновали победу.
Правый фланг новгородцев не выдержал натиска и побежал, смяв большой полк, который тоже обратился в бегство, увлекая за собой остальное войско. И спасаясь, боярская конница топтала свое же ополчение. Разгром был полным!
Итог этой битвы для Руси трудно переоценить: правящая верхушка Великого Новгорода в ту пору почти полностью склонилась к подчинению Литве. И если на словах Литва обещала новгородцам сохранить республиканское правление и православную веру, то на деле подчинение севера Руси католической вере становилось лишь вопросом времени.
Успех Шелонской битвы снял литовскую угрозу. Московское войско показало свою силу, свое умение воевать по-новому, по «ордынской тактике».
Богатая добыча досталась в тот день великокняжескому войску. Летопись сообщает, что всего «обретеся нятцов (пленников) 1000 и 700 человек». Что касается потерь, то в описании сражения 14 июля на реке Шелони указано, что татары потеряли всего сорок воинов. Даже историк Карамзин, не жаловавший татар в своей «Истории», отметил, что исход битвы решил их внезапный удар в тыл новгородцев. За храбрость в той битве касимовцы были щедро пожалованы Иваном III, однако им было строго запрещено брать пленных. Факт примечательный, при всей вражде к мятежным новгородцам, для русских они продолжали оставаться единоверцами, православными. А татары – чужаками, хоть и союзниками. И вид христиан, связанных для продажи, в татарском обозе вряд ли понравился бы православному воинству.
Следующий поход касимовского войска в летописях отражен более скупо, хотя по важности он вряд ли уступал Шелонской битве. В 1472 году салтан Даньяр с касимовским войском принял участие в отражении набега ордынского хана Ахмата, причем московский князь направил его на самый опасный участок – в Коломну. И здесь татары Даньяра стали не только гвардией великого князя, а скорее – его спецназом с особо важным заданием. Летописи прямо указывают, что хан Ахмат весьма опасался, чтобы Даньяр или Муртоза – царевич из Елатьмы – «не взяли орды и жен его, которых он оставил на самой границе». Как тут воевать, когда злейший враг собирается твоих жен с детьми забрать в полон? И ведь никакая охрана не помогала, касимовцы перешли на степной берег Оки и стали появляться в самых неожиданных местах, наводя ужас на все ахматово войско, ибо в бою были беспощадны.
Тем временем объединенная русская рать быстро перекрыла все броды, переправиться через Оку Ахмат так и не смог, после ряда столкновений спешно отступил, бросив полон. В итоге «коломенская операция» закончилась для Руси более чем удачно. «
А татары Даньяра вернулись в Касимов и Городец с большой наградой.
Упоминаются касимовские татары и в новгородском походе 1477-78 гг., в результате которого Новгород был окончательно присоединен к Московскому государству.
Поход был удачен, вечевой колокол – символ республиканского устройства – был перевезен из Новгорода в Москву и повешен на колокольне Успенского храма. Главный идеолог боярской смуты Марфа-посадница тоже была отправлена в Москву, где содержалась в особой великокняжеской тюрьме. После этого многие московские бояре получили земли под Новгородом, а новгородские «господа» переселены в мещерские пределы «с селами и деревнями». Касимовские татары без смущения навещали вотчины новых соседей.
В 1838 году на полках книжных лавок России появился роман под названием «Басурман». Автор – И. И. Лажечников, уже ставший известным благодаря своему роману «Ледяной дом» о временах правления Анны Иоанновны. Заметьте, в свет еще не вышли «Граф Монте-Кристо» и «Три мушкетера» Дюма, а в России уже процветал жанр исторического авантюрного романа. Но в нашем повествовании важно, что Лажечников подробно описал московские события 1485 года, и одним из героев тех событий стал касимовский царевич Даньяр, участвовавший в московском походе на Тверь, закончившемся присоединением Тверского княжества к Москве.
За основу романа автор взял короткую запись из хроник:
У Карамзина факт этот приведен в несколько иной трактовке:
Лажечников, творя в духе исторического романтизма, наделил «немецкого лекаря Антона» благородным происхождением и привлекательной внешностью, влюбил его в дочь русского боярина Хабара Симского – невесту касимовского царевича Каракачи. По сюжетной линии неуемный и дерзкий царевич Каракача в юношеском задоре свалился с лошади, сильно расшибся. Верный врачебному долгу Антон берется лечить соперника. И очень успешно, больной быстро поправляется. Но недруги Антона из властительных мерзавцев затевают подлую интригу, вместо лекарства царевичу подсунули яд. Каракача яд принял и помер, безутешный Даньяр рыдает над бездыханным телом. Врача-вредителя отдают татарам, те волокут его под мост Москвы-реки и отрезают благородную
Возможно, все так и было, но точных данных, что Каракача был сыном Даньяра, нет. В хрониках он назван именно князем, или карачой, то есть – визирем, ближайшим сановником салтана Даньяра. И залечил его иноземный лекарь до смерти «зельем» намеренно, за насмешки над собой.
Касимовские татары в романе «Басурман» показаны, как народ буйный, шумный и своевольный, однако отмечено, что Иван III выделял царевича Даньяра и всячески был к нему расположен. Легшая в основу романа хроникальная запись о лекаре стала последним упоминанием имени царевича Даньяра. Неизвестно, насколько он пережил своего Каракачу. Современные энциклопедии определяют дату его смерти 1486 годом и связывают со вторым казанским походом.
И хотя ближайшие родственники Касима оставались в Казани, после смерти Даньяра на касимовский престол был призван наследник… из Крыма.
Летом пошел слух по касимовским юртам: поход! Поход!!!
Хакан урусов Иван на войну собирается, идет на мятежный Новоград, салтана Даньяра с собой в поход зовет. Все разговоры теперь только о походе, прежде сонные юрты теперь больше похожи на растревоженные муравейники, все суетятся, обсуждают что-то, к походу готовятся.
Плохо спал той ночью Ибрагим, переживал, боялся, возьмет ли его в поход улан Исса, а вдруг оставит в юрте? Кого-то оставить непременно нужно, семьи и стада так просто не бросишь. Бакшиш бы ему дать, чтобы взял в поход обязательно, да нету ничего ценного у бедного Ибрагима кроме седла, купленного на базаре, да монеты отца. Серебро он за три года проел, а нового почти не заработал. Остается Гривастая. Но Гривастую он не отдаст никому, ни за что!
С самого утра потянулись к окским бродам под Касим-градом разные казаки из юртов с правого, степного берега. Все больше кыпчаки, но и ногайцы мангытовы встречаются, и прочие из Темникова, из Кадома, из Елатьмы… С завистью смотрит на них Ибрагим, их-то уже точно позвали в поход, а его?
Но вот улан Исса после краткого совета с братьями велел своему юрту собраться. Вышел к очагу и объявил, что братья на юрте и останутся, потому как семейные, а с ними еще один казак, что приболел. В помощь им придется пару мишарей с посада нанять – скот пасти. Остальные все в поход пойдут, а кто не готов, тот может остаться.
Остаться никто не пожелал, все казаки готовы в поход хоть сейчас. Улыбки на лицах, будто ураза-байрам! После обеденного намаза Исса попрощался с женами, обнялся с братьями, погладил по головам детишек и, сев на кобылу, повел свой юрт к переправе. Сегодня Ибрагим попал на другой берег, не замочив ног, – на канатном пароме. По приказу салтана всех перевозили бесплатно.
Перед общим смотром под стенами Касим-града свои отряды смотрели Даньяровы карачи. Карача Хасан проехал вдоль строя, придирчиво разглядывая своих воинов, около Ибрагима чуть задержался. Как всегда, узнал – у кого еще повязка на глазу? По странной традиции, которую понимали только он и Ибрагим, посмотрел ему на ноги. Вполне справные сапоги, только уж больно длинноносы. Зато не босой! Коротким кивком оценил седло, подмигнул и поехал дальше.
Наутро войско, готовое к походу, выстроилось и замерло в ожидании, когда салтан Даньяр отдаст приказ отправляться в путь.
Салтан, статный воин, не торопился. Он спешился, глядя в небо. Там парил всем знакомый ворон Хасан. Протянув вверх мясо в руке, Даньяр свистом позвал ворона.
Хасану двух приглашений не надо – он стремительно снизился и очутился на утоптанной лошадьми земле прямо перед касимовским салтаном.
– А ну-ка, скажи, чего жду! – Салтан Даньяр подразнил ворона куском свежего мяса.
– Кар! – проорал ворон.
– Нет, Хасан, ты скажи, как учили, – смеясь, потребовал салтан.
Ворон подумал, вдруг расставил крылья, выпучил глаза и прохрипел, «как учили»:
– Кар-р-рар!!!
Татарское войско разразилась хохотом, и громче всех, до слез смеялись тезка ворона карача Хасан и сам салтан Даньяр.
– Ай, молодец, Хасан! Держи, заслужил, – сказал салтан и бросил мясо птице.
Ворон подхватил брошенное ему лакомство и быстро взлетел на верхушку сосны.
Даньяр повернулся к воинам и поднял руку.
Гомон и смешки мгновенно стихли, уступив место неестественной тишине, прерываемой иногда всхрапами лошадей и глухим перестуком их копыт.
Недолго послушав тишину, молодой салтан обратился к войску неожиданно сильным низким голосом с хрипотцой, и каждый касимовец потом утверждал, что слышал с первого до последнего слова:
– Воины мои! Я призываю вас почтить память моего отца и вашего хана Касима большим походом. Мой отец начал наше ханство для того, чтобы росла слава Аллаха в северных землях, для того, чтобы у каждого из нас был теплый очаг и достойная пища, для того чтобы наши дети росли здесь сильными и счастливыми! Татарин без войны – словно земля без солнца. Мы отправляемся стяжать славу у Новограда, и мы добудем победу! И эта победа будет посвящена родоначальнику нашего государства – хану Касиму!
Даньяр обвёл горящим взглядом своё войско и простёр руку к Ханкерману.
– Знайте, воины, что я принял решение дать Ханкерману новое имя – имя хана Касима! Пусть наши дети и дети наших детей и их дети помнят, кто основал наш прекрасный дом! Пусть они любят и защищают его, пусть приносят ему победы и достаток! А мы, наследники Касима, начнем писать славную летопись великого ханства прямо сегодня, отправляясь в новый поход. За ханство! За Касимов-град!
– За Касимов-град! – откликнулись воины, и клич их, казалось, достиг самого неба…
Даньяр повернулся к воинам и махнул рукой. Загремел походный барабан, и войско касимовское и городецкое двинулось за своим салтаном через распахнутые ворота по Муромской дороге в сторону Владимира.
Ворон, все это время слушавший речь салтана Даньяра, вернулся к лакомству, которое прижимал лапой к ветке. Ел не спеша, смаковал, наблюдая, как последние всадники покидают город.
Хасан был очень умным вороном и быстро учился. Он давно понял, что с людьми можно дружить, а если еще и повторять их смешные слова, то можно получить и что-то вкусное. Хасан снова прижал мясо лапой к ветке и еще раз крикнул: «Кар-р-рар!!!» Замыкавшие колонну казаки разом повернулись в седлах, заулыбались и помахали ворону.
За двадцать прошедших лет Хасан вырос и похорошел. Черное оперение еще не приобрело синего отлива, зато клюв вырос до устрашающих размеров. Хасан хорошо питался: внизу, в построенном на его глазах городке, всегда было чем поживиться.
Ворон Хасан, конечно, не знал, что татары, наряженные в еще дедовские кольчуги, неслись в атаку с боевым кличем монголов «хар-рар, хура-рар», сохранившимся со времен Чингисхана. Потому и смеялись воины салтана Даньяра вороньему крику, похожему на боевой клич. Русские этот клич переняли, так появилось раскатистое «Ура!» А в домонгольское время русские дружины, наступая на врага, чаще всего применяли новгородский боевой клич: «Не жалеть!»
Хасан проглотил последний кусок и посмотрел вниз, где на мысу высились стены Ханкермана. Правда, двуногие теперь назвали его Касым-градом. Потом глянул вслед войску, на длинную змею, ощетинившуюся остриями пик.
Что-то шевельнулось в вороньей голове. Загорелось едва заметно, но стремительно разрослось желание увидеть, куда отправились татары и его друг Ибрагим. Хасан взлетел, сделал круг над городом и отправился за войском.
Дорога заняла неделю. Люди отдохнули и – началось.
Татарское войско выдвинулось затемно. Каждый казак знал, что делать, в тишине покинули лагерь и направились к реке.
Ворон Хасан выбрал сосну повыше, устроился на ветке и принялся наблюдать.
Рассвело. Новгородцы еще в сумерках начали бой с москвичами, переправившимися ночью через Шелонь. Как бы скрытно не действовало московское войско, но его намерения были замечены вражескими разъездами. Впрочем, это не волновало Даньяра.
Еще не обсохшие после переправы касимовские татары изготовились к битве – все смотрят на холм, где стоит царевичев двор, на своего салтана в блестящих латах, ждут его приказа. Поправляет на груди свой старенький тягиляй казак Ибрагим, облизывает сухие губы, поглядывает на врага. Беспечны новгородцы, теснит их полк москвичей, все бояре-командиры в гуще битвы мечами машут, славы себе ищут, о тылах никто и не думает.
Ждет татарское войско приказа своего салтана, а Даньяр тянет, не начинает. То ли не хочет идти в бой, пока не подтянется с переправы последняя сотня, то ли выбирает самый удобный момент.
Более казаков такому промедлению огорчается ворон Хасан, беспокойно топчется на ветке, смотрит то на врага, то на Даньяра. Славная битва будет сегодня… Но что же салтан тянет? Вот руку поднял, чего же не дает команды?
– Кар-р-рар! – закричал ворон не в силах более терпеть.
– Хар-р-р-р-рар! – подхватили татары, разом посылая лошадей в галоп.
Широкой лавой понеслась татарская орда на новгородцев.
Салтан Даньяр удивленно осмотрелся по сторонам: кто осмелился вперед него отдать приказ? Глянул вверх, заметил знакомого ворона на дереве. Погрозил ему плетью и тут же сам пришпорил коня. Не принято салтанам-чингизидам в рубке участвовать, но разве такого остановишь? Верные нукеры прикрывают салтана со всех сторон, каждый из них готов умереть за Даньяра.
Подгоняет Гривастую казак Ибрагим, хлещет плетью по влажным бокам, боится отстать от своего десятка, косит единственным глазом на улана Иссу. Не похож сейчас Исса на себя, обычно улыбчивое лицо его превратилось в жуткую маску со звериным оскалом.
Вот и новгородское войско. Не ждет оно опасности с тыла, увязло в бою с москвичами. Каждый рвется вперед, в битву, за своей славой, задние на передних напирают. Только в самый последний момент услышали новгородские воины топот конницы за своей спиной, и кто-то даже успел крикнуть: «Татары!!!»
Неотразимая касимовская лава захлестнула новгородцев, сминая их боевые порядки. Прозевали новгородцы, оказались не готовы к встрече с татарским войском. Любят и умеют воевать касимовцы.
Легко и глубоко, как нож в масло, вошла пика Ибрагима в грудь успевшего повернуться новгородца в блестящем шишаке, не спасла кольчуга, плетенная из железных колец. Казак успел удивиться, как румяное лицо новгородца в одно мгновение побледнело до синевы.
Нет времени выдергивать пику из груди поверженного врага, выхватывает Ибрагим саблю из ножен, ставит Гривастую на дыбы. Подкованное копыто бьет врага в грудь, еще один новгородец повержен.
– Хар-р-рар! – визжит Ибрагим, взмахивая саблей.
– Хар-р-рар! – кричит рядом улан Исса, орудуя пикой.
– Татары, татары!!!.. – пронеслось по новгородскому войску, и дрогнуло войско…
Не привыкли новгородцы к такому напору. Немецких рыцарей и шведов бить научились, а против татар не устояли. Не выдержал удара татарской орды большой новгородский полк, побежал, увлекая в бегство остальные новгородские полки.
С жутким воем и улюлюканьем преследует их орда царевича Даньяра.
По рощицам и перелескам пытаются спастись новгородцы, бросают тяжелые щиты и копья, боевые топоры, что мешают бежать. Но татарам нет дела до простых ополченцев, что с них взять? Теперь идет охота на бояр. И вот уже засвистели арканы, и валится наземь цвет новгородской вольницы. Спешиваются татарские уланы, крепко вяжут бояр, рвут с них золоченые пояса, забирают тугие кошели, набитые серебром и златом. Вот она, первая ратная добыча.
Один глаз у Ибрагима, да зорок! Кто-то двумя глазами столько не увидит, сколько Ибрагим одним. Сразу заметил Ибрагим боярина в бегущей новгородской рати и больше не терял из вида его золоченый доспех.
Свистит улан Исса, пикой указывает своему малому юрту на горстку новгородцев, что к рощице бегут. И вдруг подскакал казак Ибрагим, хрипит, пальцем вдаль показывает. Нахмурился было Исса: где это видано, чтобы в бою командиру перечить, но пригляделся, заметил трех беглецов в блестящих латах и алых плащах, ощерился, кивнул. «Хар-р-рар!» – и лошадь в ту сторону пришпорил. «Хар-р-рар!» – откликнулся десяток и за Иссой в галоп.
Быстро нагоняют татары беглецов, те погоню заметили, на ходу словами перебросились и вдруг разделились. Двое развернули коней и с обнаженными мечами – навстречу преследователям, один, в золоченом доспехе, дальше поскакал. Хитро придумано, да степняка не проведешь… Исса указал Ибрагиму на одинокого беглеца, понял его казак без слов, чуть отстал и взял правее.
Остальные сшиблись во встречном бою, один из новгородцев сразу от точного сабельного удара уткнулся головой в гриву своего коня, но и первый казак наземь свалился, так и потащила его кобыла за ногу, застрявшую в стремени. За ним еще один татарин умылся кровью – попал под новгородский меч. Силен новгородец, крепка рука. Но силы не равны, окружили его татары, и вот уже летит аркан на шею храброго воина, и сдергивают его на землю. А пеший конному – не противник…
Но не видит всего этого Ибрагим, он преследует знатного всадника. А тот к Ильмень-озеру торопится. Горячий конь под ним, длинноногий, уходит от погони, трудно поспеть за ним Гривастой. Уже показался берег озера, а беглец все дальше, не нагнать его Ибрагиму. Завизжал степняк от обиды, бросил поводья, схватился за лук. Умна Гривастая, знает свое дело, без поводьев даже ходу прибавила. А Ибрагим поднялся на коротких стременах да послал стрелу. Не попал. Беглец оглянулся, показал зубы: то ли ощерился в злобе, то ли улыбнулся.
Ибрагим тут же снова лук натянул, выстрелил. И опять мимо. Тем временем Гривастая вынесла его на поляну. Так вот куда беглец спешил! У берега малый челн, а у челна виднеются люди. И шатер на берегу.
Третью стрелу послал Ибрагим в спину, укрытую красным плащом. Угодила стрела в круп быстроногого коня, заржал конь от боли, рванул в сторону, и покатился беглец по земле, звеня богатым доспехом.
Но не на него смотрит Ибрагим, а в сторону шатра на берегу. Что там за люди? Если чужие бойцы, то плохо его дело, один в поле не воин. А упавший всадник меж тем на ноги поднялся, держась за плечо. Морщится от боли, но саблю из ножен тянет. Левой рукой отбиваться собирается? Что ж, скачешь ты резво, поглядим, каков в пешем бою. Отправил Ибрагим лук за спину, обнажил саблю, послал Гривастую с места в галоп. Звякнуло железо о железо, скатился наземь золоченый шлем, но устоял на ногах новгородский боярин, только русые волосы ветер растрепал.
Усмехнулся было Ибрагим, разворачивая коня, да тут же посуровел, завидев, что бегут от берега в его сторону какие-то люди с копьями. И тут же снова широко улыбнулся – подоспел к нему улан Исса с парой казаков. Те, что с берега бежали, развернулись и обратно к челну! Э, да это у них не копья, а весла. Они что, веслами бить его хотели?!
Окружили татары пешего боярина, улыбается улан Исса, рад богатой добыче. И кивает Ибрагиму, мол, ну давай, заканчивай начатое. Потянулся казак за арканом, а боярин саблю сжимает, сверкает глазами, зубами скрежещет. В сторону шатра глянул и вдруг ринулся прямо на Иссу. Скорее от неожиданности ткнул его улан копьем в незащищенное горло, и захрипел боярин, выронил саблю и повалился наземь.
Крякнул Исса с досады: живой боярин куда дороже стоит, нежели мертвый. Виновато глянул на Ибрагима, указал на боярские ноги в сафьянных сапогах, шитых серебром.
– Забирай, твой размер.
Остальным на челн указал.
Не успели татары, отчалил челн от берега. Двое рыбаков гребут что есть сил. Пустили касимовцы по паре стрел вдогонку, да ветер сильный – не попали. Только шатер на берегу и остался.
Обступили казаки с обнаженными саблями шатер, облизывают сухие губы в предвкушении богатой добычи.
– Кто в шатре, выходи!..
Колыхнулась пола шатра, вышла наружу юная дева, с волосами цвета спелой пшеницы, в простеньком платье. Испуганно на татар глянула и вдруг увидела окровавленного боярина. Лежит в жухлой траве, смотрит в безоблачное небо, не мигая, а меж пальцев босых ног застряли ромашки. Хотела дева закричать, да себе же рот ладонью и зажала. Слезы утерла и заговорила торопливо непонятное что-то. Нет, урусы так не говорят, урусы акают да окают, а эта все пшекает, словно шипит.
Отодвинул деву улан Исса рукой и вошел в шатер. Внутри послышался какой-то шум, крики, вышел Исса с расцарапанным лицом, волочит по земле бабу за косы. Баба, видно, знатная, в богатом платье, с каменьями. Кричит громко, словно ругается. Что кричит – не разберешь…
Ночь уже, а все шумит татарский стан. Празднуют великую победу воины Даньяра, смеются и веселятся, обнимаются с хмельными урусами, хвастаются подвигами. Вот карача Хасан с двором своим от салтана возвращается. Едет, улыбается, доволен. Великими наградами осыпал карачей Даньяра хакан Иван, а обещает еще больше. Около юрта улана Иссы карача остановился. Заметил девку простоволосую, заплаканную, к арбе привязанную, нахмурился, знаком позвал к себе десятника.
– Почему здесь русская девка? Не слышал, что салтан Даньяр приказал всех пленных урусов в стан княжий гнать, серебро за них получать?
Исса в боярской шубе поверх доспехов объясняет, что девка эта не русская, а вовсе даже литовка, а может, и полячка. Служанка польской панны, что на берегу поймали. Мужа той панны – литвина, что новгородцев против великого князя подговаривал, казак Ибрагим одолел в лихом бою. Саму панну отвели к великому князю, у нее нашли подлые грамоты о новгородской измене, а девку Ибрагим хочет себе оставить.
Заинтересовался карача, почесал длинный нос, велел Ибрагима позвать, спросил:
– Зачем тебе литовская девка?
– Жениться хочу! – смело заявил казак.
Хасан пригляделся, узнал старого знакомого из «кыпчаков», тут же глянул на его ноги. Теперь на них красные сафьяновые сапоги, что носил покойный литвин.
– Нужна ли тебе неверная? – спросил Хасан. – Женись на татарке. А эту девку мне продай, хорошие деньги дам. Мне служанка в гарем нужна.
– Не, за татарку калым большой просят, – простодушно ответил Ибрагим. – А эта бесплатно! Поэтому не продам, самому нужна.
Нахмурился было карача и вдруг расхохотался:
– Молодец, казак, твоя добыча – твое право! А что, согласна она замуж?
– Так кто же ее поймет? Она все больше плачет, а что говорит – не разберешь. Ни нашего, ни языка урусов не разумеет, все пшекает чего-то.
– Так как ты на ней жениться будешь, если она языка нашего не знает?
– А в женитьбе язык не главное, – рассудительно ответил Ибрагим. – Без языка оно даже лучше. Меньше будет болтать.
Разом расхохотались татары, и громче других карача Хасан, он сам любит острую шутку, тут же позвал толмача, что долго жил у литвинов.
– Скажи этой девке, что Одноглазый теперь будет ей мужем, – велел Хасан, указав на Ибрагима плетью. – Чтобы слушалась его и любила. А не будет любить – продам в Хиву или в Кафу. Поняла?
Толмач перевел, как мог, полонянка слезы утерла с глаз василькового цвета, на Ибрагима внимательно глянула, потом на карачу посмотрела и кивнула.
Радостно встречают касимовские юрты своих героев. Возвращаются они живые с богатой добычей, звенит серебро в их переметных сумах, за войском едет обоз, полный разного добра, за ним – табуны лошадей. До поздней ночи горят костры в стойбищах, звучат музыка и песни, татарские жены примеряют обновки. Хорошо!
Но главный праздник гремит в Касим-граде у дворца салтана Даньяра. На базарной площади огромные костры, а на них целиком жарятся туши говяды. На кострах поменьше – истекают жиром тучные бараны. Тут же кумыс наливают, подходи, угощайся! Выпей за победу славного войска Даньяра!
Ворон радуется такому изобилию, все хвалят и угощают мудрого Хасана, что победу салтану накаркал. А как устали все, попадали у костров спать, так Хасан сам к тушам на вертелах слетел и лакомился вволю.
Знатный выдался поход, и жизнь покатилась дальше – мирная, спокойная, сытная. Часто встречал Хасан в Касим-граде старого приятеля, одноглазого казака. Но не было радости на его лице, все больше – забота. Едва вернувшись из похода, начал казак Ибрагим подготовку к женитьбе. Хлопотно это оказалось и дорого, так дорого, что Ибрагим не ожидал. И это еще хорошо, что помимо общей новгородской добычи ему достался шатер польской панны с берега Ильмень-озера и доспех поверженного литвина. Тот доспех Ибрагим выгодно продал. А полотняный шатер оказался хорош только для теплых дней, стоял он нарядный рядом с юртами улана Иссы и его братьев, а как осенью первые ночные холода пришли, так свернул его Ибрагим и повез в Касым-град на юрту менять. Только кому он нужен? Все только ткань руками щупали и головами качали. Красиво, но в такой юрте зимовать нельзя. Повезло, что шатер на глаза караче Ак-Темир Мангыту попался, купил его карача, заплатил щедро, не торгуясь. Так что справил себе юрту казак, не то чтобы совсем новую, но приличную, из валеной шерсти. На ковры денег уже не хватило, как и на домашнюю утварь. Хотя какая у казака утварь? Степь ему постель, конский потник – крыша. Но вот жена, точнее – невеста…
После новгородского похода чуть ли не каждый день Ибрагим возил невесту в город – к новому мулле на беседы. Со старым проще было, невесте достаточно было сказать на пороге мечети: «Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его!» и все, становилась она татаркой. Теперешний мулла требовал, чтобы новообращенных обязательно приводили к нему на беседы: «По своей воле должна невеста принять истинную веру и проникнуться мудростью всемогущего Аллаха». А до тех пор запретил мулла Ибрагиму прикасаться к полонянке, чтобы не гневить Аллаха: «Не наложницу берешь, но жену!»
Пока невеста через толмача общалась с муллой, вместе читали священный Коран, учили суры, полные мудрости, Ибрагим ходил по базару и лавкам, покупал сундук для невесты, точнее, его содержимое. Ох и много оказалось вещей в том сундуке. И шальвары надо купить, и бешмет, и зилэн, и халат – всю верхнюю одежду. А скоро зима, значит шубу жене надо, ичиги на ноги. А сколько украшений! И согра (серьги) купить надо, и монисто, и блазек (браслеты), и колечки, и перстни на пальцы, и чулпы (накосники). И шапочку такья, и вязаный калфак, и много чего еще. Чтобы все видели: настоящий казак женится, а не голодранец какой.
И снова похудела мошна Ибрагима, совсем обеднел, а ведь еще надо купить угощение на свадьбу. Благо рыбу рыбаки в долг дали. И улан Исса помог, баранов дал, кобылу молодую, что ногу сломала, на мясо. Бузы много сварил. А жены Иссы помогали угощение готовить и новообращенной Фатиме собираться к свадьбе. Зато когда нарядилась невеста в обновки, надела все украшения, купленные Ибрагимом, косы свои толстые цвета спелой пшеницы вплела в серебряные чулпы и жениху показалась, так и замер Ибрагим, совсем лишился речи. Никаких денег ради такой красы не жалко!
Все стойбища с правобережья провожали Ибрагима с невестой к перевозу, а потом к мечети. Серебряные дирхемы на молодых сыпали, когда они на улицу вышли.
И началась у казака Ибрагима семейная жизнь. Женатый казак не холостяк, с него спрос отдельный. Это холостяк свободен, как степной ветер, хоть в кабак, хоть по соседским пределам – мещерским или рязанским за добычей (но потихоньку – очень ругает за это салтан Даньяр). Зато женатого казака зовут на семейный совет, он имеет там свое слово почти на равных с братьями Иссы. Пока мужчины решают серьезные вопросы, у их жен свои заботы – юрт в порядке содержать и детей растить.
Хорошая жена досталась Ибрагиму, работящая, ласковая, молчаливая. После свадьбы ей пришлось снять дорогие наряды и спрятать в сундук. В простом платьице ходила Фатима, прикрывая от чужих мужчин лицо рукавом халата. Зато в юрте всегда чисто и прибрано, с женами улана Иссы и его братьев подружилась, языку у них училась, а еще готовить. Шурпа (жирный суп) у нее отменно получалась, пильмин (пельмени) тоже – пальчики оближешь! Кебаб жарила вкусно и на углях, и в тандыре. А вот бутка (каша) совсем не выходила: слипалась и подгорала.
Фатима научилась доить кобылиц, хотя сначала даже подходить с ведром к лошади боялась, ловко снимала с молока каймак (сливки), в кожаной «рукавице» сбивала май (масло), заквашивала эремчек (творог) из кислого молока. Очень огорчалась, что никак не получается у нее корт (сухой творог), который мужчины любят жевать в долгих переездах. Зато сама научила женщин готовить из жирного творога соленый твердый сыр.
По четвергам, когда мужчины привозили с базара муку, женщины юрта пекли румяные эпей (лепешки) и белен (блины). И очень удивила всех Фатима, когда угостила всех своими билиши (жареная лепешка с начинкой). Мясо для начинки она мелко-мелко порубила мужниным кинжалом, добавила в фарш зелени и лука и еще бараньего свежего сала. Такая вкуснотища получилась, вкуснее Ибрагим в жизни не ел! А еще больше удивились все, когда попробовали ее чуреки с соленым творогом и… лесными грибами.
Не ели никогда татары лесных грибов, ведь всем известно: съевший их лишается ума и умирает в муках. Смешно коверкая слова, Фатима объяснила, что казаки ума лишаются, когда пенной бузы слишком много выпьют, а грибы – вкусные и сытные. Только не все есть можно, грибы знать нужно!
После сытного обеда самое время отдохнуть и порадовать себя приятным напитком. И здесь Фатима превзошла всех женщин юрта! Научилась готовить прекрасный пенный айран и хмельной кумыс, где-то достала ржаную закваску и готовила кислый русский квас в большой бадье. А однажды старшая жена Иссы, перебирая сундук мужа, нашла на дне тряпицу с какой-то сушеной травой. Хотела выбросить, но сначала показала Фатиме. Та сказала, что трава эта очень ценная и дорогая. И выбрасывать ее никак нельзя. Вечером Фатима угостила мужчин юрта прекрасным ароматным напитком с медом и сказала, что это чай.
Почти три года пронеслось после женитьбы Ибрагима.
Ранней весной, когда снег еще не сошел, а на Оке показались промоины, Исса с братьями, посовещавшись и взяв десяток казаков, отправились по льду в малый набег на мещерские села. За главного в юрте оставили Ибрагима. А кого же еще? Десятником стал Ибрагим, Исса его над десятком поставил пусть не за отвагу, но за острый ум. Ибрагим – человек степенный, семейный, с детьми. Сын у него Мустафа и дочка Зухра. Мустафа уже верхом ездит, настоящим казаком растет, только волосом получился светлым, в мать.
Вернулись из набега казаки не очень довольными: померзли сильно, да и добычи мало взяли, зато привезли полон – семью мещеряков с реки Мокши. Род небольшой – всего три мужа, да баб пяток, столько же малых детей. Остальные разбежались. Мужей привезли на санях связанными, бабы шли сами. С полоном пригнали стадо: десяток черных коз и двух тощих рыжих коров. Были еще свиньи, но их не взяли: свинья – грязное животное.
Исса потер обмороженный нос и послал десятника Ибрагима в деревню мещеряков за старостой, чтобы слова переводил. Староста пришел, на пленников посмотрел без интереса. Перевел им, что все они теперь сабанчи, то есть работники, и принадлежат улану Иссе и его братьям, и если будут хорошо работать, то и жить будут хорошо. А будут работать плохо, лениться, или задумают сбежать, то улан Исса станет их бить плетками так, что шкура со спины клочьями слезет.
Староста закончил говорить, пленники послушно закивали. Исса дал знак, сабанчи освободили от пут. Выбрались из телеги, все малого роста, но крепки и коренасты, волос светлый, глаза голубые или серые – мокшане.
В первую ночь пленники спали в овине с овцами, Исса велел дать им побольше дров, чтобы не померзли, и Ибрагим с двумя казаками сторожил ночью овин, вдруг мокшане вздумают убежать. Но бежать они не пробовали, только бабы громко выли – оплакивали свободу.
Утром после намаза Исса велел хорошенько накормить пленников, после сытного завтрака им дали пилы и заступы, и мокшане стали рыть себе жилье – землянку. Место выбрали им привычное, на берегу, в песчаной косе, вырыли глубокую яму, в рост десятилетнего отрока, укрепили березовыми бревнами стены, сделали двускатную крышу с дырою. Под дырой устроили очаг из речного камня. С печью возились долго: сначала грели глину, потом сплели из прутьев каркас и обмазали его со всех сторон той глиной. Не дожидаясь, пока глина высохнет, затопили очаг, а вход завесили старой лосиной шкурой. Дотемна топили, кашляя от дыма, а к ночи жилище согрелось, весь полоненный род там и заночевал. Только одну девку Исса взял к себе в юрту – прислуживать его женам. Девка оказалась работящая, к хозяйству привычная, смышленая. Всю черную работу жены Иссы свалили на нее. А как сделает что не то, так они ее – за косы. Взяли по бабе в помощь своим женам и братья Иссы. Ничего, что бабы с малыми детьми: своих укачивают, так и за хозяйскими присмотрят.
Всю следующую неделю жена Фатима пилила бедного Ибрагима: вот у других мужья о женах своих думают, сабанчи им приводят, а она все сама, все на ней, и дом, и двор, и кухня, и дети. У нее от черной работы все руки в мозолях…
Никаких мозолей на руках Фатимы Ибрагим не заметил, но разве разозленной бабе возразишь? Себе дороже. Почесал макушку Ибрагим, надо же, совсем отатарилась жена, и пообещал: поедет скоро с молодым карачой Каракачой в Москов-град, так обязательно добудет сабанчи для любимой жены.
В ту ночь Фатима была особо ласкова к Ибрагиму, а потом, засыпая, бормотала – все мечтала о сабанчи с длинными толстыми косами…
После смерти царевича Даньяра касимовским правителем стал царь Нурдовлат (Нур-Девлет, Нур-Даулет, Мердоалет), сын первого крымского хана Хаджи-Гирея. Да, именно царем его именовали в официальных договорах с московским князем, потому что он уже был действующим правителем – крымским ханом.
Историки до сих пор не сошлись во мнениях, почему новый хан в Касимов был выбран именно из крымской ветви чингизидов. Логичней было искать в Казани, среди ближайших родственников Касима, или в той же Елатьме, где жил его племянник Мустафа. Однако казанский хан Ибрагим вел враждебную Москве политику, а Крым наоборот был самым верным союзником. Тогда и завязалась политическая интрига, во многом определившая судьбу нашего государства. И начнется история… с московского «представления».
Холодной осенью 1479 года жители Москвы стали свидетелями необычного зрелища. К городу медленно приближались полсотни татар. Судя по богатым доспехам и породистым коням – знатные персоны. Что за гости такие? Если к князю по делу, то они опоздали: великий князь Иван Васильевич уж седмицу (неделю) как в Новгород уехал. Вдруг с кремлевской башни протрубила труба. Ворота башни распахнулись, и в сторону приближающихся татар выехала длинная вереница всадников царского двора с родовитыми боярами во главе. Остановившись перед гостями, бояре спешились и разом сняли свои высокие шапки. Невиданная честь!
Явно удивленные гости в сопровождении почетного караула великокняжьего полка проследовали в Кремль к княжьим палатам, где их уже ждали первые бояре и князья. Ступени Красного крыльца были покрыты дорогими персидскими коврами. Собравшиеся зеваки перешептывались: «Воистину, прием, достойный царских особ… Неужто сам хан из Орды пожаловал? А отчего тогда с ним так мало войска?»
Примерно так прибыл в Москву крымский хан Нурдовлат с братом Айдаром, сыновьями Бирдовлатом и Сатылганом и небольшой свитой. Хан тот был «отставной»: его сверг с крымского престола родной брат Менгли-Гирей не без помощи турок. Нурдовлату пришлось спешно бежать из Крыма в Киев, который тогда принадлежал Литве. Литовский князь Казимир не хотел портить отношений с турецким султаном, а потому встретил опальных Гиреев прохладно. То есть, живите, как обыватели, но ни на какие льготы не рассчитывайте. Низвергаться из ханов в обычные жители обидно. И очень кстати братьям поступило предложение от Ивана III, который обещал принять их с радушием и гостеприимством.
Татищев пишет:
Как видим, Иван III обещание выполнил и, хотя сам был в Новгороде, приказал встретить братьев по-царски с проявлением всех возможных знаков уважения как к монаршим персонам. Нурдовлат был и восхищен, и несколько обескуражен приемом. Недруги Ивана III – хан Орды Ахмат (Ахмед, сын того самого Сейид-Ахмеда) и литовский князь Казимир, узнав от московских соглядатаев о столь пышном приеме, радостно потирали руки: новый крымский хан такого московиту не простит! Конец союзу Крыма с Русью!
Они не догадывались, что Иван Васильевич с Менгли-Гиреем давно договорились. Сохранилось письмо, в котором крымский хан просит князя Ивана забрать из Киева своих беглых братьев, чтобы литовцы не использовали их в своих подлых целях. Здесь обратим внимание на время событий: 1479 год – канун знаменитого Угорского стояния. Иван III знал о готовящемся походе на Русь хана Ахмата, и великий князь отчаянно искал союзников.
Хана Нурдовлата со свитой поселили в лучших палатах и снабдили всем необходимым. Судя по письмам Ивана III крымскому хану, такое содержание обходилось недешево:
А распоясавшегося брата хана Айдара князь Иван, потеряв терпение, сослал подальше с глаз.
Подготовка к походу на Угру и сам поход, получивший название «Угорское стояние» 1480 года – переломный для Руси и, пожалуй, самый драматичный момент в жизни Ивана III и его дипломатический триумф. Князь словно по лезвию ходил, едва к отчаянью не срывался, ночами на коленях перед иконами стоял, знал, чем большой поход Орды может окончиться для Руси. По-прежнему сильна была Орда, о ее бесчисленных беспощадных воинах думать было страшно. Но выбор был сделан, семь лет после похода хана Ахмата 1472 года Русь не платила дани Золотой орде. В Крым выход посылала, в Казань, в Касимов тоже, а в степь – ни копейки! Большой набег был неминуем.
Вот как эти события описывает Татищев:
В русской истории женщинам уделяется крайне мало внимания, разве что княгине Ольге. И вмешательство великой княгини Софии в большую политику может показаться странным, но вторая жена Ивана III София Палеолог была последней византийской принцессой – законной наследницей царьградского престола. Турки и так лишили ее царства, завоевав Константинополь, теперь татары заставляли быть данницей Орды. Так лучше смерть, чем позор. Мужественная женщина!
Великий князь весьма удивился ее совету.
На другой же день пришел посол с ханской басмой.
Снова предоставим слово Василию Никитичу Татищеву:
Как видим, жребий был брошен, все мосты сожжены. И князь Иван готовился, ночами не спал и другим не давал. Копил силы, засылал в Орду лазутчиков, искал союзников, где только можно. И у него все получилось! За год до этого Иван примирился с казанским ханом Ибаком, который впоследствии и умертвил Ахмата. Кроме того, великий князь смог помириться с затеявшими смуту братьями, тем самым избежал внутреннего раздора. Вовремя выслал войско на Оку, что не дало татарам переправиться окскими бродами. Поэтому ордынский хан Ахмат и решил «зайти сбоку», через литовские земли, через речку Угру. Здесь и встал, ожидая подхода союзника, но литовский князь не пришел на помощь Ахмату, как было уговорено ранее, потому что крымская орда очень вовремя вторглась в пределы Литвы.
Снова Татищев:
Князь Иван не послушал, прочь не пошел. До сих пор нет четкого ответа, почему, когда Угру сковал мороз и русские рати отошли от берега к Кременцу, татары не переправились через реку, чтобы волной захлестнуть Русь и ввергнуть ее в огненный ад, подобный Батыеву нашествию. Ведь Ахмат собрал несчитанную рать со всех уголков великой Орды. Но нет, огромное войско спешно развернулось и ушло обратно в степь. Почему? Вот тут и вспомним о царском приеме, оказанном Нурдовлату в стольном граде Москве. Чем же ответил на княжью милость свергнутый хан?
Городецкий царь Нурдовлат упоминается в описании тех исторических событий – в «Казанской истории», уникальном документе 1565 года. Отдельная глава «Казанской истории» посвящена событиям на Угре:
Получается, пока Ахмат стоял на Угре и ждал заморозков, городецкие татары под командованием отставного крымского хана Нурдовлата и лихие русские ушкуйники звенигордского воеводы с «огневым боем» спокойно сплавились по Волге и ударили в самое сердце Орды – Сарай. И почти никакого сопротивления не встретили. А откуда ему быть? Все ордынские воины стоят на Угре, ждут морозов.
Нурдовлат вполне мог истребить «Батыев юрт» – разрушить дворец ханов Золотой орды в Сарай аль-Джадид (Новый Сарай, Сарай-Берке) и вырезать все семейство хана Ахмата, но, как видим, не стал. Все-таки родня, пусть и дальняя. Хотя, скорее, просто трезвый расчет. За погибшие семьи воины Ахмата начнут мстить и тогда уж точно пойдут на Русь. А живых бросятся спасать.
Еще одна версия, достойного серьезного рассмотрения – династическая. Татары никогда не простили бы русским разорения своей столицы. Весомый повод к объединению Орды и новому, еще более страшному походу. Другое дело, когда Сарай разоряет урожденный чингизид. Это дело привычное, имеет право.
Есть версия, что Нурдовлат пленил в Сарае старшего сына Ахмата и привез на Угру. Вывел на лед, приставил саблю к шее и пригрозил зарезать на глазах отца, если тот не уйдет. Ахмат сына любил, Ахмат ушел.
Татищев описывает указанные события в своей трактовке:
Очень важен указанный в «Казанской истории» титул царя Нурдовлата Городецкаго. Но в том году в Касимове на Оке еще сидел Даньяр. Два хана в одном городе?
И здесь мы снова возвращаемся к нашей версии: полтора века на Оке соседствовали, разделенные оврагом, два города: Ханкерман, заложенный Касимом, и древний Городец, где продолжали править ширинские князья. Видимо, Нурдовлат и получил Городец в правление вместе с городецким войском. Ширинские князья составляли каучин крымских ханов, так что все логично.
А Даньяр продолжал править в Касимове, построенном его отцом. Но почему его имени нет в хрониках Угорского стояния? Он не мог принять участия в походе из-за ранения? Он снова охранял переправы под Коломной? Или был отправлен в Ливонию, где начали вторжение немцы?
В государственном архиве РФ хранится ярлык хана Большой (Золотой) Орды Ахмата великому князю Ивану III. Да, еще в школе нам рассказывали, что ханы выдавали князьям ярлыки на княжение. Оказывается, они еще присылали ярлыки с приказами и… угрозами.
О времени написания данного ярлыка до сих пор идут споры. Возможно, это три разных послания, сведенные княжьими дьяками в одно – для удобства (вполне приемлемая для тех времен практика). Первая часть написана после вторжения Ахмата в Крым перед походом на Русь в 1472 году, вторая с требованием дани – в 1476 году, последняя – в промежуток между 1480-1481 гг., с упомянутого Угорского стояния до скоропостижной смерти Ахмата. Понятно, что гневный монолог хана записал ханский писарь, а потом княжьи ученые дьяки старались перевести его на существовавший тогда русский язык. Впрочем, читайте сами:
Итак, хан сначала пугает князя и похваляется, что все его недруги побеждены и прячутся кто где, и он достал их даже в Крыму (что является правдой, не пустым бахвальством). И что князь московский до сих пор должен ему немалую дань. Джучитский алтын весом 1,2 г был равен трем московским копейкам того времени. И если князь не соберет эту дань за сорок дней, и гордыню свою не умерит (у колпака верх не вогнет), то хан придет с войском на Русь и помоет сапоги в реке-Москве. Он теперь все пути-дороги знает, приметил броды на Оке и сжег встретившийся на пути город Алексин. Свою Угорскую неудачу хан объясняет отсутствием у войска зимнего обмундирования (знакомое объяснение: позже французы с немцами тоже жаловались на мороз). Но грозится, что через три месяца вернется и заставит Ивана пить «мутную воду».
Сегодня мы знаем, что угрозы оказались пустыми – вскоре после неудачного стояния на Угре хана Ахмата зарезали ногайские мурзы.
С тех пор 11 ноября 1480 года поминался на Руси, как день окончательного освобождения от ордынского ига, чуть позже в результате усобиц развалилась на улусы и сама Большая Орда.
Для нашего исследования наиболее интересен отрывок из ярлыка Ахмата: «
Еще один важный отрывок из хроники:
«Украина за Окою» – это и есть Касимовское царство, и великому князю приходится посылать на защиту города своих братьев великих князей Андрея Большого и Малого.
И все-таки, почему не упомянут в хрониках того времени царевич Даньяр с касимовским войском, где он был, когда Ахмат подошел к Угре? Скорее всего, охранял свой участок «Большой узды», не давая переправиться орде. Но не исключено, что был в «земле немецкой». В русских хрониках есть запись:
То есть, магистр Ливонского ордена фон дер Борх, узнав о походе хана Ахмата и ожидаемом вторжении литовцев на Русь, решил под шумок забрать у русских Псков. Знакомая история: когда Батый пришел на Русь, немцы тоже хотели захватить Псков с Новгородом, но не позволил князь Александр Невский. А кто в этот раз заслонил собою Русь?
На помощь псковичам Иван III и послал Даньяра, ведь в то время только касимовцы могли так быстро собраться и выдвинуться навстречу врагу в помощь псковской и новгородской рати. Немцы получили серьезный отпор, после чего поспешили заключить мир на 20 лет. Так что Псков отстояли, после и Казань усмирили.
В истории обычно вспоминают о взятии Казани Иваном Грозным в 1552 году, но забывают, что ранее, в 1487 году, Казань «брал на саблю» Иван III. Участвовали в том победоносном казанском походе и касимовские татары, но вел их уже не царевич Даньяр, а новый салтан Нурдовлат.
Весть о покорении Казани русскими Большая Орда встретила без восторга. Но дни ее были сочтены, и когда самой Орды не стало, касимовские цари и царевичи продолжили править на своих землях. И получать от русских «выход».
Пришло время поговорить о «выходе», точнее, о дани, что платила Русь в Орду с Батыевых времен. Выплата дани – обычная практика в отношениях государств средневековья. Платили не только покоренные народы и страны. Платили за защиту от опасных соседей, платили за покровительство. Что касается обитателей Поочья, то дань славяне начали платить много раньше времен монголо-татарского ига. Еще в «Повести временных лет» читаем, что словене, поляне и кривичи платили дань Руси, а вятичи и радимичи хазарам.
Велика ли была славянская дань? Не очень – «по беле с дыма» – Руси или по «щелягу с сохи» – хазарам. «С дыма» и «с сохи», то есть с семьи, точнее – с одного очага, домовладения. Название дани разное, номинал один. Беля – белая, серебряная монета. Она же – арабский дирхем – валюта того времени. Хазары называли ее щеляг (возможно, шекель, означающий тоже серебро) и даже пытались подделывать дирхем. Вес монеты в разное время менялся, от 2,74 г (куфический дирхем) до 3,2 г (ногата), но курс держался стабильным, 1 дирхем равнялся куне. То есть, выделанной шкурке куницы. А откуда еще у славян серебро? Копей и рудников в наших краях не наблюдается. Зато пушного зверя – богато!
Такой налог устраивал славян, одну-то куницу за год добыть нетрудно. Эта пушнина ценились всеми, особенно купцами, к примеру, в Булгаре одна куница стоила уже 2,5 дирхема, в Персии стоимость доходила до десяти. А за соболя и чернобурку платили уже золотом. Маржа приличная, есть повод сплавать на Оку да закупить пушнины. Заодно меда и воска, тоже очень востребованный товар. Так что купцы в Мещеру по Оке заходили часто – где торговля, там и деньги. И в скором времени для оптовой торговли потребовался более крупный номинал. Сначала появилась гривна кун – это украшение в виде серебряного обруча, носимого на шее, «на загривке», отсюда и гривна. Носили ее мужчины и женщины, вес был стандартный – 64,8 грамма или 25 дирхемов, или 25 куниц – полный набор меха на шубу. Но в крупных торговых сделках употреблялся более крупный номинал: киевская гривна – 165 г, или новгородская – 204 г, равная примерно трем гривнам кун.
Так сложилась кунная система счета с гривной во главе. В XI веке 1 гривна кун равнялась 20 ногатам или 25 кунам или 50 резанам. Резана – тот же дирхем, но разрезанный пополам. Были еще четвертушки (векши или белки) и осьмушки. Найденные в кладах резаные дирхемы – обычное дело. С падением Хазарии, которую разорил князь Святослав, приток на Русь арабских дирхемов прекратился, наступило «безмонетное время», при котором серебром платили на вес. Но, надо сказать, народ жил неплохо, зажиточно. К примеру, в Старой Рязани при раскопках даже под полами лавок простых ремесленников находили серебряные клады, в том числе и новгородские гривны. 204 грамма чистого серебра – неплохая «заначка». Да и цены были невелики: корова – рубль (разрубленная пополам гривна), овца – 10 копеек. В «Слове о полку Игореве» есть обещание князя Всеволода, что при его княжении невольница будет ценой «по ногате», а раб – «по резане».
Батыево нашествие разом отбросило Русь на столетия назад. О каком развитии экономики можно было говорить, если огромная страна обезлюдела, а на месте городов – пожарища? Но Батыя такие мелочи не волновали, уже после европейского похода он прислал на Русь баскаков и переписчиков считать население и взимать с него налог.
Китайские переписчики скрупулезно заносили в свои свитки рисовой бумаги десятки, сотни, тысячи «сох» и «дымов» – дворов, объединяя их в «тьмы». А баскаки этот налог безжалостно выбивали. Теперь «с сохи» в год брали «полугривну серебра», то есть, гривну, разрубленную пополам, отсюда и рубль – чуть больше 100 граммов. Добавим сюда княжий налог, налог за землю, прочие поборы. Сумма складывалась немалая, тут никаких куниц не хватит. У недоимщиков отбирали скот, утварь, если же отдать было нечего, баскаки забирали детей, а то и угоняли в полон самих неплательщиков.
Налоговые службы нелюбимы во все времена, баскаков часто били и даже убивали, за что неминуемо приходила расплата – татарский набег. Со временем ордынские бюрократы поняли, что постоянно терять баскаков и вылавливать по чащобам налогооблагаемых русских и мордву невыгодно. Дань для Орды стали собирать сами русские князья на основании выдаваемого ханом ярлыка. Они же ее в Орду и привозили. Пусть общая сумма получалась меньше, зато приходила регулярно, да еще князья спорили меж собой, кому этим ярлыком владеть.
Вспомним, как в 1445 под Суздалем князь Василий II попал в плен к братьям Касима Махмуду и Якубу. Тогда Василий целовал крест на том, что отдаст татарам выкуп: согласно Владимирской летописи 40 тысяч рублей, по Новгородской – 200 тысяч рублей.
Для сравнения: в 1389 году Дмитрий Донской платил ежегодный «ордынский выход» со всего великого княжества 5320 рублей, а с новгородского похода получил всего 16000 рублей, и новгородцы отнюдь не жаловались на «тяжесть бремени».
Даже если допустить, что князь Василий II рассчитывался с татарами счетным рублем (50 копеек по 0,68-0,72 г), все равно сумма получается огромной. Почти 30 тонн серебра! А если татары хотели получить в привычных алтынах – джучидских дирхемах (весом в 1,2 г), общая сумма и вовсе пугает. Конечно, свобода того стоит, но где бы взять денег? Опять повышать налоги?
Неудивительно, что казанские татары переживали за здравие Василия II, когда его пленил Шемяка, и постарались как можно быстрее вернуть ему власть – такого должника стоило беречь! А каким образом выплачивал Василий Темный свой долг татарам? Очень просто: «разложил» свой долг на удельных князей, а те на своих холопов. Русский народ, он жилистый, он все сдюжит.
Хотя, возможно, русские летописцы, не жаловавшие этого правителя, намеренно сгустили краски, и означенный огромный выкуп платился не за самого князя, а включал и «выход» со всей Руси. У Татищева читаем:
В дошедшей до нас грамоте Василия II Темного рязанскому князю есть упоминание о выплатах в Касимов:
Еще пример. В завещании удельного вологодского князя Андрея Васильевича (1481 год) говорится:
В договорной грамоте великого князя Василия Ивановича (будущий Василий III) с рязанским князем Юрием Ивановичем (16 июня 1504 года) можно прочесть:
Итак, русские княжества платили «выход» в Касимов, как и в другие татарские царства. Иван III, отказав в дани хану Ахмату, продолжал присылать деньги в Касимов, как и остальные русские князья. Однако была ли это дань в чистом виде? Возможно, это во многом плата за верную службу.
Плачет, убивается жена Фатима, никак не хочет мужа в поход отпускать. Уж не молод десятник Ибрагим Беркузле, уж пятый десяток скоро разменяет, седой совсем, одноглазый опять же, а все туда же – воевать. И с кем?! С самим ханом Большой орды! У него же воинов, как ковыля в степи!
Не слушает причитаний жены Ибрагим, молча собирается, снимает со столба саадак, бронзовый щит «с пупырями», выходит из юрты к своему десятку. Смотрит на товарищей. Сколько славных походов вместе прошли, сколько раз жизни друг другу спасали. Половины из тех, кто с ним в новгородский поход ходил, нет, вознеслись их души к Аллаху, их юные сыны заняли места отцов. И вот теперь снова поход. И не просто в степь, а… страшно даже подумать куда. И с кем!
Одно дело свой салтан или карача, которым давал клятву верности. Тут уж куда прикажут, туда и пойдешь. Другое – бывший крымский хан Нурдовлат. Великий воин, конечно, но не властен он в этих землях. Дал он шертную клятву великому московскому князю Ивану и теперь ведет войско по Оке вглубь ордынских земель.
Как далеко? Одному ему известно да Аллаху всезнающему. Так что поход этот добровольный, хочешь – иди, а хочешь – в юрте под боком у любимой жены грейся. Любит свою жену Ибрагим, но в поход идет.
Выбегает за мужем из юрты заплаканная Фатима с младенцем на руках. При воинах уже не корит мужа, не ругает, старшего сына Мустафу зовет прощаться с отцом. Вот-вот снова разрыдается. Но глянула на Оку. С самого утра плывут по Оке остроносые струги, один за другим, а в них воины – многие сотни. И большинство воинов с огневым боем, а по бортам стругов – пушки. Разом просохли слезы жены десятника: если такая сила идет, то, может, и ничего, обойдется?
Обнял Ибрагим старшего сына, прижал дочку к груди, принял на руки младшего, погладил по светлой голове. Должны понять дети, когда вырастут, что только ради них старый казак идет в дальний поход.
Хорошо быть казаком вольным, да плохо быть казаком бедным. Незавидно складывались дела последние пару лет: и стадо от болезней поредело, и прежняя добыча распродана, залез в долги старый казак. Должен и Иссе, и караче Хасану. Вот-вот по миру пойдет одноглазый Ибрагим… А как детей растить, чем кормить? Но чует Ибрагим, славную добычу принесет этот поход, оттого и вызвался.
Скользят вниз по течению русские струги, несут на себе пешую дружину воеводы Василия Ноздроватого из Звенигорода. Опытен воевода и удачлив, и дружина у него лихая, даром что половина конницы – крещеные татары разных юртов. Но главная сила – пищальники, пешая речная рать с огневым боем. Не раз лихие ушкуйники воеводы доходили до самых низов Итиль-реки, на камских берегах искали добычи и славы. Да и на берегах реки Казанки их хорошо помнят.
Становятся у Касимова на ночевку русские челны. Ратники разводят костры, варят кашу в медных котлах. На другом берегу хан Нурдовлат проводит смотр войск. Собираются у окской переправы казаки разных юртов. Кто у своего карачи в поход отпросился, кто своей волей поехал. Здесь самый лихой люд, жадный до подвигов и поживы. Помимо касимовцев кадомские казаки, темниковские, но все больше – мишари.
Нурдовлат не спеша едет вдоль конного строя, разглядывает свое будущее войско. Суров лицом крымский хан, щеки изрезаны морщинами. Многое он повидал: и безграничную власть, и предательство самых верных людей. И во дворце жить довелось, и в бегстве скитаться.
При хане Нурдовлате карачи знатных крымских родов набирают свои сотни. На родовитость не глядят, в таком походе сгодится любой. Но в первом ряду стоят мещерские мурзы со своими нукерами, им и достанутся главные должности в новом войске. А по должности слава и добыча.
Вдруг слышит хан гомон и смех где-то в конце строя. Подъехал, видит, как немолодой казак дразнит сушеным мясом огромного черного ворона. Пока не попросит ворон человеческим голосом, пока не поклонится, не получит лакомства. А как скажет ворон: «Рахмат» или «Салам», казак угощает его мясом.
Остановился хан, вместе с другими рассмеялся. Заметили, притихли все, увидев хана. Даже ворон улетел. А хан, еще улыбаясь, глянул казаку в лицо. Удивился, слишком уж стар казак, да и одноглаз к тому же. Разве это воин? Расспросил, кто таков, какого рода, в каких походах бывал. И видит хан, не простой перед ним боец, бывалый. И казаки в десятке при полном вооружении, в теплых одеждах, с запасными лошадями, с припасом для дальнего похода. Даже походную юрту с собой везут. Хоть и недолюбливает хан кыпчаков, что в борьбе за престол приняли сторону его брата, а вдруг решил:
– Пойдешь ко мне, в уланскую сотню вместе с твоими казаками. Пока десятником. А там поглядим.
Отъехал хан. Ибрагим посмотрел в небеса, вознося хвалу и благодарность Аллаху, а в небесах черный ворон кругами летает.
…Быстро добралось войско почти до Казани. А там к нему присоединилось еще несколько касимовских сотен.
– Ну, вот и сравнялись мы, Ибрагим, ты тоже уланским десятником стал, – смеется улан Исса, обнимая старого друга. Получил он от царевича Даньяра разрешение идти в поход с Нурдовлатом.
Давно спит татарский лагерь. Повалились усталые от долгого перехода татары у костров, укрывшись лошадиными попонами да потниками. Не спят лишь уланы десятника Ибрагима Беркузле, несут караул вокруг белого шатра хана Нурдовлата, охраняют его сон. Синее знамя с крымской тамгой над шатром легонько развевается на ветру. Холодный ветерок-то, рано этой осенью заморозки ударили. Не встанет ли Итиль-река, успеют ли струги воеводы Звенигородского дойти до нужного места?
Шепотом говорят уланы об этом самом «нужном месте». Знают, что наверняка есть в войске соглядатаи Ахматовых карачей. Пусть пока думают, что идет Нурдовлат Казань воевать. Ну да, уже прошло войско Нурдовлата по булгарским окраинам, пограбили городки и села. Но то конница, а струги-то с войском русского воеводы давно спустились по течению. Теперь пешая рать ждет подхода конницы. Для чего? Чтобы вместе ударить в «нужное место».
В этих мыслях не заметил Ибрагим, как задремал прямо в седле. Снится ему юрта над рекой, и жена Фатима пильмин горячий подает. Но не успел голодный казак его с блюда взять и зубами впиться, слетел откуда-то сверху черный ворон, громко каркнул и пильмин у него выхватил. Рассердился Ибрагим и замахнулся на ворона плетью. А ворон только громче каркает.
Очнулся улан, головой испуганно крутит. Видит ворона Хасана, что над ханским шатром кружит и каркает. С чего это он? Откуда? Никак за войском в ожидании поживы увязался. А чего раскаркался? Вспугнул его кто? А что за люди крадутся к шатру?
Свистнул улан Беркузле, поднимая тревогу, плеткой коня ударил, направил его к ханскому шатру. Услышала охрана свист, тоже лазутчиков заметила, и вот уже уланы валят наземь и вяжут двух татар. А за поясами у тех казаков пистолеты с кремневыми замками, и тащили они к шатру хана бочонок с черным порохом.
Бьет плеткой лазутчиков Ибрагим, требует сказать, кто их послал. Молчат казаки, шипят и изрыгают проклятья. Ничего, нукеры Нурдовлата им языки-то развяжут.
Доволен хан Нурдовлат, лазутчики оказались казанскими ногаями. Опасается казанский хан Ильгам, что Нурдовлат на Казань идет, вот и подослал убийц. Эх, отпустить бы их, чтобы подтвердили они его опасения, да нельзя. На жизнь потомка Чингисхана покусились, за такое быстрая смерть – самая легкая кара. Повесили лазутчиков прямо на берегу. А по войску объявили, что на Волге при впадении Казанки войско встанет, будет ждать отставшие обозы, а потом брать город.
Знает хан, донесут это обязательно и в Казань, и в Новый Сарай. Уверует хан Ахмат, что русское войско под Казанью застряло, без боязни пойдет на Москву. А обозы-то действительно отстали. Долго ждать. Только что казаку вольному обоз? Степь – ему постель, седло – подушка, конский потник – одеяло.
Следующим же утром конное войско хана Нурдовлата выступило. Без обозов и без юрт, с одними лишь сменными лошадьми. Прямиком – в сердце Большой орды!
Впереди едет довольный хан: видно, сам Аллах подсказал ему взять в свою сотню старого кыпчака.
За ханом и его нукерами – уланская сотня. Едет десятник Беркузле, и холод ему нипочем. На его плечах соболья шуба с плеча самого хана! Конечно, завтра же он спрячет ее в суму, чтобы не обтрепался ханский подарок. Но как хоть денек в шубе с царского плеча не покрасоваться?
Кружит ворон Хасан над огромным городом, удивляется. Никогда еще настолько большого города не видел.
Велик Новый Сарай! На многие версты раскинулся он по берегу речки Ахтубы. Унаследовал город славу старой Батыевой столицы Сарай-Берке, но и на новом месте стал еще краше и богаче. Тысячи лавок и мастерских устроены вдоль реки по главной дороге, на площадях высятся мечети и минареты, а вокруг них на многие версты тысячи юрт. Есть здесь и православные храмы, с крестами. Трудом десятков, сотен тысяч православных рабов построена степная столица. И рабам нужен свой бог, что учит смирению и терпению.
Сотни огромных деревянных колес крутятся на площадях Нового Сарая днем и ночью, подавая в каменные бассейны свежую воду. В центре города около огромной соборной мечети с минаретами – ханский дворец, где веками решались судьбы сотен народов. Батыев юрт, вотчина прямых потомков и наследников великого Чингисхана.
Но нынче в каменном дворце, окруженном райскими садами, нет хозяина, некому ласкать сотню жен и наложниц. Стоит хан Ахмат с верными карачами и огромным войском на реке Угре, ждет литовского князя и морозов. А дома совсем мало мужчин осталось, только старики да отроки. Даже от дворцовой охраны едва наберется четверть. Ведь не ждут в Новом Сарае внешней опасности, куда опасней десятки тысяч рабов, пригнанных из русских земель. Смирные они, когда вокруг много воинов с саблями и плетками. Но когда мало надсмотрщиков, работают плохо и даже осмеливаются дерзить. А кто без рабов привезет дрова и кизяк для обогрева жилищ? Кто приготовит и подаст еду? Кто накормит и почистит лошадей? Вот и берутся за плети отроки, в жестокости не уступают взрослым, даже превосходят. Бьют и приговаривают: «Работай, грязный урус, работай, в том твоя судьба».
Вдруг гулко грохнуло с северной стороны города, потом еще и еще. Раздались крики, потянуло дымом. И увидели татарские отроки то, чего еще никогда не видели. Бородатые урусы с пищалями и пиками заполняют улицы Нового Сарая. И не знают жалости эти воины, бьют и грабят всех подряд, крича по-своему: «Не щадить!»
Нет времени выяснять, откуда появились урусы. Собираются уцелевшие татары у ханского дворца, уж там, с дворцовой охраной покажут они наглым урусам… Нет, не покажут. Опережая русскую пехоту, несется на дворцовых улан татарская лава, под синим флагом с крымской тамгой.
Крымцы?! Здесь?! Откуда?!
Сшибаются всадники, ржут лошади, падают защитники Сарай-Берке под острые копыта. Лязг оружия, крики, стоны гибнущих… В небе парит огромный ворон, и кажется, это смерть простирает крылья над столичными воинами.
Бежит дворцовая охрана, разбегаются, спасаясь, жители Нового Сарая. Все стремятся к реке, но к берегу причаливают челны с урусами. Прямо с лодок палят они из своих пищалей. Татары спешат спастись в степи, но догоняет и бьет их дикое воинство хана Нурдовлата. И не только оно! Тысячи вчерашних рабов теперь припоминают своим хозяевам и хозяйкам их «милости». Сабанчи хватаются за топоры и вилы, и нигде нет спасения их хозяевам.
Ворон летит над горящим городом. Улицы и площади усеяны мертвыми телами, а побоищу и грабежам не видно конца.
С богатой добычей возвращаются домой касимовцы, у каждого по две переметных сумы и по два куля с добром на сменной лошади, а то и более. Великий хан Нурдовлат отдал Сарай своим воинам на целый день, бери что хочешь – с рассвета до заката ты в городе хозяин! Грабили дома и юрты, взламывали лавки, склады и амбары. Все улицы города усеяны рваными кулями и обломками сундуков. Богат Сарай-Берке, всем хватило!
Звенит в сумах казаков звонкое серебро: чеканная монета и посуда, женские украшения и изящные кинжалы в ножнах. А в мешках богатые ткани и одежды, о которых простой казак может только мечтать.
В первый вечер встало утомленное войско Нурдовлата возле небольшого леска, росшего на берегу реки. Рано затих татарский стан, устали казаки от долгой езды так, что едва объявил остановку хан Нурдовлат, быстро развели костры, помолились, наскоро поели, да и повалились спать кто где, даже юрт не ставили.
Ходит ворон Хасан меж усталых воинов, вздрагивает, когда кто-то всхрапнет или вскрикнет во сне. У одного костра набрел на большой котел с еще теплой жирной кашей. Наелся. Взлетел на старую ель и сам уже приготовился задремать, как вдруг увидел старого знакомца. В отдалении, на опушке сидит у небольшого костра одноглазый казак. Чего не спит, как другие? Заинтересовался ворон, перелетел поближе. Посмотрел, и аж клюв раскрыл от удивления.
Перед костром расстелен драгоценный армянский ковер, а на ковре – блестящие вещички. Чего здесь только нет! Блюда и кувшины серебряные, кубок желтого металла и еще кубки из драгоценного хрусталя. А еще кольца и перстни с самоцветными камнями, золотые чулпы, бесценное монисто с персидскими монетами. Любит ворон Хасан эти блестящие вещички, особенно золотые монетки и перстни с алыми рубинами. Не зря ведь кое-какие самоцветные камни называются вороньим глазом.
Казак Ибрагим перебирает эти вещи и сам с собой разговаривает. Наградил его, наконец, Аллах всемогущий за преданность. Свершил справедливость! Богат теперь казак Ибрагим! На эту добычу начнет новую жизнь без забот и лишений. Все долги отдаст караче Хасану и улану Иссе, и еще много чего останется. Новую юрту купит, лошадей и баранов. И не будет больше его пилить Фатима за бедность, наоборот, пуще прежнего станет любить и ласкать! А как не любить, когда он такие подарки ей везет? Три свертка драгоценных тканей, бархат да шелк из страны Персии. Пуховые платки из шерсти персидских коз. Плат можно спрятать в кулаке, а греет, как шуба. Перстни, серьги и накосники тонкой чеканки, золотое монисто, драгоценные наряды – все из сундуков гарема знатного бия. Фряжское зеркало, в которое смотрелись его жены. Мыло греческое, пахучее – три куска! Все любимой Фатиме! А вот на серебро в этом большом золоченом ковше Ибрагим построит дом, и не в селе, а в самом Ханкермане, недалеко от двора самого карачи Хасана Кыпчака.
Хитрее других оказался десятник Ибрагим. Когда русская рать с казаками Нурдовлата в Сарай-Берке ворвалась, не стал он, как остальные, в лавках на базаре шарить, да мелочь по улановым юртам собирать. Нашептал он улану Иссе, что надо пробиваться к ханскому дворцу, там богатство! И ведь сразу понял Исса: дело говорит одноглазый. Свистнул, призывая свой десяток, мигом на лошадей и во весь опор к ханскому дворцу.
В сам дворец забраться не получилось, хан Нурдовлат со своими карачами там быстрее оказался, зато попался им на пути двор богатого мурзы. Сам мурза в войске с Ахмат-ханом на Угре стоял – морозов ждал, и его двор остался совсем без охраны. Хороший двор, богатый, с каменным домом, фруктовым садом и мраморной купальней в гареме. Едва увидев касимовцев с обнаженными саблями, евнухи и рабы разбежались, а жены с детьми попрятались по комнатам. Забились по углам, от страха трясутся, плачут. Не стал их трогать десятник Ибрагим, ведь за другим пришел, за сундуками, наполненными добром. Много оказалось того добра, все в сумы не влезло. Пришлось срывать со стен ковры и собирать добычу в них. Да и сами ковры армянские – цены немалой!
Две лошади, груженные добычей, вел казак Ибрагим из того похода помимо Гривастой. Да и ей пришлось переметные сумы везти. Ничего, возвратятся в Касим-Град, отдохнет старушка. Ни в чем нужды знать не будет.
Полюбовавшись на драгоценные кубки и самоцветы, казак достал из-за пазухи главную добычу. Лик римского деспота, отлитый из золота. Ибрагим нашел его в тайной нише спальни самого мурзы. Там же – золотое монисто и серебряный ящик, в котором хранился священный Коран. Коран Ибрагим везет любимому сыну Мустафе, монисто – Фатиме, а лик этот… Тяжел золотой деспот, много за него дадут! На всю жизнь хватит! И ему, и детям его.
Вгляделся Ибрагим внимательно в лицо деспота, тускло блестевшее в лунном свете. Рассказывала жена Фатима, что деспот этот по имени Цезарь – почти как Чингисхан был, половину мира завоевал. А раз завоевал, значит, Аллаху угоден. Хороша добыча! Повернулся Ибрагим лицом к Мекке, и распростерся в благодарственной молитве.
Ворон Хасан посмотрел на согнутую спину казака, спорхнул на снег, осторожно подошел к ковру и прихватил перстенек с красным камушком, уж больно он приглянулся…
Впервые за много дней воины хана Нурдовлата ночевали в тепле и под крышей.
Не жалеют жители Муром-града дров, охапками кидают березовые поленья в прожорливые зева печей, ведь татары щедро платят за постой – есть чем платить.
От Мурома до Городца всего два дневных перехода. И на сердце у Ибрагима все радостней, ведь не с пустыми руками возвращается, с великой добычей! Все мечтает, как заживет богатым в сытости и радости. Но вдруг зовут его к десятнику Иссе, говорят, что занемог. Да, он еще под Нижним Новгородом кашлять начал, но многие кашляют. Зима.
Вошел Ибрагим в избу на окраине города, чуть не расшиб голову о низкий косяк. Урусы специально двери низкими делают, чтобы зимой тепло не выпускать. В горнице действительно было жарко натоплено. Едва глаза Ибрагима привыкли к сумраку, он прошел к ложу из двух сдвинутых лавок, застеленных шкурами. Сразу понял – плохо дело. Совсем серый лицом десятник Исса, кашляет взахлеб, видно, настигла его легочная лихорадка. Это молодым казакам все нипочем: могут в степи под открытым небом спать, а потом с утра скакать без устали. А им, старикам, надо себя беречь.
Исса всех лишних из избы отослал – и хозяйку местную, и пару нукеров. Остались старые соратники одни. Схватил Исса Ибрагима за руку и быстро заговорил, только глаза блестят и иногда кашель из груди вырывается:
– Славно мы Сарай взяли, а?.. Чую, вот-вот призовет меня Аллах… Не увидеть мне больше родного юрта… За юрт спокоен, брат Махмуд возглавит род, о женах и детях позаботится, как о родных. Да и старшие сыновья уже взрослые, уланы при салтане… Вот ты, друг, не в службу, а в дружбу, передай им мою добычу…
– Как передать?! – не понял Ибрагим. – Ведь твой сын Ахмед с нами в Сарай ходил, ему теперь и десяток домой вести, он и передаст…
Не успел договорить, запнулся: что же это он Иссу заранее хоронит, а вдруг как поправится? Аллах милостив!
Улыбнулся Исса, понял старого друга:
– Зачем лишние слова, Ибрагим? Как решит Аллах, так и будет. По всем законам добро отца наследует сын, да и в походе Ахмед себя молодцом показал… Да только горяч Ахмед, молод, сумеет ли мудро распорядиться богатой добычей?
Раскашлялся Исса сильно, отдышался и только потом сказал главное:
– Слушай, Ибрагим. Не надо в Касим-граде про всю добычу сказывать. Мы везем хорошую добычу, но жадность и зависть страшнее любого врага.
Кивнул Ибрагим, все верно. Он и сам об этом думал, и о своей главной добыче никому ни слова не проронил. Другие казаки на биваках хвалились, а он себе помалкивал.
Исса с трудом поднялся с ложа и вытащил из-под него небольшой, но тяжелый куль. Открыл. Сплошь золото, большей частью в чеканной монете. Знать, нашел Исса казну того мурзы, не зря же главного евнуха грозился пытать каленым железом.
И поклялся Ибрагим десятнику Иссе именем Аллаха, что сохранит это добро в надежном месте и передаст его сыну не ранее чем через три года. Тому сыну, что будет держать род.
Три дня не мог помереть десятник Исса, все кровью кашлял, в беспамятстве мучился, а на четвертый день притих и отошел без судорог. Закрыл глаза отцу юный десятник Ахмед, всплакнул. Похоронили Иссу тем же днем в поле за городской стеной Мурома. Сколько там могил татарских – не сосчитать, и ордынских, и казанских, и касимовских тоже. Рядом лежат, хоть друг друга резали – смерть всех примирила. Лишь над могилами знатных мурз видны памятные камни, а большинство – безымянные.
Вернулись с кладбища, Ахмед полез под лавки, на которых лежал отец. Куль на месте, но золота совсем мало, все больше серебро. Разъярился Ахмед, за хозяйкой бегал с обнаженной саблей. Все кричал, что она золото у больного отца украла, насилу его от убийства удержали. Стали искать украденное. Обыскали избу чуть ли не по бревнышку, во дворе и в амбаре землю рыли, схрон искали. Все без толку, а со двора баба и не выходила, тому сами татары свидетели. Да и не похожа она на воровку.
Знал Ибрагим, что нет вины русской бабы, не брала она ничего из куля Иссы. Знал, но молчал, вместе в другими под стропилами искал, в мерзлую землю в овине пикой усердно тыкал. Плачущую бабу к русскому воеводе на двор потащили судить, но поклялась она, что в жизни ничего не крала и крест на том целовала. Подтвердили свидетели, что баба та – честная вдовица, в воровстве и прочих непотребствах не замечена. На том и отпустили, вдовица в сторону Ахмеда и татар только плюнула. Пришлось искать для постоя новую избу.
Два дня ждал в Муроме десяток Иссы, а теперь – сына его Ахмеда, попутного обоза. Ибрагим со своим десятком тоже со всеми не ушел, остался с Ахмедом.
Неспокойно стало на муромской дороге: прознали местные язычники, что татары после удачного набега возвращаются с добычей, а значит, разбойники могут напасть и на двадцать казаков. Да и Ахматовы мурзы, говорят, тоже мещерской стороной пошли, можно запросто наткнуться. Но вот сотня пищальников воеводы Беззубцева двинулась с обозом на Москву, прибились к ним татары. Посмеиваются урусы, смотрят на лошадей, нагруженных добром, говорят, что обобрали татары своих же татар в Сарае до нитки. Поддразнивают, смеются, но без злобы. У самих в обозе сани с мешками оттуда же. На стоянках варят урусы ту же просяную кашу, что и татары, только со свиным жиром, а не с бараньим. И о своих семьях скучают, и песни у костров поют о том же – о нелегкой служивой доле…
Вот уже знакомые места, вывела муромская дорога к большой развилке. Ушли русские к окской переправе, что ведет на рязанскую дорогу, а татары свернули налево, к Касим-граду. До него теперь рукой подать. Здесь Ибрагим догнал Ахмеда.
– Послушай, Ахмед, что мне твой отец незадолго до смерти сказал. Лучше спрячь до времени часть добычи, не вези сразу домой, неспокойно там…
Молодой десятник только отмахнулся:
– Что ты такое говоришь, Ибрагим?! Что значит спрятать? Не принято у татар добро в земле держать. Добыча ведь честная! Сарай на саблю взяли!
Не стал спорить Ибрагим Беркузле. Горяч Ахмед и упрям, как баран, своим умом хочет жить. Что ж, вольному воля. И уже когда к Мусиной горе подъехали, отстал от своих Ибрагим, крикнул, чтобы не ждали. Заехал в чащу, выбрал старую сосну. Под ней и зарыл Ибрагим тяжелую суму с двумя свертками. В одном доля Иссы, в другом своя добыча с римским деспотом. Подумал Ибрагим и в самый последний момент положил туда золотое монисто, что вез любимой Фатиме. Пусть полежит до времени.
Долго долбил Ибрагим мерзлую землю острым кинжалом, досадовал на себя, что не догадался заступ или хотя бы топор прихватить. Неглубоко пока зарыл, пусть полежит до весны, а потом и перепрятать можно. Сделал памятные насечки на стволе, закидал все снегом. Замел сосновой веткой следы.
Оглянулся по сторонам, не видит ли кто? Нет, только верный друг – черный ворон на сосне сидит, отдыхает, умными глазами смотрит.
Прав оказался улан Исса, мир его праху, во всем прав. Радостно встретили в Городце и в окских селах победителей. Не устают рассказывать татары о своих подвигах, как по Волге шли, как Сарай на саблю брали. Привирали, конечно, как без этого. И добычей безо всякого стеснения хвалились.
Румяная от счастья Фатима не отходит от любимого мужа. А если и отходит, то что-нибудь вкусненькое ему приготовить и… на себя в зеркало посмотреться. Чуть ли не все село приходило к Ибрагиму на зеркало посмотреть. Вот ведь диво! Это тебе не отражение в кадке, и не медный таз, в котором почти ничего не видно. Настоящее зеркало фряжской работы!
Млеет Фатима:
– У моей бывшей хозяйки – польской панны – точно такое зеркало было!
– Теперь ты сама не хуже той панны, – ответил старый казак.
Тем же вечером Фатима нарядилась во все подарки, что привез Ибрагим, украшения надела, брови сажей подвела, глядясь в зеркало, сушеной ягодой щеки натерла до румянца и так мужу показалась. И такая она красавица в алом шелковом платье, толстые косы в золоченых накосниках, на пальцах кольца и перстни!.. Ибрагим даже пожалел, что золотое монисто в суме оставил.
Ан нет, правильно, что оставил.
Через неделю после возвращения войска прискакал в село посланник Идрис от карачи Аваза Кыпчака, сына Хасана. Сказал, что карача хочет видеть Ибрагима, зовет в Ханкерман к нему на двор приехать немедля. Удивился Ибрагим, с чего такая спешность? А Идрис глазами по юрте так и рыскает, на ковры внимательно посмотрел, что Ибрагим из похода привез, на сундук большой у стены, на щит персидской работы, что рядом с саадаком на столбе висел. Юного Мустафу по вихрам потрепал, сабельку с золотой насечкой похвалил. Повторил, чтобы собирался Ибрагим, не мешкая, а сам направился на другой конец села к юрту покойного десятника Иссы, звать Ахмеда к караче.
Вместе с Ахмедом и поехал Ибрагим в Ханкерман. Едут и гадают, зачем позвал?
Карача Аваз совсем не походил на своего отца Хасана Носатого. И не только носом. Имя у него красивое, Аваз – достойная смена. Только Хасан смешлив был и весел, с простыми казаками запросто держался. А этот юный, но надменный, весь в мать, взятую из черкесского юрта. Сидит Аваз в большой жарко натопленной комнате, тушеную баранину с огромного блюда ест. Вошедших словно и не заметил, только мясо кумысом запил, облизал жирные пальцы, вытер их о полы халата. Только потом вперился в казаков узкими глазками.
Недоброе заметил Ибрагим в этих глазках и внутренне сжался.
Заорал карача:
– Распустились, неблагодарные! Почему долги не отдаете, что моему отцу должны?! Почему не везете своему караче долю из похода на Сарай?!
Высокий голос у карачи, противный, на визг срывается.
Молчат казаки, боятся и слово сказать. А ведь есть что сказать. В поход на Сарай их хан Нурдовлат повел, только он долю от добычи и может требовать. Но великий хан отказался от доли в пользу воинства и отдал казакам город Сарай на весь день, тому все свидетели.
Что касается долгов караче Хасану, так их никто и не отрицает. Только трех месяцев не прошло с тех пор, как призвал Аллах его душу в райские сады. По законам у правоверных есть год, чтобы со всеми долгами перед наследником усопшего рассчитаться.
Знал это, но молчал опытный Ибрагим, а вот Ахмед все-таки не сдержался и сказал юному караче дерзкое слово. Да не одно! И вот уже налетели нукеры Аваза, руки улану вяжут и волокут в холодный подвал. А тот самый Идрис что-то на ухо Авазу шепчет. Пальцем на Ибрагима указывает.
…Сидит Ибрагим у очага в юрте, грустно смотрит на разгром. Смотрит, и не верит, что татары с татарами такое сделать могут. Сундук у стены стоит открытый, на полу валяется сбитый замок. Все унесли нукеры Аваза: и ткани, и одежды, и посуду и медь-серебро в мошне, что из Сарая привезены. И Коран в серебряном ящике взяли. Но не остановились на этом нукеры Аваза, посрывали ковры со стен, даже на женскую половину зашли, гнева Аллаха не боясь. Доски на полу взломали, все искали золотую казну. Не нашли, зато то самое седло, что Ибрагим купил двадцать лет назад, забрали.
Плачет в углу Фатима, одетая в простенькое платье, испуганного сына Мустафу обнимая, ее сундук тоже обобрали дочиста, ничего не оставили. Даже зеркало любимое увезли. Его ей более всего жалко. И еще пахучего мыла.
Тяжело вздохнул Ибрагим, но подумал, что еще хорошо отделался. У Ахмеда за дерзость даже скот увели. Да и остальных казаков, что на Сарай ходили, тоже обобрали. Вздохнул Ибрагим еще раз и пошел коня седлать. Поедет в Ханкерман жаловаться, а что еще остается?
И опять прав оказался казак Ибрагим. Те казаки, что пошли к хану Даньяру справедливость искать, так с пустыми руками и возвратились. Хан сказался больным, казаков не принял, лишь велел передать, что карачи в своих юртах хозяева и сами правят закон. Он в их дела не вмешивается. Но велел Авазу немедля отпустить Ахмеда как сына уланского десятника и добро его вернуть.
А вот новый мулла Шах-Кули самоуправство карачи не одобрил. Собрал старейшин и призвал карачу Аваза на суд. Неведомо, какие слова на том суде говорили, но Аваз вышел из мечети красный от злости. Глянул на казаков, собравшихся у ограды, прошипел что-то зловещее, ошпарил плеткой коня. А вечером возвратили обобранным казакам их добро. Не все, треть карача Аваз велел удержать – за долги.
И снова Ибрагим грузит на Гривастую тяжелые сумы с медью, на Бурую – кули с тканями и жениными пожитками. В отдельную суму уложил зеркало, крепко подвязал к любимому седлу. Выехал со двора бека, обернулся. Ничего не должен Ибрагим Беркузле караче Кыпчаку, а значит волен себе нового бека искать.
Посмотрел в сторону нового юрта, что недавно появился у стен Городца. В центре большая белая юрта, а над ней синий флаг с золотой тамгой. Новый улус хана крымского Нурдовлата. Вокруг ханской юрты тоже богатые жилища – его верных карачей. И не четверо их, как у Даньяра, а почти с десяток! Говорят, за ратную помощь пожаловал ему великий князь земли и села. Глядишь, и для юрты Ибрагима местечко найдется.
Решился Ибрагим и свернул к Городцу за новой службой. Но сначала решил к мулле заехать, подарить ему серебряный ларец с Кораном. За каждое добро добром платить надо!
Великий князь Иван III как мудрый политик умел привечать и жаловать преданных ему людей. Он не забыл ратную услугу Нурдовлата – глубокий рейд на Сарай – и в 1486 году, когда после смерти бездетного Даньяра освободился касимовский престол, выбор нового касимовского хана был предопределен. Татары подняли Нурдовлата на золотой кошме и посадили на сандаловый трон. Так в Касимове появилась новая, крымская династия.
В 1486 году князь Иван III, почти бескровно присоединив к Москве Тверское княжество, снова обратился на восток. Повод был веским: казанский царь Ильхам (Алегем), нарушив шертную клятву, данную московскому князю, ограбил русских купцов и напал на русские пределы.
Князь Иван объявил поход, главным воеводой назначил полководца Шелонской битвы Данилу Холмского. При сборах тот спросил, будут ли в походе ему даны «даньяровы татары»? Ответ князя был положительным. Однако сделать вывод, что в этом году Даньяр был жив и вполне здоров, то есть способен вести войско, нельзя. Сказано было только о даньяровых татарах. Им было поручено заехать в Вологду и взять там Мухаммед-Амина – двоюродного брата Даньяра – чтобы посадить на казанский престол. Но почему не самого Даньяра? Возможно, в это время царевич был уже сильно болен и не смог возглавить поход.
Поход на Казань 1486-1487 годов закончился безусловной победой русских. Воевода великого князя Данила Холмский не стал сразу штурмовать Казань, а сначала разбил союзную ей ногайскую орду и загнал ее за Каму. После чего взял Казань и посадил на престол привезенного из Вологды Мухаммед-Амина. Тот, будучи Касиму племянником, а Улу-Мухаммеду внуком, взойдя на престол, принес русскому князю шертную клятву и привел к присяге весь казанский народ.
Получилась своеобразная рокировка: плохого хана с казанского престола в ссылку в Вологду, хорошего из вологодской глуши на казанский трон. О хане Мухаммед-Амине мы еще не раз вспомним, а пока обратимся к касимовским делам.
В победоносных реляциях о том казанском походе имя Даньяра ни разу не упоминается. Логично предположить, что к этому времени он скончался, и великий князь пожаловал Касимовым хана Нурдовлата.
Многое ли изменилось в связи с этим в Касимовском царстве? Многое! К хану потянулись его многочисленные родственники и крымская знать. В городе поселились новые представители знатных родов, воины, доказавшие свою доблесть в битвах. Теперь каучин касимовских ханов составляли представители родов Ширин, Барын, Яшлав, Аргын, Джалаир, Кыпчак, Мансур, Мангыт, Сиджеут. Они продолжали поддерживать отношения с Крымом, через них Иван III установил связь с турецким двором. Вероятно, в это время произошло существенное расширение татарского царства на Поочье, родовитые крымчане получили вотчины в округе: в Кадоме, Темникове, Шацке и других. Однако в отличие от Касимова и ближайшей округи эти земли остались собственностью московского князя.
Также вместе с крымцами Нурдовлата в Касимов пришли и осели сеиды (сеиты), один из самых уважаемых родов в мусульманском мире, потомки дочери пророка Мухаммеда Фатимы и ее супруга, халифа Али. Сеиды до сих пор пользуются у мусульман рядом привилегий, они же составляют высшее духовенство. В странах, где проповедуют ислам, сеидов – мулл и хафизов (толкователей Корана) – всегда старались пригласить из арабских стран. И чем ближе проживал приглашенный сеид к Мекке, тем лучше.
В Касимове сеидов традиционно связывали с родом Шакуловых, самым влиятельным в городе. По семейным преданиям, их предок Шах-Кули сеид Багатур выехал из Крыма вместе с Нурдовлатом, видимо, он и стал муллой в Касимове. А его внук Кешкей сеид упоминается во второй половине XVI века как глава Сеитова полка – духовно-военного образования, бравшего на себя властные функции в период, когда трон в царстве оказывался незанятым. В истории Касимова таких периодов будет несколько, и роль Сеитова полка – не допускать смуты и обеспечить законный переход власти.
Видимо, от Шах-Кули и пошел род, глубоко пустивший в Касимове корни. Сегодня на камне над дверью старой касимовской мечети хорошо видна надпись на старотатарском: «1182 (1768) года эту мечеть в месяце раби-эль-аввале (июнь-июль) соорудили: Бектемир сеид, Бурхан сеид, Ибрагим мурза Чанышев, Абдулла мурза, Муса сеид, Мустафа сеид, Сулейман мурза, Темир-Булат сеид, Юсуф мурза Чанышев, Муртаза сеид, Мухаммед сеид, Ибрагим мурза Максютов, Якуб мурза, Муса мурза Девлетгильдеевы, Юсуф мурза, Ибрагим мурза Максютовы, Мустафа мурза, Темир-Булат сеид Шакулов».
Как видим, за три века сеидов в Касимове только прибавилось.
Но вернемся к нашему касимовскому Гирею. Большая политика редко отпускает так просто, карту Нурдовлата снова решили разыграть. Очередной ордынский хан Муртаза – сын Ахмата – в 1486 году послал Нурдовлату ласковое письмо, приглашал уйти от русских, обещал дать войско, чтобы возвратить крымский престол. В общем, обольщал и склонял на свою сторону. Князь Иван перехватил то письмо вместе с гонцом и отправил копию в Крым Менгли-Гирею.
Возможно, велось следствие, и хан Нурдовлат был временно задержан. А его брат Айдар действительно отправился в вологодскую ссылку за буйное поведение. Но вскоре мы опять видим хана с войском на порубежной службе, касимовцы под его командованием участвуют в походах против «Ахматовых детей».
В апреле 1490 года Нурдовлат собрался в свой последний поход с сыном Сатылганом (Салтыганом). Ему же фактически и передал руководство войском, а сам остался в Касимове лечить старые раны. Под конец жизни смог все-таки примириться с братом, принял его посла, мечтал снова посетить Крым. Но живым туда уже не попал, умер в 1503 году от обострившейся болезни. По просьбе крымского хана Менгли-Гирея, когда-то лишившего брата трона, тело Нурдовлата было перевезено в Крым и там похоронено в родовой усыпальнице Гиреев. Порой даже родных братьев примиряет только смерть.
Юному Сатылгану рано пришлось ощутить тяжесть власти на своих плечах. А юность склонна к максимализму, отсюда и ошибки, особенно в дипломатических хитросплетениях. Да тут еще родственные чувства. Глубоко уважая отца, Сатылган с не меньшим уважением относился и к дяде – крымскому хану. А отец почти до самой смерти и имени своего брата слышать не хотел.
Зная о расположении юного царевича к дяде, Иван ІІІ доверяет Сатылгану в 1491 году руководство совместным походом русского, касимовского и казанского войск на степные улусы Большой Орды в поддержку действий крымского хана.
Как видим, политика великого князя московского приносит плоды – Большую Орду бьют касимовские и казанские татары, а русские им помогают огневым боем.
Крымский хан Менгли-Гирей высоко оценил действия племянника. Однако после успешного похода 1491 года имя Сатылгана исчезает из русских летописей и хроник. Хотя в мае 1495-го и апреле 1498 года Иван ІІІ обещал Менгли-Гирею прислать на помощь касимовцев под командованием племянника, но, видимо, не понадобилось. Тем более, царевичу из-за болезни отца пришлось взяться за административное управление ханством. В договорной грамоте, заключенной 19 августа 1496 года между великим князем Иваном Васильевичем Рязанским и его братом князем Федором Васильевичем, упоминается «Царевичев ясак Сатылганов». То есть выход от русских князей получал уже Сатылган.
В 1500 году Сатылган совершил некий проступок, в результате чего оказался под стражей в Москве. История умалчивает, что это был за проступок, но судя по реакции московского князя весьма серьезный. Посадить под замок чингизида, да еще племянника главного союзника! В чем же именно мог провиниться царевич? Видимо, «по молодости и по глупости» дерзкий и буйный Сатылган нарушил шертную клятву и вступил в переговоры с недругами князя Ивана, а таких хватало.
Хан Менгли-Гирей дважды просил Ивана ІІІ простить и отпустить племянника, и лишь летом 1503 года, после смерти Нурдовлата, Сатылган был выпущен из-под стражи и вернулся в Касимов. По некоторым данным, он и сопровождал тело отца в Крым в декабре 1504 года. Отсюда и оригинальное украшение на его плечах и шлеме. При дворе крымских ханов гепарды были чем-то вроде сторожевых собак. И получить гепардовую шкуру на доспехи – высшая честь, знак особых привилегий.
Сатылган срочно прибыл в Касимов в 1505 году, едва узнав о смерти князя Ивана ІІІ. Он сразу был приведен к присяге Василию ІІІ и отправлен с рязанским воеводой в Муром для отражения возможного набега казанского хана Мухаммед-Эмина. Этого хана Иван ІІІ трижды сажал на казанский трон, в первый раз еще десятилетним мальчишкой. И вот хан ответил Москве черной неблагодарностью.
Василию ІІІ пришлось спешно идти походом на Казань, в арьергарде шло касимовское войско с Сатылганом. Историки предполагают, что царевич вернулся из Крыма «нездоров от лихорадки» (возможно, малярии), и в походах ему сопутствовал брат Джанай (Янай). В казанском походе 1506 года Джанай отличился особо – его конница буквально спасла разбитое русское войско, бегущее от Казани к уцелевшим ладьям.
Джанай занял касимовский престол после смерти брата Сатылгана – не позже 1508 года. Об этом говорит запись в хронике. Якобы в этом году в Москву прибыл ногайский князь Ак-Девлет сын царевича Ак-Курда и попросился на службу, а еще хотел, чтобы великий князь дал его отцу, великому салтану, Казань или Городок Мещерский. Князь ответил, что в Казани ныне дружественный хан Мухаммед-Эмин, а в Касимове сидит надежный царевич Джанай. «Ну, дай тогда Андреев городок каменный», – продолжил выпрашивать настырный ногаец. Но князь сообщил, что городок тоже относится к касимовским вотчинам, где правит Джанай. После чего одарил ногайца шубой и отправил восвояси.
Короткое сообщение, а рассказывает о многом. Во-первых, видим, что на службу к московскому князю едут даже ногайцы, и не только князья, но и чингизиды. Во-вторых, Касимов не был ограничен Городцом и Ханкерманом, к нему относился также Андреев городок и, видимо, другие укрепленные поселения. В-третьих, Иван III всецело доверял царевичу Джанаю, ценил его.
Джанай также оборонял Муром, ходил с князем Оболенским в поход под Вязьму, чтобы выбить вторгшийся литовский отряд, но тоже правил недолго и потомства не оставил. В 1512 году касимовская династия крымских Гиреев прервалась.
Следов могил крымских Гиреев в Касимове обнаружить не удалось, скорее всего, все Гиреи, как и хан Нурдовлат, были похоронены в Крыму, в родовой усыпальнице. И еще примечательный факт: в «Бархатной книге» имена Нурдовлата, Сатылгана и Джаная указаны в общем списке не касимовских, а именно крымских ханов.
Касимову срочно потребовался новый чингизид.
Впервые имя Шейх-Аулуяр (Шейх-Аулияр, Шиговлияр) с приставкой «царевич» появилось в русских хрониках в декабре 1512 года. Сообщается, что в Можайске он присоединился к войску великого князя Василия с городецкими татарами. До этого есть упоминание, что в 1502 году Шейх-Аулуяр с братом Юзуф-Султаном выехал из Астрахани в Москву служить великому князю:
Почему кровных чингизидов вдруг так потянуло на Русь? Все очень просто: в 1502 году крымский хан Менгли-Гирей поставил жирную точку в истории Золотой Орды, разорив ее столицу Сарай-Берке. На очереди была Астрахань.
Астраханские чингизиды встали перед выбором: сложить голову в бою с крымцами или найти более сильного покровителя. Умирать не хотелось, поэтому они отправились в Москву, где их приняли и приветили. Казалось бы, странно – Шейх-Аулуяр и Юзуф-Султан приходятся внуками Кичи-Мухаммеду, племянниками Ахмат-хану, злейшим врагам Руси. Но племянники за дядю не отвечают, как и внуки за деда. Главное, что оба они персоны царских кровей, истинные чингизиды!
Издавна существовала байка, что татары, пришедшие служить московскому князю зимой, получали шубу с княжьего плеча, летом – город или село «в кормление». Поэтому большинство ехали наниматься на службу летом. Вероятно, Шейх-Аулуяр (в русских хрониках чаще Шиговлияр) тоже приехал в летнее время – в 1508 году он «сидел в Сурожике», городке рядом со Звенигородом, в том же году ходил с русскими на Литву. В Сурожике у хана родился первенец, получивший звучное имя Шах-Али.
Подробностей выбора и вступления Шиговлияра на касимовский престол в 1512 году не сохранилось. Самой крамольной выглядит версия, что после кончины царевича Джаная и пресечения крымской династии касимовских салтанов Василий III просто выбрал чингизида породовитее из тех, что были под рукой. Тут и подвернулся астраханец.
Как результат, в 1513 году крымский мурза Бахтеяр из рода князей Ширинских раздраженно пишет великому князю Василию III:
Князь Василий тонкого намека не понял, а зря. В следующем году случился набег крымских татар во главе с Айга-мурзой и Андыш-мурзой на «Мещерские места». Союзные доселе крымцы воюют русские пределы и Касимов!
После тревожной зимы – еще два похода крымцев (в июне и сентябре) на рязанские и мещерские земли, причем возглавил войско уже крымский царевич Калга Богатырь. Жесткий был набег, с захватом большого количества пленных. В итоге две окских крепости Андреев городок каменный и Касимов были разрушены или сильно пострадали от осады.
Карамзин сообщает, что крымский хан в грамоте великому князю просил не обращать внимания на этот набег, сослался на буйный характер сына, но после этого письма требования татар стали почти ультимативными.
Уступки не помогли, и крымцы снова пошли в набег в рязанские пределы, но в этот раз были разбиты под Тулой конницей князей Одоевского и Воротынского. И русским пришлось теперь не только защищать свои рубежи, но и закрывать от крымцев казанское направление.
Здесь самое время снова вспомнить хана Магмет-Амина, посаженного на казанский престол «из рук князя Ивана III». Этот хан, кстати, долго живший в Касимове, правил в Казани с перерывами почти двадцать лет. Правил мирно, в достижении благосостояния более полагаясь на торговлю, нежели на военные походы. Правда, в 1505 году по наущению советников и жены поссорился с Москвой и начал с русскими войну. И выиграл. Но победив, тут же в своем опрометчивом поступке и покаялся – экономическая блокада с полным перекрытием поставок зерна по Волге оказалась для Казани куда страшнее русских пушек. И русские купцы больше не ходили на Арское поле под Казань, местом ярмарок был назначен Нижний Новгород.
Победивший в войне Магмет-Амин срочно запросил мира, в хрониках указано, что его послы привезли в Москву помимо прочего 300 лошадей с самой богатой упряжью и персидскими коврами.
После заключения обоюдовыгодного мира Магмет-Амин подписал шертные грамоты Василию III, с явным облегчением снял доспехи и вновь окунулся в персидскую поэзию, поклонником которой был с детства.
Судя по воспоминаниям современников, он был романтиком и поэтом (сохранились его стихи), защитником свободной торговли и покровителем искусств, великим строителем. На дошедшей до нас иллюстрации Магмет-Эмин изображен со свитком в руках, и внешностью – совершенно интеллигент. Однако русские летописи отмечали за ним пристрастие к хмельному вину, непомерное женолюбие и склонность к беспричинным вспышкам гнева. Умирал плохо: если верить Карамзину, все его тело покрылось язвами и нарывами, источающими нестерпимый смрад. И в той болезни хан винил самого себя, якобы за нарушение клятвы, данной великому князю на Коране и перед иконой Николы Чудотворца. Суровый лик чтимого у русских святого якобы преследовал его по ночам, обвиняя в нарушении клятвы. В 1518 году со смертью Магмет-Амина славная династия, основанная Улу-Мухаммедом (откуда произошел и наш Касим), пресеклась. Трон Казани освободился. Что дальше?
Некоторые современные историки смело выносят окончательные приговоры историческим личностям: «…великий князь Василий III не обладал и десятой долей способностей отца – Ивана III, тот бы такого промаха не допустил. Как можно было ссориться с крымцами?» Это сейчас легко рассуждать и указывать правильные решения. Но тогда, скорее всего, все помыслы князя Василия Ивановича были о Казани – не допустить превращения ее в крымский улус. И тут потомок ханов Большой Орды был очень кстати.
Что касается Касимова, Василий III наверняка имел весомые доводы, чтобы поставить племянника хана Ахмата Шиговлияра – злейшего врага крымцев – над крымским каучином. В противном случае под боком у Москвы могло появиться совершенно враждебное, ориентированное исключительно на Крым государство. Появление в Касимове астраханских царевичей со своим двором и знатью должно было уравновесить влияние остальных знатных родов с влиятельными Ширинами.
И кто бы мог подумать, что в центре большой политики той эпохи окажется небольшой городок на Оке и высокородный подросток с непростой судьбой? Но о нем речь пойдет в седьмой главе нашего исследования, а пока вернемся к Ибрагиму Беркузле.
Постарел Ибрагим Беркузле, отвоевался, остепенился. Мысленно оглянется на путь, который прошел вместе с войском славного хана Касима и его преемников, и думает: «Неужели это все произошло со мной?» С гордостью вспоминает, что и он завоевывал славу ханства, в котором живет. Поднялся Ибрагим вместе с Ханкерманом – и город разбогател, и старый казак из босого бедняка превратился в уважаемого и, можно сказать, зажиточного.
И вроде бы, жизнь наладилась, но клад, что зарыл Ибрагим на Мусиной горе, не дает ему покоя, почти лишил сна.
Все чудится Ибрагиму, что нашел кто-то его сокровища и присвоил, вот и не спит, ворочается десятник до самого утра. Фатима беспокоится, спрашивает заботливо, не заболел ли, а ему и ответить нечего. Никому Ибрагим о кладе не сказал, даже жене!
Несколько раз собирался Ибрагим поехать на Мусину гору и вырыть заветную суму, забрать сокровища. Не отнимет теперь его карача Аваз – ничего не должен ему Ибрагим. Теперь он служит другому караче. От злого, жадного бека ушел к доброму, к Салиму Кыпчаку, что прибыл в мещерские земли вместе с Нурдовлатом из Крыма и на Сарай с ним ходил. Салим Кыпчак касимовцев, участвовавших в том походе, тоже привечает. Место им под дворы на Улановой горе выделил рядом со своей усадьбой. Сбылась мечта Ибрагима, свой двор в Ханкермане! Пусть и на окраине, почти у самого леса, пусть и земля камениста, но свой двор в городе!
Не для себя старался Ибрагим: растут дети, они унаследуют нажитое беспокойным одноглазым казаком. Подарила ему Фатима двух сыновей – Мустафу, которому уже девять полных лет и долгожданного младшего сына Захира. Третий месяц ему, не нарадуется Ибрагим, вот для кого все его приобретения, вот о чьем будущем его думы.
Хорошо обустроил свой двор на Улановой горе казак Ибрагим. Купил доброго соснового леса, поставил крепкие стойла для лошадей, овин для отары и большой амбар. Привез сена на всю оставшуюся зиму. У купцов-урусов купил две большие бочки: для воды и соленой рыбы. В юрте очаг выложил речным камнем, положил полы из струганной доски в два настила. Пригласил лучшего мастера устроить на дворе тандыр. В нем и лепешки печь, и мясо-рыбу на железной решетке коптить.
А дом строить не стал. Посмотрел, как другие казаки стены из дерева и камня возводят и крышами их покрывают, скривился, пожал плечами. Зачем казаку такой дом? Неуютно в нем, комнатенки маленькие, потолки низкие, холодно и сквозняки. И на луга его по весне не заберешь. Хотя свою юрту Ибрагим тоже решил на луговой стан весной не увозить, пусть теперь всегда стоит здесь. Для лугового стана присмотрел другую у одной вдовицы, поменьше и попроще, но вполне приличную, серого войлока.
Но если честно, лукавил Ибрагим. В мечтах он давно построил новый дом – почти такой, как у того мурзы в Сарае, с каменными стенами, со слюдяными окнами, с железной крышей. Теплый дом, с мужской и женской половинами, даже с мраморным бассейном в яблоневом саду… Тоже в мечтах, конечно. И большие ворота на столбах из красного кирпича.
Конечно, надо много денег. Очень много денег и сил! Даже большой род не сразу осилит такую усадьбу, что уж говорить о безродном казаке. Только деньги могут помочь. Деньги имеют большую силу. Так что же, ехать на Мусину гору и выкапывать суму?
Крепко подумал Ибрагим и решил не торопиться.
Во-первых, на суде у муллы он Аллахом поклялся, что никакого золота у него в юрте нет. И ведь правду сказал, не солгал. Золото не дома, а на Мусиной горе закопано. Да и не золото там, а почти все серебро да медь. Ну, за редким исключением. Так что чист казак перед Аллахом.
А во-вторых, сейчас даже дома держать сокровище боязно. Ходят тревожные слухи: снова орда Ахмат-хана на Русь собирается, но прежде этого пойдет на Мещеру – касимовских татар карать за то, что урусам служат. Хан Ахмат грозится Ханкерман и все села их пожечь, пограбить, а хану Даньяру отрезать голову.
Так что пусть полежит в земле, так надежнее.
Весной, накануне праздника вороновой каши поехал Ибрагим в прибрежное село забрать оставшееся сено. Заодно навестил Ахмеда, сына десятника Иссы. Удивился Ахмед, но обрадовался дорогому гостю, усадил на почетное место, велел подать лучшее угощение. Собрались к вечеру в юрте у Ахмеда старейшины, верные однополчане Ибрагима, кто жив остался. Сидят белобородые старцы за немудреным угощением, о былых днях, о лихих походах вспоминают, новостями, слухами обмениваются.
Новости-то невеселые. Много людей в Ханкерман приходят, новых, чужих. Сплошь мурзы да беки из Крыма. Родовитые и жадные. Идя на службу к Нурдовлату, сразу просят большие земли, луга, села да деревни. И где столько земли взять? Вроде и огромен мещерский край, а земли для пастбищ наперечет. А на карачу Аваза хан Нурдовлат сердит, говорит, что все кыпчаки преданы Ахматову роду. Запросто может лучшие земли у Аваза отнять, да раздать своим крымцам. И ширинский карача в том ему первый помощник. А Даньяр-хан в Ханкермане редко появляется, все в Москов-граде при великом князе. Во все походы ходит, и уланы с ним.
А как же дела в Касим-граде, в царстве, что великий отец ему передал?
Смотрят все на Ибрагима, ждут, что скажет. Он единственный из бывшего десятка Иссы решился уйти от Аваза к другому караче и поселиться в Ханкермане. Ибрагим уклончиво ответил, дескать, новое место обживать всегда трудно. Но похвалился, что милости от карачи и хана случаются. Не забыл хан Нурдовлат отвагу и доблесть, которые проявили касимовские кыпчаки, когда вместе с ним Сарай-Берке на саблю брали.
Еще Ибрагим принес хорошую новость. Новый мулла в городе! Отец его – сеид, прямой потомок дочери Пророка Мухаммеда Фатимы, – из самого города Дамаска в Истамбул переехал. А сын его Сеид Шах-Кули на большом корабле приплыл из Истамбула в Крым, оттуда с Нурдовлатом приехал в Ханкерман, и теперь он мулла. Очень достойный и уважаемый муж. Привез с собой огромный Коран в окладе с жемчугами и яхонтом, целый сундук мудрых книг и еще голосистого муэдзина. Муэдзин поет так красиво, словно ангелы в небе Аллаха славят. И теперь мулла строит близ Городца новую мечеть с высоким минаретом, и каждый правоверный ему по мере сил помогает. Вот Ибрагим мулле Коран в серебряном ящике подарил. Тот ящик взял, сказал, что серебро на строительство мечети пойдет, а Коран возвратил. Объяснил, что истинный правоверный должен иметь священную книгу дома. И Ибрагим теперь постигает мудрость Корана.
С огромным уважением посмотрели на Ибрагима старцы и даже с какой-то завистью. Потом про Ахмат-хана заговорили, мол, зарезали его ногайцы в степи. И не будет большого набега на Мещеру, за что всемогущему Аллаху хвала!
Слукавил Ибрагим, не читал он Корана перед сном, потому что читать так и не научился. Фатима пробовала его обучить, билась, билась, но все без толку. Да и зачем казаку грамота? Молитвы Ибрагим с детства знает наизусть, еще дед научил, а суры из Корана прочитает мулла в мечети.
Другое дело счет. Без знания счета тебя любой купец на базаре обманет. Так что считал Ибрагим хорошо, а читать совсем не умел. Но слушать любил, особенно о сотворении мира и о вселенском потопе из Ветхого завета. Фатима объяснила, что Ветхий завет признается не только мусульманами, но и иудеями с христианами. Мудрая книга, много там разных чудес. А из Корана запомнилось ему почему-то дерево Заккум, что упирается корнями в геенну огненную, а плоды у него, как головы дьявола, и служат пищей для падших.
И снова плохо спит по ночам Ибрагим. Вдруг задумает кто на Мусиной горе лес валить? Там хороший лес. Вдруг найдут под сосной его сокровища? Решился. Поехал ранним утром, вырыл суму, перепрятал на берегу Оки под камнем. И все оглядывался, не видит ли кто.
Снова ночь не спал, все думал: а если поднимется Ока, и унесет течением суму? Понимал, что разлив только весной будет, но мало ли, Ибрагим замешкается? Снова вырыл и перепрятал сокровища, теперь уже совсем близко, под полом в юрте. И опять проснулся в поту: вот уедет завтра в село, а в юрту воры залезут, мещеряки-безбожники. Да, они на Уланову гору и сунуться боятся, но вдруг дерзкие найдутся? Они первым делом под полом в юрте искать станут… Заворочалась Фатима, недовольная в бок его локтем ткнула, отвернулась и засопела. А Ибрагиму все скверное мерещится. Вот скоро невестка приедет в гости, будет прибирать в юрте, понесет ковер сушить и заметит, что доски под ковром недавно заново прибивали. Найдет суму и разболтает всем о деньгах, женщины такие болтливые…
Утром Ибрагим послал жену на базар, а сам снова вскрыл пол и перевез тяжелую суму на луговой стан, зарыл в роще в неприметном месте под старым пнем. Вроде успокоился, неделю спал без тревог. Но тут вдруг сон.
Приснился ему покойный улан Исса. Ничего не говорил, только сидел в своем засаленном халате, смотрел на Ибрагима и улыбался своей привычной заспанной улыбкой. Нет, Ибрагим помнил клятву, что дал Иссе перед его кончиной. И в мыслях не было долю Иссы присваивать. Просто… решил не торопиться. Отдаст его сыну, когда время придет. Но ведь не зря ж Исса во сне явился.
После утреннего намаза подошел Ибрагим к мулле, пересказал сон. Мулла посоветовал посетить могилу усопшего и сказать над ней поминальные слова. Что, ехать под Муром на могилу Иссы?
Но вскоре стала понятна Ибрагиму причина странного сна. Большая беда пришла в семью бывшего уланского десятника Иссы. Слишком горяч оказался сын его Ахмед, затеял ссору с сыном ширинского мурзы Алибеком. Из-за ерунды поссорились: спорили, у кого конь лучше, а дошло до драки, и схватились за сабли. Первым саблю как раз Алибек выхватил, но куда ему против Ахмеда, который уже в нескольких походах побывал, а у Алибека еще пух на щеках. Вот и поплатился юнец головой, упал с рассеченным горлом. Кинулись было на улана нукеры мурзы, а он саблей отмахнулся, вскочил на коня и был таков. Но беда в том, что гнев рода Алибека теперь падет на весь род Иссы. Если не найдут Ахмеда, то пострадает его семья, дядья и братья заплатят своей кровью. Закон кровной мести!
Тем же днем на похороны Алибека начали съезжаться ширины с округи, все при оружии, словно в поход собрались. Сам ширинский бек из своего села Шорин приехал в Ханкерман со всеми мурзами. Отцу покойного слова соболезнования говорил. А после похорон старики в доме у муллы собрались решать, как поступить. Карачей на совет тоже позвали прямо с поминок. Карача Аваз защищать Ахмеда отказался: хоть Ахмед из рода кыпчаков, хоть и кормится их род с лугов, что в кыпчакском юрте, но звания он уланского, а улана может судить только хан. Сам салтан Даньяр нынче в Москве при великом князе, а его советники пока решения не приняли. Боятся без хана что-либо решать, а до Москвы далеко.
Долго совещались старики, вызывали свидетелей той ссоры на базаре, все до мельчайших подробностей выспрашивали. Приняли, наконец, решение: виновен улан Ахмед сын Иссы в убийстве, но поскольку убийство было не подлым, а сам Алибек первым за саблю схватился, то его отцу и решать, как с виновным поступать. Захочет – убьет, захочет – простит с наложением штрафа. Старейшины все же больше советовали штраф, ведь и сами когда-то были молодыми, горячими. Только Ахмед должен сам сдаться судьям в три дня – до первых поминок, а не явится, его родня кровью ответит.
Следующим утром, помолившись, отправился Ибрагим за Оку, снова вырыл суму, достал оттуда один куль. Уложил в седельную сумку. К полудню был уже в селе Иссы. Словно вымерло село, все ворота закрыты и даже собаки не брешут. Только ворота главного двора широко распахнуты. Младший брат Иссы Махмуд ждет своей участи. Он теперь старший в роде, ему и отвечать за Ахмеда. Увидел Ибрагим белобородого старца перед юртой одного на ковре с поминальными блюдами, и не сразу признал в нем брата Иссы! Не столь уж стар Махмуд, просто в эти тяжелые для рода дни придавило его горе к земле, состарило… Но нет в его глазах страха, только покорность судьбе и смирение. Положился он полностью на волю Аллаха.
Спешился Ибрагим, низко поклонился, занял место напротив Махмуда. Приложил руку к груди Махмуд, благодарит за то, что приехал. Гость – это всегда праздник, гость в трудную годину – праздник вдвойне. Не стал долго тянуть Ибрагим, выложил куль на ковер, раскрыл. И рассказал о кончине Иссы и о его последней воле. Покатились слезы по щекам Махмуда, аж помолодел ликом, шепчет он слова благодарности, в небо смотрит, Всевышнего благодарит.
Той же ночью проснулся Ибрагим от громкого стука в ворота. Так заспанный в одном халате ворота и открыл. А за воротами люди с факелами, много. Как увидели Ибрагима, на колени попадали. Узнал Ибрагим Махмуда и его сыновей, и племянников, сердится, велит немедленно встать. А те не унимаются, благодарят, спасителем рода называют. И пуще всех… Ахмед, первым за колени обнял, руки ему целует.
Принял мурза, отец Алибека, золото, что принес Махмуд за смерть его сына. Сначала кривился, брать не хотел, а увидел, сколько в куле золота, и взял. Потому что детей у него много, больше десятка от трех жен, а золота совсем мало. И простил Ахмеда, который сам к мулле с повинной пришел, признал, что несчастье случилось в юношеской горячке, и даже обнялся с ним при свидетелях. Не будет кровной мести.
В вечном долгу теперь весь род Иссы перед Ибрагимом. Сказал это Махмуд и велел позвать свою младшую дочку. Дочке почти шестнадцать лет, уже угадывается в ней женщина, личико милое. Имя прекрасное – Ленара, что значит светлая, подобная свету, ниспосланному Аллахом. Сказал Махмуд, что через полгода станет она женой Ибрагиму без всякого калыма. Позвал Ибрагим жену Фатиму, взглянула она на девушку, руки ее рассмотрела, за плечи пощупала, кивнула. Трудно ей одной за всем хозяйством следить, хорошая помощница пригодится.
Старость – не радость. Хоть и окружены старики в обществе правоверных заслуженным почетом, а в семьях заботой, хоть и уважают в Ханкермане старого улана Беркузле, а мало радости готовиться к неминуемому уходу. Но готовиться нужно, ибо сказано в Коране: каждая душа вкусит смерть.
После утреннего намаза в мечети Ибрагим Беркузле сделал щедрое пожертвование и еще раз обратился к наибу о своем месте на кладбище. Помощник муллы понимающе кивнул: это хорошо, это правильно, когда старики заранее пекутся о достойном окончании своих дней, куда хуже, когда все делается в спешке. И могилу вырыть, и мертвеца обмыть, сопроводить, успей все в один день до заката.
Получив разрешение выбрать любое место близ могил усопших кыпчаков, старый Ибрагим отправился на кладбище.
Спокойствие и тихую печаль испытывал старый казак на мусульманских кладбищах. А вот урусские погосты ему не нравились. Урусы хоронили мертвых вблизи своих храмов в выдолбленных деревянных колодах – домовинах. Или в дощатых гробах. На могильный холм ставили большой деревянный крест. Кресты быстро рассыхались и косились набок. Ночью на таком кладбище было жутковато.
Мордва обходилась вовсе без гробов и строила для покойника в укромном месте подземный дом с дубовыми перекрытиями. А безродных просто закапывали в ямы.
Татары выбирали для усопших красивые места на лесных опушках или на высоких берегах рек. Покойника в саване укладывали в могилу на бок непременно лицом к священному городу Мекке. Сверху клали большой камень. Пока камень не рассыплется в прах – хранится память об усопшем. Камень – не деревянный крест, камень лежит вечно! Почернеет от времени, порастет мхом, но останется камнем. И надпись на нем сохраняется долго.
Ибрагим медленно шел меж каменных могил и удивлялся, как же быстро выросло кладбище. А ведь старый казак помнил его совсем скромным, с двумя рядками могил вокруг небольшого холма.
Потомкам великого Чингисхана полагался не камень, но склеп. Сложенный из известковых плит мавзолей Касима, сына его Даньяра, их детей и жен мрачно возвышался над кладбищем на том самом холме. Одна из стен мавзолея треснула, правая сторона здания от времени просела. Над узкой дверью в серой стене белела табличка с вырезанными письменами. Слов было много, и вязь замысловатая – не прочитать, но Ибрагим и так знал, что здесь написано: «О, стоящий здесь, задумайся, вчера мы были такими как ты, завтра ты станешь таким, как мы». Будь ты хан или безродный, перед смертью все равны.
Ибрагим преклонил колени перед последним пристанищем великих ханов. Потом подошел к большому камню, под которым покоился длинноносый карача Хасан, славный воин и щедрый правитель. Старый казак склонился, произнес дуа – поминальные слова. Вспомнил тот благословенный день, когда добрый карача взял его к себе в юрт. Затем походы, в которые водил его Хасан, и особенно тот – новгородский, где Ибрагим нашел жену… Осторожно пожаловался Хасану на сына его Аваза, что несправедливо обижает и обирает казаков. И только потом попросил прощения, что не служит больше его сыну, а ушел к другому караче.
Ибрагим положил на могильный камень Хасана шесть серебряных монет. Всякий бедный правоверный, имея нужду, может взять эти монеты, помянув усопшего добрым словом.
Еще раз поклонившись, Ибрагим собрался уже идти дальше, когда услышал хлопанье крыльев. Большой черный ворон сделал круг над головой и слетел прямо на могильную плиту. Ворон глянул на улана, потом придирчиво рассмотрел монеты – серебряные дирхемы с именем покойного хана Ахмата. Выбирая, даже разгреб кучку клювом. Выбор трудный – все монеты почти одинаковые. Наконец, выбрал одну, подхватил в клюв и взлетел.
Без раздумий отправился Ибрагим за вороном, пошел, даже побежал прямо в чащу, стараясь поспеть за птицей. Так бежал по едва заметной тропке, что запыхался. Вдруг чаща разом расступилась, и увидел Ибрагим его… дерево Заккум, о котором читала Фатима в Коране. Древний, огромный дуб с обугленной у основания корой и корнями, торчащими из земли. Скорее всего, в него ударила молния, расщепив ствол, и от нее загорелась вокруг сухая трава, обожгла кору. Некоторые сучья обгорели и теперь торчали, словно загнутые крючья, готовые уцепить любого пришельца.
Ибрагим в ужасе замер на месте, и испугало его не само дерево. Вокруг поляны, на которой стоял дуб, были вбиты колья с насаженными на них черепами. Черепа лошадей и коров, кабанов, медведей и волков и даже… людей. Поежился Ибрагим, понял, что ступил на запретную землю – на святилище местной мордвы, которая упорно не хочет познать мудрость Аллаха, а молится своим идолам и лесным духам.
Хотел было уйти, убежать Ибрагим, да остановился. Что он за улан, если лесных духов боится? Снова заметил ворона, что как раз выбрался из дупла огромного дерева и уселся на ветку. Знать, там и спрятал свою добычу? Э, а ведь не зря выбрал ворон этот дуб. Вон, у тропинки на краю поляны туша чья-то лежит. Кабан? Подношение лесным духам? Угощение ворону? И еще вспомнил Ибрагим, что у дикой мордвы к священным местам может подходить только шаман. Для остальных – запретное место! Ни один мещеряк к этому дереву по доброй воле не подойдет!
Возвращаясь на кладбище, Ибрагим тщательно считал шаги. Он уже знал, куда перепрячет свое золото. Пусть хранит его Аллах и… лесные духи.
И место под могилу себе выбрал самое дальнее от мавзолея ханов, к лесу – ближнее.
Беда пришла в стойбище над Окой-рекой: умирает старый улан Ибрагим Беркузле. Оттого тихо в стойбище, скорбно, даже собаки брехать перестали.
Третьего дня хотел Ибрагим в Касим-град ехать по делам, собрался уж в седло сесть, но потемнело в глазах, он и рухнул наземь. Совсем плохого его принесли сабанчи в юрту. Теперь помирает старый улан, лежит, никого не узнает, только бредит временами.
Быстро разнеслась скорбная весть по юртам, собираются в стойбище друзья старого улана, кланяются его верной жене Фатиме, ищут слова утешения, да разве найдешь?
Тут же отправили гонца в степь за его старшим сыном Мустафой, что с салтаном Сатылганом отправился в поход на Казань. Двух лучших коней с собой дали, велели скакать днем и ночью. Послали в Ханкерман за муллой: ясно, что скоро придется читать отходную молитву.
Лежит в юрте старый Ибрагим, помирает, не слышит мудрых молитв муллы. Вся жизнь перед глазами проходит: отцовский степной юрт, женитьба, смерть рода от мора. Как же давно все это было… И новая жизнь на окских берегах, и долгие походы, и лихие набеги, и славные победы! Лежит улан, смотрит на войлочный потолок юрты, а в ушах боевой клич «хура-рар», топот копыт да крики гибнущих людей.
Спокоен старый казак, готов предстать перед Аллахом, ибо строго соблюдал все его заповеди: молился пять раз в день, помогал бедным по возможности, берег свой род. Трое сыновей у него и три дочки. Двух старших дочерей выдал замуж за достойных людей из уважаемых юртов. Хороший калым взял. Двух сыновей женил, хороший калым дал. Своих жен любил. Всего две жены у него: Фатима, которую из новгородского похода привез и прилежной мусульманкой сделал, и юная Ленара – дочь Махмуда, брата Иссы. Подарила она ему на старость отраду – дочку глазастенькую и сына, названного в честь деда Махмудом. Настоящий казак растет, ему всего шесть лет, а уже богатырь!..
Захир, средний сын, постоянно рядом с Ибрагимом. Захира в поход не позвали, остался старшим в юрте. Надежный и честный казак вырос.
Но где же Мустафа – старший сын? Где же любимый наследник?
Меркнет свет в единственном глазу казака, и снова он один в безлюдной степи у костра, а рядом лишь черный ворон.
– Пора? – спрашивает казак.
– Рано, – успокаивает ворон Хасан. – Увидишь еще своего сына.
Разговаривает с вороном Ибрагим и не слышит, как подъезжает в стойбище Махмуд – младший брат покойного улана Иссы. Благодарен Махмуд Ибрагиму, семь лет назад честность Беркузле спасла род Иссы от мести. Что ж, Махмуду теперь заботиться о семье Ибрагима. Возьмет он в жены и Фатиму, поседевшую, но сохранившую красоту, и Ленару, что расцвела, как роза. И детей его любить, как своих, будет. Спокоен за свой род Ибрагим: Махмуд – достойный человек, на него можно положиться.
Но где же старший сын Мустафа?
Не обманул ворон, увидел Ибрагим старшего сына. На закате прискакал Мустафа из степи, двух коней по пути загнал. Спрыгнул с седла, поводья бросил и сразу в юрту к отцу. Встал на колени перед ложем, взял отца за руку.
И сделал Аллах Ибрагиму Беркузле большой подарок – вернул перед смертью разум. Узнал сына Одноглазый, слабеющей рукой сорвал с шеи монету с профилем греческого деспота и протянул сыну. Недавно Ибрагим кое-что нацарапал на ее обратной стороне. Крестики, черточки, стрелочки. Не глупец Мустафа, должен разобраться, где спрятал свой клад удачливый улан Ибрагим. Потом на жену Фатиму глянул единственным глазом. Хотел сказать, что радостью озарила она всю его жизнь, хоть и бурчала порой и пилила без причины. Но не слушается язык старого улана, темнеет в единственном глазу.
– Пора, – прохрипел ворон, кружась над большой войлочной юртой.
Путь этого человека вполне достоин отдельной книги. Его судьба – чреда удивительных взлетов и падений. Урожденный чингизид, он всю жизнь мечтал о троне великого хана, но, достигнув его, трижды терял и в итоге сам отрекся от трона. В нем странным образом сочетались уродливая внешность и тонкий ум. Он командовал конницей, но плохо держался в седле. У него были красавицы жены, но ни одна не подарила ему законного наследника. Он повидал царские палаты и тюремные застенки. Он считался царем, но фактически не управлял своим государством. Потомок степняков, он вдруг проявил незаурядный талант строителя. Мнительный с ближним окружением, он был беспощаден и жесток к врагам. Его проклял последний Ливонский магистр, а царь Иван Грозный сажал подле себя. И в Касимове он похоронен с почетом, его мавзолей был местом поклонения. Так кто же он, касимовский царевич и хан казанский Шах-Али?
В 1516 году касимовский царевич Шейх-Аулуяр умер, не оставив заметного следа в истории. Возможно, погиб в результате крымского набега или умер от ран. Зато оставил наследников, и старшему из них Шах-Али было суждено прожить жизнь, полную взлетов и падений. По отцу он был чингизидом, правнуком хана Золотой Орды, а мать Шах-Салтан происходила из уважаемого сеидского рода.
Современники, не стесняясь в выражениях, описывают внешность юного царевича. По словам русского летописца, он был
Сходное описание дал посол австрийского принца Фердинанда при дворе московского князя Сигизмунд Герберштейн:
Адам Олеарий:
Именно старшего сына Шейх-Аулуяра Шах-Али и предложил московский князь Василий III казанцам в 1518 году, когда их хан Мухаммед-Эмин скончался, не оставив наследника. Видимо, желая такого же «мирного хана», казанцы сами «
Отправляя в Казань юного Шигалея (Шигалия, Шиг-Алея), так русские называли Шах-Али, великий князь Василий пытался убить сразу двух зайцев. Сажал на казанский престол «своего», послушного хана и освобождал касимовский престол для крымцев.
Новый крымский хан Магмет-Гирей (Мухаммед Гирей I) после нападения на Касимов в 1515 году прислал Василию жесткое письмо с объяснением причин набега:
Князь Василий всерьез испугался и предложил касимовский престол брату нового крымского хана Ахмед-Гирею Хромому. Тот, казалось, согласился, даже вел с Василием переписку, обсуждая совместные планы по захвату Киева у Литвы, но вдруг учинил мятеж против брата и, потерпев поражение, спрятался в горах. Пока он бегал по перевалам от головорезов Магмет-Гирея, Шах-Али рос и готовился к женитьбе, ведь вместе с казанским троном Мухаммед-Эмина согласно традиции он получал в жены и его вдову Фатиму.
Казанцев этот брак вполне устроил, нового хана они приняли, несмотря на молодость. Однако вместе с традиционным каучином из родовитых касимовских татар с новым ханом в Казань прибыл русский отряд стрельцов с воеводой, который привел казанцев к присяге новому хану и великому князю.
Шах-Али начал править, совершенно очарованный красотой и мощью своей новой столицы. Касимов ей проигрывал. Казань в то время – уже большой город, обнесенный крепостными стенами, с великолепным каменным дворцом. Это крупный торговый центр на перекрестке водных и сухопутных торговых путей, на знаменитом Арском базаре восток встречался с западом, здесь торговали разноязычные купцы товаром большинства известных тогда стран. О богатстве Казани ходили легенды.
Шах-Али пытался действовать в том же русле, что и предшественник Мухаммед-Эмин, и постоянно оглядывался на Москву, следуя шертным обязательствам. В частности, объявил существенные льготы русским купцам и жестко ограничивал действия ногайцев, мешавших волжской торговле. Правил он тихо, мирно и вряд ли ожидал каких-либо потрясений. Но они неуклонно надвигались. Татищев так описывает первое княжение Шах-Али в Казани:
Оставим на совести Татищева мудрый монолог, приписываемый шестнадцатилетнему подростку, но, забегая вперед, заметим, что Шах-Али был умен – это неоднократно отмечали и его друзья, и недруги. Да, неожиданно мудрые речи услышали от совсем юного хана казанцы, но речам тем не вняли. А зря.
Времена менялись, новый крымский хан Магмет-Гирей, едва похоронив отца, решил объединить всю Большую Орду под своей властью. Он объявил себя хаканом (ханом над всеми ханами) и двинул свои войска из Крыма. Русь перестала быть союзником нового хакана, Русь становилась лишь одним из его улусов. Перед большим походом на Москву хан решил навестить Казань и посадить на ее трон своего брата Сагиб-Гирея.
Часть казанской знати только этого и ждала. Сейчас бы мы назвали их «крымской партией», которую не устраивали сильное влияние Москвы на казанские дела и привилегии русских купцов. Быстро созрел заговор, закончившийся переворотом, в результате которого в 1521 году новый хан Сагиб-Гирей взошел на казанский трон и сразу начал свирепствовать: «много русских побил», даже посланника великого князя. Шах-Али был пленен, но как чингизид пощажен и отпущен «без почета». Он спешно бежал, едва успев прихватить жену и наложниц. Подобно шекспировскому Лиру отставной хан терпел лишения в своем бегстве, и, набредши случайно на русских рыбаков, уговорил их отвести семейство в русские пределы. В пути изгнанники питались одною рыбой, травой и кореньями.
Но и дома Шах-Али оказался не у дел: в Касимове правил его младший брат Джан-Али (Яналай), которого поддерживала местная знать. Оставалось ехать в Москву и жаловаться великому князю. Василий III встретил его радушно, даже обнял на Красном крыльце, всплакнув, и сказал: «Хвала Всевышнему, ты жив – того довольно!»
А тут и в Москве скоро стало горячо – Магмет-Гирей пошел на Русь.
1521 год – один из тяжелейших на Руси. Летописцы сравнивали его с временами Батыева нашествия. Огромное крымское войско с присоединившимися литовцами, казанцами и ногайцами огненной волной прокатилось по отвыкшей от ордынских нашествий стране, грабя и убивая, угоняя десятки тысяч людей в полон. Остановился Магмед-Гирей только под стенами Москвы. Кремль брать не стал, потому что получил от великого князя Василия III грамоту, по которой Русь снова признавала власть Орды и обязалась платить дань, как во времена Батыя.
Удовлетворенный содеянным, Магмет-Гирей возвращался в Крым с награбленным добром и огромным полоном. Выбрал окский путь, чтобы навести порядок в Касимове и поставить ханом кого-нибудь из братьев или племянников, а по пути решил обложить данью Рязанское княжество, тогда еще номинально независимое.
Встав под стенами Переяславля-Рязанского, Магмет-Гирей предъявил воеводе Хабар-Симскому грамоту Василия III и потребовал выдачи дани. Хабар-Симский ознакомился с грамотой, придержал ее у себя и… приказал расстрелять татар из крепостных пушек. Огонь из орудий крупного калибра под командованием немца Иордана был настолько удачным, что хан едва спасся и бежал, бросив обоз с огромным полоном. Его преследовали рязанские стрельцы и казаки из служивых татар. А грамоту воевода Хабар-Симский вернул великому князю Василию, за что был отмечен боярским званием в разрядных книгах, а также вотчинами и шубой с княжьего плеча. Памятная чугунная доска с описанием тех событий до сих пор украшает стену колокольни рязанского Кремля.
А что Шах-Али? Современники замечают его в Москве, подле великого князя. В 1522 году он в войске Василия III на Оке, где опять ждали нашествия крымцев, но Магмед-Гирей пошел на Астрахань. Город взял, но и его постигла незавидная участь хана Ахмата. Очередного не случившегося покорителя Руси зарезали ногайцы, причем вместе с сыном Салтан-Богатырем.
Астрахань для Шах-Али город не чужой, его отец происходил как раз из правящей там династии, и его права на престол рассматривались весьма серьезно. Но великий князь по-прежнему рассчитывал на Шигалея как на будущего казанского хана. И в 1523 году, в связи с очередной расправой над русскими купцами на Арском базаре, взял его в поход на Казань. Поход успешным не получился: пограбив и разорив окрестности Казани, великий князь скомандовал отступление. На обратном пути в устье реки Суры Василий III заложил крепость Васильсурск. Ход мудрый, так как без мощного форпоста рассчитывать на успех в противостоянии с Казанью было трудно. Шах-Али запомнил этот факт. В следующем году именно с «Василя Сурского» был начат новый казанский поход, в результате которого Сахиб-Гирей бежал в Крым.
Цель достигнута! Но вожделенный престол Шигалею не достался, казанским ханом был провозглашен малолетний племянник хана Сахиба Сафа-Гирей. Русские с этим пока согласились, но продолжили давление на Казань, и Шах-Али, которому было поручено следить за снабжением войска, осел в Нижнем Новгороде, однако регулярно ходил с караванами стругов в Васильсурск, сосредотачивая там припасы и оружейный запас.
В документах той поры Шах-Али был назван «воеводой речной рати». Вот так потомок степняков стал начальником речной флотилии. И с его же совета великий князь нанес по Казани страшный экономический удар, снова запретив купцам ходить на Арскую ярмарку и окончательно назначив новым торгом Нижний Новгород. Эти решения ударили по Казани куда сильнее военного похода и одновременно дали начало знаменитым Нижегородским ярмаркам.
Сохранились заметки итальянских купцов о торгах тех времен:
В 1527 году Шах-Али был срочно отозван под Коломну для отражения похода крымского хана Исляма I Гирея на Москву. Осада Коломны длилась пять дней, после чего московская армия перешла Оку и разгромила крымское войско на реке Осетр.
Победы русских предопределили ход дальнейших событий: в 1531 году «московская партия» в Казани одержала верх, ставленник Крыма свергнут, и казанцы снова обратились к московскому князю, прося нового хана. Казалось бы, в чем вопрос? Вот в Нижнем Новгороде сидит ваш законный хан с явными задатками правителя, давно ждет. Но неожиданно казанцы решительно воспротивились приезду Шах-Али, опасаясь его мести: «Не надобно нам Шигалея, а хотим Яналая из Касимова». Сложилась щекотливая ситуация, ведь Василий III обещал Казань Шах-Али, но раз народ против… Такого шанса князь Василий III упускать не хотел, и в 1532 году править Казанью отправился младший брат Шах-Али, касимовский царевич Джан-Али (Яналай, Яналей). Нового хана немедленно женили, выбрав в невесты дочь знатного ногайского бия Юсуфа красавицу Сююмбике.
А наш Шигалей? Ни Казани, ни Астрахани ему не досталось, отставной хан не получил даже Касимова. Чтобы не дразнить крымцев, великий князь оставил город на попечение тамошних сеидов. В качестве утешения Шах-Али был отправлен великим князем в Каширу и Серпухов.
И чем пожаловал? Разоренной набегами Каширой? Так скромно жалуют князьков, только что пришедших из степи. И это за все труды? За верную службу? Обидно… И Шигалей начинает плести заговор против родного брата и великого князя, причем обращается к тем самым казанским «крымцам», которые когда-то его свергли, пишет в степь ногаям и в Астрахань. Письма были перехвачены, заговор раскрыт.
Шах-Али был арестован и сослан с семьей и свитой в восемьдесят человек в Белоозеро. Название красивое, на деле же это была самая суровая монастырская тюрьма. И если самого Шигалея, пусть и отставного, но хана-чингизида, не обижали, то свите пришлось тяжко. Его людей морили голодом и холодом, самых строптивых пытали, их жен и детей насильно крестили. Будущее опальных не вызывало оптимизма, потому что более всего великий князь ненавидел предательство, но в 1533 году Василий III умер, на трон взошел его малолетний сын Иван IV. Ближайшие к трону бояре смягчили положение узников, но пока оставили их под надзором. И только в 1535 году, когда в результате очередного переворота в Казани Джан-Али был убит, а престол снова занял противник Москвы Сафа-Гирей, узников освободили и призвали в Москву ко двору.
Следуя мусульманским традициям, Шах-Али горько оплакивал убитого брата. Сохранилось подробно задокументированное описание аудиенции Шах-Али с женой у юного Ивана IV и его матери Елены Глинской. Первым делом хан встал на колени и произнес покаянную речь, в которой громко хвалил покойного князя Василия III и признавался в подлом предательстве. И Аллах его за то справедливо покарал. Юный государь выслушал хана благосклонно, посадил подле себя, одарил шубой. Ему понравился толстый дядька с длинными ушами.
Шах-Али попросил разрешения представиться великой княгине Елене – фактической правительнице Руси – и приехал к ее палатам с Фатимой-Султан. Во дворе их встречал боярин Василий Шуйский, вдовствующая царица приняла гостей в Лазаревой палате (большая честь!), пятилетний Иван IV, тогда еще совсем не Грозный, заинтересовался диковинным костюмом гостьи, «молвил царице „Табуг Салам“ (по-татарски: „Здравствуй!“) и с нею карашевался» (дружески приветствовал). Как видим, хан был в полной мере прощен.
В завершение приема боярин Карпов сказал от имени юного великого князя: «
Увлекшись судьбой Шах-Али, мы забыли следить за происходящим в Касимове. Что происходило там во времена испытаний и безвластья, когда хан Янай (Яналей, Джан-Али) уехал править в Казань? Письменных упоминаний о городе тех времен крайне мало, разве что порой встречаются «городецкие казаки», участвовавшие в различных походах с русскими полками. И еще в 1526 году Касимов посетил проездом уже упомянутый посол Герберштейн. Но записки его оставляют крайне странное впечатление, он пишет, что татарки красят ногти черным цветом и ходят с непокрытой головой с распущенными волосами. Для мусульманок такое во все времена было неприемлемым. Возможно, он принял за татарок эрзянок-язычниц.
Кто фактически правил городом при отсутствии ханов? Не зря мы упоминали о Сеидовом (Сеитовом) полке. Представители местной знати, не связанные с правителями кровным родством и не составлявшие его каучин, собирались в ополчение. Возглавляли его мулла и старейшины из сеидского рода. Они и следили за порядком в городе, в том числе, собирали налоги.
В документах времен Ивана Грозного мы также встречаем Сеитов полк и его командиров в различных походах, причем полк мог действовать как вместе с «Городецкия казаки», так и вполне самостоятельно.
Еще интересный факт: в этот период часто встречаются упоминания об осаде татарами соседних Мурома, Владимира и Рязани, но об осаде Касимова кем-либо нет ни слова. Враги словно нарочно обходили его стороной. Все дело в крепости стен? Или в храбрости войска? И что это было за войско?
В жалованной грамоте царевича Федора Иоанновича 1587 года указывается, что он
Слово «Татары» здесь и во многих подобных документах написано с большой буквы. И видно четкое разделение татар на несколько групп. «Касимовские служилые Татары» – это «царевичев каучин» Касима, Даньяра и позже Нурдовлата, своеобразная гвардия, состоящая из выходцев с Крыма. Собственное войско было и у ширинского князя. Ширины тоже ведут свой род от крымских карачей и считают Касимов своим юртом. «Городецкие Татары» – это ширинский полк с юртами из пришлых в Касимов разноплеменных татар, татар-мишарей, а также кадомские и шацкие казаки. Скорее всего, это разделение было условным, имена одних и тех же князей мы встречаем как среди касимовских, так и городецких татар.
Отдельно в той грамоте упоминается сеитов полк, то есть сеиты, которые участвовали в казанском походе с Сеит-Кешкеем. Сеитов полк также упоминается в хрониках Ливонской и Северной войн.
Можно подсчитать примерный состав всего касимовского войска. Татары по примеру Батыева войска любили круглые числа, сотни, во главе которых стояли князья, и десятки с уланами во главе. Каждый карача выставлял в поход свою сотню наиболее подготовленных к походу всадников со сменными лошадьми. При этом дома, на юртах оставалось по 200-300 воинов, также готовых к походу. Свой двор был у салтана – сотня элитных воинов. Таким образом, во времена Касима и Даньяра Ханкерман выставлял в поход порядка 500 всадников. К ним присоединялись Городецкие казаки – войско ширинского князя, около 200 воинов, а также сотня казаков из Елатьмы. Итого набиралось от 800 до 1500 бойцов.
При Нурдовлате количество карачей в Касимове увеличилось, соответственно, стало больше и казачьих сотен. Еще прибавился сеидов полк с муллой во главе.
Что касается времен астраханской династии в Касимове, то выскажем предположение: активно в сражениях той поры участвовал именно двор и каучин Шиговлияра, подчиненный напрямую салтану, следовательно – великому князю. Старый Нурдовлатов каучин, состоящий из знатных крымских родов, осевших в Касимове и Городце, сохранял нейтралитет в войне с крымцами. Ширины веками служили Гиреям, и как теперь против них воевать? Астраханский Шах-Али для них не являлся авторитетом. Он вовсе чужак, подчиняться ему не обязательно. Так считали. До времени.
Базарный день в Касимове. Людно на улицах, шумно, кипит жизнь. На все это смотрит молодое летнее солнышко. Сидит в тени на одной из скамеек Мустафа Беркузле и отдыхает. Сорок пять лет казаку, а чувствует он себя глубоким старцем. Не пожалела судьба старшего сына Ибрагима Одноглазого, но и времена он пережил такие, что мало кто без потерь пережил.
В последние месяцы ходят мысли Мустафы по кругу, вспоминает и вспоминает свою жизнь казак. Увы, рассказать кому-нибудь не может – отнялась речь, трудно выговорить и пару слов. Домашние, скорей, не понимают, а догадываются, что он хочет сказать, а чужие только руками разводят. Единственный спутник Мустафы – ворон Хасан. Этот его точно понимает, даже говорить ничего не надо. Вот и сейчас Хасан устроился рядом на скамье, в глаза заглядывает и в нужных местах кивает. Что за диво!
А Мустафа мысленно уносится на двадцать шесть лет назад – к скорбному часу смерти отца, потом касается пальцами косого сабельного шрама через всю щеку. Это память от похода в степь на Большую орду. В славный поход сходил тогда Мустафа с Сатылганом…
И с Мухаммед-Амином ходил, едва в брянской земле лежать не остался, еле залечили рану под ключицей. Надо же, вспомнил – и заныла!
Вокруг бегают дети, вот купец провел пару верблюдов, навьюченных богатыми тканями, мимо прошли молодые казаки, смеясь и подначивая друг друга, – жизнь кипит, но Мустафа почти не замечает этой базарной суеты, он снова улан Джаная, снова бьется с казанцами, прикрывая русское войско.
А что после смерти Джаная началось? Беспорядок. Вздыхает Мустафа, сочувственно кивает Хасан.
Да-да, как раз тогда, в 1512 году, из степи явился непутевый Хайрула, внук отцовой сестры. У Ибрагима в прошлой жизни, до Касимов-града, была семья, правда, почти всех забрал мор, а вот старшую сестру Зию успели отдать замуж в другой юрт, это ее и спасло.
Так что Хайрула тоже родня – внучатый племянник Ибрагиму Беркузле, а значит двоюродный племянник Мустафе и братьям его Захиру и Махмуду…
Напрасно вспомнил Мустафа брата своего Захира! Погиб Захир.
Братья Беркузле служили уже салтану Шейх-Аулуяру. Махмуду салтан дал задание спасти наследников и жен. Махмуд справился! Живы старший Шах-Али и младший Джан-Али. Махмуд Беркузле отбыл за подмогой, а вот средний – Захир – погиб, защищая Касимов.
И случилось это два года назад.
А еще… Пал тогда Касимов-град. Многих крымцы убили, многих увели в полон. Увели и семьи Мустафы и Захира. Страшное горе поразило казака, еле в себя пришел. А уж каким чудом выкупил своих у крымцев – вовсе удивительная история. Спасибо за то и дервишу, которого Мустафа привечал, и боярину Шереметеву, под чьим началом когда-то он бился, и юному салтану Шах-Али, проявившему милость к бедному казаку.
Невыразимо переживал Мустафа, едва не умирал от горя, но не терял надежды. И вот возвратили ему семью! На санях с кибиткой приехала семья Мустафы: матушка и жена с дочкой, целые, здоровые. А за ними семья брата Захира тоже в кибитке – жена с сыновьями Назаром и Ахмедом. Все, все вернулись! Теперь это его большая семья, пусть на том свете будет спокоен брат Захир.
И вот как увидел их Мустафа, тут его и разбил удар. Подкосились ноги. Последнее, что запомнил – большого ворона на воротах усадьбы. И свет в глазах померк.
Аллах милосерден: выжил Мустафа. Правда, совсем слабым остался. Но упорный казак верит, что наберется сил. Правда, Хасан?
И ворон кивнул. Ворон Мустафу понимает.
В этот момент Мустафа увидел на противоположной стороне улицы беспокойного Хайрулу. Куда это он там крадется? Что задумал?
Восемнадцать лет Хайруле, а к военной службе негоден. Несерьезен, даже дураковат. Мустафа с раздражением вспомнил, как несколько лет назад Хайрула на этой самой улице стал посмешищем для казаков и молодого Шах-Али. И виновник-то кто? Хасан!
Гневно забурчал Мустафа на ворона, тот понял, что ему припомнили что-то нехорошее, и взлетел на ветку ближайшего дерева, оставив старого казака в одиночку вспоминать позор Хайрулы. Да, было дело. Поехал Мустафа в город, взял с собой Хайрулу. Оставил сторожить коней, а тот и задремал на базаре. Тут к нему ворон и подлетел. Пристроился на жердине и давай халат стеганый ему на спине клювом драть. Только тут осторожность нужна, чтобы не проснулся. А так проснется казак, а у него из спины клочья ваты торчат. Смешно же! И точно, все смеются.
Проснулся казак Хайрула, а вокруг народ пальцами на него показывает. Крутит головой Хайрула, ничего не понимает, а народ пуще заливается, на его спину глядя. Вскочил казак, увидел обидчика – черного ворона. Сидит на земле, голову наклонил, клюв открыл. Хотел его пнуть Хайрула со всей злости, да не попал. Ворон вспорхнул, а Хайрула равновесия не удержал и лицом прямо в грязь грохнулся. Еще громче смех! Ворон словно только этого и ждал, на плечи Хайруле запрыгнул и в самую маковку его клювом тюкнул.
Казаки вокруг чуть ли не с ног со смеху валятся, даже не заметили, как повозка с юным царевичем у коновязи остановилась. И звонким смехом заливается отрок Шах-Али, глядя, как пытается настигнуть ворона Хайрула. А ворон делает вид, что крыло подбито, ковыляет по земле, прихрамывает, но в руки непутевому казаку не дается. Покраснел от злости Хайрула, к кобыле своей бросился, плеть схватил.
Смекнул ворон, что плеть – уже не шутки. Каркнул «Рахмат», да и взлетел на свою сосну. Не могут остановиться казаки, смеются, слезы утирая. Скинул с себя Хайрула халат, смотрит на дыры в спине, чуть не плачет от обиды.
Подходит к нему улан юного царевича, тоже смеется, что-то ободряющее на ухо шепчет. Бросил Хайрула разодраный халат, ладони лодочкой сложил. Да и отсыпал улан в эту лодочку звонкого серебра из мошны от щедрот царевича. За забаву и на новый халат.
Все это вернувшемуся из торговых рядов Мустафе Хайрула сам рассказал. Позорище же, а он радостный: смотри, дядька, сколько денег можно на смехе заработать!
Снова вынырнул из воспоминаний Мустафа, поморщился, будто зуб заболел: ох, негоден племянничек.
А Хайрула тем временем куда-то делся.
Вздохнул Мустафа, встал со стоном и отправился, опираясь на палку, к дому. А жаль: рано ушел казак, так бы увидел, чем давний позор Хайрулы ворону аукнулся.
Подвели Хасана его тогдашнее озорство и неуемная говорливость – из-за них угодил он в клетку. Приглянулся ворон юному царевичу. Во время верховой прогулки заметил Шигалей, как на базаре Хасан выпрашивал лакомство у торговцев, сообщая: «Аллах велик!» За такие слова любой правоверный ворона угостит. Тогда Шах-Али и вспомнил, как потешно ворон дразнил Хайрулу. Вот и приказал царевич изловить птицу на радость младшему брату – царевичу Джан-Али.
Но умен Хасан, в руки людям никогда не давался, улетал сразу, да только сгубила его страсть к блестящим вещичкам. Заметил он под своей сосной перстенек с ярким камушком, слетел к нему с радостным карканьем и уж собрался подхватить, тут-то сеть на него и набросили. Изловил птицу лукавый Хайрула. Поймал и с поклоном преподнес царевичу, за что получил щедрую награду.
Так и попал Хасан в большую клетку. Удивительно, но в клетке Хасану понравилось. Пару дней он просидел, обиженно забившись в угол, а потом освоился и привык. Главное, кормили хорошо – свежим мясом сколько влезет. Стоило клюв о клетку поточить, сразу еду несли. А юный царевич еще баловал сладкими лепешками и орехами, и тогда Хасан говорил «Рахмат». Иногда на забаву в клетку Хасану запускали живых мышей и наблюдали, как ворон настигает и бьет их своим огромным клювом. Шигалей с братом задорно смеялись…
Не пропал и Хайрула. Вскоре стало известно, что юный Шах-Али уезжает царствовать в Казань. Никого из рода Беркузле не взял с собой царевич. Только Хайрулу – служить при вороне.
Единственное, что огорчало поначалу ворона Хасана в Казани – разлука с заветным дуплом, что осталось в Касимове за Старым кладбищем. Много блестящих штучек собрал там Хасан, иногда прилетал, разгребал жухлую листву клювом и любовался своими сокровищами. Потом снова забрасывал их сверху травой и листьями.
Но и в ханском дворце Казани, куда его привезли в клетке, нашлось много интересного. Дверь золоченой клетки Хасана почти никогда не закрывали, и он важно вышагивал по дворцовым комнатам. Ну да, порой пропадала разная мелочь: серебряная ложка, пуговица с кафтана, забытый на подносе перстенек, монетки. На такие пустяки почти не обращали внимания. Дворец хана ломился от сокровищ, Казань была очень богата!
…Отдыхает после сытного обеда великий хан казанский Шах-Али. Съедено и выпито изрядно, самое время поспать до намаза. Прилег было на мягкую кушетку, да сон что-то не идет. Позвать музыкантов? Да ну их, скучные. К наложницам спуститься в сад? Болтают много.
Глянул на клетку с вороном, велел позвать сокольничего Хайрулу Беркузле. Немедленно явился сокольничий, словно за дверями ждал. В богатом персидском халате, да только халат тот весь в дырах. Хихикает заранее Шах-Али, открывает клетку. Ворон тоже словно соскучился: из клетки выбрался, мигом взлетел под потолок и оттуда прямо на Хайрулу. Тот неловко замахал руками, упал на карачки и скулит жалобно, а ворон на спине у него сидит и белую вату хлопковую из дыр рвет, по полу ее разбрасывая. Иногда сокольничего клювом по затылку постукивает, а тот только охает. Очень весело!
Отсмеялся великий хан, вспоминая беспечные времена, когда они с братом жили в Касимове, жестом отпустил сокольничего, зевнул и прилег на спину. Хайрула привстал, не сводя глаз с любимого повелителя, незаметно рассыпал по полу горсть лущеных орехов и сладкого изюма. Ворон радостно каркнул, слетел со спины Хайрулы и стал клевать любимые лакомства. А Хайрула так задом пятясь из зала и выполз.
За дверями встал, стер с лица придурковатую улыбку, скинул халат на пол. Слуга тут же набросил ему на плечи другой халат. Целый, без дыр, вытканный золотыми нитями. Идет по дворцовому коридору сокольничий Хайрула, кланяются ему придворные. Знают, привечает этого касимовца хан, вроде как за шута при вороне держит, а советы слушает. И наветы тоже, что немаловажно.
Спустился Хайрула по лестнице к мраморному бассейну, разделся, погрузился в теплую воду с розовыми лепестками. Глаза прикрыл, задумался. Попросил его мурза Чарышев похлопотать у великого хана о новых доспехах на уланскую сотню. Вроде и старые неплохи, но тут привезли на базар просто замечательные – из Персии. Золоченые, с чеканкой, с арабскими надписями, что славят Аллаха. Придержал их пока купец, но ненадолго: такой товар мигом разберут. Мурза Чарышев пообещал щедро отблагодарить сокольничего, если дело выгорит.
Отчего ж не похлопотать?
Расслабился Хайрула, даже решил вздремнуть, но тут неслышно подкрался банный слуга, встал на колени, быстро зашептал что-то Хайруле на ухо. Просит замолвить словечко за своего родственника, что на Арском базаре собирает ясак с купцов. Нельзя ли ему из младших сборщиков в старшие?
Кивнул Хайрула, пообещал замолвить словечко у старшего даруга, который ведает базаром. Они с ним на короткой ноге, по вечерам играют в кости. Рассыпался в благодарностях банный служка, удалился, звякнув кожаным мешочком о мрамор бассейна. Хайрула заглянул в мешочек – золотые монеты персидской чеканки. Пересчитывать поленился, взвесил кошель в руке, неплохо, но могло быть и больше.
Хороша жизнь казанская, а голытьба-то в Касимове, небось, все гроши считает?
Не пришла еще весть Хайруле, что дядька Мустафа умер вскоре после отъезда племянника в Казань. Теперь в роду Беркузле старшим стал Махмуд, последний сын старого Ибрагима.
В эту ночь не спал казак Назар, приемный сын Махмуда Беркузле, ворочался, даже временами постанывал. Сердобольная Хабиба все порывалась встать, успокоить сына, но Махмуд удержал. Раз не спит – так и должно быть. Ведь сын уже взрослый, воин, в материнской опеке и ласке больше не нуждается. Когда-то очень давно так же не спал и сам Махмуд, переживал перед своим первым смотром. Все за доспехи волновался, да за саадак.
Снова пытается встать и успокоить сына Хабиба, пришлось Махмуду на нее прикрикнуть. Притихла Хабиба, но все равно не спит.
Махмуд редко повышал голос на жену покойного брата Мустафы, родной жене Фариде куда больше от него доставалось. Но Пророк запрещал выделять какую-то из жен и завещал всех любить одинаково.
Завтра – большой войсковой смотр, и впервые рядом с десятником Махмудом встанет в уланский строй юный сын Назар. Пора, весной ему исполнилось четырнадцать лет, отлично держится в седле, ловко колет пикой, метко стреляет из лука. Но это не главное. Это навыки простого казака, но никак не десятника, а тем более уланского. Десятник – уже командир, десятник в бою должен думать, знать войсковые приказы, по малейшему знаку понимать волю своего сотника. Когда обстреливать врага издалека, когда наступать строем, когда рассыпаться в лаву, когда спешно отступать, заманивая врага в ловушку.
Много времени посвятил Махмуд обучению сына воинскому искусству. Сколько раз выезжали они вдвоем в поле и мчались вместе во весь опор, изображая атаку казачьей лавы, и внезапно разворачивали коней по команде «отступление». Учил Махмуд Назара как лучше использовать неровности, как организовать атаку с пригорка или устроить засаду в малой рощице.
Труднее всего получалось с водой. Назар откровенно боялся Оки с ее стремительным течением, и когда Махмуд впервые повел лошадей не к броду, а к стремнине, побелел как снег. Боялся до дрожи, а в воду пошел. Хорошо, что вовремя заметил это Махмуд, остановился. Учил плавать Назара сначала на прудах, затем в мелких речках. И только потом на окских бродах и далее – на глубине. И теперь не боится речной стремнины казак Назар, любую речку запросто переплывет, держась за конскую гриву. Главное – держаться крепко, а лошадь из любой стремнины выплывет.
В одной из утренних поездок в поля, когда кобылы уже устали повторять обманные маневры, которым отец обучал сына, Махмуд преподал Назару урок власти:
– Главное для десятника – уважение бойцов. Сын бека или мурзы, тот по происхождению своему уважаем, за ним вся сила рода. Ослушайся такого, и поразит тебя гнев его отца! И отведаешь плетей его нукеров. И не то беда, что месяц после этого на спине спать не сможешь, просто к поротому никакого уважения. Если ты простого происхождения, то можешь только заслужить, завоевать уважение. Это здесь, в стане простые казаки тебе добрые соседи и братья. С ними и пошутить можно и побраниться. А в походе ты в десятке своем глава, твое слово закон! За доблесть похвали, за провинность наказывай без пощады. На войне цена даже самой малой провинности – жизнь или того хуже – позор!
Тем же вечером передали Махмуду, как Назар двух казаков на дальнем пастбище отхлестал плеткой за то, что они отару пасли, да и задремали в тенечке, чуть было овцы не разбрелись. И ведь казаки те и слова против сына хозяина не сказали. Молча все стерпели.
– Еще помни, кому ты служишь и под чьим знаменем ходишь, – учил сына Махмуд. – Мы, Беркузле, пришли из большой степи, и Касимовское ханство стало нашим домом. Оно проявило к нам великодушие, значит, мы должны хранить ему верность. Доблесть твоя ничто, если она не служит чему-то великому. Помни о славных предках и их победах. Дед твой, мой отец Ибрагим стал служить хану Касиму через год после того, как хан утвердился на этой земле. И воевал отчаянно и притом много лет… А когда-то и о нас с тобой станут вспоминать как о тех, чьими подвигами укреплялось ханство.
Назар потом весь вечер тихо сидел у костра и изредка задавал вопросы: как начиналось царство, каким был дед Ибрагим Беркузле?..
О воинской добыче Махмуд тоже рассказывал – о том, как привез их предок Ибрагим из похода на Сарай великую добычу, с которой их род и поднялся. Подробно объяснил, сколько с походной добычи простому казаку положено, а сколько десятнику, какую долю карача заберет, а какая пойдет в казну салтана. И какую добычу брать лучше.
Однажды позвал с собой Назара в лесную деревню, якобы купить у эрзи пушнины на воротники. Едут по деревне меж землянок к избе старосты, и Махмуд показывает потихоньку на лабазы, что на столбах устроены. Подмигивает, там у эрзи самое ценное. Меха в связках да мед в кадках. И мука в мешках. Муку эрзя пуще мехов берегут, потому как покупная. Так что, если деревню грабить – первым делом надо лезть в лабазы. В самих землянках у эрзи ценного мало. Если и есть у кого серебро, так они, хитрецы, его с собой не носят и в сундуках не хранят, зарывают в землю поблизости. И хоть огнем пытай – не скажут где. Хотя попробовать расспросить стоит!
Запомнил сынок науку. Прошлой осенью как-то не пришел ночью спать в юрту. А поутру явился с мешком просяной муки и двумя связками куниц. Оказалось, устроил с дюжиной таких же парней набег на селище в соседних мокшанских лесах. Отец, конечно, поругал сына за самовольную отлучку, но больше для порядка.
Улыбнулся тогда Махмуд: учится Назар, взрослеет потихоньку. Сам учится и учится учить. Не раз замечал Махмуд, как возится Назар с младшим братом Бахтияром: вроде играет, а попутно наставляет потихоньку, как из лука стрелять, как в седле держаться, как со сверстниками себя вести. Давно уже не делает разницы Махмуд меж Назаром и Бахтияром. Пусть Бахтияр его сын, а Назар сын жены, все они Беркузле.
Вот как бывает у татар: Назар побывал сыном трех отцов.
А вот второй сын Захира Ахмед, хоть и по роду Беркузле, а казак скверный. Сколько Махмуд ни бился – не его это. Не любит Ахмед по полям гнать верхом во весь опор, не любит рубить саблей бурьян, не хочет из лука стрелять. Все больше с женщинами дома, бабка Фатима учит его грамоте. Прокормит ли его грамота? Кто знает?
Махнул рукой Махмуд, пусть учится, глядишь, муллой станет.
И вот исполнилось Назару четырнадцать, решил Махмуд, что сын постиг воинскую науку и может теперь вместе с войском ходить в походы. Все, что когда-то отец Мустафа ему рассказал, все, чему научил, постарался Махмуд передать Назару. Если усвоил, быть ему славным уланом. А там и о женитьбе подумать можно.
Еще не пропели первые петухи, а Назар уже на ногах. Очень старательно умылся, надел новый, тщательно подогнанный по росту кожаный тягиляй с пластинчатой броней на плечах и груди. Еще раз протер тряпицей шлем и щит с пятью круглыми «пупырями», смазал маслом кожу саадака, чтобы блестела. И во время утреннего намаза молился усердней обычного.
К полудню касимовское войско собралось на большом лугу за окской переправой. Во главе сотен – карачи. Сами в кованых доспехах, окружены верными нукерами. Ревниво смотрят на воинов из других родов. Впрочем, все снаряжены примерно одинаково.
Тут же сеитов полк, во главе сам касимовский мулла в зеленом тюрбане. Сотники и десятники в полку все из сеитов, потомков пророка Мухаммеда. И не знают эти воины в бою ни страха, ни жалости к врагам. При них передвижная мечеть белого войлока с михрабом.
Целая тьма воинов собралась на окском берегу, не хватает только уланской сотни. Уланы сопровождают салтана прямо от ворот дворца, поэтому здесь, у ворот, его и ждут.
Оглядывается на сына десятник Махмуд, а Назар-то лицом опять белее снега, как тогда, перед речной переправой. Волнуется! Улыбнулся Махмуд, ободрил сына веселым словом, на десяток свой прикрикнул, чтобы подравнялись. И вовремя – загремел за открывающимися воротами походный барабан, первым выехал уланский сотник Алп-Азей-Мурза, а впереди него в седле царевич Джан-Али в блестящей кирасе и шлеме с перьями. Ему всего пять лет, совсем дитя, а вид бравый. И чувствуется, царевичу все происходящее нравится.
Первым делом Алп-Азей-Мурза с царевичем к уланским полусотникам подъехал, принял их приветствие. Джан-Али бывалым воинам улыбнулся, ручкой помахал. Далее двинулся сотник по десяткам. Около каждого остановится, слово доброе десятнику скажет.
И вот приблизился сотник к Махмуду, улыбнулся:
– Что за юного воина вижу рядом с тобой, отважный десятник Махмуд?
– Приветствую тебя, сотник! Приветствую тебя, салтан Джан-Али. Многих лет тебе и твоему семейству! Вот Назар, сын моего брата Захира, павшего в бою. Теперь Назар мой сын! Весной исполнилось ему четырнадцать лет. Хочет служить тебе так же верно, как его отец, как дед Ибрагим, что служили великим ханкерманским царям со времен Касима.
Робеет Назар, боится глаза поднять на великого салтана, хоть тому едва пять лет исполнилось. Улыбнулся сотник понимающе, пошептал что-то на ухо царевичу.
– Так что, хочешь мне служить, казак Назар? – спрашивает салтан.
И снова не может подавить свое волнение отрок, не говорит, как учил отец, не клянется Аллахом в своей вечной преданности, едва на салтана взглянул, снова голову опустил и только кивает.
– Что ж, служи, улан Назар Беркузле, будь нам таким же преданным, как твой отец и дед, – сказал за салтана сотник и тронул коня дальше.
Вот и случилось! Два важных события произошли в этот день. Стал Назар уланом по воле великого салтана, и все тому свидетели. И еще одно… Махмуд Назара своим сыном назвал при войске и командире. Теперь Назар по-настоящему сын Махмуда Беркузле.
Спустился сотник к переправе, а к уланам еще один юный казак подъехал на маленькой смирной лошадке. Смотрит на уланов юный Бахтияр, глаза горят. Как же хочется ему встать с ними в один ряд!
– Ничего, подрастешь, тоже уланом станешь, – говорит Назар важно.
Улыбается в бороду десятник Махмуд, смотрит на Назара, вспоминает себя в четырнадцать. Смотрит на Бахтияра, вспоминает себя пятилетним. Хвала Аллаху, продолжается славный род!
А вечером после смотра собрал у дворца сотник Алп-Азей-Мурза десятников и уже не улыбался. Сказал, что следующим летом опять ожидается набег крымцев. В этот раз большой набег, сам хан Магмет-Герей на Русь пойдет. Не должно прошлое повториться, Ханкерман гореть больше не будет! Тут же Аллахом поклялся молодой сотник, что пока он жив, касимовскими бродами крымцам на левый берег Оки не пройти!
Караван растянулся на добрую версту. В первой повозке, крытой белым войлоком, казанский хан Шах-Али с женой Фатимой. Еще вчера – великий хан. А ныне изгнанник. С ним верные его визири и мурзы. Немного осталось их, верных. А где остальные? Кого-то ногаи зарезали, когда ворвались в город, другие поспешили присягнуть новому хану Сахибу.
Оттого и уланская сотня нынче новая, охраняют караван уланы Сахиб-Гирея – нового казанского хана. Все из знатных крымских родов. Великую милость проявил новый хан, не стал проливать кровь Шах-Али как потомка Батыева юрта, живым отпустил. И теперь его уланы должны сопроводить изгнанников до границ ханства. Только где они, границы? До впадения реки Ветлуги в Итиль? Или новый хан видит свои границы у Нижнего Новограда? И ведь не поймешь, охраняют его уланы караван или полон ведут.
Но вот подоспел гонец от нового хана, обогнал караван, подскакал к командиру улан, что-то сказал на ухо. Поднял руку мурза, дал короткую команду уланам. А те словно этого и ждали, повернули коней и на обоз наехали. Велели всем спешиться и бросить оружие.
Получается, решил новый хан отпустить старого живым, но без почета.
Смеются нукеры Сахиб-хана, кривляются, хану Шах-Али кланяясь, великим ханом его называя. А сами лошадей из повозок выпрягают, говорят, что очень нужны лошади войску истинного казанского хана Сахиба, а Шах-Али к своим урусам и пешком дойдет.
Молчит, не смеет и слова сказать Шах-Али, не верит, что живым его крымцы отпустят. А те в повозки лезут, добро из них в свои сумы складывают. Кошели с монетами, драгоценные украшения вместе с резными ларцами, посуду золотую и серебряную, все берут, что Шах-Али из дворца в спешке успел прихватить, только женские одежды не берут, в пыль бросают. Один из нукеров взял с повозки клетку с вороном, посмотрел удивленно на птицу, и на зуб золоченый прут клетки попробовал. Понял, что не золото, так и бросил клетку в траву у дороги.
Ограбила дочиста бывшего хана его же почетная охрана и ускакала обратно в Казань вместе с добром, оружием и лошадьми. Слуг тоже угнали, они теперь собственность нового двора.
Стоит Шах-Али посреди степной дороги. Смотрит на разоренные повозки, на жену свою Фатиму-Султан, закутанную в шаль, на свой двор. Мал тот двор, три десятка особо приближенных, что еще из Касимова с ним приехали. Да пара наложниц, да полдесятка служанок жены.
Хоть плачь. Стоят вокруг его верные визири и мурзы, а утешить его нечем, сами без сабель на поясах словно голыми себя чувствуют.
Сокольничий Хайрула клетку с вороном из пыли поднял, на птицу грустно взглянул, сказал:
– Думаю, Хасан, нескоро тебе теперь орехов греческих поклевать выдастся…
Возмутился ворон Хасан, клюв о прутья поточил и ответил Хайруле:
– Дур-р-рак!
Шах-Али рассмеялся и первым по дороге двинулся. Чего стоять? Если видит Аллах их беду, то поможет. Все в его руках. Шах-Али нагнулся, подобрал из пыли молитвенный коврик, с ним и пошел.
Страшно в лесу ночью. Вот филин сверху ухнул, а где-то волк завыл. Благо, что один – не стая. Сидит двор свергнутого хана Шах-Али вокруг костра, бывшие придворные думают невеселые думы. Еще вчера – правители огромной и богатейшей страны, а ныне…
Вот визирь Халиль, что с отцом Шах-Али приехал из Астрахани. Еще вчера он руководил огромным казанским войском: конными, пешими и судовыми ратями. А ныне некого и на охрану лагеря поставить. Разве что постельничего? Так какой из него охранник? Только кланяться да наушничать был мастер. Да и что за охрана без оружия?
Вот рассматривает свою искусно сделанную плетку мурза Исмаил Чарышев, что командовал в Казани уланской сотней. Надо же, плетка есть, а коня, которого этой плеткой можно подгонять, нет. И уланской сотни тоже нет.
Такие же невеселые мысли и у остальных. Каждый оставил в Казани хорошую должность и сытую жизнь. Что же теперь делать? Хорошо хоть согрелись. А сначала даже решить не могли, стоит ли разводить костер? Вдруг передумает хан Сахиб и пошлет погоню, чтобы лишить изгнанников жизни? По костру беглецов легко найти. Но вот когда темнеть начало, никто уже и не спорил. Без огня в лесу ночью – просто жутко! И холодно в одеждах из шелков.
Развели костер, согрелись. Нашли небольшой ручеек, напились, но, почитай, весь день не ели. И еды в лесу добыть не смогли. Не приучены, да и нечем. Даже луков скитальцам не оставили. Кто-то из визирей даже предложил ворона сварить. Шах-Али спас, сказал, на всех супа не хватит. И не поймешь, пошутил или всерьез. Опять же – варить не в чем. Посуду золотую в повозки положили: кувшины, чаши с каменьями, а котла походного взять не догадались.
Трет клюв о прутья ворон Хасан, стучит по клетке, просит выпустить, он же тоже голодный. Ворону легче, в лесу полно различных жуков-червяков. Поглядел на хана сокольничий Хайрула, открыл дверцу. Вышел ворон из клетки, осмотрелся по сторонам и сразу к кустам на краю поляны перелетел, клювом застучал. Удивился Хайрула, взял головню из костра, к кустам тем подошел, посветил. Возвратился, улыбка до ушей, а в горсти – лесные орехи, вполне созревшие. Надо же, сколько на поляне сидели, а так и не заметили, что еда совсем рядом. Целая ореховая роща!
Какая-никакая, а еда.
Богата рыбалка на Волге-реке по осени. Разная рыба водится в реке: и окунь, и плотва, и красноперка, и карась. Но то – все мелочь, разве что ушицы сварить на бережку. Лещ и плотва хороши для сушки и засолки. Щука сушеная тоже полезна, мука из нее навариста. А вот если поставить большой перемет через реку, то можно и стерлядь поймать, и остроносого осетра, и царь-рыбу белугу. Вырастает она порой до огромных размеров, едва одна на телеге помещается. И икры в ней три ведра. А еще попадается сом-рыба усатая, тоже с человека вырастает. Мясо у сома белое, вкусное. Однако, опасная рыба. Говорят, что сом запросто может проглотить рыбака, если тот ненароком свалится в воду.
Но куда опасней для рыбака не то что в воде, а что приходит с берегов – марийцы, черемисы да дикие башкиры. Нехристи они и данники казанские, и хоть строго запретил хан казанский Шах-Али русских купцов и рыбаков трогать, так разве слушают басурмане? Налетят гурьбой, и окажется русский рыбак на Арском базаре.
А еще есть вотяки, которые себя называют удмуртами. Они на челнах ходят. Небольшие челны, быстроходные. Крадутся вдоль берега, налетают внезапно. Если повяжут – беда, уведут в свой город Уржун, а оттуда и выкупа нет. Так и сгинешь у басурман на чужбине.
Опытен староста рыбацкой артели Илья, а потому зорко следит за рекой и берегом, пока артель тянет переметную сеть через речку Ветлугу. Под рукой у Ильи пешня да заточенная острога, а у артельщиков припасены луки да топоры. Есть чем отбиться.
Но тихо пока на реке, и запах манящий разливается от ушицы, что закипает в большом медном котле. Секрет этой ушицы Илье передал отец, а ему – дед. Еще с вечера проварил Илья мелкую рыбешку, окуней, плотву да подлещиков. Хорошенько проварил, чтобы рыба в кашу рассыпалась, а поутру в это варево побросал куски стерлядки и молодого осетра. Осталось только посолить, приправить ржаной мукой да пшеном. И кое-каких травок с луком добавить, а каких – тоже дедовский секрет. Такую уху великому князю на стол подать не зазорно.
Но тут слышит Илья крик с высокого берега. Кричит Петрушка, отрок, его Илья послал в дозор – окрестности наблюдать. Вот и увидел что-то. Спустился Петрушка, запыхался весь:
– Дядька Илья, дядька Илья! Там… По берегу… люди странные бредут. Никогда таких не видел. Безлошадные и без оружия… Речь нашу знают, но говорят чудно. И по всему – очень усталые и голодные.
Подумал Илья, рыбаков окликнул, острогу под руку положил. Велел вести гостей к стану.
Сидит Хайрула на старой коряге, принюхивается к запаху ухи, давится слюной. Знает: пока не насытится великий хан с дражайшей своей супругой, придется еще потерпеть. Но сил никаких больше нет, а хан по всему насытится нескоро, вон как он жадно хватает ломти ржаного хлеба с холстины и большие куски белой рыбы из котла, жует, сопя и облизывая пальцы.
Почесал в затылке староста Илья и дал знак артельщикам. Те свои миски, плошки да ложки из мешков достали, протянули голодным татарам. Кивнул хан, разрешил при нем пищу принимать, бойко заработали придворные деревянными ложками.
Едят простую, мужицкую снедь, на которую в Казани и смотреть не стали бы. Едят и чавкают, показывая радушным хозяевам, насколько вкусна еда. А артельщики только головами качают, никогда еще таких голодных не видели.
Ест Хайрула уху, уже третью миску подряд. Сухарей пять штук уже умял. Смотрит как рядом рыбаки перекусывают, после наваристой ухи под ржаную горбушку салом свиным, луком да шеями раковыми. Запретная еда для правоверного, а как пахнет!
Отрок Петрушка заинтересовался вороном в клетке. Сел рядом и стал в птицу прутиком тыкать. Посмотрел ворон на него удивленно и дураком обозвал. Рассмеялись рыбаки, обступили клетку, кто сухарь сквозь прутья сует, кто сала кусочек. Не отказывается голодный ворон, охотно принимает угощения.
Шах-Али подозвал к себе старосту Илью. Снял с пальца перстень, протянул рыбаку. Просит отвезти в русские пределы, ну хотя бы до Нижнего Новограда. Обещает озолотить.
Налегают рыбаки на весла, скоро идет челн против течения. Опытный староста знает, где течение спокойнее, где бережком пройти, а где лучше посередке. Стоит Илья на корме у рулевого весла, командует гребцами, а сам нет-нет, да посмотрит на свой перст – блестит дивный яхонт от щедроты ханской. Да и остальные артельщики не зря стараются, посулил им отставной казанский хан большую награду. Сам он спит на корме. После встречи с рыбаками только и делает, что спит да ест, почитай, весь запас сухарей у рыбаков один умял. Хорошо хоть рыбы вареной да жареной в достатке, а так бы и не прокормили. Жена хана с наложницами и служанками рядышком сидят, мух от его лица платками отгоняют.
Сокольничий Хайрула на носу челна обретается с клеткой в обнимку. Хоть и тяжела ноша, а своя. Сколько раз уговаривали его бросить клетку, потому как в скитаниях и без нее нелегко. Так нет, тащил упрямо любимую ханскую забаву. И если говорить начистоту, то не зря так тяжела клетка с вороном. Дно двойное, и в тайник плотно набиты золотые персидские монеты – скромная награда ханскому сокольничему за дворцовые труды.
Пусто в Городце, словно вымер город. Никого на улицах, только на башнях видны дозорные. И приокские станы почти пусты. Городецкие татары пасут лошадей на правом берегу, но по первому сигналу готовы гнать табуны к бродам на северный, лесной берег.
Еще памятен крымский набег, так что касимовцы заранее перевезли свои семьи в мещерские чащи, куда не каждый конный доедет. И броды через Оку все перекрыты. Днем и ночью стоят у окских бродов конные сотни. У каждого казака в саадаках не меньше сотни стрел. Понадобится, немедленно еще привезут. Не пустят больше касимовцы крымцев на левый берег, только бы соседи рязанцы не подвели.
Плохие вести приходят из Руси и Рязани. Хан Девлет-Герей сжег Москву, снова сделал великого князя урусов своим данником, грамоту о том у него взял. Перед этим переправился через Оку у Коломны, войско русское разбил, в той битве пал славный боярин Иван Шереметев, которого Мустафа всегда поминал добрым словом.
Теперь Девлет-Герей идет по Оке к Рязани. Сказывают, осадил Переяславль-Рязанский, значит, скоро до Старой Рязани доберется, а от нее и до Ханкермана рукой подать.
Уланская сотня нынче постоянно у дворца Ханкермана собирается. Вьется над башней дворца золотое знамя чингизидов, хотя давно отрока Джан-Али во дворце нет – его спрятали в надежном месте. Собирается уланская сотня сразу после утреннего намаза, до обеда из луков на дальность стреляет, после полуденного намаза на берег к бродам спускается. Отрабатывает копейную атаку лавой. Если и переберется враг под градом стрел через Оку, уланская лава должна мощным ударом сбросить его обратно в воду.
Потеют уланы под латами и доспехами – жаркое солнце нынешним летом, но что поделаешь, служба. Ближе к вечеру купают коней и возвращаются к дворцу. И так каждый день, без перерыва. Разве что в священный день пятницу отдыхают уланы.
– Ну что, сынок, не утомила тебя такая служба? – спросил как-то на закате Махмуд Беркузле.
– Служба как служба, – ответил Назар. – Гляди-ка, ворон Хасан вернулся.
Посмотрел Махмуд, куда указал Назар. Ну и остер глаз у племянника! И ведь действительно, сидит на ветке старой сосны ворон явно крупнее других.
Через день сообщили уланам, что разбит Девлет-Герей под Переяславлем-Рязанским. Его войско расстреляли из пушек – прямо с крепостных башен, рассеялось оно и теперь в степь уходит. Только медленно идет из-за большого полона и награбленного добра.
Вот это дело! Спешно переправляются касимовские и городецкие казаки на правый, степной берег. Догонять и бить всегда интересней, нежели на берегу ждать.
Проснулся Махмуд Беркузле от криков на улице. Что за напасть в такую рань? Неужто тревога? Крымцы опять с набегом? Но нет, не похоже, крики скорее радостные и удивленные, нежели тревожные.
Накинул Махмуд кафтан, подпоясался кушаком, вышел к воротам. Вот так гость нежданный. Хайрула! Самый непутевый казак был на весь юрт. Так разве теперь узнаешь? Под ним арабский конь ноздри раздувает, на Хайруле парчовый кафтан изумрудного цвета, пояс золотом вышит, мягкие сапоги красной кожи, сабля в ножнах с каменьями, а шапка-то меха черной лисицы. И слуга сзади тоже прилично одет и на доброй лошадке.
Заехали гости на двор, спешился Хайрула, руку к груди приложил, Махмуду и остальной родне поклонился, велел слуге развязать мешок с подарками.
Отгремело застолье в честь дорогого гостя. Спит Хайрула на хозяйском ложе, похрапывает. Пришлось Махмуду уложить его на ночь в своей юрте, на своем ложе, а самому лечь почти у входа. Ночь давно, а не спится, мысли разные в голову лезут, и все из-за Хайрулы.
Много он рассказал, так много, что и не знаешь, чему верить. И как во дворце жил, и как пол-Казани в кулаке держал, и как ногаи ночью в открытые ворота города ворвались. Как бежать им с ханом из Казани пришлось и по дорогам скитаться да питаться кореньями. Рассказал, как добрались они с рыбаками до Нижнего, а оттуда до Москов-града, и сам великий князь Василий обнял Шах-Али, как чудом спасшегося брата. Еще и прослезился!
А Шах-Али достойно наградил Хайрулу за верную службу. Сам он с великим князем сейчас под Коломной стоит, снова Девлет-Герея ждали. Да только зря ждали: пошел Девлет-Герей на Астрахань, там его ногайцы и зарезали вместе с сыном. На радостях Шах-Али дал Хайруле отпуск с родней повидаться.
Вечером после намаза выпили родственники кумыса и вдруг предложил Хайрула Махмуду… выдать за него падчерицу Зухру – дочь брата Мустафы. Хайрула ее как вчера увидел, так чуть слюной не подавился. Что и говорить, за три года выросла она из нескладного подростка в красавицу с гибким станом и глазами испуганной лани.
И… ничего не ответил Махмуд, сказал, что подумает. Причудлива судьба, раньше Махмуд Хайрулу и на порог юрты не пустил бы, а нынче спать на свое ложе уложил. И Зухру, которая стала ему как родная, за него отдаст. А как не отдать, когда Хайрула золото на кошму высыпал, и сказал, что это лишь малая часть калыма. Остальное у него надежно припрятано. Даже на эту малую часть свой двор с домом в селе поставить можно, а то и лавку в Городце на базаре. Не век же бедному улану с семейством в юрте зимовать, на одно скудное жалование жить? Семейство ведь немалое! Скоро придет время женить Назара, калым платить…
Хайрула нынче не босяк безродный, а первый царевичев сокольничий. При дворе состоит! Махмуду подарил соболью шапку…
…А утром Махмуд увидел и вовсе странную сцену. Поехали они на городецкий базар покупать подарки семейству, так там на Хайрулу ворон Хасан напал! Слетел со своей сосны, вцепился в плечо когтями и давай соболий воротник на Хайруле драть. Хайрула от неожиданности сначала опешил, а потом закричал радостно: «Нашелся! Нашелся!»
Чудно!
Десять лет уже исполнилось Бахтияру Беркузле, сыну Махмуда, внуку Ибрагима. Хоть и говорит отец, что он настоящий казак, а в походы не берет. Дома скучно. Отец с братом Назаром постоянно на службе или в походах. Год назад ходили на Казань, вернулись злые, без добычи. А брат Ахмед все время в мечети, и дома тоже постоянно молится или читает свитки, что дал мулла. У мамки с остальными женщинами свои заботы. Так что скучно, разве что бабка и ее сказки.
Очень любит Бахтияр слушать бабкины сказки. Вот так соберет она вечером внуков и внучек в юрте у очага и рассказывает о странах далеких, о вещах чудесных, о волшебстве. Да так ловко рассказывает – словно своими глазами видишь огромные каменные города с минаретами до небес, могучих батыров, способных в одиночку сокрушить целую армию, огромные челны – корабли, что плывут по бескрайней воде, которой название море. Сами плывут, без весел! А за морем и вовсе чудесные страны, где водится, к примеру, великий и ужасный зверь с рукой вместо носа и огромными клыками. И имя тому зверю – слон! Люди там ходят совсем голые и едят только плоды с деревьев, а срывают и приносят те плоды маленькие волосатые человечки с хвостами.
Много знала сказок бабка, как начинала рассказывать – заслушаешься! Даже отец с матерью приходили ее послушать. А после ночного намаза бабка строго велела детям спать. Кто не заснет, того заберет злой бабайка. Бахтияр очень боялся бабайку, но все равно долго не мог уснуть, ворочался, все представлял, как плывет на огромной лодке-корабле, видит на берегу волосатое дерево пальму и отважно охотится на огромного клыкастого слона, что охраняет вход в пещеру с сокровищами. Одолев в жестокой битве слона и содрав с него лохматую шкуру, входит Бахтияр в пещеру, полную сокровищ. Что такое сокровища, юный казак представлял смутно. Но как-то отец показал золотую монету с ликом римского деспота. Большая, тяжелая, на такую монету можно купить много ценного. Поэтому и пещера в мечтах Бахтияра была набита именно такими монетами. Горы золотых монет!
А вот старший брат Назар бабайку совсем не боялся и бабкиным сказкам не верил. Говорил, что нет никаких слонов и волосатых людей, разве что дикие мещеряки. А еще ночью Бахтияра пугал, выл и стонал, как бабайка. И смеялся, когда братишка от страха под кошму прятался.
Когда Назар подрос и стал уланом, рассказал Бахтияру, что волшебного в мире мало, и чудеса бывают только в бабкиных сказках. Жизнь проще и скучнее, у казака жизнь – служба. Куда укажут, туда поедешь, что велят, то и делаешь. А вместо тяжелых золотых монет получаешь тусклое серебро, и не горами, как в мечтах, а так, горстку, едва на жизнь хватает, не то что на калым. Потому и ходит Назар бобылем.
Но все-таки чудеса порой случаются…
Одним летним вечером после службы все семейство собралось у очага за ужином, и как-то к слову отец вспомнил о том, что Ибрагим Беркузле якобы закопал где-то богатый клад. Чуть ли не у дерева Заккум.
Махмуд залез за пазуху и достал большую монету, висевшую на шее.
– На смертном одре отец передал эту монету моему старшему брату Мустафе. Он долго не верил, что на ней нарисован путь к кладу, а потом ему какой-то дервиш растолковал. Но брат так и не проверил, не нашел тайника.
Назар на это только рассмеялся:
– Очень на бабушкины сказки похоже! Никакого золота дед Ибрагим не закапывал. Не принято у нас, у татар, золото зарывать. На золото можно целый табун купить и дом построить, а дед так и прожил до смерти в юрте.
Покачал головой Махмуд, промолчали домочадцы. На том и оставили этот разговор, вспомнили Хайрулу, что в Москве при Шах-Али жил. Недавно опять прислал подарки жене с сыном, обещался в скором времени к себе перевезти. И то верно, каково одной казачке с ребенком и без мужа? В юрте нужен мужчина!
Бахтияр взрослые разговоры больше не слушал, ткнул Ахмеда в бок и спросил, что за дерево такое Заккум. Ахмед после ужина достал один из свитков, нашел нужное место, прочитал. Задумался Бахтияр.
Следующим вечером мальчик упросил отца показать ему заветную монету. Махмуд недолго отказывал любимому сыну. Тщательно изучил Бахтияр царапины на золоте, цепкий ум запомнил каждую деталь. Уже лежа в постели, юный казак закрыл глаза, и карта, нарисованная дедом Ибрагимом, сама собой всплыла перед ним как наяву. К удивлению мальчика, дед изобразил все предельно ясно! Даже не верилось…
Наутро, когда мужчины отправились на службу, Бахтияр собрался в дорогу. Кирку и заступ взял в сарае, щуп сотворил сам из заостренной проволоки. Связал все, на плечо взвалил и отправился к мечети.
Три тысячи шагов от мечети на север. Знает Бахтияр, что его шаг короче, чем у взрослого, решил прибавить еще пару сотен. Но уже понял, куда приведет дорога. На кладбище с могилами деда и прадеда. Теперь триста шагов от камня на восток. От какого же камня начинать отсчет? Вряд ли от могилы деда, ведь закапывая клад, дед был еще жив (Бахтияр даже рассмеялся вслух собственному умозаключению). От каменного мавзолея Касима и Даньяра? Скорее всего. Не зря же на монете выцарапан камень. Глянул по сторонам Бахтияр, потом посмотрел на восходящее солнце. Значит там и восход. И пошел меж могильных камней навстречу солнцу. Вот и могила деда Ибрагима, рядом с ним большой камень с одним лишь именем Мустафа. Рядом несколько камней поменьше – младенцы, коих призвал Аллах. За могилами кончилась кладбищенская земля, начался лес.
Бахтияр смело двинулся в чащу, отмерил указанные шаги. Ничего – просто лес. Кусты густые, деревьев много: и ели, и сосны, а все больше березы. Ни одно из деревьев не похоже на Заккум. Что делать? А ведь страшно в лесу. Вдруг медведь или волк? Но пошел дальше на восток и вдруг вышел на тропку. Она и привела.
Вот и дерево Заккум. Оно! Иначе и быть не может. Огромный дуб с треснутым стволом, покрытым черным мхом. Перед дубом большой камень. Вокруг воткнуты палки, а на них черепа животных. Плевать Бахтияру на черепа, знает он, что не мертвых, а живых нужно опасаться. А от мертвых правоверного мусульманина Аллах сбережет.
Помолился, подошел к дереву, ткнул щупом у корней, потом еще и еще. Ничего. Остановился, подумал. Старым был дед, когда прятал клад, вряд ли глубоко зарыл. Это хорошо. Знать бы, с какой стороны от дерева искать? Трижды упирался щуп в твердое, и Бахтияр хватался за заступ. Но один раз это был корень дерева, дважды – крупные кости животных. И лишь к полудню, когда почти отчаялся отрок, явно звякнуло под щупом.
От радости пересохло во рту у Бахтияра, но в этот момент вдруг накатил страх. Мальчик медленно оглянулся. На тропе, что к дереву привела, стоит чудище. До пояса – человек, а выше – медведь, а в руке палка. Юный казак хотел было немедленно в лес бежать, но от страха ноги не послушались. Присмотрелся – да и не медведь это, просто морда медвежья на человеке.
Снял человек маску, на Бахтияра сурово посмотрел. Шаман мещеряков, колдун. На щеках знаки начертаны, волос до пояса, горбатый. Видел его Бахтияр на базаре, он куницей торгует. Все мещеряки его уважают и боятся. Значит человек, не дух лесной. Сказал что-то мещеряк и палкой на камень указал. Не понял его Бахтияр. На всякий случай кирку в руки схватил и замахнулся. Казака просто так не возьмешь!
Но горбатый колдун и не думал нападать, подошел к дереву, низко поклонился, положил на камень лепешку и какое-то мясо в глиняной миске. Потом привязал к ветке белую ленточку. И пошел прочь. Напоследок обернулся и пальцем Бахтияру погрозил.
Ага, напугал казака! Приблизился Бахтияр к тропке, посмотрел, не подглядывает ли шаман? Нет, того и след простыл. Можно продолжить. Ткнул мальчик щупом еще раз в том же месте, вдруг показалось? Нет, точно что-то твердое. Взялся за кирку.
Вырыл Бахтияр кожаную суму, сгнившую от времени. Достал из нее два куля, развернул оба. Серебро! И даже немного золота! Монеты персидской чеканки, перстни и кольца, чулпы и ожерелья с самоцветными камнями. Большое монисто из золотых монет. И литой идол с безбородым лицом. Взвесил Бахтияр идола в ладони, тяжелый! Вот он, клад старого Ибрагима, а говорили, сказки, сказки…
Героем пришел домой Бахтияр. Спрятал кули под зипуном, пронес в юрту, схоронил в своем углу под кошмой. Вечером, когда отец с братом со службы вернулись, выложил кули у очага и раскрыл. И блеснуло золото, и разлетелись золотые искры по стенам старой юрты.
Первым опомнился отец Махмуд, сказал:
– Вот тебе, Назар, и на калым… – Подумал и добавил: – Ну и нам кое-что останется.
Мал городок Кашира. Мал, скучен и безлюден. Ни лавок путных, ни базара. Вроде и богаты окрестные земли – сплошь окские заливные луга, да в том и беда, что окские, а значит пограничные. Кто ж по доброй воле захочет на границе жить? Разве что казаки. Им приказали тут жить, они живут. И служат, и кормятся.
Почитай с того памятного угорского стояния, когда князь Иван сжег до основания свой же город Каширу, чтобы не достался он нечестивому хану Ахмату, сидят здесь татары. В основном мелкие князьки, что на службу к московскому князю из степи прибыли. Им Москву от степи и защищать, точнее, теперь от Крыма, ведь отсюда прямая дорога до Тулы и далее, до самого Перекопа – прямой Муравский шлях. А от Каширы до Москвы тоже прямая дорога – Котловская. Так что мал городок Кашира, а важен.
Помимо мелких князей правил в Кашире будущий казанский царь Магмет-Амин из рода Улу-Мухаммеда. Сурово правил, по закону Батыеву ясак собирал, притеснял крестьян и торговцев, много бед от него претерпели местные. Некоторые разбежались, пришлось их возвращать чуть ли не силой.
Сидел здесь и отставной казанский царь Абдул-Латиф. Зла от него не видели, но умер внезапно, во время нашествия крымских татар на Мещеру. Говорят, как услышал, что идут на Мещеру крымцы, которые обещали ему казанский престол, так от радости бараньим хрящиком и подавился.
И вот теперь еще один бывший казанский царь Шах-Али оказался в Серпухове да Кашире. С невеликим своим двором, что прибыл из Касимова и Казани. Только деятельный Шах-Али не прозябает, Каширу строит.
Сидит на валу под стеной новой каширской крепости сокольничий Хайрула, зевает. Скучно здесь и безденежно. Хоть и поручил ему великий хан за земляными работами на строительстве крепости следить, да разве с этого много заработаешь?
Хайрула посмотрел на артель крестьян-землекопов, что махали заступами на дне крепостного рва, грузили землю на подводы. Роют все, роют, возят и возят, землю на вершину вала ссыпают и трамбуют. Он над ними здесь вроде как начальник, а бакшиша никто не дает. Нищета вокруг. То ли дело было в Казани. Будь поближе к трону, и люди сами тебе золото принесут. Да еще с поклоном…
Вспомнив о Казани, заулыбался Хайрула, похлопал ладонью по поясу. За поясом приятной тяжестью отозвался туго набитый мешочек. Такой же в касимовском юрте оставил, велел жене спрятать. Еще один тестю Махмуду подарил. За теми кошелями пришлось Хайруле снова отправиться в Казань. И ведь как удачно получилось: Шах-Али долго искал надежного гонца, чтобы доставил его тайные грамоты в Казань, а тут Хайрула сам и вызвался. Было у него кое-что закопано в укромном месте за Арским полем. Не все золото тогда в клетку с вороном влезло, вот и припрятал до лучших времен.
– И все-таки я молодец! – похвалил сам себя Хайрула. – И хану угодил, и золото припрятанное вырыл, да еще семью по пути навестить успел, подарков им привез.
Ах, как радовалась жена Хайрулы Зухра, когда он на обратной дороге всего-то на пару дней заехал, как ласкала его всю ночь… А ведь перед свадьбой плакала Зухра, не хотела идти за Хайрулу. То-то! А как радовался сын Сафар! Схватил подаренную отцом детскую сабельку и сразу побежал бурьян рубить. Настоящий казак растет, семь лет ему скоро! Когда уезжал Хайрула обратно в Каширу – оба плакали. Может, прав сотник Амин, надо было семью в Каширу привезти? Не так скучно здесь стало бы жить. Но кто тогда за домом, за хозяйством в Касимове присмотрит? Нанял он двух казаков за стадом следить, но и за ними нужен пригляд. Нет уж, пусть жена с сыном пока в Касимове поживут. Там ей и отчим поможет, и остальной юрт не чужой. Разбогател вдруг Махмуд, обоих сыновей женил. С чего бы это? Где денег на калым взял? А все прибеднялся. Ну да Аллах ему в помощь! Тут о себе думать надо. Ведь не вечно продлится эта каширская ссылка. Не зря же Хайрула письма от Шах-Али в Казань возил мурзам да бекам. Глядишь, и поживет еще в настоящем дворце.
Очнулся от приятных мыслей Хайрула. Чего это кричат со сторожевой башни? Дозорный показывает в сторону дороги. Едет кто? Встал Хайрула на ноги, пригляделся. И правда, пылят по дороге со стороны Москвы какие-то всадники. По всему, княжьи люди. И много, все при саблях. С чего бы это? Если от князя к хану, то в Серпухов бы и ехали. А чего им в Кашире-то делать?
И как-то нехорошо стало Хайруле, неуютно. Словно черная кошка в груди заскребла. Снова хлопнул сокольничий рукой по поясу, проверяя кошель, свистом подозвал коня. Аллах милостив, но золотишко лучше припрятать надежнее.
Изменила удача бывшему сокольничему бывшего казанского хана Шигалея. Промашку допустил Хайрула. Надобно было не золото в землю зарывать, а самому прятаться, спасать свою шкуру. Переплыть Оку тайным бродом, и знакомой дорогой в Казань, а то и в степь. Можно было бы и в Касимов, но и там княжьи люди достать могут. Нет, надежней в степь, к родне, туда русский князь дотянется. А Хайрула сам же в Каширу вернулся. Там его люди княжеские и ждали…
…Висит Хайрула на дыбе, стонет, уже не рвет глотку. Дыба человека быстро меняет. Еще неделю назад, когда его в Москву привезли и в допросный подвал бросили, возмущался сокольничий, кричал, что без ведома хана никто его тронуть не смеет! Только хан Шах-Али его судить и казнить может! Он же его двора! Мучителей своих поначалу собаками обзывал. Жалкими псами. Но ему быстро растолковали, что когда дело касается измены, то и хана можно на дыбу вздернуть. Не верит мучителям Хайрула, уверен, что не тронет никто хана Шах-Али. Ведь великому князю Василию он – первый друг. А он, Хайрула, Шигалею – верный слуга. Выручит его Шигалей! Обязательно выручит!
Объяснили ему: ошибается он, и так хорошо объяснили, что левое ухо не слышит от молодецкого удара, а правый глаз не видит, заплыл.
Не знает Хайрула, что Шах-Али уже не в Серпухове и в Кашире, предан он опале и сослан в Белоозеро с семейством и всем двором. Знал бы, не стал бы упорствовать. А так молчит Хайрула, не признается, что в Казань ездил, не говорит, кому грамоты, написанные Шах-Али, передавал и от кого ответы привез.
Сердится княжеский дьяк упорству казака, дураком Хайрулу обзывает. Дает знак палачу. Хватается тот за веревку, и хрустят, выворачиваясь в суставах, плечи несчастного сокольничего. А палач пучок соломы в жаровне подпалил и огнем несчастного по ребрам, по ребрам.
– Говори, собака, кому грамоты в Казани передавал! – визжит княжий дьяк.
А палач еще огоньку добавил. И не выдержал Хайрула адовых мучений, хотел уже все рассказать, да не успел. Кольнуло что-то в груди, будто стрела вонзилась, потемнело в глазах, и поник головой бывший сокольничий.
Развел руками палач, виновато посмотрел на дьяка. Прижал ухо к обожженной груди Хайрулы. Нет, не дышит пытаемый. Слабоваты потроха оказались у татарина, не выдержало сердечко.
Дьяк теперь палача дураком обозвал и кинул в него медной чернильницей.
Той же ночью раскричался ворон Хасан, беспокойно топчась в большой клетке, перебудил все палаты. Хотя какие там палаты, так, длинная изба с клетями. И в этих тесных сырых клетях весь царский двор хана Шах-Али поместился. Сырых, потому что север, вологодские земли, реки, озера да болота. Как дождь или иное ненастье – ни пройти, ни проехать. И вот посреди этой непроходимости стоит Белоозеро, крепость на берегу Белого озера, где из него вытекает речка Шексна. Вода окружает Белоозеро с трех сторон, а посредине на прибрежном мысу велением Ивана Великого заложен город с высокими стенами и восемью башнями. Внутри каменные церкви, два монастыря, воеводский двор. И без веления воеводы нет выхода за те стены.
В Белоозере содержатся самые опасные преступники и самые почетные гости. Князь Иван здесь свою семью прятал, когда Ахмат на Угре стоял, и казну свою княжескую здесь хранил. Недругов тоже сюда ссылал. Содержалось здесь семейство свергнутого казанского хана Ильгама, и Абдул-Латиф, когда своевольничать задумал, тоже здесь своей царской кровушкой комаров кормил. И вот теперь – Шах-Али со двором.
Проснулся хан от вороньего крика, встал с ложа, подошел к клетке, свечой посветил. Бьется ворон в клетке, кричит, стонет. Словно боль страшная его жжет. Но вот успокоился, на дно клетки сел, клюв открыл и на хана смотрит безумными глазами.
– Приснилось что? – спросил хан участливо, жестом успокаивая подбежавшую жену Фатиму-султан. – А, понимаю, скучаешь по Хайруле. Некому больше по затылку постучать? Не на ком халат подрать?.. Знать бы, как там Хайрула?
– Хайр-р-рула, – повторил ворон.
Вздохнул хан. Давно покаялся он перед великим князем Василием во всех своих прегрешениях, подробно рассказал, кому в Казань писал и что именно. Да и чего скрывать-то? Наверняка Хайрула тоже во всем признался, Аллах ему в помощь.
Где похоронен сокольничий, родные так и не узнали. Им лишь сообщили, что погиб Хайрула. О причине гибели так и не сказали. Помер и помер. И велели молчать, потому что дело серьезное, тайное. Жалея безутешную Зухру, поминки взял на себя Махмуд, юрту Хайрулы перевез с дальнего стана и поставил на окском берегу рядом со своей, стадо тоже поближе перегнал. Пусть будут рядом, родне надо вместе держаться и хозяйство вести.
Итак, в 1535 году Шах-Али вернулся в Касимов. Москва больше не собиралась мириться с «крымской вольницей» в Касимове, и теперь прощенный великим князем хан становился реальным властителем в городе и царстве, несогласные могли уйти, их уделы достались верным. Кто-то ушел, оставшиеся принесли присягу новому хану. Основная задача Шах-Али состояла в поддержании боеспособности войска на высшем уровне. Казанское направление считалось главным и самым опасным.
Правильность этих решений подтвердилась уже в 1537 году, когда орда Сафа-Гирея подошла к Мурому и Владимиру, и касимовцы немедленно выдвинулись на помощь осажденным. Набег был успешно отбит. Неизвестно, практиковались ли тогда «военные сборы», но с 1537 года Шах-Али ежегодно выдвигался с войском на русские рубежи для отражения возможного нападения казанского хана. Наверняка это были своеобразные «учения», ведь серьезных столкновений отмечено не было, разве что в 1539 году под Костромой и Муромом. Кроме несения пограничной службы касимовцы совершали и глубокие рейды вглубь вражеской территории. Доходили до ногайских степей, возвращались с богатой добычей и освобожденными русскими пленниками.
В 1541 году над Русью снова сгустились тучи: на Москву из Крыма вышел давний недруг Сагиб-Гирей. К тому времени он основал в Крыму новую столицу Бахчисарай и дал клятву верности турецкому султану. Теперь в крымской орде все чаще встречались янычары с мушкетами и даже полевая артиллерия.
Среди московской знати началась паника, уже собрались увозить юного князя Ивана с казной из столицы, когда прозвучало слово владыки Иосифа. Гневным глаголом он заклеймил паникеров и указал, что под Владимиром стоит надежное войско Шах-Али:
Набег крымцев был успешно отбит, авторитет Шигалея упрочился.
В 1542 году Шах-Али принимал в Касимове двадцатилетнего царевича Ядыгаря (Едыгеря, Идегеря), обиженного при астраханском дворе и теперь ехавшего служить русским в Москву:
Встретил Шах-Али его хорошо, все-таки родня, рассказал о делах при дворе юного князя Ивана Васильевича, о борьбе разных боярских партий. Скоро мы встретимся с царевичем Ядыгарем уже в составе касимовского войска и не только.
В 1546 году Казань снова «забурлила». И вовсе не действия русской агентурной сети в Казани дали результаты, а она без сомнения, активно действовала. Сам хан Сафа-Гирей и прибывшая с ним из Крыма правящая верхушка спровоцировали беспорядки. Крымцы правили, совершенно не считаясь с интересами казанской знати и простого народа, считая элитой только себя, а всех остальных относя ко второму сорту. Надменностью и чванством они настроили против себя решительно всех, и вооруженный народ вышел на улицы. Сафа-Гирей спешно бежал в ногайские степи к тестю, оставив в Казани весь свой гарем и любимую жену Сююмбике.
Вожделенный трон вновь освободился, казанские мурзы писали великому князю, попросили опять пожаловать ханом Шигалея. Шигалей был «умом долог» и понимал, что политическая ситуация более чем зыбкая. В этот раз он поехал в Казань исключительно по воле великого князя. При восшествии на престол Шах-Али был вынужден заключить с местной знатью сделку: хан не должен приводить в Казань русское войско, мстить и преследовать местных за прежние обиды, за что его обещали… не убивать.
Странное получилось царствование, «Казанская летопись» сообщает, что хан был подобен почетному пленнику, его даже не пускали за крепостные стены: «не испущаху его из града гуляти». Он проводил дни и ночи в развлечениях и пирах, никак не влияя на государственные дела. Нелегко делить стол с убийцами родного брата и вести с ними беседы. Но и в таком статусе Шах-Али правил недолго, чуть больше месяца. Узнав о приближении ногайской орды с Сафа-Гиреем, «сбежал спешно на ладьях» прямиком в Нижний, оттуда уже сухим путем в Касимов.
Изгнанник недолго залечивал душевные раны: из Москвы пришел приказ собирать войско. С тех пор Шах-Али ежегодно участвовал в походах на Казань.
В 1549 году в Казани скончался хан Сафа-Гирей:
Некоторые историки, в частности Карамзин, указывают на пристрастие хана Сафа-Гирея к хмельным напиткам, якобы в пьяном виде он упал с крутой лестницы и свернул себе шею. Возможно, хотя не исключен и заговор. В итоге на престол взошел двухлетний сын Сафа-Гирея Утямыш, а реально правила Казанью его мать царица Сююмбике, женщина красивая, властная, своенравная.
Великий князь Иван IV, уже венчанный к тому времени русским царем, немедленно объявляет поход:
Шах-Али с касимовцами прибывают в Нижний Новгород, где к ним присоединяется уже знакомый нам царевич Ядыгарь. Большое воинство медленно движется к Казани и… вязнет в грязи под ее стенами. Это был самый «мокрый» поход: неожиданно среди февраля наступила оттепель с проливными дождями, волжский лед проваливался, тонули обозы с артиллерией и провиантом. Русские 11 дней простояли под крепостью, но из-за постоянных дождей не получилось даже путного обстрела. Порох промок, мука и сухари раскисли, от скверной пищи начался мор, войско бесславно отступило. Царевич Ядыгарь в разочаровании покинул русский стан и растворился в ногайских степях.
По итогам похода Иван IV созывает большой военный совет с целью выяснить причину неудачи.
Это уже не тот пятилетний мальчишка, которого Шах-Али впервые увидел в кремлевских палатах, князю Ивану 19 лет, и его горячий нрав все чаще проявляется вспышками гнева. Ближние бояре прячут глаза и испуганно втягивают головы в плечи, кому-то придется отвечать за неудачный поход. И вдруг Шах-Али, который не проявил себя в боях, выступает с дельным докладом, в котором называет главную причину неудачи – недостатки в снабжении войска, слишком растянулись обозы. Он сразу предлагает основать на Волге город, должный стать форпостом для дальнейшего давления на Казань, и даже обещает показать удобное место при впадении реки Свияги в Волгу.
Великому князю место понравилось, Шигалею он и поручил строительство города. Из лицевого летописного свода:
Удивительно, но город с крепостью и башнями возвели всего за месяц. Секрет такой скорости – оригинальное решение Шигалея. Деревянную крепость полностью построили в районе Углича, потом разобрали и сплавили по Волге в виде плотов вместе с «воинскими людьми и крупной артиллерией», затем быстро собрали на присмотренном месте.
В огромных складах нового города годами накапливался припас и оружие для будущих походов русского воинства, город был окружен мощным валом, в центре возвышался каменный острог, камень для которого добывали поблизости. Ощетинившийся стволами пушек «Каменный остров» получил имя – град Свияжск.
Увидев это чудо, подобное сказочному Буяну, возникшему ниоткуда, окрестные чуваши собрались на курултай и отправили послов к московскому князю – проситься в подданство. Со Свияжска и началась новая военная кампания, в ходе которой русские заняли «горную» часть казанского ханства.
В самой Казани снова начались трения меж местной знатью и крымцами. Последние хотели решить все вопросы привычно – силой оружия, да не тут-то было, казанцы объединились и выгнали чужаков из города. Те бежали, бросив дома и семьи, но до родного Крыма знатные мурзы так и не добрались, на Каме их встретили царевы люди, «многих побили и потопили, и в плен взяли».
В августе 1551 года казанцы выдали русским своего хана – четырехлетнего Утямишь-Гирея и его мать Сююмбике. Патриаршая летопись сообщает:
Ворота великого города снова открылись перед Шах-Али. Но въехал в них уже другой человек – старая обида, нанесенная казанцами, еще помнилась. Куда делся тот мягкий и мнительный Шах-Али, любитель застолий и умных бесед? С новым ханом в Казань пришли 500 стрельцов и 300 касимовских татар, в тот же день все русские пленники города числом 2700 человек были отпущены на волю.
Иван Грозный внимательно следил за происходящим в Казани, постоянно усиливая «русское влияние». Действовал мудро, кнутом и пряником. В Казань без промедления высылается «царево жалование» и подарки для знати и самого хана, уже получившего в полное распоряжение гарем умершего Сафа-Гирея за исключением царицы Сююмбике.
Помимо подарков получил Шах-Али еще 300 стрельцов с огневым боем и четкие инструкции действий:
Но мирно, как в Касимове, не получилось. Бывало, в день на улицах Казани убивали по 70 человек. «Цепной пес русских Шигалей» сразу начинает зачищать город от скверны, первыми были схвачены участники заговора и убийцы брата Джан-Али. Не щадил Шах-Али и знатных татар, не желавших освобождать русский полон. Отдадим должное: за краткое время третьего правления Шах-Али в Казанском царстве было освобождено множество русских пленников.
Но кровожадным Шах-Али все-таки не был и пытался как-то примирить казанцев с русскими.
В одной из речей он снова объясняет приближенным, почему так важен союз Казани с Москвой: «Когда Орда была едина, а Русь раздроблена, Орда держала верх, а Русь ей подчинялась. Сейчас в Руси единый князь, а Орда расколота – за Русью сила!» Не зря при московском дворе его считали «зело умным».
В то же время Шах-Али пытается отстаивать целостность государства, просит русского царя вернуть Казани горную часть. Он горячо защищает ислам и даже пробует перечить великому князю, не желая пускать в Казань стрельцов. Ивану IV это надоедает, он требует у Шах-Али сдать город русскому гарнизону. Или отречься!
И тут Шигалей удивляет: прибывшему с войском Адашеву он заявляет, что сдать город русским он никак не может; это значило бы
Татищев так описывает безвыходность положения Шах-Али и его терзания:
И тут же – его решительные действия:
Мирного перехода власти все равно не получилось. Хотя Шах-Али и вывел за собой главных смутьянов, оставшиеся в городе казанцы закрыли ворота перед русским воеводой и войсками, направлявшимися в крепость, и позвали на престол астраханского царевича Ядыгар-Мухаммеда. Того самого, которого так ласково принимал в Касимове Шах-Али.
В том же 1552 году в русских хрониках появляется очень важная для нас запись:
Все мы помним по школьному курсу истории, что царь Иван Грозный взял Казань в 1552 году, что была долгая осада, кровавый штурм и резня в поверженном городе. А ведь присоединение Казани к Руси должно было стать мирным. К этому имелись все предпосылки. Однако казанская знать выбрала иной путь, а новый хан Ядыгар-Мухаммед предпочел забыть о своей клятве верности московскому князю.
Шах-Али недолго оставался в Свияжске. По воле великого князя он перебрался в Касимов к женам и оттуда был внезапно вызван в Москву, где получил подтверждение своего статуса касимовского царя со всеми вотчинами. Получил он и новые земли, все, какие просил, именно при нем Касимовское царство выросло до размеров «…от Касимова на двести верст». Кроме того, хан выпросил у царя разрешение жениться на Сююмбике, потому что очень хотел наследника.
Иван Грозный выдал пленную казанскую царицу Шигалею, но с наследником попросил повременить – были более важные дела. Для начала нужно было написать письмо родственнику хану Ядыгару в Казань с предложением явиться с повинной к великому князю и открыть ворота перед русским воинством, тем самым избежать кровопролития.
Хан Ядыгар ответил грубо, бранил в письме и Шигалея, и великого князя, и все русское воинство, и веру Христову. Стало ясно: без штурма не обойтись, русское войско снова идет на Казань. Кстати, в описании похода упоминается и тот самый касимовский сеитов полк:
«
В день решительного штурма Казани, закончившегося страшной резней, касимовские татары были с передовых позиций переведены в тыл, где прикрывали русские полки от ногайцев и возможных вылазок противника. Так что в самой резне касимовцы участия не принимали. Зато в торжественном въезде Ивана IV в Казань Шах-Али ехал вслед за русским царем, а перед этим первым поздравил его с победой. Царь не торопился прекращать городские грабежи, но решительно заявил, что с той победы не возьмет себе и медной полушки, лишь орудия со стен, знамена побежденных, да мятежного хана Ядыгара.
Ядыгар выжил в страшной казанской резне – сдался. Пощады не ждал, ведь предательство и измена клятве были налицо. Еще и письменные оскорбления. И Грозный хотел сначала посадить его на кол, но после долгой беседы простил и даже разрешил ехать за собой в свите. Через год Ядыгар принял крещение на льду Москвы-реки под именем Симеон, на коленях поклялся в верности московскому князю. Получил в удел Звенигород, женился на боярской дочери.
Бывший казанский царь участвовал в Ливонской войне, командовал войском, бился храбро и умело. Помимо удела в Звенигороде имел богатый двор в Москве, был любим женою, исправно посещал храм божий. При дворе пользовался большим почетом, на пирах сидел с государем и Шигалеем за одним столом. А в 1564 году отставной царь казанский и вовсе возглавил боярскую Думу Земщины. Правда, умер уже в 1565 году, погребен в Чудовом монастыре.
Видел ли Ядыгар-Симеон во сне улицы Казани, залитые кровью по его вине, – неизвестно.
После штурма 1552 года Казань стала полностью русским городом, все татары были выселены из городских стен, а русские стрельцы заняли башни, арсеналы и пороховые погреба. В том же году Грозный повелел строить в Казани каменный кремль взамен старого, деревянного. И на новых уже каменных башнях появились византийские двуглавые орлы. А знамена поверженной армии были отправлены в обоз Ивана Грозного.
Какими же были флаги, под которыми сражались отважные казанские татары? А татары Шигалея? И какие флаги были у ханов Золотой Орды?
И в радзивилловской иллюстрированной летописи, и на иллюстрациях свода Ивана Грозного всадники мчатся в бой под знаменами. Как с русской стороны, так и со стороны татар. Однако изображение флагов явно условное. Какими же были на самом деле ордынские знамена и для чего?
Как уже было сказано, татарское войско строилось по подобию непобедимого монгольского. Изначально никаких флагов у монголов не было. Для обозначения ставки военачальника использовался обычно бунчук – копье с привязанным лошадиным хвостом.
После завоевания Китая знамена в монгольском войске появились и имели чисто практическое значение. У китайцев флаг был просто цветным полотнищем, чаще всего – прямоугольным без каких-либо знаков. Флагами разных цветов обозначались на поле битвы крупные отряды. С их же помощью отрядам подавались команды к атаке, ложному отступлению, фланговому удару или окружению противника.
Совсем другая история у знамен средневековой Европы. Там огромное внимание уделялось геральдике: каждый дворянин имел свой герб, причем, чем мельче был барон, тем больше на его гербе было мечей, корон, а также драконов, единорогов и прочей небывальщины.
В мусульманских странах изображение живых существ, пусть даже мифических, было запрещено, чаще всего на их знаменах был полумесяц или надписи, славящие Аллаха и Пророка.
А что на Руси? Русские князья шли в бой под хоругвями, на которых были изображены лики Спасителя, Богоматери, апостолов или же иных святых. Только породнившись с византийскими Палеологами, Иван III, а за ним остальные Рюриковичи получили на свои знамена двуглавого византийского орла.
А какой флаг мог быть у Касима? Скорее всего, как у его отца – хана Золотой Орды Улу-Мухаммеда, – золототканое полотнище чингизидов без каких-либо изображений.
С большей определенностью можно сказать о знаменах, под которыми сражалась следующая касимовская династия – крымская. Полотнище было голубым или синим, кроме того, его украшала крымская тамга, похожая на стилизованную русскую букву Т. Также возможно, что на крымских флагах могло присутствовать изображение совы. Каменное изваяние совы было установлено над воротами крепости Перекопа – воротами в Крым.
И все-таки, какой флаг был у татар, оборонявших Казань? Здесь мы встречаемся с еще одной исторической загадкой. Изображения казанского и татарских флагов есть только в одном документе – морском своде Петра Первого. И на золотом полотне казанского флага изображено странное существо: то ли грифон, то ли дракон. Но точно – крылатое!
Ислам не допускает изображения животных и людей, и вдруг грифон (дракон) на флаге. Драконы и огромные змеи часто присутствуют в русских былинах и преданиях, и чаще всего эти чудища приходят из диких степей. И вот мы видим на казанском флаге мифическое существо.
После захвата Казани на гербе Ивана Грозного появляется Георгий Победоносец, поражающий копьем змея, очень похожего на казанского дракона. Думаем, такое начертание не случайно.
Хорошо быть казаком вольным, а еще лучше казаком богатым. Пролетело десять лет с того дня, когда юный Бахтияр Беркузле нашел клад деда Ибрагима. Очень изменил Махмуда клад, добытый Бахтияром. Даже походка стала другой, и в седле иначе сидеть стал, гордо откинув голову. А вот старые повадки не исчезли, годы бедности оставили печать. На базаре много торгуется Махмуд, товар выбирает недорогой, но крепкий, и одежду, и обувь, чтобы долго служили. На доспехах решил не экономить. И себе, и сыну Бахтияру, и приемному Назару купил тогда лучшие тягиляи со стальными пластинами и добрые бехтерцы. Приглядывался и к кованому панцирю немецкой работы. Знатный панцирь, ни стрела, ни пика в таком не страшны, но тяжеловат. Непривычно. Да и в тягиляе куда теплее.
Махмуда стали узнавать в оружейном ряду, сразу начинали кланяться, показывать лучшие изделия, а ведь когда-то самый недорогой товар только и предлагали.
До сих пор помнит Махмуд день, когда он принес на базар первую золотую монету из клада Ибрагима. Алчный меняла ее схватил, рассмотрел, прочитал надписи, стал цокать языком. Сказал:
– Это золотой дирхам древней династии из самого города Багдада!
За одну монету отсыпал целую горку серебра. Живи, казак, поминай добрым словом деда!
А оглянешься – десять лет пролетели, будто несколько недель, и младший сын вырос в молодого воина и самому тебе уже полсотни лет…
Пожалуй, первым в городе догадался о грядущих переменах старый улан Махмуд. Ехал на базар купить растущему семейству подарков и тут услышал знакомый голос. Сидит на высокой сосне ворон Хасан и глотку дерет, то ли сообщает о своем прибытии, то ли соперника на бой вызывает. Но не нашлось соперника среди лесных воронов Хасану.
Махмуд купил на базаре хороший кусок баранины, приказал его порубить и вышел к городской стене, к знакомому пню. Слетел ворон с дерева, Махмуда совсем не боится, мясо берет прямо из рук.
Уселся рядом с пнем Махмуд, смотрит на ворона, размышляет. Значит, слухи не врут – Шах-Али скоро вернется в Касимов. Иначе откуда здесь ворон?
Возвратился домой Махмуд, позвал дворовых, послал по дворам улан, чтобы к встрече хана готовились. Пусть знает хан, что его здесь помнят и ждут. Беркузле всегда верно служили касимовским ханам.
Эх, не дожил до этого дня брат старого Махмуда славный Мустафа. Как он мечтал о Казани! И вот сбылась его мечта: уланы Беркузле несут службу во дворце великого хана. Двести знатных касимовцев прибыли в Казань с Шах-Али и полная уланская сотня.
Город, конечно, поразил старого Махмуда, а уж он за свои шестьдесят один год жизни чего только не повидал. Много о Казани говорили, и сын Назар рассказывал, но своими глазами увидеть – совсем другое дело. Богатый город, красивый, на площадях дворцы и мечети, земли вокруг плодородные, а базар – словно из волшебной сказки. Много персидского товара, встречается даже товар из Индии и страны Китай. Все есть! Только плати!
А платить уланам в Казани почти ничего не надо. И доспехи, и лошади, и стол – все за счет казны. Но хмурится уланский сотник Алп-Азей-Мурза: слишком уж неумно расположены в Казани уланские казармы. В глубине двора позади ханского дворца за глухой стеной с узкими воротами. Эти ворота можно запросто перекрыть малыми силами, и не выберешься со двора, запрут. А русских стрельцов и вовсе поселили в дальней стороне города у Арских ворот. Если тревога, то пока до дворца добежишь, хана три раза зарезать успеют. Одного уже зарезали.
Говорят, очень переживал сотник Алп-Азей-Мурза, когда узнал о смерти Джан-Али в Казани. Упрекал себя, что не поехал с юным царевичем, не обеспечил его охраны. Ведь с детства его на руках носил, возил его в своем седле на войсковые смотры. Оттого Алп-Азей-Мурза часто ссорится с начальником дворцовой стражи Мухтар-Тимуром. Тот к Шах-Али свою, казанскую охрану приставил. Теперь хана повсюду сопровождают трое нукеров с обнаженными саблями, ходят за ним едва ли не в гарем. А касимовских уланов Мухтар-Тимур старается вообще не пускать во дворец. Смеется, что уланы – всадники, а верхом во дворце не положено.
Так что служба у касимовских уланов в Казани не хлопотная. С утра заступил на пост перед дворцовыми воротами и никого не пускаешь, пока начальник дворцовой стражи не прикажет. Иногда сопровождаешь хана на прогулках по городу. А за крепостные ворота хан и вовсе не выезжает. Еще сторожишь дворцовый яблоневый сад. В саду хорошо: беседки, ручьи журчат, птички поют. А вечером сменился и делай что хочешь, отдыхай, развлекайся. Тем более жалование такое уланам положили, что есть возможность отдохнуть очень хорошо. А соблазнов много! В караван-сараях свет и музыка до утра, полуобнаженные танцовщицы извиваются в пляске, готовы исполнить любую твою прихоть.
Но опытный десятник Махмуд Беркузле одергивает сына Назара, да и остальному десятку воли не дает. Расслабляться не надо. Казань им по-прежнему чужой город. Казанская знать на касимовских уланов смотрит недобро. Да и простые жители, бывает, кричат вслед обидные слова. Как бы беды не вышло.
И беда случилась! Слухи оказались правдой! Пришла к городу ногайская орда. Но не она страшна, казанская крепость любую орду остановит. Стены высокие, башни крепкие, на них русские пушки. Внутри Казани измена, вот что страшно! Что толку в стенах и пушках, если ночью ворота настежь открыты.
В уланских казармах бьют в железный чан, просыпаются уланы, бегут на конюшню, не успев надеть доспехи. Так в белых рубахах с обнаженными саблями и построились во дворе. Да поздно: воины Мухтар-Тимура перекрыли ворота из казарменного двора, выстроились со щитами с несколько рядов, ощетинились копьями. К такому ежу и не сунешься.
Сотник Алп-Азей-Мурза словно заранее знал, что такое случится, не зря он настоял, чтобы русские стрельцы ночевали в дворцовых казармах. Выстроились спешно стрельцы перед воротами и дали первый залп. Не успел дым рассеяться – второй. И развалился еж, не помогли дворцовой страже золоченые щиты. Остальных, кто выжил, уланы смели.
Повел своих в атаку Алп-Азей-Мурза, на помощь тем, что охраняют дворцовые ворота, держатся из последних сил. А во дворце уже огни, звенит сталь, касимовские уланы бьются с дворцовой стражей, защищают своего хана.
Успел уйти из Казани Шах-Али со всем своим двором, погрузились на челны уцелевшие уланы и стрельцы. С берега ногаи посылали в них стрелы, а беглецы укрывались от них за тюками с ханским добром. Только когда челны из реки Казанки в Итиль-реку вышли, отложили касимовцы свои луки, взялись за весла. Долог путь по Волге и Оке до Ханкермана, придется грести против течения. Вместе с русскими стрельцами налегают на весла уланы Махмуд и Назар. Что ж, тоже служба.
Уж как мечтал Бахтияр Беркузле, младший сын Махмуда, побывать в Казани, а все не судьба. Когда отец с братом поехали в уланской сотне с Шах-Али, его оставили в Ханкермане – десятком командовать. Пусть долгожданное повышение по службе, почета и уважения больше, но что это за служба – почти пустой дворец охранять. Три года назад в грязный поход на Казань с великим князем ходил, тоже Казани не видел. Был в охранении пушек, пока войско обратно не повернули. И вот теперь совсем близко до Казани, всего два перехода, а тут приказывают идти к Васильсурску и ждать. Чего ждать? Кого ждать?
Ждут в Васильсурске касимовские уланы, а чего ждут, сами не знают. И вот дождались.
Давно уж не мальчик Бахтияр, тридцать шесть недавно исполнилось, у самого дети, так что в бабкины сказки давно не верит, но сегодня утром своими глазами увидел чудо.
Причалила к пристани большая гребная галера на десять пар весел. А на галере той… Бахтияр аж глаза протер, не мерещится ли? Нет, точно, посреди палубы терем! Из чистого хрусталя! Такое только в сказках бывает!
А вот и не в сказках. Русские стрельцы рассказали Бахтияру, что в тереме казанская царица Сююмбике с сыном Утямышем в Москов-град едет. Сами казанские татары с поклоном и смирением послали ее русскому царю. И касимовские уланы будут ее сопровождать и охранять от Васильсурска до Москвы. К тому же, великий государь приказал царице казанской Сююмбике в светлое время быть на палубе, чтобы все с берега видели, кого на галере везут. А если дождь или ветер, может укрыться царица в хрустальном тереме, через который ее особу видно.
Разве не сказка?
Оставили своих коней уланы, погрузились на галеру, поклонились казанской царице. Кивнула в ответ царица, ласково улыбнулась татарам, на красные кафтаны стрельцов посмотрела с презрением.
Сказочной красоты женщина, даже когда сердится, прекрасна!
Не любит десятник Бахтияр водных походов, а вот сейчас рад, что путь до Москов-града против течения так долог.
Жаль, что сын Раис не смог с ним отправиться, ему военачальники другую задачу уготовили.
Двор хана Шах-Али съехал из Ханкермана еще зимой, привычно оставив город на попечение сеитов. Говорили, встал хан на реке Суре с большой силой, снова с русским князем на Казань собирался. А весной, как затрещал лед на Оке, так и уланам велели собираться в поход. Не дело уланов обсуждать приказы своего сотника, да только удивительно: разве ходят походом в распутицу? Дороги нет, а каждый малый ручеек превращается в бурную реку. Но что судить зря, собрались уланы в указанный срок у старого дворца, как положено, в доспехах, при оружии, саадаках, у каждого по паре сменных лошадей. И тут говорят, что лошадей нужно дома оставить. Как так? Где видано, чтобы уланы в поход пешком шли? Но говорит сотник Али-Мурза, что не пойдут, а поплывут уланы, и указывает плеткой на причаленные к берегу струги.
Стыдно признаться, но девятнадцатилетний улан Раис Беркузле побаивался плыть на струге. Под ногами не твердь земная, а шаткие доски. Устоят ли челны против мутных волн, меж которыми еще толкаются льдины? А он плавать не умеет. Но дядька Назар только рассмеялся и первым забрался на струг. Сказал, что так даже лучше, чем на лошадях, – спать можно и седалище не устает.
За веслами бородатые урусы, все крепкие мужи. Дружно и умело налегают на весла, быстро идет челн по высокой воде, обгоняя длинные плоты. С рождения живет на Оке Раис Беркузле, а никогда не видел подобных плотов. Бревна ровные, словно подобраны по длине и размеру, на плотах мужики с длинными шестами. На речных изгибах гурьбой наваливаются на шесты, чтобы мелей избежать, и как только управляются?
С закатом солнца причаливают струги к берегу. На стоянках только и разговоров, куда плывут, зачем? Понятно, что Казань воевать, не впервой, но в этот раз, видно, взялись серьезно. Челнов-то и стругов полна река, и на каждом воины. На вечерних стоянках еду варят в достатке, припасов везут много. Вчера обогнали караван барж с мукой да солониной, а еще на одной барже клетки с курами да гусями. Гогота – на всю реку!
Ближе в ночи причалила рядом большая галера с московскими стрельцами. Все бородатые и в алых кафтанах. Народ степенный, быстро и без суеты разбили стан на берегу, поужинали у костров кашей с солониной и после молитвы спать улеглись. Но посты выставили. Их-то дозорные и подняли ночью тревогу. Заметили конных людей во множестве при оружии, с луками да копьями. Похожи на башкир, это местные дикие племена, что Казани платят дань воинами и лошадьми. Непонятно, напасть собирались или просто в темноте с дороги сбились, но стрельцы для острастки пальнули из пищалей. Они и ушли.
Утром Али-Мурза объявил уланам, что идут они не на Казань, а на реку Свиягу, где теперь стоит Шах-Али. Там уланам и служить.
Широка река Итиль, что урусы зовут Волгою. С одного берега другой еле виден. Почти как море в бабкиных сказках. А в месте, где впадает в Итиль река Свияга, остров круглый, безымянный, поросший дремучим лесом. Вот к этому острову и причаливают струги и челны. Сходит на берег служивый народ, стрельцы да пушкари, и, не теряя времени даром, сволакивает с челнов пушки, ставит их на деревянные козлы жерлами в сторону реки. Сильна и грозна еще казанская речная рать, ходит она на быстрых стругах, а на каждом струге гребцы – невольники, прикованные к лавкам. Гребут они изо всех сил, ведь знают: если потонет струг, с ним вместе на дно и пойдут.
Причаливают к острову и длинные плоты. Русские мужики тянут с них бревна веревками на берег. Складывают лес штабелями, артельные мастера клейма на комлях сверяют по бумажкам. На каждом комле – свое клеймо. Ведь это не просто лес, а уже готовый город, срубленный под Угличем, теперь его только собрать нужно.
Уланам тоже сразу служба нашлась. Командиры ушли к хану на доклад, остальным велели снять кольчуги да тягиляи, отложить сабли с луками и браться за топоры – валить вековые сосны. С непривычки быстро сбил ладони до мозолей улан Раис Беркузле. Усмехается в бороду стрелецкий десятник Аким, качает головой, показывает, как правильно топорище нужно держать. Велит своим стрельцам подменить татар-неумех, а им бревна вытаскивать да обрубленные сучья к кострам нести.
К обеду выбился из сил Раис и продрог от студеного речного ветра, едва у костра отогрелся. К счастью, после полуденного намаза приехал сотник Али-Мурза, сообщил, что на остров прибыл Шах-Али, хочет смотр своим уланам устроить. Велел идти вглубь острова, где на поляне, окруженной пеньками срубленных деревьев, белел большой шатер.
Какой же смотр без лошадей? Стоят уланы, мнутся. Вдруг вышел из шатра любимый ворон хана Хасан. Важно так прошелся, вспорхнул и улетел в ближайший лес. А потом уже вышел сам Шах-Али в окружении своих нукеров, все такой же тучный, улыбчивый, сказал уланам приветливые слова. Выдохнули облегченно уланы, заулыбались. Дадут им добрых коней по три на каждого, и седел кожаных казенных дадут, и узду, и упряжь, и все что нужно. Будут уланы на реке Свияге охранять дороги, чтобы не баловали зря местные бесермены, не грабили княжеских обозов. А пока… придется лес валить, потому что быть здесь городу!
Касимовцам было велено встать на правом, «горном» берегу Волги и охранять дороги от местных степняков. Большой стан получился – около полусотни юрт. При стане пасется большой табун, нарочно пригнанный из ногайских степей. Какая лошадь понравилась, такую и бери. Только охранять ночами приходится – местные шалят.
Жадны местные бесермены, но глупы. Попадаются все время на одну и ту же хитрость. Вот едет русский обоз: телеги, возы груженые. Охраны немного, всего десяток стрельцов, кто пешком идет, кто на телеге сидит, ноги свесив, вот их десятник Аким на кучу мешков прилег, вроде как дремлет. Но сам начеку, а под рукой заряженная пищаль, и фитиль дымится. Как заметят впереди чужих, так дает десятник Аким команду, тут же стрельцы телеги в круг ставят и за ними укрываются. Сбрасывают с телег тюки наземь, а под ними пушка и два тюфяка, заряженные картечью. Первый же выстрел – сигнал! Как выстрелит пушка, значит, калмыки или чуваши напали, тут и пускают касимовские уланы своих коней в галоп, ведь полусотня по уговору едет, чуть отстав от обоза.
Хоть и много бесерменов безбожных на дорогах разбойничает, и нападают они обычно большими толпами, а ни разу не устояли они против удара уланской полусотни. Тут же коней разворачивают, бегут, только догоняй. А десятник Аким со своими стрельцами уже веревки готовит, пленных вязать. Пойманных гонят в тот же день к граду Свияжску, много там еще работы, всем хватит…
Гордятся свой придумкой десятник Бахтияр и брат его Назар, это ж они как-то вечером у костра такую засаду придумали. Что толку гоняться за степняками по дорогам? Пусть они сами под русские пищали да татарские сабли съезжаются. Даже сотник при всех похвалил братьев Беркузле и обещал доложить хану. Шах-Али такие выдумки любит.
Сам бывший казанский хан теперь плотно сел в Свияжске, пополнил свой двор. Теперь при дворе хана не только татары, но и русские дьяки-писари, что учет прибывающим запасам ведут, а также русские и немецкие мастера. В особом почете русский мастер Иван Выродков: он придумал построить город под Угличем и по высокой воде сплавить его под Казань. Мудрый мастер обещал хану Шах-Али и великому князю построить город всего за месяц! Сказки это, не бывает такого…
Вот и сбываются наяву бабкины сказки. Смотрит десятник Бахтияр Беркузле на это чудо с правого, высокого берега Волги и глазам своим не верит. Пусть не за одну ночь, а за месяц, но появился на безымянном острове Свияжск! Самый настоящий город с валом, с высокими стенами и башнями. И на каждой башне, на каждой стене пушки бронзовые да чугунные. Не сунешься просто так к такому городу.
Помимо стен новые дворы – крепкие, ладные: двор воеводы, боярские дворы, двор Шах-Али под золотым знаменем потомка Чингисхана. А рядом русский храм с золотистой маковкой. В центре города вовсе чудо невиданное – каменный острог! Огромный, с глубокими и сухими подвалами. Каждый день причаливают к острову галеры и баржи, сгружают с них в бездонные подвалы острога мешки да кули, тюки да бочки. Большей частью порох и прочий зелейный припас, а также муку и солонину, сухари и сало, овес и масло, зелено вино в огромных бочках. С таким припасом можно содержать большое войско! А как кончатся дожди и подсохнут дороги, двинется это войско на Казань. И это будет уже совсем не сказка.
Ну вот, еще и третья бабкина сказка оказалась не выдумкой, а явью! Вот он, град чудесный, окруженный райскими садами, с каменными дворцами и минаретами, что подпирают небо. Да, если и есть место на земле, подобное райским кущам на небе, это, без сомнения, Казань. Как же богато здесь живут!
Улан Раис Беркузле глядит на огромный город с вершины холма и не может сдержать восхищения. Купола мечетей и верхушки минаретов покрыты чистым золотом, окна ханского дворца, стоящего на высокой горе, блестят разноцветными стеклами. Дома в городе каменные, лачуг совсем не видно. Чувствуется, счастливый народ здесь живет и богатый.
Отец тоже улыбается. Вот и увидел Бахтияр Беркузле, наконец, Казань своими глазами. Дядька Назар в чувствах сдержанней, он бывал в Казани при Шах-Али и при Джан-Али, сам все видел. Богат город, без сомнения, да только мира и согласия в нем нет. Знать давно переругалась, карачи с мурзами друг друга ненавидят. А раньше и того хуже было. Пришлые крымцы устанавливали свои порядки, на остальных как на прах земной смотрели. Да только порезали их всех, что теперь вспоминать…
Подошел стрелецкий десятник Аким из полка князя Василия Горбатого, степенно поклонился татарам, пожал им руки. Он тоже бывал в Казани, при хане, пока с Шах-Али спешно бежать не пришлось. Смотрит он на Казань сурово, неприязненно. Говорит:
– Что касаемо счастливого казанского народа, то это как посмотреть. Большая часть богатств Казани добыта трудом рабов, христианских невольников, угнанных из русских земель. Почитай целый век гонят сюда татары рабов. Христиан за людей не считают, бьют плетками за любую провинность, а то и без оной. Каждый новый казанский хан обещал московскому великому князю отпустить невольников-христиан. Да обманывал. Вон, Шах-Али попробовал волю полонным христианам дать, да его за это трижды свергали. А Джан-Али и вовсе зарезали.
Соглашается с Акимом дядька Назар. Каким бы могучим хан не был, а против своей знати пойти не может. Не хотят мурзы да беки невольников отпускать, кто тогда работать будет? И что остается невольникам? Хоть и призывал их бог к смирению, а пленителей своих они люто ненавидят. Только и ждут, когда русское войско подойдет, того и гляди в спину ударят. А войско – вот оно!
Русское войско окружает Казань плотным кольцом, сюда пришли лучшие полки. И стрельцы, и копейщики, и боярская конница. А пушек-то, пушек!
Но что это за шум? Стрельцы кричат и кидают вверх шапки. А, понятно, сам великий князь Иван пожаловал. Молодой совсем, на белом коне, в золоченых доспехах и островерхом шлеме, с алой мантией за спиной. Его и славит войско. А сразу за князем, впереди его бояр Шах-Али на могучем коне. И ему славу кричит русская рать. Разве выстоит кто против такой рати?
Но стоит Казань, держится. Вот уже осень, а не похоже, что татары сдадут город. Хоть и окружили русские полки Казань, голод казанцам не грозит – в подвалах достаточно припаса. И отважных воинов немало. Отбили уже несколько штурмов. Русские пушки бьют по городским стенам и воротам, причиняя заметные разрушения, а на следующий день стены снова на месте, как в сказке. Ночами при факелах защитники возводят стены заново.
С самого утра начинают грохотать русские пушки, и тут же в ответ начинают бить пушки со стен Казани. Совсем оглох улан Раис от этого грохота. Странная война, не привыкли татары воевать, не видя своего врага. Так что правильно рассудил князь урусов Иван: нечего делать касимовским татарам под стенами Казани, на лошадях стены не штурмуют. Велел князь Иван хану Шах-Али отойти к Арскому полю, взять Арский городок и встать там, прикрывая русские тылы от ногаев.
Злые нынче ногаи, воюют отчаянно. Их бий Юсуф тайно обещал казанскому хану Ядыгарю войско в сто тысяч! Сто, не сто, а тревожат русский тыл серьезно. Ногаи беспокоят осаждающих каждый день: то заставу вырежут, то обоз разграбят, то башни, что к штурму города готовились, пожгут. Часто ходят в ночные вылазки, так что редко приходится спать в своих юртах касимовским уланам, все больше в ночных дозорах.
…Плохой дозор нынче вышел. Но разве кто-нибудь мог подумать, что здесь, рядом с русским лагерем окажется целая сотня ногайцев? И ведь хитрые какие, с факелами только трое были, остальные в темноте ехали. Короткой получилась схватка, окружили уланов ногаи со всех сторон, Раис только пару ударов саблей и отбил, когда почувствовал, как петля аркана стягивает его на землю.
Очнулся Раис. В глазах темно, то ли ночь еще, то ли от удара о землю не оправился. Когда глаза привыкли к темноте, огляделся. Глубокая яма, большая, человек двадцать в ней вповалку лежат. Судя по кафтанам – большей частью урусы, но есть и местные черемисы. Так что, из их уланского десятка никого не осталось?
Встал Раис, поежился от холода, вверх посмотрел, на деревянную решетку. Нет, из такой ямы не сбежать. Вдруг услышал свое имя. Обернулся на знакомый голос, в углу ямы дядька Назар лежит рядом с полусотником Рашидом. У Рашида голова рассечена, у Назара Беркузле плечо правое в крови от сабельного удара. Зажимает рану Назар, постанывает. Раис поспешно развязал пояс, распахнул тягиляй, оторвал лоскут от нижней рубахи, перевязал плечо десятнику. Вторым лоскутом обмотал голову Рашиду, сквозь холст сразу проступило алое пятно. Спросил дядьку, что с остальными уланами? Нечего ответить Назару, сам только в этой яме и очнулся.
Услышали урусы татарскую речь, стараются подальше отодвинуться.
– Чего боитесь? – пробурчал Раис.
Ответил седоватый русский:
– Не жалеют ногаи вас, касимовских, предателями считают. На родство и знатность не смотрят, даже мурз на кол сажают.
Рашид криво усмехнулся и сказал:
– Ничего, у нас тоже пленные ногаи имеются, обменяют нас… А нет, что ж, такова служба. Попался – не взыщи. На все воля Аллаха.
Утром вызвали татар на допрос. Сначала скинули веревку Рашиду и на ней наверх вытянули, потом спустили в яму лестницу и выкрикнули имя Назара. Обнялись они с Раисом, полез наверх дядька Назар… И только к полудню вызвали Раиса. Поднялся он по деревянной лестнице, повели его к мурзе.
Идет Раис Беркузле по вражескому лагерю, ловит на себе презрительные взгляды ногайских казаков. Много их здесь, большой лагерь. Юрта Асланбека в центре под большим дубом. А на сучьях того дуба гроздьями висят люди со связанными руками.
Тут же три длинных гладко оструганных кола в землю врыты, а на них люди нанизаны, скорченные от ужасной муки. Рядом еще один кол для казни готовят: кору с молодой сосенки уже счистили, теперь кончик острят.
Да, лют мурза Асланбек, не зря ногаи пугают его именем.
Втолкнули Раиса в юрту, на колени поставили. Посмотрел он на мурзу и тут же глаза опустил. Трудно на такое лицо глядеть – страшным шрамом изуродовано. Через левый глаз и нос на правую губу и челюсть удар пришелся. Глаз вытек, нос на сторону скривился, сквозь рассеченную губу зубы видно. Похоже, сабельный удар великой силы получил в бою мурза. Обычно после таких не выживают. А мурза выжил!
Сидит Асланбек на ковре в окружении полудюжины наложниц, и каждая к нему ластится, по плечику погладить норовит, в ушко приятное сказать. Мурза увидел Раиса, велел ему поднять лицо и, вглядевшись в бледного улана, почему-то обрадовался. Отдал кому-то короткий приказ. Скоро привели в юрту еще человека. Взглянул на него Раис и похолодел. Дядька Назар, оборванный, избитый, рот заткнут грязной тряпкой.
Хохотнул мурза и объяснил Раису:
– Будешь моим соглядатаем. Не хочешь, чтобы родича на кол посадили? Не хочешь, вижу… Будешь каждый день рассказывать, где стоит Шах-Али, что делает, какие к нему гонцы приезжают.
Посмотрел Раис на мурзу, на его блестящий бритый череп, возразил робко:
– Не смогу я каждый день из стана отлучаться. У уланов служба строгая, заподозрят.
А мурза смеется, головой качает, говорит:
– Не думай лишнего, не нужно никуда отлучаться. Мой человек сам к тебе подойдет. Ему будешь все рассказывать. Ну что, согласен? Или лучше сразу обоих на кол?
Глянул Раис в лицо Назару, по глазам понял, что не хочет дядька на кол. Покорно кивнул Раис, согласился. Будет улан ногайским лазутчиком.
Асланбек погрозил ему пальцем:
– Назар твой жив, пока ты мне верно служишь. Будешь плохо служить – корчиться ему на колу!
Тем же вечером двое ногайцев вывезли Раиса в рощицу, там сдернули с головы мешок, отдали оружие и шапку. Улыбаются, как своему, подмигивают. Один из них вдруг саблю из ножен выдернул и рубанул Раиса по плечу, да так, что от боли снова потемнело в глазах у улана. Полетели в стороны железные пластины тягиляя, треснула от удара старая стеганая кожа. И тут ногаец еще раз со спины ударил.
– Тебе же лучше, – объяснил он, пряча саблю. – Скажешь, от погони спасался, раны получил, потом в лесу прятался. Раненого в дозор не пошлют. Ты теперь Асланбеку очень нужный человек.
Ускакали ногайцы, оставили молодого улана одного.
Поморщился Раис от боли, левой рукой пошевелить не может – онемела. Проехал через рощу и тут же увидел огни костров – русский лагерь. Что же теперь делать? Немедленно рассказать все отцу или своему сотнику? Зажмурился, а перед глазами человек, нанизанный на кол. Такая же судьба ждет и его дядьку. А дядька его маленьким носил на руках, потом учил воинской науке. Что важнее: клятва, данная хану, или жизнь родного дядьки? Подумал Раис и тронул лошадь каблуками сапог. Пусть Аллах укажет правильный путь…
Радостно встретили в уланском стане Раиса, вся сотня собралась, точнее, что от нее осталось. Помогли спуститься с коня и давай расспрашивать, что и как. Что с дозорным десятком случилось, где остальные, как сам спасся. Сотник Али-Мурза прискакал, тоже рад, улыбается, обнимает Раиса, как родного сына. Тут же велит лекаря звать, лечить раны.
В скором времени прискакал Бахтияр, прямо из дозора. Соскочил с коня, прижал сына к груди. Ведь почти похоронил Раиса, совсем надежду потерял.
Плохо спал ночью Раис Беркузле. Да, почитай, совсем не спал от дурных мыслей: «Что с дядькой, цел ли? Жив ли? Почему я не признался сразу во всем отцу? Придет ли лазутчик от ногайского мурзы? И почему Асланбек выбрал в соглядатаи именно меня, а не дядьку Назара или того же Рашида?.. Они отказались, а я согласился? Потому что я молодой и слабый, смерти боюсь? Так я же ради дядьки…»
Мучится молодой казак, и непонятно, какая боль сильнее: душевная от вынужденного предательства или телесная от раны на плече.
И еще, очень странное задание дал ему мурза все вызнать о хане Шах-Али. Чего вызнавать? Шах-Али ратным трудом себя не обременяет, войско в лихие атаки не водит, смотры без надобности не устраивает. Часто отправляется к женам в град Свияжск, через неделю возвращается с речным караваном, привозит припасы. А как приедет, в шатре сидит и беседует с сеитом касимовским, или вовсе – играет с говорящим вороном. Нередко хан приглашает к себе на обед татарскую знать и князей темниковской орды. Татар-перебежчиков особо привечает. Мурзу Камая Хусейнова, что из Казани со своей сотней перебежал, щедрыми дарами наградил и теперь держит при себе. Обещает ему большой пост в новом диване, когда урусы возьмут Казань. Так о том все знают, нет здесь секрета…
Провалился в полудрему Раис и тут же приснился ему страшный сон. Будто идет он по улице Касимова, а все на него смотрят. И казаки, и их жены, и белобородые старики. Плохо смотрят, с презрением, предателем называют. Подвел ты наше славное ханство, предал Шах-Али, но еще сильней подвел ты свой род. Все встречные выказывают Раису презрение. И семья его тоже! Отец ворота приоткрыл, сына-предателя увидел и в ноги ему плюнул. И нечем ответить Раису, проклят теперь он и потомки его на веки вечные, ибо нет греха тяжелее, чем предательство.
Проснулся, лоб мокрый от холодного пота.
Вот и подал Аллах знак, теперь прочь все сомнения. Растолкал отца и тут же во всем признался.
Выслушал сына Бахтияр Беркузле, приобнял бережно, чтобы раненое плечо не задеть.
– То-то я и почувствовал, сынок, что давит на тебя что-то… Правильно сделал, что рассказал. Сейчас все-таки ляг, поспи, а там видно будет. Повинную голову сабля не сечет.
Снял камень с души Раис, почувствовал себя намного легче. Тревожно за дядьку Назара, страшновато за себя, но зато не стал он настоящим предателем. Настолько свободней задышалось Раису, что даже боль в плече отступила. Не подвёл он ни ханство, которому клялся служить, ни свой славный род. Успокоился Раис и заснул наконец-то.
К вечеру вернулся Бахтияр и сразу повел к юрте Али-мурзы. Вошел отец в юрту, поклонился и сказал, что хочет говорить с сотником о тайном. Мурза отослал нукеров из юрты движением пальцев. Позвали Раиса. Упал на колени Раис и во всем признался. О плене рассказал, о яме, о сосновых колах и о задании Асланбека.
– Все, как ты говорил, – обратился к Бахтияру Али-мурза и пристально посмотрел в глаза Раису. – Молодец, что сам признался, иначе позор пал бы на весь род Беркузле.
Велел мурза собираться к хану.
Впервые Раис в шатре у хана Шах-Али. Большой шатер белого войлока, на полу драгоценные ковры, на столбах оружие и богатые латы. Большие сундуки с казной у войлочных стен. Сам хан в золототканом халате, в белой чалме. Сидит на ковре, подушками обложенный, вроде и не слушает Раиса, на ворона своего смотрит. Ворон в большой золотой клетке, сидит на жерди, клювом постукивает. Говорят, ворону сто лет, и он знается с шайтаном.
Закончил свой рассказ Раис, снова уперся лбом в пол. Хлопнул отец его по плечу, им обоим велели ждать снаружи. Долго томились отец с сыном, наконец, вышел из шатра Али-мурза. Улыбается, велит возвращаться в стан.
– А завтра на рассвете, Раис, чтобы у меня был. Есть для тебя работа.
Ездит Раис по татарскому стану, выполняет мелкие поручения Али-мурзы, и постоянно вглядывается во встречные лица. Вот уже неделя прошла, а человек от Асланбека не появился. Не передумал ли мурза, жив ли дядька? Вечером заехал Раис на кузню при Арском городке подковать лошадь, вдруг окликает его кто-то. Улыбчивый татарин Мурат из орды Хусейнова тоже приехал в кузню. Оставили татары лошадей кузнецам, сами в тенек отошли, казак бурдюк с собой прихватил, хочет угостить Раиса кумысом. Выпили, тут и передает Марат Раису привет от дядьки Назара и от мурзы Асланбека. Вмиг побледнел улан. Потом выдохнул облегченно: значит, жив дядька Назар.
Начал Раис быстро рассказывать, что недавно Шах-Али ездил в Свияжск, вернулся с множеством пушек и добрым лесом. Будет из того леса мастер Выродков ставить высокий тын, и оттуда русские станут бить по городским воротам из пушек. Рассказал, что после последнего штурма много урусов и черемисов под стенами мертвыми осталось. Оттого не хотят больше их князья идти на стены, хотят обратно в степь. За что князь Иван велел некоторых князей повесить другим в назидание. Еще Раис припомнил, как приезжали к Шах-Али князь Курбский да князь Серебряный, Шах-Али для них пир устроил, для чего велел сколотить столы и лавки. Не привыкли урусы на коврах пировать, столы им подавай. Всю ночь пировали, едва успевали открывать бочки с медом.
Смеется казак Мурат, головой качает, запоминает. И вдруг стал серьезным. Говорит:
– Про Шаха-Али мурзе Асланбеку и так все ведомо. Узнай, где у князя Ивана мастера минных дел в лагере стоят и где они роют минные подкопы под городские стены. Мурза так и велел передать: «Узнаешь, где пороховые мастера у князя Ивана стоят и где роют – щедро награжу! А иначе сидеть тебе на колу!»
Сказал и ушел, оставив бурдюк.
Не сразу поднялся на ноги Раис Беркузле – задумался. Вроде бы, все верно делал, лишнего не сболтнул. Все, как научил Али-мурза. Будет что ему и отцу рассказать!..
Еще через пару дней Мурат как бы случайно встретил Раиса у кабака. Начал без долгих вступлений, даже не поздоровался:
– Что с поручениями Асланбека?
– Минные мастера немчин Бутлер и литвин Розмысл живут на тайном дворе при великом князе, куда чужой не пройдет. Над ними – боярин Курбский. Мастеров своих оберегает денно и нощно, при каждом неотлучно по десятку стрельцов, да полусотня казаков. А где минный ход роют – неизвестно. Сейчас везде роют – тын ставят. А вот куда мину будут закладывать – поди, узнай.
Выслушал это лазутчик и ответил нетерпеливо:
– Мурза будет недоволен. Укажешь точное место, если жизнь дядьки дорога. Слово Асланбека передаю: «Сроку тебе – три дня».
Уже волноваться начал Раис, когда к вечеру третьего дня показался у кузни казак Мурат. Спешился, стал слушать. Рассказывает Раис, торопясь:
– Все разузнал! Мастера Бутлер и Розмысл большей частью обретаются у Арских ворот. У них в подчинении много народа, там, видно, и роют. Я сам видел, когда ездил с Шах-Али под стены Казани: из широкого лаза люди выносили корзины с землей и ссыпали в кучу. Верно говорю, там и подкоп! Выполнил я задание твоего мурзы, когда он дядьку отдаст?
Промолчал Мурат, только кивнул и тут же снова на коня, явно очень важное услышал.
Взяли Мурата ночью, когда он возвратился от ногаев в стан мурзы Хусейнова. Казак отчаянно отбивался, да разве один совладает с дюжиной?
Сначала поговорили с ним по-хорошему, а когда запираться начал, позвали палачей. Но Мурат оказался упрямым, вынес лютую пытку, и даже когда пятки прижгли раскаленным железом, не сознался в предательстве.
Тогда позвали Раиса. Увидел Мурат улана и сразу все понял, во всем признался. Рассказал, как ездил в стан Асланбека, кто еще в русском лагере состоит в сношениях с Казанью, назвал очень важные имена. О Назаре Беркузле ничего сказать не смог, признался, что в глаза его не видел – к яме с пленными никого не пускают.
Но, по словам Мурата, Асланбек поверил словам Раиса о минном закладе у Арских ворот, и тут же послал в Казань тайного гонца.
Большим был взрыв у Арских ворот Казани, радостными криками отозвались на него защитники города, высыпавшие на стены!
Обхитрили казанцы русских, под их минный подкоп свой провели и взорвали. Только рано радовались. Рвануло с противоположной стороны, у Водяных ворот, что над рекой Булак, где немецкими мастерами был устроен настоящий минный подкоп. Да так сильно рвануло, что вздрогнула северная стена и завалилась, хороня под собой защитников города. Русские только того и ждали: еще пыль не осела, а они с криками двинулись к пролому, не считаясь с потерями. Ворвались в город, и на казанских улицах началась страшная резня, русский великий князь велел никого не щадить!
Тем же утром войско Шах-Али ударило по ногайской орде. Касимовцы сначала вырезали ногайские дозоры, и тут же из-за тынов вышли русские стрельцы с пушками. Касимовцы провели их тайными дорогами к самому вражескому стану. Русские пушки били по ногайскому лагерю почти в упор, не жалея картечи, остальное довершила татарская конница.
Уланская сотня первая ворвалась в центр стана, прорубилась к шатру Асланбека. Да только ушел Асланбек, бросив своих наложниц. Торопится десятник Бахтияр к яме с пленными, рубит деревянную решетку, бьет саблей по железному замку. Нашли какой-то лом, сорвали замок. Да только нет в яме ни брата Назара, ни полусотника Рашида. Одни урусы в яме.
Рычит Бахтияр в злобе, бьет плеткой пленного нукера Асланбека, требует сказать, где его брат. Нукер визжит, Аллахом клянется, что не знает. Три дня назад отправил их мурза в стан карачи кыпчаков Явуша, что там с ними сделалось – неведомо.
А к вечеру вернулись темниковские татары из погони, привезли знатный трофей – голову Асланбека в мешке. Нанизали ее на кол, щерится голова в застывшей предсмертной судороге, смотрит на победителей единственным целым глазом. Но привезли и страшную весть: не пощадил карача Явуш пленников, нет больше у Бахтияра брата, а у Раиса дядьки. И шапку лохматую показали.
Да, это шапка Назара, и вся она в засохшей крови.
Казань была очень богатым городом, никогда еще русская рать не возвращалась из похода с такой добычей. Все участники победоносного казанского похода 1552 года были щедро пожалованы, и, конечно, хан Шах-Али – верный соратник Ивана Грозного. На что потратить огромные богатства хану, потерявшему свое ханство? Ведь возврата на трон не будет, потому что волей Грозного Казань становилась русским городом.
Шах-Али возвратился на окские берега теперь уже навсегда и принялся строить город, соответствующий статусу великого царя. Новый город на новом месте. С огромными земельными владениями в округе.
Долгое время считалось, что дошедшая до наших дней старая мечеть с минаретом была построена салтаном Касимом. Однако дата строительства древнего сооружения – предмет обсуждения. Да, Касим построил мечеть на окском берегу, но… не здесь. Фундамент той мечети нужно искать на Улановой горе, рядом со Старым посадом, где и был древний Ханкерман.
Археологические раскопки в районе Татарской горы, вблизи Старой мечети, и у самых стен древнего минарета подтверждают: территория эта была заселена не раньше середины XVI века, а именно во время правления Шах-Али, и, скорее всего, после казанского похода 1522 года.
Белокаменную мечеть и «башню на века» мог построить только правитель с солидным ресурсом и опытными мастерами. Располагал ли всем этим Касим? Увы, Касим вряд и мог найти мастеров для такой стройки на Руси, разоренной гражданской войной. А Шигалей?
Шах-Али, построивший «град каменный Свияжск», уже приобрел большой опыт масштабной стройки. Знал он, где искать и как добывать нужный «добрый» камень, тот самый известняк. Оставалась проблема с мастерами, но их можно было найти в Казани, где сразу после взятия города в 1552 году Иван Грозный велел заложить новый кремль, каменный, с башнями. Так что мастера в Касимов, скорее всего, были привезены из Казани, приглашались и те, кто строил с Шигалеем каменную крепость в Свияжске. Именно они и построили в Касимове мечеть с минаретом, сохранившимся до наших дней, а также каменный ханский дворец – замок с высокой круглой башней, каменную ограду вокруг него с Триумфальными воротами и мавзолей (текие) Шах-Али.
Жаль, что мы можем увидеть каменный Ханкерман, задуманный и воплощенный Шигалеем. Не сохранился ханский дворец с белокаменной башней и колоннами, не осталось следа от триумфальных ворот «с каменными фигурами». И построенная Шах-Али Старая мечеть разрушена в петровские времена, на ее месте при Екатерине построена новая. Но если будете в Касимове, обязательно поднимитесь на сохранившийся со времен Шигалея минарет. Вид с него открывается просто фантастический! Весь город, как на ладони, и Ока во всей ее шири. Заодно советуем осмотреть древнюю кладку строения, когда будете подниматься по винтовой лестнице. Известковые блоки стен похожи размерами на те, из которых строились каменные крепости времен Ивана Грозного. Но заметно, что кладка везде разная: снизу блоки плотно пригнаны, а ближе к верхушке уложены неровно, словно строители очень торопились.
Откуда брали камень? В 1768 году в Касимове побывал знаменитый ученый, член Императорской Академии С. В. Паллас. В своих письмах он упоминает о больших камнях, из которых был построен минарет: «Камни эти привезены из каменоломни, расположенной в 11 верстах от Касимова у деревни Малево». Современное название – село Малеево, оно расположено в пятнадцати километрах к северо-западу от Касимова на берегу Оки, там до сих пор существует карьер. Ученый недоумевал, почему при таком источнике прекрасного камня Касимов построен из дерева? И приводил в пример «умных татар», которые активно использовали камень.
И еще один примечательный факт: сохранившийся мавзолей (текие) Шах-Али построен из похожей кладки как раз в прямой видимости под минаретом, и расположен так, словно они строились в одно время как единый архитектурный комплекс.
Зачем Шах-Али решил строить новый город на новом месте? Чем его не устраивал Ханкерман рядом со старым Городцом Мещерским? Возможно, именно из-за этого самого «рядом».
Вспомним еще раз характеристику, данную Грозным Шигалею накануне штурма Казани:
Что ж, пусть так. Пусть ширины остаются в своем Городце, а Шигалей переводит свой двор на новое место – Татарскую гору, где и строит новый замок. Да, именно замок в несколько этажей с высокой башней по образу и подобию европейских рыцарских замков. Рядом с замком строит мечеть с минаретом, чуть ниже, ближе к реке – мавзолей, подобный казанскому. Мы уже говорили об обнаруженном в Казани древнем мавзолее казанских ханов. Видимо, ориентируясь на него, Шах-Али построил усыпальницу для себя и своей родни. Но строил более качественно, благодаря чему касимовский мавзолей и сохранился до наших дней.
Рядом с замком получили места под усадьбы карачи, рядом с мечетью построил свой дом мулла из рода Шакуловых. За сформированной таким образом Татарской площадью селились лояльные хану мурзы и уланы. Новая Татарская Слобода была обнесена стеной – частоколом.
А что старый Городец? Историки и археологи высказывают предположение, что старый Городец к этому времени уже не отвечал требованиям, предъявляемым к надежным крепостям. Городок был тесноват, да и высокий мыс, на котором он стоял, постоянно подмывался разливами Оки, превращавшими тихую узкую Бабенку в бурный поток. Возможно, часть крепостной стены Городца рухнула с оползнем. Не было в Городце и колодца, столь необходимого на случай осады.
Стоит рассмотреть и еще один аспект. Впервые пребывание русского воеводы со стрельцами в Городце отмечено в хрониках в 1542 году. Видимо, усиление стрельцами городецкого гарнизона связано с походом на Русь крымцев хана Сагиб-Гирея годом раньше. Тогда в Москве началась паника и прозвучала гневная речь владыки Иосифа о силе войска Шах-Али. И касимовскую крепость решили срочно усилить артиллерией. Вместе с пушками прибыла орудийная обслуга – затинщики и пушкари, а также охранявшие их стрельцы. Однако в Городце были узкие башенки, малопригодные для размещения пушек, и ветхие – того и гляди рассыплются от пары орудийных залпов.
Новая крепость Касимова строилась Шигалеем так, чтобы расставить пушки на ее стенах и башнях. На воеводском дворе построили пороховой погреб. При этом пушкари не жили в самом городе, а селились отдельной русской Пушкарской слободой в районе современной Георгиевской церкви.
Позаботились и о воде. Внутри стен нового Касимова был вырыт колодец, еще один находился у ворот.
Помимо усадеб в Татарской слободе хан и его карачи имели свои дворы в Касимове рядом с двором воеводы, выходящим на площадь, которая после постройки христианского Соборного храма стала называться Соборной. Заметим, если в старом Городце Ширины могли еще указывать, что «исстари этот юрт наш», то есть, завоеван их предками, то в новом Касимове вся земля принадлежала только Шах-Али. Чья земля, кто построил город – тот устанавливает правила.
Видимо, строительством нового города на новом месте Шигалей выполнил договор, заключенный с великим князем, царем Иваном. Угрозы со стороны Казани и Астрахани больше не было, но оставалась опасность со стороны ногайских степей и главная – из Крыма. Новая крепость Касимов стала важным оплотом в системе рубежных оборонительных укреплений и засечных полос.
Сам Шигалей заселился с семейством в новый каменный замок и стал править.
Итак, после взятия русским войском Казани обласканный и пожалованный царем Шах-Али возвращается на Оку и строит новый Касимов и отдельно стоящий Царев городок – Ханкерман. В скором времени у стен Касимова появится Новый посад, где рядом с татарами и мишарями будут проживать русские и мордва. Ханкерман останется полностью татарским и в скором времени превратится в Татарскую слободу.
В год смерти Шигалея появится в Касимове также интернациональная Ямская слобода. Она утверждается царским Указом и подчиняется напрямую великому князю. То есть в номинально независимом татарском царстве появляется этакий «кусочек Москвы». Ямы – почтовые станции – были устроены во многих русских городах, расположенных на важнейших трактах, и служили они в первую очередь для казенных нужд. Для государевой срочной почты всегда были готовы «переменные лошади». Здесь было много мелких постоялых дворов, трактиров и чайных со знаменитыми «ведерными самоварами».
Сохранилась «жалованная грамота», выданная Иваном Грозным касимовским ямщикам в 1567 году, и по сути предоставлявшая им широкое самоуправление. Ямщики сами выбирали себе старост и приказчиков, у них был собственный суд, они собирали дорожную подать. Да и воевода, сидевший в крепости, тоже назначался лично государем из Москвы.
Подведем итог: Именно Шах-Али построил Касимов на его современном месте. Шигалей знал, как строить, из чего строить, мог привлечь опытных мастеров-каменщиков и средства для масштабного строительства. И еще он желал остаться в истории. Острый умом, он знал, как быстро проходит земная слава. Каменными постройками он хотел оставить память о себе на века. Ему это удалось.
А вот личная жизнь не сложилась. В Касимове до сих пор существует легенда, сходная с казанской. Якобы Шах-Али строил минарет специально для царицы Сююмбике, и по ее желанию построил его всего за неделю, после чего она согласилась выйти за него замуж. В другом варианте легенды ускоренными темпами Шах-Али строил не минарет, а не дошедшую до нас белокаменную башню, возводя по этажу в день. Может, так оно и было, но даже женитьба на казанской царице Сююмбике не помогла Шигалею обрести столь желанного наследника…
Эта женщина достойна отдельного рассказа. Для казанцев она давно стала символом патриотизма и беззаветного служения Родине. Ее имя более других окружено легендами и преданиями. А для влюбленных мусульман она – пример верности и самопожертвования во имя любви и свободы.
Именем Сююмбике названа знаменитая «падающая башня» Казанского кремля, ей поставлен памятник в центре города, ее пятисотлетний юбилей был шумно отпразднован в Казани. В 2022 году памятник казанской царице появился и в Касимове.
Шах-Али не зря просил Ивана Грозного отдать за него в жены Сююмбике. Дело даже не в необычайной красоте казанской царицы (современники восхищались ее благородной статью), тут, скорее, династический вопрос. Во-первых, она была вдовой родного брата Шигалея Джан-Али, жениться на вдовах умерших или погибших братьев для чингизидов было обычаем. Во-вторых, Сююмбике была дочерью эмира Юсуфа, происходившего из рода основателя Ногайской орды Едыгея, а тот – от самого тестя пророка Мухаммеда! Ногайская орда всегда была значительным фактором, от ногайцев во многом зависело состояние дел не только в Казанском царстве, но и на остальных просторах Большой Орды. В-третьих, Сююмбике оставалась законной казанской царицей. Не исключено, что Шигалей тайно мечтал о возрождении казанского ханства и о его престоле.
Помимо политики Шигалей, конечно, решал проблему престолонаследия. Ему скоро пятьдесят лет, а ни одна из жен не подарила ему наследника. Кому передать все с таким трудом добытое, заслуженное, завоеванное? Кто продолжит славный род? И вот есть казанская царица, которая уже родила здорового мальчика. Почему бы ей не родить еще одного? Хочет ли она этого? Да кто ее будет спрашивать…
Действительно, в мусульманском мире той поры редко обращали внимание на мнение женщины. Достаточно того, что сыта, обута и одета, знает молитвы, умеет воспитывать детей и держать в строгости рабынь. Остальное, в том числе и образование – не обязательно. А Сююмбике была блестяще образована, могла дискутировать по вопросам богословия, много читала. И что совершено удивительно – разбиралась в вопросах экономики и налогообложения. В отношениях с царствующими мужами она не была бессловесной рабыней, а могла показать свой нрав, и часто показывала. Кто знает, как бы сложилась судьба этой красавицы, если бы не большая политика…
Совершим короткий экскурс в события, которых уже коснулись, и посмотрим на них как бы глазами Сююмбике. Она родилась в 1516 году, и сразу стала любимицей отца, ногайского бия Юсуфа. Этот мудрый правитель с почти неограниченной властью хорошо разбирался в хитросплетениях большой политики, дал дочери блестящее образование и готовил ее к браку с турецким султаном. Однако казанский мурза Булат-Ширин уговорил Юсуфа выдать дочь за нового казанского хана Джан-Али (Яналая). Джан-Али еще подросток, дерзок и в манерах диковат, только что прибыл из Касимова. И хоть младший брат отставного Шигалея стал ханом Казани по прямому указанию великого московского князя, но, породнившись с Яналаем, Юсуф обретет солидное влияние на все казанские дела. Сговорились быстро, и в двенадцать лет Сююмбике стала женой пятнадцатилетнего хана.
Этот брак не был счастливым. Вряд ли любитель соколиной охоты Яналай разделял пристрастия своей малолетней супруги к персидской поэзии. Хотя, возможно, сыграл свою роль и юношеский максимализм. Не сошлись характерами, потому хан не желал делить с супругой ложе, хотя если верить легендам
Сююмбике недолго оплакивала свою вдовью долю, в скором времени она стала женой нового казанского хана Сафа-Гирея. И это был совсем иной брак: она стала пятой женой этого хана, но женой – любимой! «
Завидное мужество Сююмбике проявила в годы испытаний. Случалось, что любезный ее супруг, враждуя с Москвой, при приближении русской рати спешно сбегал в степь к тестю. А она оставалась на царстве и личным примером вдохновляла горожан на защиту Казани во время русской осады «мокрого похода».
В 1549 году Сафа-Гирей умер. Если верить Карамзину, «пьяный убился во дворце», хотя иные историки утверждают, что хан умер в бане, во время купания ударившись «во умывальный теремец главою своею».
Снова овдовев, Сююмбике без колебаний возглавила государство и как регентша при малолетнем хане осуществила ряд налоговых реформ, заметно облегчивших жизнь простых крестьян и мелких ремесленников, за что получила в народе прозвище «крестьянская царица». Как показала практика, по части мужества Сююмбике превзошла своих казанских мужей. Она отчаянно призывала к защите города, к укреплению стен и башен, а у нее за спиной уже зрел заговор. Казанская верхушка, не желая больше власти Гиреев, выдала ее с сыном русскому царю, снова попросив на царство Шах-Али.
Плененную царицу везли из Казани на золоченой галере с «хрустальным теремом»: по замыслу Грозного вид запертой в «тереме хрустальном» плененной царицы должен в полной мере показать всем силу и мощь русского царя.
Хрустальные терема (как и гробы) часто встречаются в русских сказках и преданиях, но здесь, видимо, следует понимать почти буквально. Пусть это был не горный хрусталь, а свинцовое оконное стекло, в то время – жуткий дефицит флорентийского производства. Застеклить таким «хрусталем» даже небольшой терем стоило целое состояние.
Неизвестно, какие планы строил насчет плененной царицы Иван Грозный. По одной из народных легенд, восхищенный ее волей и красотой, он воспылал к ней страстью и даже хотел на ней жениться. Но своенравная царица поставила условие – построить за неделю минарет в Казани, да чтобы не хуже башен московского Кремля. И Грозный построил, возводя по ярусу в день.
Сейчас проездная башня в Казани так и называется минаретом Сююмбике, но не имеет отношения ни к Грозному, ни к самой царице, потому что была построена гораздо позже. Хотя на кремлевскую башню похожа.
Сююмбике недолго оставалась почетной пленницей в Москве. Шах-Али выпросил ее у царя Ивана Грозного. Но очень сомневаемся, что за Шигалея царица пошла по доброй воле. Однако жених оказался настойчив…
Красавица Сююмбике могла родить Шигалею наследника царских кровей, ведь другие несколько жен так и не подарили ему сына. Но ожидаемого взаимопонимания с Сююмбике не случилось. Шах-Али проявил себя как мудрый полководец, великий строитель, однако в любви успеха не добился.
Неудачные отношения Шах-Али и казанской царицы дали почву для легенд. Одна похожа на казанскую и связана с минаретом и текие – древнейшими строениями Касимова. Якобы Сююмбике наотрез отказалась выходить замуж за некрасивого Шигалея. Но заявила, что даст согласие, если он за неделю построит высокий минарет (или башню). Влюбленный строитель Шах-Али уложился в шесть дней!
Сююмбике удивилась, но не сдалась. И решила по традиции приготовить жениху свадебный ужин и сшить парадную рубаху. Сшила рубаху, приготовила много мяса и сладкого. Шах-Али любил поесть, но был отнюдь не дурак – сначала кинул кусок мяса собаке. Та съела и сдохла. Мясо было отравлено! Рубаху надели на раба. Тоже умер. Хан понял, какую змею хотел пригреть на своей груди, и приказал навечно заточить красавицу в башне дворца. Но однажды Сююмбике попросилась помолиться в мечети, поднялась на минарет и сбросилась вниз.
Печальное завершение легенды…
Так все-таки минарет или башня? Никаких башен в описаниях Касимова не встречается. И только на рисунке Адама Олеария 1633 года мы ясно можем рассмотреть здание ханского дворца и рядом – круглую башню с колоннами.
Откуда могли появиться подозрения в издевательствах Шигалея над супругой? Возможно, Сююмбике и правда пыталась отравить будущего мужа Шах-Али хана, за что и была предана опале?
В архивах Ивана Грозного сохранилась переписка с ногайским бием Юсуфом, отцом Сююмбике. Юсуф высказал в письме подозрение Шах-Али в убийстве своей дочери и в издевательствах над ней. Якобы Шигалей отрезал ей нос и уши. Резолюция Грозного на письме – отвести ногайских послов в Касимов и дать встретиться с самой Сююмбике. Пусть убедятся, что жива, что нос и уши на месте.
Неизвестно, добрались ли ногайские послы до Касимова, но разозленный Юсуф начал собирать войско для похода на Касимов, чтобы вызволить свою дочь из рук мужа-самодура. Да не успел, скоропостижно скончался. Его сыновья позже пришли служить русскому царю, храбро воевали, получили за службу богатые земельные уделы с городом Романовым. Активно участвовали в сражениях смутного времени, влияние и боевая мощь романовских казаков сыграли решающую роль в выдвижении на престол царя Михаила Романова. С сыновей Юсуфа пошел знаменитый род князей Юсуповых – богатейший на Руси.
Сююмбике ненадолго пережила отца, если она и сбросилась с минарета или дворцовой башни, то позже – в 1557 году. Это официальна дата ее смерти. Были у красавицы причины покончить с собой? Думаем, были и веские, но это тема для отдельной полемики.
Подробности смерти Сююмбике неизвестны. Ее сын действительно был крещен в Москве под именем Александр Сафагиреевич, воевал, водил русские полки, умер рано, в возрасте 17 лет. Последний супруг Сююмбике пережил ее на десять лет. Могила ее не обнаружена, но в текие, где захоронены хан Шах-Али и его родня, есть одно безымянное надгробье. Местные гиды намекают, что под этой плитой она и похоронена.
На плите нет указания имени. В мусульманском мире это суровое наказание. Но касимовцы зла не помнят, памятник Сююмбике установлен в Касимове в центре нового уютного сквера, получившего имя казанской царицы.
Закончим главу о Сююмбике еще одной легендой:
Возвращаются касимовские татары домой с победой. В большинстве дворов смех и праздник, а в некоторых, куда не вернутся больше лихие казаки, – скорбь. Лишь Аллаху ведомы людские судьбы.
Вот и Шах-Али возвратился с уланской сотней. Не стал в старый дворец селиться, приказал ставить свой шатер на Мусиной горе. Вышел из шатра к уланам сотник Али-Мурза, всем кроме дозорных велел по дворам разъезжаться. Объявил, что в пятницу после утреннего намаза хан выдаст жалование за поход. Никто не останется обиженным.
Двинулись уланы по своим дворам, кто на луговые станы, а большинство на Уланову гору. Едут отец и сын Беркузле – Бахтияр и Раис – медленно, друг на друга не глядят. Отец строго настрого запретил рассказывать родне о произошедшем с Раисом и велел молчать о подробностях гибели Назара. То тайное дело, военное.
Остановились у знакомых ворот, спешился Бахтияр, велел сыну подождать. Отворил ворота, подошел к юрте, где жил брат. Шевельнулся полог, вышла жена Назара Шарифа. Увидела Бахтияра, узнала, радостной улыбкой осветилось лицо, но тут же посуровело. Все сразу поняла, покачнулась. Упал на колени Бахтияр, поклонился до земли, просит прощения, что не сберег брата. Потом встал и сказал:
– Не сомневайся, Шарифа, буду тебе хорошим мужем и хорошим отцом твоим сыновьям Мустафе-Ибрагиму и Назару-младшему.
Долго живет ворон Хасан, но никогда не видел у Ханкермана ничего похожего!
Подобен растревоженному муравейнику ныне берег Оки, словно объявлен поход. Но не уходят воины из города. Наоборот, много новых людей сюда пришло, и явно – не воинского ремесла.
То и дело причаливают к берегу баржи, груженные белым камнем. Плывут те баржи из прибрежного села Малева, где добывают его в больших норах, что прямо посреди села. Есть каменоломни и поближе, но только в Малеве добывают такой крепкий и крупный камень. С помощью мудреного механизма, похожего на колодезный журавль, камень переносят с барж на берег, где его тут же перегружают.
Скрипят арбы, нагруженные камнем, скрипят телеги. По длинной извилистой дороге тянут их лошади вверх, на прибрежный холм, что издавна зовется Мусиной горой. А там рядом с большими кирпичными печами лежат уже целые горы иного строительного материала: лес, песок, речной булыжник, железо, известь, глина. Печи те хитрые, опытным мастером устроены. Жгут в них мелкий камень на известь. Десяток бородатых мужиков толкут пережженные камни в мелкий порошок. Если в ту известь речного песка и иных тайных веществ в нужных пропорциях добавить, то надежная и крепкая связка для камня получится, хоть сто лет продержится, хоть триста. На меньшее хан Шах-Али не согласен. Строит он на новом месте, на высоком холме меж двух оврагов чудо невиданное из белого камня. Сотни работников обтесывают, переносят и кладут тот камень. Разный люд здесь: и чура, и местные сабанчи, и русские мастера, и плененные литвины.
С восхода до заката идут работы, и даже затемно в свете костров скрипит огромный «журавль», что поднимает камень на стены. А стен много. Строит хан не только огромный дворец, но и новую соборную мечеть с минаретом. Строит город, достойный великого правителя.
Более всего Хасану интересны две башни. Одна у стен дворца, круглая, с оконцами, балконами и колоннами. Вторая у самой мечети. Высокая уже башня, гладкая, минаретом называется. Вот бы на верхушке поселиться…
Около башни, что рядом с дворцом, задрав голову, стоит сам великий хан Шах-Али. В руках пергаментный свиток. Сверяется с ним Шах-Али и что-то мастерам наверх кричит. За спиной хана его пестрый двор, да верховые уланы. То и дело подзывает к себе хан кого-то из уланов и отдает короткий приказ. И мчится быстро улан с поручением. Но то не боевые приказы, а распоряжения строительным мастерам.
Тут же рядом на самом высоком месте белый шатер, в его тени деревянный трон и стол с разными яствами. Это еще не обед, это так, хану перекусить. Хасан учуял вкусный запах мяса. Каркнул и взлетел, очень хотелось вкусного.
– Хасан, старый друг! – обрадовался Шах-Али, гладя ворона по черной с синим отливом шее. – Где пропадал столько времени?
Кланяется ворон, говорит «Салям!», ластится к хану. А тот на трон уселся, смеясь, ворона потчует. И мясом, и орехами, и сладким. Смеется и потихоньку посматривает на своего гостя. Только одного гостя пригласил хан сегодня за свой стол – латинянина мастера Янса, что командует всей стройкой.
Удивляется мастер Янс, качает головой, много чудес он видел в немецких и фряжских землях, даже глаголющую птицу попугай, поражающую окрасом перьев, но говорящего ворона видит впервые.
Доволен хан, удивил немца. Нынче этот латинянин ему более всех дорог, Шах-Али едва выпросил его с артелью каменщиков у великого князя Ивана. Умен этот мастер и умел. Хан вообще любил слушать речи умных людей, но этот мастер быстро обращал умные речи в настоящие дела.
Впервые Шах-Али встретил Янса-мастера, когда Свияж-град на волжском острове строил. Сказал тогда мастер, город можно поставить за месяц. И не только стены с башнями из дерева, но и каменный острог сложить.
Никто тогда не поверил, и Шах-Али не поверил, думали, похваляется мастер перед великим князем. А ведь поди ж ты, построили! И стены, и башни, и острог. Конечно, строить много легче, когда нет ограничений в средствах и в рабочих руках, но все-таки, целый город за месяц! А все потому, что мастер Янс умел не только умно говорить, но и внимательно слушать. Послушал он русских строителей и мастера Выродкова, что строили новые пограничные города – тот же Михайлов на Проне. Хитры были мастера, они крепость сначала в другом месте рубили – в безопасном, где сосен и прочего доброго леса много. Ставили на берегу: со стенами, с башнями, с церквями, теремами и дворами. А весной все бревна цифирью латинской метили, крепость разбирали и с большой водой сплавляли к нужному месту в плотах. Там уж оставалась только по цифири собрать.
Так и Свияжск-град построили: срубили город под Угличем и по Волге сплавили. Но то дерево, а вот камень… Да, большие мастера урусы в деревянном строительстве, быстро строят, а вот с камнем все много хуже. Строительство даже небольшого храма растягивается на многие годы. Но обещался мастер Янс, что поставит каменный острог за месяц, и поставил! С большим и сухим пороховым погребом.
Хотя… Кто знает, как все пошло, если бы не Шах-Али. Ведь это он указал и лучшее место и «норы каменные», где камень брать. Его грамоты как законного казанского правителя возили верные уланы по чувашским, башкирским и марийским деревням, звали людей на строительство, валить лес да копать рвы. И ведь приходили, валили, копали. И власть великого князя признали…
Очнулся от воспоминаний Шах-Али, скормил ворону еще один лакомый кусочек, на мастера Янса посмотрел, сказал:
– После взятия Казани пожаловал великий князь Иван Васильевич меня великими наградами, дал Касимовское царство с землями на двести верст в округе и великую казну. Казну я, не жалея, на строительство трачу.
– О да! – восхитился иноземный мастер. – Я видеть здесь много добрый камень и прочий материал для хороший стройка. Я строить вам великий замок!
Кивнул хан, придвинул к себе пергамент с чертежами, продолжил:
– Хочу я, чтобы ты между дворцом и мечетью построил также текие, не хуже, чем было в Казани.
– Текие? Это такой большой саркофаг, да?
– Да! Хочу, чтобы он был построен по мусульманским традициям в три комнаты с подвалом.
Смотрит хан на мастера, а тот кивает, улыбается понимающе. Чего уж тут понимать, хочет хан, чтобы как в Казани было. Даже лучше. А Шигалей продолжил:
– И еще… князь пожаловал пушек с казанских стен. Но с наказом (тут хан поморщился) поставить пушки на стены да на башни крепости.
– О, я видеть стены старый Горотец, – отозвался мастер, – стены и башни его ветхи, пушки не можно там разместить. Одна стена совсем упасть с холм. Будем строить новые стены?
Снова скривился великий хан. После Казани разве можно считать Городец городом? Так, частокол с башнями на высоком холме. Улочки внутри кривые, узкие. А башни того и гляди сами рухнут от ветхости.
– Нет, – решительно сказал Шах-Али, – пусть тот Городец стоит, как стоял. Ты построй мне новый город там, – и хан указал рукой в сторону оврага.
Мастер удивленно посмотрел в указанную сторону, где за глубоким оврагом на высоком берегу высились корабельные сосны. Но не удивился.
– О да! Это место много удобнее нежели то, где Городец. Здесь у берег можно строить торговый пристань! Мы будем строить новый город из камень?
Тяжело вздохнул великий хан. Какой уж тут «город из камень», хватило бы камня на дворец и мечеть. А великий князь торопит. Знает Шах-Али, что с пушками из Казани идут в Касимов русские пушкари и стрельцы, а с ними воевода. И что первым делом пушкарский двор и двор для воеводы строить надобно. А где воевода, там и церковь…
– Нет, стены будут из дерева, – сказал Шах-Али. – Начерти мне план крепости в одну стену и в шесть – восемь башен. И стены длиной в версту или чуть более. Непременно с колодцем.
Отпустил великий хан мастера, одарив золотым перстнем. Остался наедине с вороном, сказал:
– Эх, Хасан, порой завидую я тебе. Ты можешь взлететь высоко и окинуть все это одним взглядом, – хан сделал широкий жест в сторону поднимавшихся стен. – А еще волен ты, друг мой, в поступках своих. А я…
Ночь уже, месяц светит, звезды усеяли темное небо, а все шум стоит над рекой Окой – за много верст слышно. Топоры на горе стучат, пилы звенят и скрипят еще подъемные машины, похожие на колодезные журавли. И везде горят костры, дымят печи, везде нарыты канавы да натянуты какие-то веревки.
Старый десятник Махмуд Беркузле едет по стройке, ничего понять не может. Где его участок, где ему строить новый двор? Эх, надо было послушать жену и подождать до утра. С другой стороны, пока ты ждать будешь, без тебя лучшие участки разберут. Вот на Мусиной горе все места возле мечети и у ханского дворца достались бекам да мурзам. Для простых улан места не нашлось. И только вчера объявили по луговым станам, что уланам, которые были с Шах-Али под Казанью, места под дворы дадут в новом граде. А кто не захочет, может на Улановой горе оставаться.
Не для себя старается семидесятиоднолетний старец – для семьи, для Бахтияра и внуков. Скоро уже Аллах приберет к себе Махмуда, хотя по-прежнему крепок он на зависть многим сверстникам. Передалась отцова порода.
Остановился Махмуд возле одного из костров, хотел расспросить, да только рукой махнул. Сидят у костра бородатые урусы, на него таращатся, языка не понимают. Много их нагнали. Спешился Махмуд, чтобы не угодить в яму, вон их сколько вокруг нарыто, подошел к другому костру. Сидят у костра люди мурзы Чарышева, чему-то громко смеются. Расспросил. Оказалось – стерегут мрамор. Очень дорогой этот камень, для михраба в мечети специально доставили из Казани. Да только разгрузили не там. Завтра повезут на Мусину гору. Махмуд спросил об участках, старому улану с уважением ответили, что надо ханского дворового Алибека искать, он землей ведает. Да только он утром будет. После утреннего намаза.
Расстроился улан Махмуд, понял, что зря проделал такой путь. Придется ехать домой. Благо недалеко, на Уланову гору. Там переночует, заодно проверит, как дворник за хозяйством следит.
Темна ночью Уланова гора, не видно ни огонька. Тесно прижались друг к другу глухие заборы татарских дворов. В темноте и не разберешь, где твой. Раньше был ночной ориентир – факел стражника на башне дворца Касима. А нынче нет ни башни, ни дворца. Состарился дворец за сотню лет, обветшал, да и крымцы его сильно пожгли. Вот и приказал Шах-Али разобрать его и перевезти на новое место, в новый Ханкерман вместе с мечетью. Он хан – его земля, его право. А что Уланова гора без дворца и мечети? Так, деревушка на окраине. Нет уж, где хан, там и уланы. А дом… его и перевезти можно.
Нашел свои ворота Махмуд, спешился, подсвечивая факелом, постучал кулаком в крашеные доски. Залаяла за воротом собака, за ней забрехала вторая. Не зря свою похлебку едят.
Долго не открывали, пришлось еще раз постучать, наконец, послышались шаркающие шаги, загремел запор, приоткрылась створка. Дворовый Зурабка, заспанный, в одной руке факел, в другой вилы, посмотрел в образовавшуюся щель. Узнал хозяина, заулыбался. Бросил вилы, вмиг открыл ворота, принял у хозяина поводья. Беспрестанно кланяясь, затараторил о том, что сделал за последнюю неделю, рвался тут же показать залатанную крышу овина.
Махмуд отмахнулся, вошел в дом. В темноте легко нашел спальную комнату. Сел на ложе, положил суму в изголовье. Лунный свет робко пробивался сквозь слюдяное окошко. Дом. Расстегнул кафтан и повалился на спину.
Утром озабоченный предстоящим важным делом Махмуд даже не стал ругать дворового. Зурабка, приходящийся Махмуду племянником, был исполнительным, но глуповатым и ленивым. Вот дыра в крыше овина, взял и просто запихнул туда связку соломы. Залатал крышу, называется. Пришлось Махмуду самому снимать зипун, лезть на крышу, сбрасывать сгнившую солому, прибивать новые стропила взамен провалившихся, только потом укладывать плотную соломенную связку.
Племянник обиженно пыхтел и мел двор тощей, истрепанной метлой. Махмуд вздохнул, зло вырвал из рук племянника бесполезное орудие и сам принялся вязать новую метлу.
Нет, не будет проку в Зурабке, даже двор в порядке содержать не может. А на луговом стане от него и вовсе толку нет. Знать, породой в покойного Хайрулу пошел, а не в старшего брата.
Послав Зурабку к колодцу за водой, хотя кадка была почти полной, Махмуд зашел в конный двор, опасливо оглянулся и принялся рыть кинжалом в дальнем углу. Скоро лезвие кинжала глухо звякнуло о стенку глиняного горшка…
Советник хана Алибек был молод и видом тщедушен. Но ходил в богатых одеждах и в накинутой на плечи собольей шубе.
Незадолго до полудня он стоял у строящейся стены нового города, потел и смотрел в пергаментный свиток с чертежом. Тыкал в него пальцем и давал какие-то команды. Два казака в черных зипунах вбивали колышки и натягивали веревки – размечали будущую улицу на участки. Видимо, делали что-то не так, отчего Алибек сердился и грозился им плетью.
Махмуд почему-то оробел и долго не решался обратиться к сановнику, но затем нащупал за поясом кошель с серебром и решился. Алибек надменно посмотрел на просителя, но узнал старого уланского десятника и даже улыбнулся. Быстро нашел его имя в списке, повел к означенному участку. И вот как тут определишь, хороший участок или не очень? Наверное, все-таки не очень. Вон там почему-то участки больше и стены на них уже поднимаются, а здесь одни ямы да пеньки. Пеньки есть, а где сосны?
Замялся Махмуд, опять к Алибеку подошел и намекнул смущенно, нельзя ли участок поближе к тем, где уже строят? Посмотрел на улана сановник, прищурился. Объяснил:
– Никак нельзя! Там, рядом со двором хана на большой площади будут дворы крачей да мурз.
Постояли, помолчали. Алибек посмотрел на ждущего Махмуда и продолжил:
– Из великого уважения к тебе, Махмуд, могу предложить место, которое для себя берег. Честное слово! Аллахом клянусь! Около водяных ворот!
Осмотрелся Махмуд. Нет пока в городе никаких ворот, стен и тех нет. Но указанный участок, если плану верить, от центра дальше, но гораздо ближе к берегу. И колодец рядом роют.
Звякнул мешочек с серебром, переходя из рук в руки. Окунул Алибек перо в бронзовую чернильницу на шуровке, перечеркнул имя Махмуда на схеме, в другом месте его написал, велел помощнику проводить.
Понравился участок Махмуду, ровный, почти без пеньков, и Ока отсюда как на ладони! Что ж, здесь будет новый двор рода Беркузле.
Только к вечеру успел закончить Махмуд все дела. Узнал, кто продает лес и почем, договорился с каменотесами, что торговали белым камнем прямо с берега, заказал кирпич у ханского распорядителя около печей. Понравился ему этот кирпич, красный, крепкий. На Улановой горе другой кирпич был, серый, скверный, из глины и соломы. Его татары по старинке ногами месили, а потом на солнце сушили, оттого стены из того кирпича стояли недолго. Ткнешь палкой – рассыпается. Этот другое дело. Его в больших каменных печах обжигали на железных решетках. Днем и ночью бросали березовые поленья в печь. А потом разбирали одну стену и тянули решетку наружу. От нестерпимого жара кирпич делался красным и очень крепким. Сразу тысячу штук красного кирпича Махмуд заказал, чтобы хватило и на стены дома, и на ворота с каменными столбами. Чтобы не хуже, чем у других!
Опустела к вечеру мошна у десятника Беркузле, ведь везде пришлось оставить задаток. Зато теперь можно смело строиться!
Когда с вершины нового минарета муэдзин призвал правоверных на вечерний намаз, десятник Махмуд молился усердней обычного. Славил Аллаха и смиренно просил помощи в новом деле. Ведь не для себя, для всего рода старается. И еще трижды помянул деда и столько же раз отца. Один богатство добыл, второй сумел сохранить, мир их праху!
Сразу после молитвы отправился домой на Уланову гору, решил лечь пораньше. Завтра еще засветло надо будет наведаться в лес к заветному месту. На стройку еще много серебра понадобится!
Еще темно на улице, а просыпается потихоньку новый Касим-град. Первыми за дело принимаются дворники, те, кто за двором смотреть поставлены. Растапливают тандыры во дворах и отправляются за водой к колодцам. Услышав скрип ворот и крики первых петухов, просыпаются женщины. Наскоро умывшись, идут доить скотину, месить тесто для лепешек, забирать яйца из курятников, готовить завтрак. С русских дворов раздается поросячий визг, свиньи с нетерпением ждут утренней кормежки. С татарских дворов слышится баранье блеянье.
Просыпаются и мужчины, умываются, готовятся к утреннему намазу, если мусульмане, или к утренней молитве, если христиане. Аллаху молятся до восхода солнца с поклонами, обратившись лицом к городу Мекке. Иисусу молятся после восхода солнца с поклонами, лицом к иконам. Суть молитв примерно схожа, славят Бога, создавшего этот мир и все в нем сущее, просят его помощи. Идти к мечети или церкви поутру не обязательно, хоть и приветствуется.
Как только поднимается солнце над горизонтом, уходит на отдых ночная городская стража, а новая смена открывает городские ворота. Тут же у ворот уже ждут пастухи, чтобы вести стада на луга. Ведут к пастухам свою скотину горожане: кто коровку, кто овечек, коз, лошадок, что не заняты в хозяйстве.
Обычно поутру из города только выходят. Кроме четверга, конечно, когда с утра базар. В четверг еще затемно у ворот собираются купцы и торговцы с товаром. Но сегодня вторник, всего один утренний гость. Всадник в черной бурке с накидкой. Седой, сгорбленный, а на лицо лучше и не смотреть. Словно бороздами покрыто, не поймешь, шрамы или морщины.
Проехал всадник медленно по Соборной площади, на Вознесенский храм посмотрел удивленно. Окликнул мальчонку, что нес куда-то стопку горячих лепешек, спросил о чем-то. Юный татарин только показал рукой в сторону Водяной улицы и побежал дальше. Свернул всадник в указанном направлении, остановился у ворот двора старого уланского десятника Беркузле. Спешился, постучался.
Открыли ему, во двор впустили. И сразу во дворе раздались крики.
Стоит у дверей дома старый улан Махмуд Беркузле, смотрит на гостя и глазам своим не верит. Нет, быть того не может, но это он, Назар! Сынок! Живой!..
У ног Назара Шарифа лежит, она его на двор впустила, она же его первая и узнала. Рядом внук Назар плачет, увидел, как мамка без чувств упала, испугался. Еще один внук Мустафа-Ибрагим на крики из дома выбежал с обнаженной саблей в руках – мамку защищать.
Стоит Назар, по сторонам озирается. Потом наклонился над Шарифой, на руки ее поднял, в губы поцеловал. Четыре года не видел улан жены и сына.
Подозвал Махмуд Мустафу-Ибрагима и послал в новый Ханкерман за Бахтияром, сказал, что дело срочное.
…Как снег белый лицом сидит улан Бахтияр, боится на брата глаза поднять. И не потому, что лицо Назара шрамами изуродовано, вину свою чувствует Бахтияр. Брата своего мертвым объявил, на жене его женился, сыновей его своими называет. Но не винит брата Назар, сидит, о жизни своей рассказывает. Вот ведь история, такое и в персидских сказках не услышишь.
Когда отпустил Асланбек племянника Раиса соглядатаем в русский лагерь, уже тогда понял Назар, что не жить ему. Не отпустит его Асланбек, обманет. Лют и до крови жаден. Когда приехали переговорщики от кыпчаков выкупать десятника Рашида, рассмеялся Асланбек, бросил суму с серебром в пыль, пнул презрительно, схватил саблю и сам снес Рашиду голову. Горячей кровью убитого тут же умылся.
Одна надежда у Назара была на побег, только стерегли пленников в яме днем и ночью. Но тут повезло, прислал бей Япанча к Асланбеку за пленными урусами. А накануне ночью в яме как раз русский стрелец от ран помер. Так Назар с ним одеждами поменялся, влез в красный кафтан, а свой тягиляй и бехтерец натянул на покойника. Шапку свою под голову ему положил. А для слуг Япанчи все урусы на одно лицо. Раз волосом и глазами светел, значит урус. Спустили лестницу в яму и велели всем урусам подниматься. Поднялся Назар, назвался Иваном. Вот и забрали его со всеми, по головам, как баранов, посчитали.
Повели их в стан к Япанче, заперли в сарае. Урусы молодцы, никто Назара не выдал. Но намаз пришлось совершать шепотом. Решили ночью подкоп рыть, да не успели, пришли за ними. Купил урусов у Япанчи бий Юсуф для продажи в Персию. Тем же вечером и погнали в ногайскую степь. По пути пытался бежать, но поймали, били. В Сарайчике всех продали. Пригнали на Итиль, посадили на персидскую галеру. Сразу приковали к лавкам, заставили грести. Клеймо на плече выжгли. Итиль-реку миновали, Астрахань, вышли в Персидское море, которое еще Хорезмским или Бакинским называют. Надсмотрщики на галере – просто звери. Пробовал рассказать о своем происхождении – только смеялись. Но с христианской лавки на мусульманскую пересадили, где гребли рабы-сунниты.
Под Дербентом попали в бурю, галера дала течь, едва не утонули. Дошли до Баку, галеру на ремонт поставили.
Все дальше и дальше рассказывает Назар, подробно говорит, как в Дербенте несладко пришлось, как затем попал в Шемаху и в Рашт… Слушают родичи, и с первого раза уже не запоминают все его злоключения, но понимают, какие страшные испытания прошел Назар. Все-таки смог бежать, несколько раз брал грех на душу – воровал еду и одежду, но потом смог устроиться работником, затем попал к купцу, который ходил по Итилю до Астрахани, а уже оттуда добрался до дома.
Долго все молчали после того, как смолк Назар, можно ли в такое поверить, чтобы один человек такое вынес? И… что дальше делать? Шарифа – теперь жена Бахтияра, и жена любимая. Мустафа-Ибрагим и Назар-младший Бахтияра отцом называют.
Все смотрят на Махмуда, ждут, что скажет глава семьи. Но поднялся Бахтияр, не стал взваливать на отца тяжесть выбора меж братьями. Подошел к Шарифе и сказал громко, почти прокричал:
– Талак! Талак! Талак!
Развернулся и вышел из дома. Дал он полный развод жене, а от службы его никто не освобождал.
Чуток сон у лесного ворона, хоть и заперт он в золоченой клетке. Едва заслышав тихие шаги на лестнице, Хасан открыл глаза. Еда? Пришли дать ему еды? Нет, то царица пришла, она-то еды точно не принесла. Попросить?
Ворон громко поточил о золоченую решетку клюв и широко его разинул, показывая, насколько он голоден.
– Бедная птица, – почти прошептала Сююмбике. – Тебе тоже не спится? Оба мы с тобою заперты в золоченой клетке, и не выбраться нам из нее никогда!
Сююмбике села на обтянутый золотистой тканью турецкий диван, взяла с золотого блюда красное яблоко. Едва откусила, тут же поморщилась и отбросила.
– Разве это яблоко? Вот у нас в Казани… А знаешь, Хасан, какие у нас в Казани яблоки? Огромные, сладкие! А какие персики! Румяные, сочные, из самой Персии. Во рту тают. А это разве персик?
Персик отправился за яблоком на пол. Сююмбике встала и подошла к узкому окну. Заговорила, чуть дрожа:
– Солнышко встает, новый день неволи… И еще эти сквозняки! В этой дикой стране всегда сквозняки! Всегда и везде. И в Москов-граде, и здесь, в Ханкермане. Хотя какой это Ханкерман? Разве это город ханов? Это просто Касим-град, Царевичев городок. Вот именно, городок. Со сквозняками. А в Казани сквозняков не было! Ты же видел, ворон, дворец в Казани! Огромный, из гранита и мрамора, а какой бассейн, какие термы были у нас в гареме…
Ворон громко поточил клюв о прутья: «И ты мне будешь рассказывать?» Сююмбике снова села на диван.
– Знаешь, Хасан, когда меня впервые привезли в Казань знакомить с Джан-Али, то сразу повели в термы. Таких не было даже в Сарае! Евнухи растирали мое тело мягкими губками с розовым маслом, наложницы красили мои ногти драгоценным лаком, а я мечтала о встрече с женихом. Я представляла его высоким и сильным, мускулистым и бородатым, как все воины моего отца. А он оказался тщедушным подростком. Совсем без бороды. И царская шапка все время сползала ему на уши. Когда после свадьбы нас привели в спальню и заперли двери, он даже не снял с меня шаль. Забрался в сапогах на ложе и принялся дразнить собаку. Представляешь? Почему он не любил меня, ворон? Разве я не красива?
Сююмбике встала и посмотрелась в драгоценное венецианское зеркало в золоченой раме. Повернувшись так и этак, с вызовом глянула на ворона. Хасан промолчал, у воронов свои понятия о пригожести.
– Придворные поэты слагали стихи и песни о моей красоте! – продолжила царица. – Они пели, что когда я ночью выхожу на балкон, луна стыдливо скрывается за облаками, пораженная моей красотой!.. А он меня не любил. Почему? Разве я не ласкала его, как учили меня самые умелые наложницы моего отца? Разве не пела, не танцевала только для него одного? А он уходил к урусам и своим карачам, таким же бездельникам и пьяницам. Они целыми ночами пили вино, гневя Аллаха, и орали свои песни, а утром отправлялись на охоту. Он даже не брал с собой коврик для молитвы, представляешь?! Но когда его зарезали на пороге спальни, я честно проплакала все положенное время. Я царапала себе лицо и ходила с распущенными волосами, посыпая их пеплом. Никто не сможет
Царица замолчала, предавшись воспоминаниям, и ее бледное лицо озарилось мечтательной улыбкой. Ворон снова поточил о прутья клюв – попросил есть, но без надежды.
Улыбка исчезла с лица царицы:
– Хороший был муж Сафа-Гирей, великий воин! Но трусоват: едва гяуры собирались идти на Казань, уезжал в степь, к моему отцу за подмогой. Я ему: «Любимый, ты великий воин, надень же латы и взойди на стены!» А он: «Молчи, женщина, не суйся в дела мужские, ратные!» И выпить очень любил. На словах ругал урусов, веру их, повадки их дикие, а сам их вино пил, и пахло на ложе от него этим вином. От вина и смерть принял! Как сейчас вижу его лежащего на полу в термах, рану на виске и кровь вокруг головы, много крови…
Сююмбике закрыла глаза рукой и долго так сидела.
– От него хоть сын родился, – наконец продолжила она. – Но сын тот, Утямиш – кровиночка любимая, томится в плену у русского царя. Хоть и привечают его, в царские одежды наряжают, а все равно – плен. Не сегодня-завтра московские попы обратят в свою ложную веру. А каким он мог бы стать ханом! Я бы воспитала его настоящим воином, сильным, умным, беспощадным. Мой отец Юсуф дал бы ему все войско ногайского юрта! Он взял бы Москву и сжег ее дотла! Царь урусов водил бы под ним коня. Вся Русь платила бы ему ясак. А в Казани он вырезал бы под корень всех этих трусов и предателей, что выдали нас царю Ивану. Выдать своего хана и царицу неверным – не видели стены Казани большего позора!
Сююмбике вскочила и в гневе начала метаться по комнате, круша и сметая все на своем пути. С дребезгом разбилась драгоценная китайская ваза, треснуло зеркало, загремел по полу серебряный кувшин с тонкой ручкой, полетел пух из разорванной подушки.
Даже Хасан, много чего повидавший, испуганно замер.
А царица снова подошла к окну, раскрасневшись от гнева и тяжело дыша:
– И что потом?.. Сначала хрустальная клетка и Москва, теперь меня привезли из прекрасной Казани, окруженной садами и лугами, в эту лесную глушь… – Сююмбике посмотрела на ворона, и ей показалось, что он смотрит на неё с осуждением. – Нет, ты не обижайся, я понимаю, что это твой дом и что такое Касимовское ханство… Да-да, и за кем осталась победа, я тоже помню, и славы вашей не умаляю. Но мне есть с чем сравнить, гордая птица! Меня привезли из блистательной Казани в лес и… выдали за безобразного толстяка! Ты его видел, Хасан? Как такого любить?! Запер меня в этой башне, как птицу в клетке. Но разве вольную душу удержишь в башне?
Сююмбике резко обернулась:
– А что, Хасан, мечтаешь ты о воле? Снится тебе твой лес? Мне-то Казань снится каждую ночь… Так давай улетим вместе!
Сююмбике подбежала к клетке, откинула крючок и резко рванула дверцу. Посмотрела в сторону лестницы, откуда доносились быстрые шаги охранников. Резко повернулась к балкону и вставила украденный у стражей ключ в замок балконной двери.
Что произошло дальше, Хасан рассмотреть не смог, лишь услышал женский крик. Громкий и короткий. Потом в комнату ввалились охранники царицы, за ними служанки, и побежали на балкон. Они все топтались там, указывая вниз и громко крича, потом также с криками все побежали обратно к лестнице…
Хасан некоторое время посидел в клетке, потом осторожно выбрался наружу. Неспешно прошел через комнату, вспорхнул на балконные перила. Глянул вниз. Вокруг распростертого тела царицы под башней молча стояли люди.
Хасан посмотрел назад, в комнату, на свою клетку. Подумал. В общем-то, неплохая жизнь была в клетке, всегда тепло, вкусная еда, блестящие штучки. Потом взглянул на солнечный диск, поднимающийся над верхушками сосен. Лес! Не так сытно, в дождь мокро, зимой холодно, но это его лес! И заветное дупло в старом дубе.
Ворон расправил отвыкшие от полетов крылья, и перед тем, как взлететь, проорал собравшейся внизу толпе:
– Хар-р-рар-р-р!
С падением Казани стратегическая необходимость в татарском ханстве на ближних подступах к Москве отпала, но Касимовское царство продолжало существовать, более того, московские и прочие окрестные князья не прекращали выплату «выхода». Его можно рассматривать как дань, но постепенно выход приобретал черты выплаты жалования элитным подразделениям. В скором времени из царской казны таким же образом будет выплачиваться довольствие порубежным казакам на Дон, в Сибирь, в Запорожскую Сечь «…свинцом, порохом, вином и денежной казною».
Важным оставался и политический аспект: Иван Грозный убеждал турецкого султана в письмах, что русские вовсе не враги мусульманской веры, а в Касимове на минарете светится полумесяц, и никто той вере не чинит препятствий. Но главное, касимовские татары очень скоро понадобились Ивану Грозному – в 1558 году, когда началась Ливонская война, в которой Шах-Али проявил неожиданную доблесть и отвагу.
Ливонскую войну откровенно ждали, особенно в «просвещенной Европе». На Русь тогда почти не обращали внимания: из-за отсутствия доступа к северным морям товарооборот с европейскими странами был мизерным, и считалось, что русские не скоро осмелятся заявить о своих интересах в Европе, что их удел – дикие азиатские степи. Завоевание Грозным Казани и Астрахани Европу насторожило, но всерьез не испугало, а вот когда Русь снова повернулась к балтийским берегам…
Порой кажется, что ничего в этом мире не изменилось. При монарших дворах и в европейской прессе началась агрессивная пропаганда: русский медведь тянет свои лапы к ливонским пределам, но католический орден с нашей помощью одолеет восточных иноверцев.
На деле Европе, то есть соседям Ливонии Литве, Польше, Швеции и Дании было наплевать на это странное государство. Прибалтийских рыцарей из-за их мерзких дел никто не любил, местное порабощенное население их откровенно ненавидело, а вот желающих забрать земли Ордена и отдельных баронов было в достатке. Но на словах, конечно, все католики мира готовы были помочь Ливонии в борьбе с дикой Русью и биться до последнего ливонца. Хотя наемников тоже хватало: из германских княжеств, из Испании, встречались даже генуэзцы.
Иван Грозный вряд ли задумывал большую войну, чтобы выйти к Балтике, как утверждают иные историки. Да, конечно, немцы вели себя подло, намеренно вредя русской торговле, и мешали попаданию на Русь новых технологий. Один из показательных примеров – задержание в Ревеле двухсот мастеров, нанятых по заказу Ивана Грозного. «Немецкая слобода» под Москвой как двигатель развития страны была задумана Грозным задолго до Петра. Нанятые по всей Европе пушкари, литейщики, химики, печатники, стеклодувы, строители, инженеры, ювелиры и прочие умельцы были задержаны ливонскими чиновниками и не пропущены на Русь. Мастеров продержали в Ревеле без объяснения причин, потом просто распустили по домам, а нанимавшего их мастера Шлитте, по одной версии, ложно обвинили в измене и казнили, а по другой, осудили по еще не просроченному долгу, но мастер сбежал из тюрьмы и до конца жизни скрывался от такого честнейшего правосудия.
Кроме того, немцы всячески ущемляли русских купцов. К примеру, русским запрещалось выдавать займы и кредиты, а русские меха и прочие товары обкладывались огромными пошлинами.
Но все помыслы Грозного пока были о крымской опасности, а от ливонцев он требовал «не обижать храмы православные» и заплатить наконец закрепленную договорами «юрьевскую дань», которая копилась годами и составляла 45 тысяч талеров, или 18 тысяч рублей. Сумма для государства с мощным торговым флотом и удобными портами смешная, но ливонский магистр сам шел на конфликт, всерьез рассчитывая и на помощь католического мира, соседей – Польши и Литвы, но в первую очередь – немецких княжеств, ведь магистр… вдруг стал протестантом. А еще надеялся на мощь стен многочисленных баронских замков и на полностью милитаризированное государственное устройство, где каждый барон имел свое постоянное войско. Повод к войне дали сами немцы: ливонский магистр потребовал от русских полностью списать «юрьевский долг», а ливонские бароны начали нападать на порубежные русские города.
Время собирать войско!
Конец 1557 года. Перед походом на Ливонию Иван Грозный устроил большой пир. Английский посланник, приглашенный на торжество, отметил, что за первым столом сидел сам царь с детьми и с казанскими царями (Шигалей и крещеный Ядыгарь), за вторым митрополит московский со своей свитой, а за третьим – черкесские князья. В соседних залах на пиру «присутствовало две тысячи татар, назначенных служить в Ливонской войне».
Сохранилась роспись высших командиров русского войска 1557 года перед походом в Ливонию:
Важная деталь: Шигалей командует всем русским войском, а кто командует полком правой руки? Его зять Кайбулла (Абдулла) со всем Городецким войском, в том числе и Сеитовым полком.
Объединенная русско-татарская рать двинулась к границам Ордена. Ливонцы приготовились к активной обороне. Европа заняла место в партере, чтобы наблюдать, как варварские орды разобьются о неприступные стены рыцарских замков. Как немногочисленные, но «правильные» немецкие войска будут поучать неотесанных русских воинской науке. Как доблестные рыцари явят чудеса отваги и мудрость передовой военной тактики в борьбе с азиатскими дикарями.
17 января 1558 года начались боевые действия. И тут случилось странное, совершенно непонятное европейцам: русское войско легко и быстро прорвало немецкую оборону по многим направлениям. Всего русская рать первого ливонского похода насчитывала 32 тысячи человек: 15 тысяч пехоты – стрельцов да пикинеров с артиллерией, 10 тысяч великокняжеской и боярской конницы, 7 тысяч конных татар. Русская артиллерия с пушками на облегченных лафетах по всем статьям превосходила тяжелые, но малокалиберные бронзовые пушки ливонцев, стрельцы большого полка получили нагрудную кирасу и стальной шлем, защищавший от сабельных ударов. Но главное – конница, русские конные полки обеспечивали пробивную мощь первого удара, в бреши, образовавшиеся в обороне противника, врывались татары и быстрым маневром заходили ему в тыл, либо отправлялись в глубокие рейды. Крушили все: громили обозы и заставы, рвали коммуникации, на плечах бегущего противника занимали замки и города. При такой тактике Ливонская война началась для русского воинства очень удачно. В скором времени войско Шигалея взяло город Дерпт (Юрьев, ныне – Тарту). Позже стремительной атакой ворвавшись в рижский порт, касимовцы под командованием царевича Тохтмыша даже сожгли рыцарский флот.
Вот тут Европа и завыла. Европейские хроники с ужасом сообщали о жестокости Шах-Али и его татар. Об этом даже выпускали отдельные тиражи газет.
Например, опубликовали ложь о расстреле «голых дев». Текст под этим печатным документом гласил:
Последний магистр ордена Кетлер даже проклял Шигалея и его дикое воинство. Можно подумать, ливонские рыцари воевали в белых перчатках.
В чем же выразилась на деле «дикость» татар? По некоторым источникам, касимовцы и прочие татары в войне с «немцами и латинянами» применяли еще Батыеву практику хашара – при штурмах вражеских крепостей гнали перед собой пленных и крестьян, собранных в округе, заставляя забрасывать рвы и устанавливать штурмовые лестницы. Участь хашара всегда была плачевна, пленные выживали редко. Русские князья в междоусобных войнах запрещали татарам использовать хашар, не желая напрасно губить православных. Когда же дело касалось басурман, к которым относились и католики с протестантами, никаких ограничивающих правил для татар уже не существовало. Вдобавок особым указом Иван IV запретил продавать пленных «латинян» в Германию и Польшу, касимовцы отправляли их прямиком на Волгу через Казань и Астрахань для продажи в мусульманские страны. Ну и себе кое-кого оставляли. Образованные «латиняне» стоили дорого, по серебряной гривне за голову, «девка» – по шесть алтын. Существовал невольничий рынок и в Касимове, но со строгим запретом торговли православными.
Летом 1558 года Шах-Али был вызван в Москву, где хану оказали самый почетный прием, как герою победоносной войны. Осыпанного дарами и наградами хана с почестями отправили домой, в Касимов. Но долго отдыхать не дали, в 1562 году начавшаяся удачно для русских Ливонская война ожидаемо превратилась в войну с объединившейся Литвой и Польшей. Просвещенная Европа дождалась, пока Ливонский орден испустит дух, и тогда сообща обрушилась на Русь, чтобы забрать орденские земли. Сначала в войну вступила Речь Посполитая, которой спешно присягнул ливонский магистр, потом шведы с датчанами, имевшие виды на земли ордена. Естественно, не обошлось без экономических санкций и морской блокады.
Хан Шах-Али опять был призван в действующую армию и отправлен в самую горячую точку – под Полоцк. Вот запись от 1563 года:
Снова видим среди полководцев обилие татарских имен. Касимовское войско с сеитами в большом полку, и знакомый нам царевич Ядыгарь, и хан казанский, он же крещеный Семион Касаевич тут же, командует полком правой руки. Похоже, правильно его Грозный на кол не посадил – пригодился. Здесь же и пасынок Шигалея, юный Александр Сафагиреевич – сын царицы Сююмбике.
И каковыми бы кровавыми ни были традиции войн тех времен, сохранились свидетельства о гуманном подходе «московитов» в той войне. Например, в ходе осады Полоцка по результатам переговоров обороняющийся гарнизон был выпущен с миром.
Царевич Кайбулла в полоцкой кампании командует уже полком левой руки с «кадомской ордой». Почему-то этого царевича историки не жалуют, уделяя ему крайне мало внимания. В энциклопедиях о нем всего пара строк: пришел на службу русскому царю, получил город Юрьев, женился, ничем себя не проявил, умер. Однако имя Кайбуллы часто упоминается в списках полководцев русского войска. К примеру, в хрониках указано, что еще в 1556 году Кайбулла с воеводами, князьями Петром Щенятьевым и Дмитрием Палецким, отражая притязания шведов, вступили на их территорию, «взяли в оставленном городе Кивене семь пушек, сожгли его, опустошили берега Воксы, и вывели множество пленных».
Царевич Кайбулла удостоился отдельного упоминания в лицевом летописном своде Ивана Грозного о событиях Ливонской войны как умелый военачальник:
Самого Шигалея в походе 1563 года не видим, только его двор, потому что «по приходе в Смоленск, хан должен был прибывшее с ним войско отправить… воевать Литву, ему же самому велено было оставаться в городе»… Закончился тот поход взятием Полоцка; вероятно, после этого хан вместе с царем возвратился в Россию.
Встречается имя Шах-Али и в хрониках шведской войны, и там касимовцы с кадомцами пугали врагов одним своим видом. С тех пор одно только слово «казаки» наводило ужас на просвещенных европейцев.
С периодом Ливонской войны связана дошедшая до нас грамота Ивана Грозного (от 1563 года), написанная в ответ на жалобу ногайского князя Исмаила о взимании с его людей лишних пошлин:
Понятно, что «емлел» Шигалей «лутчие лошеди» у ногайцев вовсе не для себя, а для нужд войска – привычная для военных времен практика.
Что собой представлял Касимов в то время? По сути, место формирования и переподготовки воинских частей. Война постоянно требовала новых войск, к примеру, под Полоцком армия Ивана IV насчитывала уже 45 тысяч человек. Разноплеменные татары со всей степи, из Казани, Астрахани, с Кавказских гор ехали в Касимов, нанимались на службу в расчете на ратную удачу, подвиги и… наживу. Чего тут стесняться? В городах и баронских замках Ливонии было чем поживиться, кому-то особенно везло. К примеру, в Дерпте (Юрьеве) в тайнике епископского дома казаки нашли 80 000 талеров – сумму, вдвое превышавшую весь ливонский долг России. И стоило ливонцам воевать?
Еще больший доход приносили пленные. Даже крымцы притихли, чтобы не нарушать прямых поставок образованных «латинских» рабов в Кафу.
В 1564 году Шигалей с войском стоял в Вязьме, позже был направлен на зимние квартиры в Великие Луки, где и провел зиму 1564-1565 гг. Оттуда спешно убыл в Касимов, видимо, по причине нездоровья. Последний год жизни Шах-Али провел дома, в своем дворце, детей он так и не завел, но часто принимал в гости племянницу – дочь убитого в Казани брата Джан-Али. Был ей лучше отца, баловал, дал образование. Привечал и ее мужа, астраханского царевича Кайбуллу (Абдуллу). И опекал еще двух юных родственниц, которых тоже очень любил и старался устроить их судьбу. Желающих взять их в жены хватало, ведь Шах-Али был сказочно богат!
Остается загадкой, куда исчезли сокровища Шигалея. Понятно, что огромные средства пошли на каменное строительство в Касимове, на содержание войска и двора. Но и остаток должен быть огромным – добыча после взятия Казани, доход с жалованных великим князем земель, добыча в победоносной Ливонской войне, награда за командование войсками. Даже по самым скромным подсчетам Шах-Али к концу жизни обладал трудно исчислимым состоянием! Но ничто не вечно на земле.
Похоронен Шах-Али в текие – мавзолее, который сам же и построил за двенадцать лет до смерти. Наверное, эпитафия на его могильном камне могла получиться длинной, ведь столько пережито! Но мусульманские обычаи строги, в текие лишь дата постройки и надпись, что нет Бога кроме Аллаха, и хвала в его честь:
В отличие от многих приближенных Ивана Грозного Шах-Али от своей веры не отрекся.
Но все-таки, куда делись сокровища Шах-Али после его смерти? Получили ли его приемные дочки в наследство? Достались ли зятю Кайбулле, переехавшему в Касимов? И был ли уверен Шигалей в крепости касимовских стен? А в преданности своего окружения? Ведь из Крыма доносились тревожные вести, еще и городецкие Ширины роптали. Возможно, Шах-Али не рисковал держать все богатства в одном подвале, и его сокровища все еще ждут нового хозяина?
Солнце едва золотит верхушки деревьев, свежий ветер омывает этот мир. Сумерки растворяются, скоро наступит новый день.
Заканчивается утренний намаз, татары распростерлись в последнем глубоком поклоне. Молятся перед боем. Судьба казака – в руках Аллаха! Не может знать казак, вернется ли живым с битвы. То Всевышний ведает.
Вверяет казак себя воле Аллаха, но и сам должен позаботиться о себе. Вот с хорошим военачальником выжить легче и побеждать почетнее. Да и от самого казака тоже зависит, жить ли ему после битвы или остаться в поле на поживу дикому зверью. Выживают не самые сильные и смелые, выживают умные и подготовленные.
Хороший военачальник у казака Раиса Беркузле. Мурза Тохта из рода касимовских Ширинов. Опытный воин, смелый и умный. В большом уважении! На пиру у царя урусов сам хакан Иван ему чашу золоченую прислал! Здравицу за него поднимал! В бой Тохта берет только подготовленных казаков. Не самых смелых и лихих, а именно умелых, тех, кто лучше других исполнит им задуманное.
Русское войско терпеливо ждет, пока татары закончат утренний намаз. Ждут стрельцы, переминаясь с ноги на ногу, ждут пушкари, раздувая фитили, ждет боярская конница с длинными копьями и червлеными щитами. Ждут терпеливо, ведь татарам первым идти в бой.
На высоком холме у белого шатра государев воевода, бывший царь казанский, а ныне, как и прежде оного – салтан касимовский Шах-Али. Дольше других стоит он на коленях на скромном молитвенном коврике. Молит Аллаха, чтобы ниспослал победу славному воинству, чтобы в решительный момент не дрогнули правоверные бойцы.
Вот солнце оторвалось от линии горизонта. Грузный салтан не без труда поднялся на ноги, обернулся к своему воинству, махнул рукой. Пора!
Медленным шагом двигаются татары в передовые рубежи Большого полка меж молчаливых рядов боярской конницы. Выезжают вперед, вглядываются вдаль, там, в утреннем тумане едва проступают ливонские позиции. Вражеских воинов пока не видно, только развеваются на ветру белые знамена с черными крестами, что достались Ливонскому ордену в наследство от ордена Тевтонов.
Двадцатишестилетний казак Раис, сын славного Бахтияра, внук Махмуда, правнук Ибрагима Беркузле, в передовой сотне. Великую честь оказал ему мурза Тохта. В первой сотне только легкие всадники, без тяжелых лат и доспехов, в одних тягиляях. Без копий и пик, даже без щитов, но все – с полными колчанами.
Выстроились сотни казаков, ждут сигнала. И вот загрохотали разом походные барабаны, татары пришпорили коней, с визгом и гиканьем понеслись на вражеские позиции. Точно знает казак Раис, что ему сейчас делать – гнать кобылку как можно быстрее, хлестать плетью и визжать как можно громче.
Несется вперед татарская лава, комьями летит земля из-под копыт, все ближе вражеские позиции. И вот поднялись над ними белые дымки, блеснуло пламенем, раздался грохот. То заговорили ливонские пушки. Рвутся чугунные ядра под лошадиными ногами, косят все живое горячими осколками, ржут раненые лошади, падают наземь лихие казаки. Ничего не поделаешь, в бою без потерь не бывает. Либо ты, либо тебя.
Несется во весь опор казак Раис, старается не упустить из виду белый султан, что развевается над шлемом мурзы Тохты. За мурзой скачет улан также с белым бунчуком, а на вершине того бунчука золотой полумесяц. Пора! Разом бросили поводья татары, пустив лошадей в свободный бег, тянут из колчанов стрелы, пускают их в сторону немцев.
Все ближе позиции ливонцев, все гуще подают ядра в татарскую лаву. Но ядра – мелочь, куда страшнее для конницы картечь. Косит она конницу, как смерть безносая косой. Но не дошло дело до картечи, в первых рядах лавы случилось что-то непонятное. Заржали раненые лошади, проваливаясь сквозь жерди, покрытые дерном, покатились лихие казаки кубарем в ямы. То ливонцы приготовили русским ловушку: нарыли волчьих ям с острыми кольями на дне.
Заметались татары в беспорядке по полю, куда мощь татарская подевалась? Вот и улан белым бунчуком машет, а вокруг мурзы Тохты собрались верные нукеры, прикрывают его своими телами. Дал команду мурза, скачут теперь татары вдоль ливонских позиций, вдоль волчьих ям, посылая во врага стрелу за стрелой, но и сами падают от мушкетных пуль да арбалетных болтов. Плотен вражеский огонь, стремительно редеет передовая сотня, вот-вот не устоят под вражеским огнем татары. Не устояли! Снова замахал улан бунчуком, и казаки повернули лошадей, бегут после первой же атаки.
На вражеских позициях ревут медные трубы, медленно выезжают через проходы меж волчьих ям рыцари под белыми флагами с черными крестами. В сталь закованы те рыцари, и татарские стрелы их доспехам что укус комара. За рыцарями оруженосцы и сержанты с длинноносыми пистолетами, а за ними наемные рейтары с тяжелыми палашами.
Убегают татары, настигает их рыцарская конница. Придерживает кобылку Раис Беркузле, чтобы к мурзе Тохте ближе быть. И вовремя! Валится с коня улан с белым бунчуком. Из спины улана торчит арбалетный болт.
Подскакал Раис, перегнулся с седла, подхватил бунчук, поймал на себе взгляд мурзы. Доволен мурза Тохта, два пальца показывает – большой и указательный. Широко расставленные.
Знает казак Раис, что это за сигнал! Осаживает кобылку и размахивает бунчуком вправо-влево, чтобы все увидели. И лишь когда слышит хрип рыцарского коня за спиной, снова посылает свою кобылу в галоп.
Бегут татары, удирают от немцев. А рыцари во весь опор несутся, торопятся наказать дерзких дикарей, что в одних кожаных куртках да с кривыми луками осмелились напасть на закованное в железо войско Христово. Только никак не настигнут, тяжеловаты рыцари в доспехах, не угнаться им за легкими татарами.
Совсем близко до русских позиций осталось, и вдруг как по команде разделилась пополам татарская лава: две сотни налево, две сотни направо. И увидели ливонские рыцари прямо перед собой жерла русских пушек. Вырвалось пламя из чугунных и бронзовых стволов, и заржали лошади, и закричали люди, и посыпались с седел хозяева ливонской земли.
Одного залпа хватило, чтобы сбить первый рыцарский натиск, а из-за спин пушкарей уже выезжает русская конница. Выстраивается в несколько рядов и без промедления трогается на врага.
– Москва! – кричит высокий воин с ликом Спасителя на хоругви.
– Москва! – эхом отзываются конники.
То передовой московский полк князя Серебряного. Сначала – медленным шагом с поднятыми копьями, выравнивая ряды, переходят на рысцу и, наконец, пускают лошадей в галоп, наклонив смертоносные жала копий в сторону врага.
Страшна первая сшибка конных полков, тут сразу не скажешь, чья возьмет. Но русская картечь изрядно покосила рыцарское войско. Не выдержали немцы русского удара, те, кто выжил, и в седлах удержался, спасаются бегством. А русские теперь и не думают останавливаться, теснят немцев, за первой конной волной катится вторая, весь Большой полк пришел в движение.
– За Касимов! – раздается казачий клич.
Это вернулись после обманного маневра татары и ударили рыцарям во фланги…
…Тяжело дышит Раис Беркузле, не остыл еще от горячки битвы, крепко сжимает бунчук с хвостом белой кобылы и золотым полумесяцем. Смотрит Раис на вершину холма, где мурза Тохта дает доклад Шигалею и его воеводам.
Доволен Шах-Али, его советники отмечают на пергаментной карте позиции ливонцев, где у них пушки, где установлены рогатины, где вырыты волчьи ямы. Знают теперь русские конники, где проходы меж волчьих ям, знают пушкари, где немецкие батареи, куда бросать ядра.
А еще больше доволен Шах-Али, что попались немцы на старую татарскую уловку – ложное отступление. Урусы давно эту хитрость знают, после любой атаки строй держат, а вот немцы попались.
Мало что из этого слышит Раис Беркузле, но кое-какие слова военачальников до него доносятся, и он жадно их впитывает – здесь сегодня продолжается летопись славных побед Касимовского ханства. События этого дня, этих часов, этих мгновений будет пересказывать своим детям и внукам казак Раис!
Словно услышав мысли Раиса, возвышает голос Шах-Али:
– Сегодня прекрасный день, верные мои карачи! – восклицает великий хан, и сейчас он кажется Раису более стройным, даже статным, за спиной Шах-Али над холмом расступаются облака и солнечные лучи падают на землю… – Сегодня мы с вами стяжали славную победу, достойную наших предков! Пусть гремит в подлунном мире весть: где касимовцы, там победа! И горе тому, кто дерзнет против нас воевать…
Последние слова хан говорит почти шёпотом, но затаивший дыхание Раис слышит и их.
Заговорили разом мурзы, возносят благодарность Аллаху и отмечают мудрость своего военачальника…
Спускается мурза Тохта с холма, улыбается. Похвалил его великий хан, его и отважное войско. Мурза дает своим воинам команду отдыхать. Проезжает мимо первой сотни, от которой не осталось и половины. Остановился около Раиса. Раис протягивает ему бунчук. Качает головой мурза – ты поднял, тебе и носить. Перстень с пальца снял, Раису протянул.
К полудню в татарский стан прискакал гонец с сообщением от Шах-Али. Не выдержали немцы на левом фланге, пробила его русская конница.
Громко гудит барабан. И пяти минут не прошло, как всадники в седлах. У каждого на привязи запасная лошадь, свежая и сума с запасом на три дня – сухари да вяленая баранина.
Быстрой рысью движутся татарские сотни на левый фланг, где русские прорвали немецкую оборону. Но сильно еще ливонское войско, немцы пытаются вернуть свои позиции, идут в атаку рейтары и пикинеры. Русские стрельцы держат строй и сами переходят в атаки, бьют врага бердышом и прикладом. Не в помощь стрельцам прибыли татары, другая у них задача. Теперь – в галоп, не вступая в мелкие стычки, вглубь ливонской земли.
Ведет мурза Тохта касимовское войско туда, где татар не ждут, туда, где татар еще не видели…
Улан Раис подгоняет лошадь, теперь он среди нукеров мурзы Тохты. Великая честь!
Не любят татары штурмовать крепости, не любят и не умеют. Тем более, если крепость не деревянная, а каменная. Деревянную можно поджечь огненными стрелами, а что с каменной делать? Камень не горит.
А здесь все крепости каменные – рыцарские замки. Конечно, замок – не город. Русские города стенами обносились, чтобы сберечь от врага не только дружину, но и самих горожан да окрестное население. У немцев иначе. Замок предназначен только для самого барона и его семейства. Защищают такой замок два десятка стражников и пара опытных сержантов, что стоят на содержании у рыцаря. Но и такого малого воинства хватает, чтобы обороняться. Больно уж стены высоки и крепки. А еще вокруг ров, наполненный водой, и подъемный мост. Такую твердыню только пушками бить. Да отстала русская артиллерия с обозами, не угнаться им за татарской конницей.
Что ж, и на эту каменную мощь у татар нашлось свое оружие. Собирают татары по округе хашар – пленников из местных. Берут всех без разбора и гонят, как стадо, к замку. Вот их и заставляют забрасывать рвы хворостом и ставить к стенам штурмовые лестницы.
Но сейчас, кажется, обойдется без лестниц. С ужасом смотрят защитники замка с высоких стен на то, что творится перед мостом. А там стоят на коленях местный ксендз и его служки, пойманные в соседнем городке. Лютые урусы свои кривые сабли приставили к шеям пленных.
Выходит к мосту Петр-толмач, что нарочно приставлен к сотне мурзы Тохты. Из местных он, из батраков, еще юным сбежал от своего барона в вольный Новгород, там в православную веру и обратился, стал русским. Служил толмачом у ганзейских купцов, а как услышал о войне, сам прибился к русскому войску. Знает он язык латинян и нравы их тоже знает. А ненавидит их так, что как жизнь свою батрацкую у барона вспоминает – зубами скрипит. Очень полезный человек!
С Петром рядом стоит приставленный к нему Раис Беркузле. Охраняет.
Кричит Петр-толмач, чтобы стражники открывали ворота, иначе всем пленным сейчас же пустят кровь. Кожу с них живьем сдирать будут, огнем жечь. Не отвечают со стен, будто и не слышат.
Мурза Тохта дал знак, и один из уланов легонько полоснул саблей по горлу церковного служки. Повалился отрок наземь, забился в агонии, суча ногами по окровавленному снегу. А улан тут же хватает за шиворот седовласого ксендза и приставляет саблю к его горлу.
Кричат со стен крепости, просят остановить убийства, зовут на переговоры.
Въехали переговорщики в крепостной двор, остановились. Оглядывается улан Раис по сторонам, дивится премудрому устройству. Хороша крепость. Стены крепкие, справные, наверх ведут удобные лестницы, тоже из камня сложенные. На стенах кнехты с арбалетами, а у двоих имеются даже ручные пищали с дымящимися фитилями.
Сам замок хоть и невелик, в два этажа, но пристроена к нему высокая круглая башня с бойницами. Если враг прорвется за стены замка, в такой башне запросто можно отсидеться. Мудро придумано!
Барон сед и бородат, в стальном доспехе, кольчужная накидка на голове. За его спиной топчется совсем юный оруженосец в ливрее с гербом на груди, в руках держит большой рыцарский шлем, украшенный перьями, и с ненавистью смотрит на переговорщиков.
Толкнул легонько Петр-толмач ксендза в спину, тот залопотал по-немецки. Уговаривает барона открыть ворота, за что его и семейство со всем добром урусы без помех из замка выпустят. И на том они готовы крест целовать.
Протягивает ксендз Раису Беркузле крест о четырех концах, смотрит на него татарин удивленно. Петр-толмач подмигивает, мол, целуй, раз тебя за руса принимают. Пожал плечами Раис, поцеловал. Петр тоже охотно к распятью приложился. Договорились!
…Со скрипом поднимается деревянная решетка, открываются ворота. Первым выезжает из замка рыцарь в белом плаще с черным крестом на плече, рядом с ним освобожденный ксендз на смирной лошадке. За ними оруженосец рыцаря и два сержанта. Из оружия при них только мечи, все остальное по уговору оставлено в замке. Следом выкатывается повозка с семейством барона и еще две с сундуками и разными тюками. Рыцарское добро. Видно, наспех собирали, из одного мешка виднеется горло серебряного кувшина, и волочится по снегу рукав бархатного платья. За возами идут два десятка воинов со щитами, с которых дикая кошка оскалила пасть – рыцарский герб. За воинами толпой баронские дворовые: повара, конюхи, служанки да няньки с узлами на плечах.
С опаской смотрят латиняне на татар, на их лохматые шапки, на кривые сабли. Улыбаются татары, машут латинянам. Толмач Петр крикнул им вслед что-то обидное, повернулся задом и похлопал себя по ягодицам. Оглянулся рыцарь, увидел, выругался по-своему, погрозил кулаком Петру.
Зря это он. Знает улан Раис, не уйти далеко латинянам. В ближайшем лесочке ждет их в засаде полусотня казаков. Нет, убивать никого не будут, незачем портить ценный товар, хватит с них арканов и крепких веревок. А что до клятвы и крестного целования, так нет никакого дела Раису до латинянского бога, распятого на кресте. Что, бог дал себя распять? Слабый бог! Вот у правоверных – правильный бог! Аллах сильный и всемогущий!
Дал команду мурза Тохта, въехали татары в распахнутые ворота замка.
Ходит Раис Беркузле по каменным залам, по переходам и длинной галерее, удивляется. И как тут люди живут? Холодно в замке и неуютно, везде сквозняки. Камины с прожорливыми пастями, сколько дров не жги – все равно холодно, то ли дело в юрте.
Зато стены увешаны щитами с крестами и ткаными гобеленами. И на всех гобеленах доблестные рыцари с крестами побеждают врагов, колют их копьями, рубят мечами. Враги – жалкие язычники, на коленях пощады просят. Рыцари их вяжут и ведут в полон. Знакомая история. На одном из гобеленов рыцарь с крестом топчет знамя с полумесяцем. Нахмурился Раис. Содрал гобелен со стены – знатный потник для кобылки выйдет.
Наверху – баронская спальня. Окна здесь из настоящего стекла в свинцовых рамах. В юрте такое ни к чему, а вот если дом на Оке ставить, то очень пригодится. Жаль, тяжелые рамы, с собой не уволочь. У стен спальни стоят раскрытые сундуки, знать, хотела баронесса все свои наряды с собой забрать. Куда ей столько?
Сидит баронесса на лавке у окна, бледна, как смерть, на Раиса затравленно смотрит, от страха трясется. Зря она так за честь свою беспокоится. Глянешь – ни рожи, ни кожи, волос редкий, грудь висит. Раис такую и в наложницы даром не взял бы. Другое дело ее служанка, эта хороша. Но пока не до нее.
Запер пленниц Раис, подергал дверь за ручку, ключ спрятал на груди. В соседней комнате слышится веселый смех – Петр-толмач на широкой кровати под балдахином валяется голый в обнимку с еще одной служанкой и кувшином красного вина. Пьян и весел Петр. Похлопал захмелевшую подружку по румяной щеке, потянулся с ложа еще за вином, а спина-то у Петра сплошь в старых шрамах от батогов – память о бывшем хозяине.
Спустился Раис во двор, проверил посты, особо те, что у ворот и у железных дверей, которые ведут в подвал башни. Баронская тюрьма, там барон держал своих личных врагов и неплательщиков. А теперь сам связанный валяется со своими сержантами.
Начеку посты, знают татары, что поблизости рыщут ливонские разъезды. Оставшись довольным, Раис пошел с докладом к мурзе.
Жарко в каминном зале, не жалеют дров татары, в каждом камине жарится по барану, истекая жиром. Мурза Тохта сидит на баронском троне в баронской же короне, смеется, глядя, как кто-то из казаков пытается натянуть на себя полный рыцарский доспех. Ну и доспех, одних ремней две дюжины. И наплечники здесь, и налокотники, и кираса, юбка из стальных пластин, набедренники, железные наколенники, даже остроносые сапоги и те тоже из железа. Кое-как водрузили доспех на татарина общими усилиями, ремни затянули, напялили ему на голову шлем, опустили забрало. Попытался казак шаг сделать, да так и грохнулся на пол. Вот смеху!
Выслушал мурза доклад Раиса, рукой махнул, велел отдыхать. Завтра трудный день.
Где-то грохочет война, а в Касимове царит мирная тишина, лишь иногда нарушаемая тревожными вестями с запада, где воюют касимовцы…
Маги-Салтан макнула перо в чернила, и высунув от усердия кончик языка, вывела последнее слово. Отложила перо и прочитала написанное:
Сура из священной книги Коран. Написано почти без помарок и строчки все ровные, красивые. Мулла должен остаться доволен. Когда проснется…
Маги-Салтан покосилась на задремавшего в кресле муллу, соскользнула с лавки, подбежала к окну и осторожно глянула вниз. В саду под дворцовой башней раздавался задорный девичий смех, то дворовые девчонки – дочери уланов и дворцовой прислуги – развлекались игрой в жмурки: завязали одной глаза платком и теперь разбегались по сторонам, хлопая в ладоши, а она их ловила.
Здорово как! Вот бы с ними побегать по свежей травке, посмеяться, поболтать, посплетничать… Подумала и своих же мыслей испугалась. Как можно о таком думать?! Она – не простолюдинка, не дворовая, она – касимовская царевна! Самого хана Шах-Али приемная дочь!
Мулла заворочался в кресле, спросонья хлопая глазами, Маги-Салтан тут же отбежала от окна и заняла свое место за столом, взялась за перо, сделала вид, что пишет.
Трудное дело быть касимовской царевной. Каждый день кроме пятницы занятия с муллой. Коран читать, суры учить. Ветхозаветных пророков одного от другого отличать. Деяния пророка Мухаммеда знать до малейших подробностей. Арабскими буквами писать без помарок. А еще считать: прибавлять и отнимать, умножать и делить. А еще знать, куда и как встать, когда позовут с женской половины в мужскую, какому гостю как поклониться, какое слово сказать. И после занятий не погулять, не побегать в саду с девочками, в лучшем случае ходить неспешно с няньками под охраной уланов. И поговорить не с кем, сестру Хан-Салтан в прошлом году Аллах призвал, сгорела от лихорадки. А с няньками говорить скучно. Разве что с вороном Хасаном, но он что-то давно не прилетает. Скорей бы уж дядюшка приехал, что-то он в Москов-граде задержался…
Мулла окончательно проснулся, взял пергамент, прочитал написанное принцессой. Кивком оценил, принялся диктовать дальше: «Я послал тебя просветить род человеческий, неверные же, услышав, что ты проповедуешь учение Алкорана, захотят смутить тебя взорами своими и, завидуя тебе, станут говорить, он одержим бесом».
Маги-Салтан вздохнула, заскрипела пером и вдруг услышала громкий шум и крики с улицы. Мулла, кряхтя, встал, подошел к окну, глянул вниз, сказал с улыбкой:
– Великий хан вернулся.
Стремглав спорхнула Маги-Салтан по каменным ступеням дворца, выбежала во двор. Любимому дядюшке уже помогли спуститься с лошади, он шел навстречу, широко раскинув руки для объятий. Подпрыгнула, обняла за шею, заливаясь счастливым смехом. И хан встрече рад, улыбается, дает знак уланам, поднесли они кованый сундук, откинули крышку. Подарки для приемной дочки из Москвы привез.
Чего тут только нет! Настоящее сокровище для двенадцатилетней невесты! Белила и румяна из земли немецкой в специальном коробе. Платки и шали ярких расцветок. Шальвары атласные из самой Персии! Калфак, вышитый жемчугами. Чулпы, сережки и перстеньки в резном ларце. Сапожки мягкие из красной кожи. Шапка соболья с пером диковинной птицы. Зеркальце в серебряной рамке с витой ручкой – на себя красавицу смотреть!
А в отдельной корзине лакомства: пряники медовые, орехи да финики сладкие.
Не удержалась Маги-Салтан, надела соболью шапку и в зеркало на себя глянула. Красота неземная! С вызовом посмотрела по сторонам. Глядят на нее уланы Шах-Али во все глаза. А девчонки-то дворовые с какой завистью смотрят.
Нет, все-таки хорошо быть принцессой касимовской!
Красив каменный дворец Ханкермана, великолепна его каменная башня. Есть в подвале башни тайная комната без окон. Ту комнату закрывают две двери: одна дубовая с решеткой, вторая и вовсе железная. Двери запираются хитрыми немецкими замками, а ключи хранятся только у самого Шах-Али да у двух его самых ближних советников. Причем у каждого ключ лишь от одной двери. Хоть и доверяет великий салтан своим визирям, но так надежней. Днем и ночью охраняют вход самые преданные уланы, но ни один из них не видел, что хранится в заветной комнате. А ворон Хасан видел!
В подвале есть хитрые окошки для доступа свежего воздуха, чтобы не образовывались сырость и плесень. Узкие окошки, человеку не пролезть. А Хасану – запросто. Любит ворон посещать ту комнатку, он любопытен и очень падок до блестящих штучек. Но обычно там совсем темно, и только когда великий хан спускается в подземную комнату, она освещается факелами или масляными лампами. Вот и сейчас, едва услышав скрежет ключа в замке, чуткий Хасан слетел с верхушки башни и проскользнул в узкий лаз.
Обычно Шах-Али спускается в свою казну с двумя верными нукерами и, сверяясь с принесенными записями, отсчитывает им серебро из большого сундука, что хранится в коридоре меж двумя дверями. Значит, после полуденного намаза будут выдавать жалование двору и казакам.
Иногда салтан приходит в подвал один, плотно запирает за собой обе двери, зажигает факелы и лампады, открывает крышки и долго ходит меж ящиков, ларей и сундуков, шаркая подошвами турецких туфель с загнутыми носами. Бурчит чего-то, видимо, складывает или умножает в уме.
Но сегодня с ханом любимая воспитанница Маги-Салтан, и хоть она ему приходится внучатой племянницей, Шигалей ее ласково зовет дочкой.
Шах-Али, подсвечивая факелом, быстро запер изнутри первую дверь, потом вторую, железную, велел дочке подождать и привычно начал зажигать факелы на стенах и плошки с маслом. В этот момент Хасан протиснулся в узкое окошко и вспорхнул на большой ящик. Девушка от испуга прижалась к хану, но он рассмеялся и нежно погладил ее по щеке.
– Не бойся, дорогая Маги-Салтан, это же Хасан – мой самый надежный страж сокровищ. Знаешь, почему самый надежный? Он не ворует! Берет немного, и то, только когда я сам дам. Как плату за верную службу! Кстати, он умеет говорить и благодарить за подарки. Ну-ка, Хасан, выбирай! Знаю, что тебе больше всего по вкусу.
Шах-Али подошел к небольшому сундучку и откинул крышку. Девушка восторженно вскрикнула. Сундучок был доверху наполнен драгоценными камнями, волшебно искрящимися в свете лампы. Рубины, алмазы, сапфиры и изумруды… А также бирюза и яшма, нитки жемчуга… Ворон радостно каркнул: «Рахмат!» и перелетел на крышку сундука. Долго выбирал, наконец, подцепил клювом большой красный камень.
– Я так и знал! – рассмеялся Шах-Али. – Он всегда выбирает рубин. Я ведь дружу с ним с детства, с этим вороном. Да, мне не было и двенадцати, когда уланы моего отца изловили Хасана и посадили в клетку, чтобы позабавить нас с братом. Говорящий ворон как-никак. Мой бедный брат Джан-Али, он так смеялся, когда Хасан говорил «Рахмат»… Этот ворон ездил со мной в Казань, жил во дворце. Выходил из клетки и важно вышагивал по коврам, его боялись даже дворцовые собаки. А тамошние визири и вовсе считали его посланником шайтана.
Маги-Салтан невольно улыбнулась. Она уже слышала эту историю, но ей нравилось, как преображался вечно хмурый дядюшка, рассказывая о прошлом, о Хасане и о себе. Шах-Али продолжил:
– Когда мне пришлось бежать из Казани и скитаться в лесу, мы едва его не съели. Так были голодны. Но, к счастью, встретили рыбаков. А потом, много позже, я его в новой золотой клетке подарил Сююмбике, хотел порадовать… Вот, выпустила Хасана, но он всегда рядом со мной… А она…
Хан не договорил, тяжело вздохнул, открыл следующий ларец. В ларце блестели золотые перстни с самоцветами. Хан взял перстень с изумрудом, надел его на мизинец, полюбовался зелеными искорками в свете факела.
– Эти камни привезены из Персии и из далекой страны Индии. Слышала о такой? Богаче этой страны нет в мире! Это – страна чудес, там так жарко, что все ходят голые, все растет из земли само, и в год собирают три урожая. Даже землю там пашут не на лошадях, а на огромных животных – слонах. Это очень большой зверь с рукой вместо носа и с клыками. Видишь вон там, в углу, длинные клыки? Вот такие у слона зубы. Они очень ценны, из них вырезают самые лучшие гребни и амулеты! Мне привезли эти клыки из Индии для нового трона. За большие деньги! Трон индийского хана тоже сделан из слоновой кости и украшен золотом и драгоценными камнями.
Маги-Салтан внимала дядюшке, боясь прервать его рассказ, а Хасан тоже слушал Шигалея, склонив голову набок. Он вообще любил слушать этого мудрого человека, а тот, кажется, вошел во вкус. С трудом открыл тяжелую крышку еще одного сундука.
– Здесь – золото! В этом мире, дорогая дочка, ничего нет ценней золота и драгоценных камней! Именно золото и камни заставляют людей совершать разные поступки, и прекрасные, и самые ужасные. Здесь старые греческие монеты с ликом византийских деспотов, а здесь – древние дирхемы, видишь, какие они плоские. На каждой из монет начертаны слова хвалы Аллаху и имя правителя провинции, а также год чеканки. Смотри, вот эта монета и дата на ней… В этом году я еще не родился, и дед мой еще не родился, а монета блестит как новая. Таково оно, золото! В этом сундучке новые корабленники. Видишь, отчеканен корабль, это самые тяжелые золотые монеты из страны Англии, там тоже живут христиане, поэтому здесь крест. Но любому купцу, поверь мне, все одно, что имя Аллаха, что крест, лишь бы золота было больше, – здесь Шах-Али коротко рассмеялся. – Такова она, купеческая порода, будь то правоверный, христианин или иудей… А вот меха. Это соболь! Потрогай, какой мягкий! Помнишь, я тебе на именины подарил шубу из соболя. Теплая? Так вот, одна такая шкурка стоит двадцать золотых флоринов. Эти монеты привозят генуэзские купцы в Крым, где соболь стоит еще дороже!
Шах-Али отложил шкурку в ворох ей подобных и открыл следующий сундук, доверху набитый золотой посудой. Здесь были изящной работы кувшины, мисы, сулеи, кубки, подсвечники, подносы и ковши. Хан взял небольшой кувшинчик, погладил его резную поверхность.
– Великий мастер делал. Посмотри, какие формы, какой благородный изгиб, какой тонкий узор. Но… в нашем мире это ценится мало. Для большинства гораздо ценнее вес этого кувшина. Знаешь, когда-то все это стояло в большом зале моего дворца. Все эти кувшины и кубки просто радовали взор, мой, моих жен, моих гостей. А потом охрана поймала улана, который во время пира украл со стола золотую чашу. Вот так, сунул за пазуху и хотел вынести. Он вовсе не был беден, тот улан, просто напился и решил порадовать подарком молодую жену. Нет, я не стал его казнить и не стал рубить ему руку по закону, просто велел высечь в назидание другим. Воровать – грех! Но и вводить людей в искушение – тоже грех, пусть лежит здесь, а поесть можно и с серебра. – Касимовский царь помолчал несколько мгновений и закончил иронично: – Хотя серебро тоже воруют…
Шах-Али аккуратно положил кувшинчик обратно, взял два кубка.
– Эти кубки – подарки от великих князей. Этим пожаловал меня князь Иван на пиру после взятия Казани. Хм… Кубок вместо трона – не самая лучшая замена. Но да ниспошлет Аллах ему здоровья и долгих лет. Воистину – он великий правитель! А это подарок от князя Василия, мир его праху. На том пиру он пожаловал меня кубком и Каширой. А потом сослал в Белоозеро, где от холода у моих жен стучали зубы, и они не могли заснуть из-за крыс, которые бегали ночами по их ногам…
Шигалей вернул кубки в сундук и захлопнул крышку.
– А что здесь? – спросила Маги-Салтан, указывая на длинный ящик.
– Это драгоценные ткани. Шелк и бархат. Ты знаешь, что лучший шелк добывают из червей в далеком Китае?
– Да? – Девушка провела ладонью по гладкой поверхности рулона сочного алого цвета. – А я думала, в стране Персии.
– Персы просто украли секрет шелка у китайцев и привезли червей к себе, – поведал Шах-Али. – Да, отвратительные такие белесые червяки, которые постоянно едят листья тутового древа, а потом вьют из своей паутины коконы. Из них прядут шелк. А лучшую алую краску добывают из мерзких слизней, похожих на наших улиток. Их находят на берегах теплых морей. Вот так бывает в жизни: самые отвратительные и мерзкие существа дают самые красивые в мире ткани.
– А почему тот сундук больше других? – спросила Маги-Салтан, показывая на окованный железными полосами огромный сундук в коридоре меж двух дверей.
– Это казна, – как-то скучно ответил Шах-Али, вернулся в коридор и достал из-под тяжелой крышки прут тусклого белого металла толщиной в большой палец. – Русское серебро, полугривенки, рубли. Налоги, таможенная пошлина, ясак, выход от русских князей – все стекается в этот большой сундук. И, признаюсь, звон чистого серебра меня радует. Но когда приходит время платить жалование моему двору и войску, сундук сразу становится легче. И это огорчает.
– Но почему он стоит в коридоре отдельно?
– Потому что моим нукерам не нужно знать, что хранится здесь, за железной дверью. Зачем вводить людей в искушение? Людям вполне хватает звонкого серебра. Видишь, сейчас сундук почти полный, а когда-то я радовался пяти рублям, полученным от юного князя Ивана там, на Белоозере. Но жизнь изменчива, и вот когда на дне этого сундука не останется и мелкой монеты, тогда и царству придет конец.
Шах-Али небрежно бросил брусок серебра обратно в «казну», вернулся в сокровищницу подошел к следующему сундуку, откинул крышку.
– Здесь, дочь моя, то, что дороже всякого золота, мехов, тканей. Что сильнее всего!
– Что же это? – шепотом спросила девушка.
Салтан вытащил из короба саблю в тяжелых золотых ножнах, украшенных самоцветами. Обнажил остро отточенную сталь, полюбовался узором на клинке.
– Это оружие! Силой оружия добыто все это, – Шах-Али указал саблей на сундуки с сокровищами. – И только силой оружия все это можно сохранить. Но что оружие без ума? Без мудростей? Свитки мудростей вместе с Кораном хранятся в моей дворцовой библиотеке, но их, заметь, никто не ворует. Мало кто верит в их ценность. А ведь только мудрость позволяет сделать оружие еще сильнее!
Отложив саблю, хан вдруг улыбнулся, достал из сундука длинноносый пистолет, быстро насыпал пороху на полку из рога с серебряной чеканкой, ловко взвел курок и навел дуло на факел на стене.
Раздался грохот, факел осыпал сокровищницу искрами, девушка испуганно зажала уши руками, а ворон выронил камень из клюва.
– Ну, прости, прости, испугал мою девочку! – Шах-Али рассмеялся, разгоняя дым ладонью и пряча пистолет обратно в сундук. – Смотри-ка лучше, что я тебе сейчас покажу.
Салтан, все еще посмеиваясь, подошел к отдельно стоящему ларцу, покрытому тонкой резьбой и сурами из Корана, откинул крышку, что-то из него достал.
– Ну, как тебе великий хан казанский? – весело спросил Шах-Али.
Девушка неуверенно хихикнула, а Шигалей повернулся лицом к большому зеркалу в тяжелой раме, словно специально установленному у двери под факелом. На голове у хана была высокая царская шапка, в руках – золотой ханский жезл, символ высшей казанской власти.
Шах-Али уже не улыбался, он грустно смотрел на свое отражение в драгоценном венецианском зеркале.
И ворон вдруг заметил, как по щеке великого хана скатилась слеза…
Знает Маги-Салтан, что поступает скверно, а ничего с собой поделать не может. Не слушает увещеваний разума девичье сердечко, гулко колотится, едва почувствует любимого. Сердечко-то не обманешь!
Маги-Салтан исполнилось восемнадцать лет, она уже завидная невеста. И созрела вполне, все естество девичье просит любви. Но не торопится дядюшка Шах-Али выдавать ее замуж, все ждет веления великого князя, царя Ивана. За кого скажет, за того и пойдет. И будущий муж вместе с ее рукой все царство и получит. Говорят, что просит ее руки сам Девлет-Гирей, крымский царевич. Он – великий воин, молод и видом хорош, но…
Не о нем помыслы касимовской принцессы, не он во снах к ней на ложе приходит, слова ласковые говорит. А совсем другой, тот, что совсем рядом…
Когда же все это началось? Да как обычно, весной, когда вишни и яблони в ханском саду под башней начали сбрасывать цвет. Гуляя с нянькой по этой красе, наткнулась Маги-Салтан на птенца дрозда-рябинника, едва на него не наступила, вот и вскрикнула от неожиданности. Из кустов тут же выскочил улан с обнаженной саблей. Красив и молод, усы тонкой ниточкой над верхней губой, крутит головой, ищет неведомого врага, жизнь свою готов за принцессу отдать без раздумий. Вот тут и екнуло девичье сердечко. А когда птенца ему передавала, коснулись едва руками, и в глазах сразу пелена, груди для дыхания не хватает. Ах, какой он ладный, ловкий, мигом влез по стволу, положил птенца в гнездо и обернулся. Ах, как хороша его улыбка!
С того дня и потеряла покой касимовская принцесса. Как в охранной смене есть красавец-улан, так радостный день: и солнце светит ярче, и ветерок ласковей, и глаза у Маги-Салтан словно искрятся. А нет его в смене, хмурый день, все плохо, все из рук валится.
Зовут Мустафой-Ибрагимом. Она даже разузнала о нем некоторые подробности. Восемнадцать лет. Потомственный воин, еще его прадед служил первому касимовскому салтану!
Не сразу Мустафа-Ибрагим распознал такое расположение к себе, но ведь и он молод, и его сердце не камень. Заметил он взгляд «с искорками» и искреннюю улыбку. Да и как не влюбиться в такое совершенство?! Только не может он даже слова сказать о своей любви. Запрещено принцессе одной на улицу выходить, ее непременно должны сопровождать нянька или мужчина-родственник. Но дядюшка все в делах и походах, а как явится во дворец, то все больше лежит – хворает. Старенький он уже и весом тяжел. Но таким уж создал его Аллах!
Маги-Салтан пробует баловать любимого подарками. Пытается делать все скрытно по девичьему разумению, да разве утаишь? Вот кинжал подарила в серебряных ножнах якобы за лихую джигитовку и пояс нарядный, золотом шитый. У дядюшки этих кинжалов и поясов два сундука. Но не носит подарок дорогой лихой улан – опасается сплетен да слухов. Откуда у простого улана пояс, шитый золотом?!
Вот уж год длится тайная любовь, а ни разу не остались молодые наедине, ни разу не поговорили. Только обмениваются тайными знаками. Выходит Маги-Салтан утром из дворца, а на башне дежурит Мустафа-Ибрагим. Остановится, глянет мельком, вздохнет глубоко, руку к сердцу приложит: «Сердце мое – твое!» И улан в ответ поклонится низко, приложит руку ко лбу: «Все мысли мои о тебе!»
Но сегодня вечером хочет Маги-Салтан услышать эти слова своими ушами, а не разгадывать жесты. Решила она побаловать своих нянек, купила им большой кувшин пенного меда. Няньки любят мед, хорошо спать будут, крепко, тем более что Маги-Салтан добавила туда сонной травы. Только догадался бы любимый сегодня после смены караула заглянуть в заветное место и прочитать ее записочку: «После вечернего намаза приходи к тому дубу».
Маги-Салтан знает, что любимый стал учиться грамоте недавно, и послания надо писать проще. Куда уж проще, и дуб «тот» только один, на берегу, на ветке «того» дуба любит отдыхать говорящий ворон Хасан.
Выпили няньки после сытного ужина чая, да и повалились на дворцовые ковры спать с блаженными улыбками на устах. Подействовала сон-трава!
Недолго думала касимовская принцесса, на цыпочках спустилась во двор, быстро проскользнула к тайной калитке в дворцовой стене. Легко открылся смазанный замок, а за калиткой привязана молодая лошадка. Забралась Маги-Салтан в седло, накрыла голову глубокой накидкой. Узнает кто из поздних прохожих – быть беде, только когда это влюбленных останавливало?..
Смотрит ворон с ветвей дуба и удивляется. Вот молодой улан и юная принцесса. Они полны сил и красивы, их тянет друг к другу… Но стоят молодые, держатся за руки, смотрят друг другу в глаза, слова говорят. Не смеет молодой улан даже обнять любимую, хоть сердце стучит так, что отсюда слышно.
Не понять ворону, что огромная пропасть пролегла между этими двумя молодыми людьми, что она шире и глубже реки Оки, поблескивающей в лунном свете. И пропасть эта – происхождение. Никогда простому казаку, пусть и принятому в уланскую сотню, не стоит и мечтать о высокородной невесте. А если она еще и потомок великого Чингисхана…
Заскучал Хасан, пристроился поудобнее на ветке, задремал.
Час перед рассветом – самое трудное для охранников время. Такая тишина, таким покоем веет с покрытой дымкой Оки, что глаза слипаются сами собой. Но крепится улан Мустафа-Ибрагим Беркузле, правнук Одноглазого, борется со сном, зорко следит с дворцовой башни за внутренним двором и за дорогой перед воротами Ханкермана.
Вечером дворцовую стажу предупредили, чтобы в эту ночь она была особенно внимательна. На утро у хана намечено дело. Вот прозвучала команда начальника дворцовой стражи, и двор перед башней вдруг осветился десятками факелов, подъехали к едва заметной двери две большие арбы.
Чуток сон у лесного ворона, дремавшего на куполе башни, сразу услышал он знакомый скрежет ключей в немецких замках. Слетел Хасан к заветному окошку, протиснулся в узкий лаз. Надеется получить еще один блестящий камушек. Но сейчас великому хану не до бесед с мудрым вороном, стоит он с факелом у двери, указывает нукерам, какие сундуки брать. Торопятся нукеры, выносят к арбам ящики и сундуки, сгибаясь от тяжести. С огорчением заметил Хасан, что его любимый сундучок с блестящими камнями вынесли из подвала первым делом.
Стоит хан Шах-Али в опустевшей наполовину комнате, смотрит на сундуки с драгоценными тканями, на ворохи собольих мехов. Нет, их он не возьмет, не сохраниться им в сырости каменоломен. И казна пусть будет под рукой. Да и не по силам никому этот сундук отсюда вынести, очень уж тяжел. Вздохнул Шигалей, звякнул ключами, пошел к дверям…
Начальник ночной стражи помахал факелом и велел Ибрагиму-Мустафе спуститься, чтобы сопровождать салтана. Удивился улан, но приказание выполнил: надо, так надо.
Быстро идет по Оке ладья, острый нос рассекает утреннюю дымку, налегают гребцы на весла. Дюжина разноплеменных гребцов – все рабы касимовского хана. Кружит над ладьей ворон Хасан, беспокоится о заветном сундучке с каменьями, видел, как его с арбы на ладью перенесли.
На корме ладьи накрыт столик, за ним на диване, застеленным армянским ковром, двое в богатых одеждах: грузный Шигалей и высокий, худой, как жердь, его зять седобородый Кайбулла. Он ненадолго оставил войско в Ливонии и прибыл навестить семью, вот и позвал его Шигалей для важного дела.
Скверные вести приходят в Касимов. Плохо в Ливонии, король польский и князь литовский Батор собрал против русских большое войско. Теперь уже русским приходится держать оборону. Но еще хуже вести из Крыма. Говорят, хан Девлет собирает несметное войско, хочет Москву воевать. А раз Москву, то и в Касимов наведаться может, остался у него зуб на весь Ахматов род. Местные Ширины словно того и ждут: сидят в своем Городце, смуту затевают. Не дают им покоя слухи о богатстве бывшего казанского хана.
Жалеет Шигалей, что не успел воплотить в жизнь мечту – построить в Касимове каменную крепость с неприступными стенами и мощными пушками, как в Свияж-граде. Деревянные стены нового Касимова Девлет-хан запросто сожжет, а дворец разрушит. Что тогда станет с бесценными сокровищами? Достанутся злейшему врагу? Лучше уж заранее спрятать их в укромном месте.
Зашуршало дно ладьи о песчаную отмель, подняли гребцы весла. Глянул Шигалей на берег, узнал место. Малево, каменный карьер, где брали белый камень для минарета и мечети. Приплыли! Хан велит спускать сундуки на берег.
Нукеров хан оставил на берегу – охранять рабов. Отправились только Мустафа-Ибрагим еще с одним уланом. Но и им Шах-Али приказал остановиться на краю каменоломен, где обычно готовый камень грузят на телеги. Только с зятем Кайбуллой чуру в каменоломни повел.
Волнуется ворон Хасан, кружа над штольнями. Ушли под землю Шигалей и Кайбулла, а с ними гребцы с ящиками и сундуками, и что-то давно их не видно. Но вот показались, возвращаются налегке к ладье, где ждут их верные нукеры. Отчалила ладья от берега, быстро развернулась и пошла к Касимову.
Причалила ладья к берегу у пристани с соляным складом, гребцы сложили весла, ждут от хана если не награды, то хоть сытного завтрака. Но не судьба. Кивнул Шигалей нукерам, разом обнажили они свои кривые сабли. Лишь один из рабов успел вскрикнуть перед смертью, остальные полегли молча. Побросали нукеры мертвые тела за борт, тихими всплесками приняла несчастных Ока-река.
Понимает ворон: никто не должен знать места, где Шигалей спрятал свои сокровища. Жаль, не подарит больше Хасану хан самоцветного камушка. Рабы завалили проход в ту штольню тяжелыми камнями, даже узкого лаза не осталось.
Каркнул ворон обиженно, подхватил со столика перед диваном серебряную ложечку и полетел к Старому посаду. Там, в дупле дуба за кладбищем хранил он свои сокровища: камушки, брошки, перстеньки, пуговицы, монетки. Все что блестит.
Под вечер улан Мустафа-Ибрагим остановил коня у отцовской юрты, спрыгнул на землю. Не узнать сейчас улана, обычно весело его лицо, улыбка на устах, щеки румяны. А сейчас бледен он как смерть. Перед глазами до сих пор окровавленные гребцы. Лежат на деревянной палубе, около каждого растекается кровь.
Не мальчик уже Мустафа-Ибрагим, скоро двадцать лет! Повидал он и дальние походы, и людскую смерть. Но то в бою, когда каждый с оружием бьется за жизнь. Другое дело гребцов безоружных рубить. Полную дюжину за считаные мгновения.
Вышел из юрты Назар Беркузле, глянул в лицо сыну, сразу понял – беда случилась. Пробует расспрашивать, да не может сын отвечать, выворачивает его. Дал отец сыну тряпку утереться, завел в юрту, протянул чашку с кумысом. Напился улан, выдохнул, заговорил. Сбивчиво, быстро, но все понял отец.
Все понял отец, не зря мужчин рода Беркузле скороумными называют. Велит Мустафе-Ибрагиму немедленно седлать свежего коня, кличет жену, чтобы накормила сына. А сам снова в юрту и на колени перед сундуком. Торопится, не может ключом в замок попасть – руки трясутся. Открыл, наконец. На дне мошна с монетами. Тут и русское серебро, и ордынское, и крымское с тамгой. Долго копил, во всем семейству отказывал, да не время теперь сожалеть. Тут же кинжал в серебряных ножнах на богатом поясе – подарок касимовской принцессы. Сердцем чуял старик, не доведут такие подарки до добра. Схватил все, уложил в походную суму, вышел во двор.
Стоит сын у стола, мать ему на руки из ковша поливает, собирается кормить. Задумался Назар. А может зря тревога? Вдруг обойдется? Посмотрел в сторону реки, за которой на высоком берегу высились башня дворца и верхушка минарета. Если рассудить по справедливости, великий хан волен своим богатством распоряжаться. Что касается гребцов, так то чура языческая, кто ж ее жалеет? Чура тоже собственность хана, как хочет, так и казнит. А вот что сын видел, куда рабы сундуки за ханом потащили – то скверно, очень скверно. Хотя мало ли в Малево пещер?
Едва успел Мустафа-Ибрагим сесть за стол, как услышал отец со стороны реки хриплое карканье. Тут же глупые сороки подхватили крик. Посмотрел Назар в ту сторону – кружит лесной ворон над дорогой и каркает. С чего это он? Э, так там пыль поднимается. Знать, гости едут. Гостям здесь всегда рады…
Дернул отец сына за руку, кивнул в сторону запряженной лошади. В ту же суму, куда деньги с кинжалом положил, сунул лепешки со стола и бросил кусок мяса вместе с миской. Все понял сын, мигом в седло вскочил, протянул ему Назар суму, а младший брат Сахиб подал саадак и саблю.
Глянул Мустафа-Ибрагим на отца, на мать, на брата младшего, ударил плетью коня и сразу в галоп послал. Пока по рязанской дороге, а дальше на юг, в степь. А степь… Степь большая!
Въехали в юрт нукеры касимовского хана. Во главе – ногайский мурза Аслан Чекушев. Славный воин, в Ливонской войне показал себя героем. Одних немецких литвинов полсотни полона пригнал. Всех очень выгодно продал в Астрахань.
– Эй, живые есть? – кричит мурза, принюхиваясь к вкусному запаху из котла около тандыра.
Вышла хозяйка из юрты, гостей увидела, руками всплеснула, обрадовалась. Мужа немедленно позвала. Появился седой Назар, неспешно (все-таки шестьдесят лет!), но учтиво поклонился знатному гостю и позвал за стол – угоститься, чем Всевышний послал.
– Нет времени на трапезу, старик. Сын твой где? – спросил мурза.
– Так на реку поехал коня мыть.
– Что, некому больше коня искупать?
– Мало платит своим уланам великий хан, да ниспошлет ему Аллах счастья и здоровья на многие годы, – объяснил Назар Беркузле. – Нету у нас сабанчи, сами пасем, сами моем. Да вы не беспокойтесь. К ужину будет. Так пока ждете, разделите с нами трапезу. Не нарушайте традиций, гость в юрт – хозяину счастье.
Хмыкнул мурза, но с коня спустился. Уж очень вкусно пахнет из котла с пловом. А радушный хозяин уже несет дорогим гостям кувшин с кумысом. Тут и хозяйка подает целое блюдо с румяными лепешками. Ну как тут откажешься? А улан… Да куда он денется?
Затянулся обед, плавно в ужин превратился, третий кувшин опустел. Уже не улыбается мурза Чекушев, не хвалит радушного хозяина. Вернулись нукеры с реки, нет там никакого улана, и мишари, что ловят рыбу, никого с обеда не видели.
Разводит руками старик, сам удивляется, куда сын подевался. Хотя, дело молодое, вдруг зазноба завелась. Придется отцу калым собирать.
Забрался в седло мурза, на хозяина зло глянул. Потом на сына его младшего Сахиба посмотрел, движением плетки к себе подозвал.
– Куда поскакал твой брат?
– На реку, коня мыть, сам так сказал. – Юный Беркузле прижимает руку к сердцу.
– Лживое кыпчакское племя, – процедил сквозь зубы мурза и первым пришпорил коня. Нукеры немедленно последовали за ним.
Назар проводил гостей взглядом и плюнул вслед. Скачи, скачи, дорога длинная. А вольный казак как ветер, разве такого догонишь?
Широка Великая степь и привольна. Нет ей ни конца, ни края. Не зря купцы, что ходят в Персию, сравнивают степь с морем. Та же ровная гладь вокруг, насколько глаз видит. И ковыль степной на ветру колышется, как волны. Только в море дорог не видно, а в степи их хватает, выбирай, какую хочешь.
Далеко за спиной Мустафы-Ибрагима осталась последняя русская крепость Шацк, где беглому улану удалось пополнить припасы, и вот привела его дорога к развилке у истоков Цны-реки.
Стоит у той развилки большая каменная баба Умай, что называется половецкой. Плохая баба, грудь обвислая, бедра широкие, лицо разбито, ведь по заветам Пророка нельзя смертным создавать изображения людей на потеху шайтану. Но предки кыпчаков много таких баб по степи поставили. Им и молились.
Сидит улан Беркузле в седле перед развилкой дорог, выбирает. Хотя какой он теперь улан? Кончился лихой улан, покинул службу без разрешения своего сотника, изменил клятве. И разве докажешь теперь, что спасал жизнь? Кто поверит? Но отец поверил, мать поверила, брат поверил. Достаточно Мустафе-Ибрагиму и этого.
Думает Мустафа-Ибрагим, выбирает. Одна дорога ведет в ногайскую степь, Большой Ногайской зовется. Прямая, как стрела, тысячами тысяч копыт протоптана. Раньше вела она к Ахтубе-реке, к столице Большой орды Сараю. И где нынче тот Сарай? Где Большая орда? Зарезали хана Ахмата ногаи, а его сыновей добили крымцы да урусы. Племянники его да внуки степь покинули, теперь служат урусам и литвинам. Тот же Шах-Али хану Ахмату приходится внуком, а служит царю Ивану. Все, распалась Большая орда на сотни малых улусов без общей власти, и каждый мурза свой интерес имеет, сам себе хозяина выбирает. Теперь Большая Ногайская дорога к Дону ведет, а оттуда до Итиль-реки и Хаджи-Тархану, что урусы зовут Астраханью. Там сидит в новом каменном замке русский воевода с пушками и стрельцами. Возьмет ли он на службу бывшего касимовского улана? И стоит ли вообще попадаться ему на глаза? Вдруг Шах-Али велел разыскать беглого улана и назначил награду за его голову?
Куда теперь податься? Поехать по второй дороге? Можно туда, в ногайскую степь. Но злы нынче ногаи на касимовских татар, после падения Казани считают их предателями.
Можно и просто в степи остаться. Дорога эта ведет через кыпчакские юрты, что зовутся по-старому Дешт-и-Кыпчак. Когда-то давно вся эта земля принадлежала кыпчакам. Теперь эти места известны как Дикая степь, отсюда и род Беркузле вышел. Еще во времена славного хана Касима предок их Ибрагим пришел на Оку как раз из этих мест. И хоть сильно пострадал их род от мора, но остались еще родственники в степи. Да, дальняя родня, но кровь-то все равно не чужая. Тот же дядька Хайрула пришел из степного юрта, и дед принял его как родного, кров дал, службу дал. Может теперь к ним?
Сомневается Мустафа-Ибрагим. Нет, родня его, конечно, примет, отказать в помощи родственнику – большой грех. Но как будет жить в дикой степи бывший ханский улан? И сам себе признался, что скверная жизнь получится. Плохой из него теперь кочевник, привык он к городу, к базару по четвергам, к мягкому ложу в теплом доме, к красивой одежде и вкусной пище. К службе привык, к порядку. К уважению тоже. А какое в степи уважение, если даже своей юрты нет? И еще придется пребывать в постоянном страхе: вдруг явятся нукеры Шах-Али в степной юрт и довершат свое кровавое дело.
Снова смотрит улан на развилку дорог. Можно и налево свернуть, к Хопер-реке, а за нею и Итиль-река – Волга. По Волге легко найдешь Казань, не промахнешься. Любой купец довезет за долю малую, лишняя сабля в охране не помешает – путь-то опасен. Но ждут ли там бывшего ханского улана? Нет, не ждут. Казань нынче русский город, и вместо мечетей там подпирают небесный свод куполами русские храмы. Всех татар, что выжили, после взятия города русский царь выгнал и переселил на берег озера Кабан. Отец рассказывал – страшная резня была, не жалели урусы ни старого, ни малого. Как примут те выжившие татары касимовского улана, бывшего верного слугу Шах-Али? Вряд ли станут угощать сладким шербетом.
Так куда ехать-то?
Вдруг услышал Мустафа-Ибрагим над своей головой вороний крик. Глянул вверх – ворон кружит и кричит. С чего бы это? А ворон сделал еще круг и полетел в степь. Посмотрел ему вслед Мустафа-Ибрагим, направо – даже не дорога, а тропка. Ведет она к речке Вороне, а за ней широкий Дон. Богатые земли – сплошь чернозем, кол в землю воткни, через год дерево вырастет.
Да только те земли сплошь усеяны человеческими костями. Нет там законов, потому что власти твердой нет. Кто русскому царю служит, кто ногайскому бию, кто крымскому хану, а больше – сами по себе. Оттого и нет порядка в донской степи. За Доном малая река Донец, а на ней брод со сторожевым городком Изюмом. Далее – Изюмский шлях. Прямая дорога в Крымское царство.
Про Крым нынче много говорят, ведь татары более всего почитают силу, а сила сейчас в Крыму, и прямой потомок хана Тохтамыша Девлет-Гирей там во главе дивана сидит. Слышал Мустафа-Ибрагим, что в том царстве сразу за Перекопом кыпчакские карачи владеют большими землями. А раз так, найдется и ему служба.
Решился бывший улан, широко улыбнулся, подмигнул каменной бабе и послал коня по правой дороге, утопающей в ковыльных волнах.
Вскоре после кончины Шах-Али Иван Грозный предложил крымскому хану Даулету (Девлет-Гирею) женить сына или внука на воспитаннице Шигалея Маги-Салтан и взять в приданое Касимов. Пока шли переговоры, царством, видимо, управлял юрьевский наместник, зять Шигалея царевич Кайбулла. Но даже уступкой Касимова помириться с крымцами не получилось. Преемником Шах-Али в Касимове стал чингизид из враждебного крымцам ногайского юрта, человек, вошедший в русскую историю как русский царь Симеон Бекбулатович.
Судьба этого человека сложилась еще невероятней, чем биография Шах-Али. И хотя большинство историков, касавшихся Саин-Булата, находили в нем фигуру бутафорскую и даже шутовскую, мы видим в нем больше трагедийного.
К счастью, сегодня мы можем увидеть своими глазами, как выглядел первый и последний чингизид на русском троне. Портрет неизвестного мастера европейской школы был найден в коллекции Несвижского замка Радзивиллов (современная Беларусь). Долгое время в реестре эта картина значилась, как «портрет вел. кн. Тверского», считалось, что на ней изображен князь Михаил Борисович Тверской, бежавший в Литву. Однако специалисты по ряду характерных признаков определили, что это портрет крещеного касимовского царевича Симеона Бекбулатовича, Государя всея Руси и, действительно, великого князя Тверского.
На портрете мы видим молодого человека в богатых одеждах и в горностаевой мантии. На ногах щегольские сапожки, на поясе сабля в золотых ножнах. Голова гладко выбрита и увенчана собольей шапочкой, но разрез глаз все-таки выдает в нем азиата. Кто же этот человек, как судьба занесла его на русский трон? И откуда? Оказалось, прямиком из Касимова.
Впервые имя Саин-Булата упоминается в 1570 году в переговорах меж русскими и турками. Тогда русский посол убеждал посланника султана:
Величание в грамотах Саин-Булата царем говорит о многом. Не царевич, но царь! Каков же был его реальный статус? Современные энциклопедии сообщают, что правнук Ахмат-хана, правившего Большой Ордой, сын ногайского салтана Бекбулата царевич Саин-Булат добровольно пришел на службу московскому князю. Пришел царевичем, а стал царем – старшим мужчиной рода? Там же указано, что после смерти Шах-Али Саин-Булат посажен Иваном Грозным на правление в Касимове как ближайший родственник из астраханского правящего дома и… племянник самого царя по женской линии! Да, второй женой Ивана Грозного была крещеная черкешенка Мария Темрюковна, которой наш герой приходился племянником.
Точную дату начала его царствования в Касимове назвать трудно. В описи царского архива 1571-1584 гг. значится лишь запись: «
Однако известно, что в 1571 году он участвовал в Шведской войне, занимая должности умершего в 1570 году царевича Кайбуллы (Абдуллы). Позже царь доверяет ему командование главным полком. Из летописей:
Ход военных действий описан скупо:
. (Мыза Ропша, место, где через двести лет будет задушен графом Орловым царь Петр III)
(Старая Ладога, сегодня город Волхов)
Войска, пройдя Новгород, шли по реке Волхов вниз по ее течению к Ладожскому озеру, где потерпели поражение от шведов.
Поражение обидное, шведов было в пять раз меньше. Видя малочисленность противника, Саин-Булат решил атаковать, не дожидаясь подхода русской пехоты, но татарская конница так и не смогла прорвать сомкнутого шведского строя и понесла большие потери от мушкетного огня. После поражения царевич вернулся в Касимов.
Прежде всего, определимся, был ли Касимов в то время самостоятельным или полностью зависимым государством, как утверждают некоторые историки? Понятно, что вся округа – это великокняжеские земли, частично отданные татарам в удел. В качестве примера приведем Духовную грамоту Ивана III, который завещает сыну Василию:
Касимов в той грамоте как княжеское владение не назван. Напротив, Царевичев Городок упомянут наряду с Крымом, Казанью и Астраханью, куда русские князья вскладчину должны были отдавать «выход».
Духовная грамота Ивана IV Грозного (1572 г.), описывая мещерские уделы, практически повторяет грамоту его деда Ивана III, и в этом завещании о Касимове – ни слова. Зато отмечен Звенигород:
Великий князь мог наградить вотчинами кого угодного, но мог их забрать и отдать другому отличившемуся. А вот Касимов оставался номинальной вотчиной чингизидов, где салтан обладал полной властью и правом суда над подданными. Так что суверенитет государства сохранялся в полной мере, хотя выбор салтана оставался за великим князем.
Да, Касимовское царство после завоевания Казани и Астрахани утратило свое политическое значение противовеса дикой степи и Казанскому ханству, но сохраняло значение элитного военного поселения и в таком виде просуществовало еще сотню лет. Что касается размеров удела, то имеется карта царства. Его территория вполне сопоставима с германскими государствами той поры.
Для управления этой территорией, а точнее для защиты окских переправ и засечных полос Ивану Грозному срочно требовался опытный полководец царских кровей, так как в том же 1567 году шестидесятитысячная орда крымцев появилась на Оке и, пройдя краем по «мещерским уделам», напала «на рязанскую украйну». Напомним, что русская армия и татары со своими царевичами в то время были в Ливонии, где продолжалась война. Засечные полосы охраняли от степной и крымской угрозы отряды земской пограничной стражи. Существенного отпора они дать не смогли, города и селения бывшего Рязанского княжества были сожжены. Бывшая «лучшия провинция» пограничной Руси превратилась в пустынь, и именно в 1568 году Старая Рязань окончательно прекратила существование как город.
Ободренные легким успехом крымцы подошли к стенам Переяславля-Рязанского. Командовали обороной города воевода Алексей Басманов и его сын Федор. Умело сочетая орудийный огонь с крепостных стен и быстрые вылазки, а также преимущества укреплений «засечной полосы», Басмановы успешно отбили нападение татар. Карамзин указывает, что
Поначалу салтана Саин-Булата не затронули «прелести» опричнины. Касимов граничил с Земщиной, опричники сюда заглядывать опасались, городецкие казаки по-прежнему участвовали в западных походах и охраняли Шацкую засечную полосу. Вместе с тем активно росло православное население края, крепость Касимова теперь охранял русский гарнизон с воеводой и стрельцами. Из Новгорода и из-под Москвы далеко не по своей воле переселялись в мещерские земли родовитые бояре, массово крестилась мордва. Да и сами татары, переходя в православие, получали от царя значительные уделы. Многие из них и составили в скором времени опричную верхушку.
Говоря о правлении Ивана Грозного, невозможно умолчать об опричнине (1565 – 1572 гг.), и наша версия будет несколько отличаться от общепринятой. Какое мнение распространено? Якобы подозрительный до маниакальности царь Иван разделил государство российское на две части для борьбы с реакционным боярством, с целью получения абсолютной власти. Двуличие и коварство. Но что, если Иван Грозный был абсолютно искренен в своем поступке? Если таким образом он пытался «восстановить справедливость», вернуть завоеванную Батыем часть Руси и всю Степь его законным наследникам – чингизидам, оставив за Рюриковичами лишь северные земли, не завоеванные татарами? И сибирские, покоренные уже русскими.
Возможно, Иван Грозный хотел справедливо разрешить давний конфликт, выход из которого виделся лишь в кровопролитии? Не воевать, а объединить наследие Золотой орды путем династического союза. И его брак с крещеной татарской княжной Марией Темрюковной – попытка основания новой династии: Рюриковичей, породнившихся с крещеными чингизидами.
Обратимся к фактам: в 1559 году скончалась первая жена Грозного – Анастасия. Царь в трауре, ведь он искренне любил свою супругу. Но уже через восемь дней после кончины Анастасии
Начинаются переговоры, одна из претенденток – сестра польского короля Батория Екатерина, но тот требует за руку сестры исконно русские земли с городами Смоленск, Псков, Новгород. Грозный решительно отвергает это предложение.
Выдвигается идея «вселенского смотра» – поиска лучшей невесты по всей Руси из дочерей русских бояр и дворянства (к этой практике Грозный обратится позже), но в 1560 году неожиданно для всех царь посылает сватов на Кавказ «у Черкаских князей дочерей смотрети». 15 июня 1561 года дочь хана Темрюка княжна Кученей «из черкас пятигорских девица» приехала в Москву вместе с братом Салтанкулом, в крещении – Михаилом. Им отвели лучшие хоромы близ Кремля. Вскоре царь «княжне Черкасской велел быть на своем дворе, смотрел ее и полюбил». Медлить не стали: невесту быстро окрестили под именем Мария, а 21 августа состоялось венчание в Успенском соборе. Молодых венчал митрополит Макарий.
Английский дипломат Джером Горсей, приглашенный на церемонию бракосочетания, писал:
Видимо, английского посланника удивили мусульманские традиции при свадебной церемонии, ведь большинство родственников невесты, приехавших на свадьбу, спустились прямиком с Кавказских гор и крещения еще не приняли. Резать баранов у всех на глазах для них дело привычное, плясать с оголенными саблями – тоже.
Свадебным подарком невесте было золотое блюдо, декорированное чернью, на котором ей поднесли традиционные платок и кольцо, а также свадебный головной убор.
Выбор невесты из «черкешенок» – прямое выражение недоверия царя к боярам, ближайшему окружению. Традиционно родственники царевой жены становятся приближенными к трону, элитой государства. Как мы видели в начале Ливонской войны, среди высших командиров русского войска и так полно татар, как крещеных, так и верных исламу. Теперь черкесы заполняют и царев двор. Брат новой царицы Михаил становится главнокомандующим, ее племянник – Хорошай-мурза, в крещении Борис Камбулатович, женится на родной сестре патриарха Филарета Марфе.
Однако признаем, жена Грозному досталась весьма своенравная. В хронографе «О браках царя Иоанна Васильевича» сказано прямо
Сразу после свадьбы она сопровождала царя в паломничестве по монастырям. В июле 1563 года ездила из Александровой слободы с царевичем Иваном Ивановичем на богомолье в Суздаль, а оттуда в Ростов, о чем есть иллюстрация в Лицевом своде.
Скорее всего, в пути молодожены много беседовали, царь жаловался на предателей-бояр. Что могла посоветовать новому мужу Мария Темрюковна, исходя из личного опыта? Только усиливать личную охрану! У черкесов, славящихся горячим нравом, за сабли хватались по любому поводу, и способ выжить у правителя был один – надежная личная охрана. Неважно, из какого ты рода, знатен, или происхождением подл, да пусть хоть иноземец, главное, чтобы полностью зависел от государя и был бесконечно предан. Вот вам и прообраз будущего опричного войска.
Один из самых известных иноземных опричников Генрих Штаден в своих мемуарах прямо указывал, что именно Мария Темрюковна подала Грозному совет о создании опричнины:
Эту же версию поддерживает и князь Курбский, отмечавший, что перемена в поведении произошла от влияния «злых жен-чародеиц». И заметим, все это – на фоне военных поражений. Так удачно начавшаяся Ливонская война превратилась для русских в долгую и кровопролитную войну с гораздо более серьезным противником – Речью Посполитой. Поражения проще всего связывать с изменой. Начались репрессии, под которые попали, прежде всего, русские князья и воеводы.
В 1565 году, в начале опричнины, царь внезапно оставил свой дворец в Кремле и переехал на подворье брата жены – князя Михаила, который позже стал одним из командиров опричного корпуса. Спешный переезд в Александрову слободу, фактически – бегство. После народного «хождения» – обвинение бояр в предательстве, объявление новых порядков, опричнина.
Первый опричный корпус был сформирован быстро, царь сначала отобрал тысячу верных телохранителей, позже, войдя во вкус, увеличил корпус до шести тысяч. И Мария Темрюковна все начинания мужа поддерживала.
Но этот брак не принес счастья Ивану Грозному. Не сбылись надежды и на новую династию – единственный ребенок от этого брака царевич Василий Иванович умер двухмесячным в мае 1563 года.
Не знал Грозный и жалости, после нашествия крымцев 1567-1568 годов и долгой беседы с защитниками Рязани опричниками Басмановыми, опричнина перешла в свою самую кровавую стадию. Фактически началось истребление государем своего же дворянства.
Мария Темрюковна умерла 6 сентября 1569 года в Александровой слободе после длительного путешествия в Вологду. «В новогоднюю ночь 1 сентября 1569 года под утро она скончалась». Грозный однозначно заявил, «что ее отравили бояре». Не исключено. Но запущенный с ее же подачи маховик репрессий продолжал вращаться вплоть до 1772 года, когда публичные казни были отменены, открытый террор сменился «тихим». И первым от него пострадал родной брат Марии Темрюковны князь Михаил.
А вот ее племянник Саин-Булат, напротив, в 1570 был пожалован Касимовским царством, потом и вовсе стал русским царем Симеоном Бекбулатовичем.
В июле 1573 года по настоянию Ивана IV Саин-Булат крестился с именем Симеон. Вместе с этим царевич терял касимовский престол, ведь править татарским ханством мог только мусульманин. Естественно, это известие в мусульманском мире встретили без восторга. Историк и мыслитель Шихабуддин Марджани описывает его следующим образом:
Ему наследует также родственник из астраханского царского дома, сын уже упомянутого Кайбуллы Мустафа-Али. О его правлении в Касимове известно крайне мало, достоверной можно признать лишь запись:
Здесь надо подчеркнуть, что о Касимовском ханстве, а также о его субъектности и союзных отношениях с Москвой, было давно известно от Монголии до западной Европы. Политика Орды учитывала отношения с Касимовым. Ордынские, а потом крымские ханы не раз пытались перетянуть на свою сторону союзное Москве государство.
Вернемся к сыновьям Кайбуллы. О брате Мустафы-Али Муртозе-Али, владевшего Звенигородом после Ядыгаря – Симеона Касаевича Казанского, известно больше, но фигурирует он под другим именем. В 1570 году Муртоза-Али крестился. После крещения звался Михаилом Кайбулиным сыном Аккубековым царевичем Астраханским или просто Михаилом Кайбуловичем. И сразу получил важнейшую должность – командовал кремлевским войском. В 1571 году оборонял Москву от крымцев, не сдал им город. В 1572 году Грозный поставил его во главе Боярской думы – Михаил Кайбулович фактически стал правителем Земской части Руси. Был женат на дочери боярина и воеводы Ивана Васильевича (Большого) Агафье Шереметевой.
Что касается новообращенного Симеона, он не очень сожалел о потерянном царстве – тем же летом царь нашел ему невесту, да какую! Анастасию Черкасскую, дочь князя Мстиславского, вдову князя Михаила Темрюковича – родного дяди нашего героя, первого государева советника, зарезанного по приказу того же государя из-за подозрений в измене. Невеста была в родстве с царями, к тому же считалась первой красавицей. Грозный сам устроил свадьбу, был на ней посаженым отцом, новобрачных щедро одарил вотчинами. Этим браком кровь Чингисхана смешивалась с кровью Рюриковичей и Палеологов, а также литовских Гедиминовичей.
В Москве царь держит крестника подле себя и, как увидим, не зря. Спустя два года Иван Грозный вдруг оставляет трон и сажает на него Симеона Бекбулатовича, именуя «великим князем всея Руси». Поселяет его с женой и родней в царских палатах, а сам селится на Арбате и пишет «государю» письма, именуясь Иванцом Московским, в думе сидит «запросто» на лавках рядом с боярами.
Очередная безумная выходка Грозного царя? Такая ли безумная? Не будем забывать, что этим действием Иван Грозный фактически прекратил опричнину. Посмотрим, какие события этому предшествовали.
Набеги 1515-1516 годов на Мещерские земли с сожжением Касимова стали только первыми в длинной череде постоянных походов крымцев в русские земли. С тех пор крымские орды чуть ли не ежегодно опустошали русские пределы, разоряя селения, угоняя тысячи православных на страшный рынок рабов в крымской Кафе. И самый опустошительный набег состоялся в 1571 году.
Что и говорить, крымцы выбрали более чем удачное время для нападения, русское войско прочно увязло в Северной войне, даже татары были сняты с охраны засечных полос и брошены против поляков и шведов. Поляки всячески подговаривали крымцев к большому походу. Есть свидетельство, что накануне указанных событий они отправили в Крым 13 подвод, груженных серебром и золотом – предоплату за большой набег.
Неспокойно было и в степи, царю изменили прежде союзные черкесы и ногайцы. И возглавил степное войско сам Темрюк – царев тесть, «мстя за дочь свою, царем до смерти изведенную». Признаем, дело со скоропостижной смертью второй жены Грозного Марией Темрюковной – темное, хоть Грозный винил в том своих бояр, де, отравили ее.
В итоге крымский хан Дивлет-Гирей легко сокрушил русскую степную оборону с засечными полосами, форсировал Оку, подошел к Москве и фактически сжег ее. Уцелел лишь каменный Кремль, но и там люди задыхались в дыму и гибли в давке. В итоге от 100-тысячного населения в Москве спаслось не больше трети, остальные погибли или были угнаны в полон.
Английский дипломат Джильс Флетчер, находившийся тогда в России, писал:
Оставленный защищать столицу крещеный царевич Михаил Кайбулович, брат касимовского царевича Мустафы, смог сделать единственное – расставил верных людей у всех кремлевских ворот, не дав сдать город.
Поражение было ужасным. Иван Грозный, заблаговременно покинувший столицу, возвратился на пепелище и сделал надлежащие выводы: созданное им опричное войско ни на что не годится! У большинства опричников, даже высокопоставленных, при приближении крымской орды внезапно нашлись неотложные дела в их поместьях, и на защиту столицы они просто не явились. Одно дело грабить опальных бояр в их уделах, совсем другое воевать с крымскими татарами. Опричные сотники, все-таки пришедшие к Москве, не смогли сохранить даже свой Опричный Двор – сгорел дотла.
Самое ужасное, к крымскому походу на Москву присоединилась вся бывшая Орда. Тщательно выстраиваемая Грозным политика степного союза пошла прахом!
Царь быстро казнил назначенных в виновные, что не решило проблем. Ситуация только ухудшалась: узнав о разгроме Москвы, взбунтовались татары Казани и Астрахани, вся ногайская степь и даже ближайшая царева родня – черкесские князья, на верность которых Грозный так рассчитывал. Начались нападения на русские гарнизоны. Русь теряла завоеванное кровью. Становилась явью угроза нового ига.
Царь срочно пишет Дивлет-Гирею, просит мира, обещает выполнить все его условия, выплатить огромную дань, даже отдать Астрахань. Ответ хана сохранился в архивах:
Ханский посол говорил обидные слова, а в заключение аудиенции потребовал от царя выплаты Крыму дани за многие годы. Иван Грозный к такому был готов, специально нарядился в рогожу и простой бараний тулуп, сообщил, что хан его своим набегом ввел в нищету. Тогда посол протянул царю «ханский подарок» – острый нож, чтобы русский Иван перерезал себе горло. Грозный осерчал, велел порубить послов топорами, отрезать им носы и уши. Отослал все это в Крым и стал готовиться к худшему. А оно неминуемо приближалось.
В 1572 году Дивлет-Гирей вышел с огромным войском добивать уже практически поверженную Русь. И его мурзы уже делили шкуру неубитого русского медведя.
Иван Грозный готовится к войне. Увозит семью и цареву казну в Новгород. Объединяет опричное войско с земским. Отзывает с польского фронта самые надежные стрелецкие полки. Ставит во главе земской части Руси надежного и проверенного в боях крещеного астраханского царевича Михаила Кайбуловича. То есть, наш Саин-Булат был отнюдь не первым. Их обоих, кстати, Дивлет-Гирей планировал убить, ведь он обещал вырезать под корень весь Ахматов род.
Огромная орда уже двигалась к Москве, сметая все на своем пути. В помощь крымцам турецкий султан выделил 7 тысяч отборных янычар и артиллерию.
К сожалению, современным россиянам почти не известны дальнейшие события: в школе эту тему не проходят. И напрасно! По своим последствиям битва при Молодях не менее важна, чем Куликовская битва, Полтава или Бородино.
При Молодях (это село в 50 километрах южнее Москвы) войско пограничной земской стражи князя Воротынского, объединенное с опричной конницей князя Хворостинина, наемными ландскнехтами (около 4 тысяч), русскими стрельцами и служивыми казаками, то есть общей численностью около 30 тысяч, разгромило 70-тысячную армию крымских татар и турецких янычар с присоединившимися к ним астраханской и ногайской ордами.
Решающим фактором в безусловной победе стали новые военные технологии русских: сокрушающий огневой бой стрельцов и артиллерии и применение гуляй-города – передвижных полевых укреплений из деревянных щитов, установленных на возах или врытых в землю. Непобедимая прежде татарская конница оказалась беспомощной перед этими «ноу-хау». Тяжелая мушкетная пуля русского стрельца пробивала любые доспехи. Крымская конница тоже была малоэффективна против гуляй-города с бойницами для пищалей и мушкетов, русские стрельцы прятались от татарских стрел за деревянными щитами, поражая врага из пищалей и мушкетов через узкие бойницы.
При штурме гуляй-города, установленного на холмах, в битве при Молодях взбешенный хан даже приказывал своим воинам спешиваться и лезть наверх с одними саблями. Не помогло!
Конечно, военные технологии – дело важное, но не забудем и об отваге русских воинов, проявивших чудеса храбрости, а также об умелых и смелых действиях военачальников. В решающий момент битвы конница Хворостинина вышла из-за укрытий гуляй-города и ударила татарам в тыл, обратив их в бегство. Важную роль в битве сыграли и касимовцы.
В итоге разгрома хан Дивлет-Гирей лишился почти всего войска, потерял сына, внука, зятя, прочих родственников. Русские добивали и гнали разбитых татар чуть ли не до самого Перекопа. Хан сам едва спасся, приведя в Крым не более 10 тысяч воинов.
После поражения в битве при Молодях крымские татары 20 лет и не думали о Руси – зализывали раны, растили новых воинов.
Через год после героических событий 1572 года касимовский царевич Саин-Булат принимает крещение, теряя Касимовское царство, еще через два венчается на русское царство. Нового государя всея Руси венчали официально в Успенском соборе московского Кремля, шапкой Мономаха, скипетром и державой. Иван Грозный под бой колоколов
Подумаем, зачем это нужно было Ивану Васильевичу, урожденному Рюриковичу? Ради чего отрекся он от русского венца? Версий несколько.
Политическая. После поражения крымского войска опасности большого набега пока нет, но в Астрахани и Казани неспокойно. Поволжье готово к открытому мятежу. Воцарение на русском престоле «астраханского хана» чингизида должно успокоить бывшие ордынские улусы.
Экономическая. Ивану Грозному не дают покоя церковные и монастырские богатства. Орда освободила православную церковь от любых налогов, в результате монастыри стали главными землевладельцами страны. Отменить эти льготы мог только законный Батыев наследник. К тому же ловкий ход с отречением позволял Ивану Грозному списать долги, сделанные за время царствования, а также отменить все назначенные им льготы, выданные патентные письма, пожалования городам, монастырям и т. д.
Астрологическая. Личный врач Грозного Бомелиус – чернокнижник и отравитель – предсказал царю, что в 7084 году от сотворения мира (с 1 сентября 1575 года до 31 августа 1576 года) властитель Руси умрет.
Причин было еще несколько, остановимся на названных и начнем с последней.
«Пискаревская летопись» сообщает, что
Теперь о политике. Казань и Астрахань явно обрадовались «своему хану» на русском престоле. Памятуя о разгроме при Молодях, татары больше не помышляли о переходе под власть Крыма, знатные мурзы и простые казаки отправляются служить в Москву. Войско на Северных границах получает значительное подкрепление.
Экономика. Грозному действительно удалось уклониться от многих государевых обязательств и выданных льгот, но больше всего пострадали монастыри с их огромными вотчинами. Царь Симеон Бекбулатович отменил льготы церкви, установленные еще Батыем и его сыном Сартаком, принявшим христианскую веру. Церковь, как главный землевладелец, теперь обложена огромным налогом. Конечно, духовенство вздрогнуло и взмолилось о пощаде. Но кого молить? Вчерашнего басурманина? Вот тут Иван Васильевич и «заступается за Христову церковь», забирает трон обратно и возвращает льготы монастырям. Но не все и не всем, а очень выборочно. Так что государева казна знатно пополнилась.
На русском троне крещеный татарин Симеон просидел всего одиннадцать месяцев, правил милостиво, справедливо, как и в Касимове, а об опричнине запретил даже упоминать, массовых казней не проводил. Но по утрам в столице и окрестностях стали находить тела, а на телах – грамоты, в которых указывалась вина убиенного. Этакий тихий государственный терроризм. Надо признать, Иван Грозный умело воспользовался изменившимся статусом: тихо «зачистил» бывшую опричную верхушку и существенно пополнил государственную казну.
«Отставка» Симеона Бекбулатовича была проведена тихо и незаметно. Ближние бояре и владыка били челом Ивану Грозному на царство, молили и просили вернуться на трон, тот для порядка сначала отказывался, но потом согласился.
Иван IV снова занял русский престол, а отставной государь был пожалован титулом великого князя Тверского и огромными земельными наделами в Твери и Торжке. По данным писцовой книги 1580 года Симеон владел 13500 десятинами пахотной земли. Симеон Бекбулатович самовластно распоряжался пожалованными землями, имея право судить и жаловать «людишек своих».
В Твери хорошо встретили нового великого князя. И тот, заселившись с семейством и свитой в палаты тверского кремля, душевно отнесся к новым подданным, озарив весенним солнышком общество, еще не отошедшее от «прелестей» опричнины. При дворе Симеона Бекбулатовича приветствовалась свобода нравов, «ближние бояре» попрятали тяжелые шубы в сундуки и щеголяли в европейском, большей частью польском, платье, брили бороды и головы, кроме того, привечались зарубежные гости. Скорее всего, именно в это время и был написан портрет тверского князя, сохранившийся в замке Радзивиллов. Страстью князя была охота по европейской моде – с шумным выездом и сворами гончих. Его охотничий двор в селе Кушалино слыл лучшим на Руси.
Не забывал новый великий князь и о богоугодных делах, щедро жертвовал церквям и обиженным им когда-то монастырям. За это господь наградил его шестью здоровыми детишками. А если кого великий князь и наказывал, то совсем уж проворовавшихся чинуш. Казнил весело, с выдумкой, по старым опричным правилам, чаще всего травил собаками. Государь на «шалости» крестника смотрел из Москвы благосклонно и привечал до конца своих дней.
Иван Грозный умер в 1584 году. Самый противоречивый из русских государей прославился как великий завоеватель, в разы увеличивший территорию государства. И в то же время, не было на Руси более жестокого правителя, пролившего столько крови соотечественников.
Его сын Федор продолжал опираться на касимовцев. Сохранилась роспись войска в походе 1585 года. Заканчивалось перемирие в войне со шведами, выступить против них готовы были татары: Симеон Бекбулатович в большом полку, на правом фланге Мустафа-Али (салтан касимовский), в передовом полку Ильмирза Йусупович из ногайцев, в сторожевом полку – Арслан-Али Кайбулович.
В Новгороде войско было переформировано за счет новых отрядов, теперь в большом полку Мустафа-Али, на правом фланге Арслан-Али, в передовом полку Ильмирза Йусупович, в сторожевом полку Афанасий Шейдякович, в левом полку Мухаммед Кули и Василий Агишевич Тюменский.
Сплошь татары, крещеные и некрещеные, но где Симеон Бекбулатович? Он был срочно отозван из действующей армии. Причина? Донос!
Борис Годунов – фактический правитель Руси при сыне Грозного царе Федоре Иоанновиче – сразу определил в Симеоне Бекбулатовиче серьезного соперника в начавшейся борьбе за трон. Обвиненный в заговоре тверской князь Симеон был отстранен от командования армией, лишен титула и сослан в село Кушалино, где когда-то принял крещение. Никоновская летопись сообщает:
После смерти царя Федора – последнего из Рюриковичей – в 1598 году кандидатура Симеона Бекбулатовича на русский престол рассматривалась вполне серьезно. В пользу Симеона высказались многие бояре, в том числе Романовы и Бельские, что отмечал и Н. Карамзин:
Но и ссыльного Симеона Годунов продолжал бояться. В Никоновской летописи есть запись:
По показаниям начальника охраны Годунова француза Якова Маржерета, в день рождения Симеона Бекбулатовича Борис Годунов прислал ему ласковое письмо с поздравлением и обещанием скорой отмены опалы. С письмом доставили и подарок – бочонок испанского вина. Обрадованный Симеон с сыном этого вина испил и… ослеп. А сын в мучениях умер.
Сменивший Годуновых Лжедмитрий сначала пообещал Симеону милости и даже возвращения княжества. Призвал в Москву, беседовал, но поняв, что тот не собирается подыгрывать самозванцу, велел постричь в монахи в Кирилло-Белозерском монастыре. Подстраховался: из монахов обратного пути на трон не было.
Лжедмитрия вскоре убили и пальнули его прахом из пушки в сторону Польши, но положение Симеона еще больше ухудшилось. «Лукавый царь» Василий Шуйский велел сослать инока Стефана на Соловки, фактически – в монастырскую тюрьму, где тот провел шесть лет.
Только в 1612 году велением князя Пожарского слепого старца вернули в Кирилло-Белозерский монастырь. Он пережил всех своих детей и любимую жену, тоже постриженную в монахини в московском Старом Симоновом монастыре. С нею рядом и похоронен, на надгробном камне скромная надпись:
История не терпит сослагательного наклонения, но попробуем представить, что после смерти Федора Иоанновича на русский престол садится крещеный татарин Симеон Бекбулатович, потомок Чингисхана, царь Касимовский. Его дети – также прямые потомки Ивана III и Софии Палеолог. Его царское происхождение не подвергается сомнению, его поддерживают родовитые русские бояре и все крещеные татары. И некрещеные тоже. Нет смуты, нет Лжедмитрия, на троне – новая крепкая династия набирающего силы государства, объединившего мощь Руси и силу степной Орды…
Но, увы, в реальности была страшная Смута, и одним из ее активных участников стал наш следующий герой, касимовский царевич Ураз-Мухаммед.
Едва засветилась узкая полоска света на востоке, с минарета Перекопской мечети запел муэдзин. И тут же зашевелилась толпа в поле перед крепостными воротами. Правоверные, потягиваясь и зевая, приглаживали волосы и причесывали бороды, расстилали коврики, готовясь к утреннему намазу. Остальные – язычники и христиане, большей частью связанные полонники, тоже просыпались и обреченно смотрели на валы да бастионы турецкой крепости Перекоп. Знали, переступишь ворота Турецкого вала и все – обратной дороги нет, из Крыма не возвращаются.
Беглый улан Мустафа-Ибрагим Беркузле тоже проснулся, быстро омыл лицо из тыквенной фляги и попытался по возможности придать своему платью приличный вид. Получилось плохо, за месяц пути по дикой степи щеголеватый улан стал похож на степного бродягу, что толпами стекаются к этим стенам в поисках службы и славы. Лицо обветрилось и потемнело от солнца, губы растрескались, богатая когда-то шапка посерела от пыли, полы тягиляя обвисли лохмотьями. Вряд ли узнала бы сейчас лихого улана любимая принцесса. Интересно, как она сейчас?
Вспомнил Мустафа-Ибрагим лицо Маги-Салтан и тут же сам себя отругал. Как можно о таком перед молитвой думать? Всемилостивый Аллах помог ему из Касим-града уйти живым, в одиночку пересечь Дикую степь, в Дон-реке на переправе не утонуть. Надо славить Аллаха. Остальное – суета и прах.
Закончился намаз, снова зашевелилась толпа, раздались свист плетей и щелканье кнутов. Заржали лошади, замычали коровы, закричали верблюды и ишаки, поднимаясь с нелегкой поклажей. Велик Крым, всегда голоден и жаден. Сколько не гони сюда караванов, все равно будет мало. Караваны спешно выстраивались перед воротами, как обычно, с руганью возниц и ссорами купцов за право идти первыми.
И вот на востоке показался краешек солнца. За месяц пути Мустафа-Ибрагим почти возненавидел безжалостное светило, но сейчас, поднимающееся из морской глади, оно было прекрасно! Еще прекрасней было само море. Огромное, бесконечное… Вот и сбылась мечта, вот и увидел он море – правдой оказались прабабкины сказки.
Едва солнечный диск оторвался от линии горизонта, показались на надвратной башне крепости янычары в белых тюрбанах, шутя и переговариваясь, начали крутить подъемные колеса. Сперва поднялась со скрипом толстая деревянная решетка, потом дрогнули и распахнулись створки ворот.
Принимай, Крым, табуны и стада, принимай верблюдов, груженных зерном и самым разным товаром, принимай невольников и новых воинов!
Удивляется улан Мустафа-Ибрагим, сильно удивляется Крыму. Зачем купцы называли Крым богатым? Откуда тут богатство? Где оно? Сразу за Перекопом безводная пыльная степь с нищими аулами. Может весной и пасут здесь скот, но летом – сплошное пекло и выжженная земля. Около редких колодцев глиняные мазанки, меж которых бродят тощие овцы и бегают грязные татарчата. Слышал Мустафа-Ибрагим, что местные татары из рода Мангыт ленивы, ходят в затрапезе, хозяйством занимаются плохо, молятся без усердия. Большей частью дремлют в теньке, спросишь о чем, сразу бакшиш просят. Женщины сварливы и много болтают. Показалось беглому улану, что слухи не врут.
Не лучше стало, когда начались земли кыпчаков. В аулах та же неустроенность и полудрема. Но даже в самом бедном ауле много рабов, большей частью урусы или литвины, работают вяло. Воды мало, много мух, гостиные дома только на побережье…
Туда и надо было сразу ехать, но Мустафа-Ибрагим твердо решил сначала найти кыпчакского карачу и поехал в Бахчи-эль-Кыпчак. Указанное Белое село оказалось той еще дырой, разве что картинку оживляло какое-то подобие полей в округе. Невольников очень много: пасут скот, роют арыки, чистят навоз или складывают из скверного кирпича и булыжника какие-то стены. Надсмотра над ними почти не видно. Полдюжины бородатых мужиков с утра до ночи крутят большое колесо – добывают воду из глубины. Первый же татарин, встреченный в селе, на вопрос, как найти карачу, громко рассмеялся:
– Нечего ему здесь делать, карача на морском берегу в Гезлеве прячется от зноя со всеми женами и двором!
На подъезде к Гезлеву Мустафе-Ибрагиму встретился купеческий караван. Хозяин – одноглазый перс Омар обрадовался, когда узнал, что Мустафа-Ибрагим из Касимова. Угощал персидским чаем, интересовался, какие на Оке добывают меха, много ли и почем? Жаловался, что нынче торговля идет плохо – не берут его шелк. Обеднели татары, давно не было хорошего похода. Сказал, что здесь, в кыпчакском улусе, плохая торговля, надо ехать в Кафу к Ширинам, там хороший покупатель. Или к Барынам в предгорье, или в Бахчисарай, что славится своими фонтанами и где сидит хан. Или на южный берег к турецким крепостям – турки богатые, хорошо товар берут. Но горные перевалы слишком круты и там шалят абреки.
На прощанье Омар без обиняков предложил: если не найдет Мустафа-Ибрагим службы у кыпчакского карачи, купец может взять его к себе проводником. Задумал он зимой ехать к урусам за мехами, а значит, пригодится хороший толмач.
Пожал плечами Мустафа-Ибрагим, пообещал, что подумает.
Два дня не принимал карача Эльдин Кыпчак Мустафу-Ибрагима. Последние деньги пришлось отдать за ночевку в караван-сарае. Зато город рассмотрел.
Ох и красив Гезлев, особенно ночью, не зря его городом ста глаз называют! Дома вокруг турецкой крепости большие, богатые, из белого камня. Караван-сараи по убранству подобны дворцам. Народ разный, много купцов: турки, греки, персы, а татар мало. Как начнет темнеть, зажигаются в окнах домов масляные лампы, словно тысяча светлячков, торговцы и музыканты выходят на улицы, город отдыхает и веселится после дневного пекла. И базар здесь хорош, правда, если деньги есть. А нет денег, то и самый богатый базар не в радость. Пришлось Мустафе-Ибрагиму продать сменную лошадь, а то стыдно перед карачой в обносках появляться, да и питаться чем-то надо.
Только на третий день позвали бывшего улана в караван-сарай у самой крепости. Долго держали во дворе, потом разрешили подняться наверх.
Эльдин-бек в шелковом халате полулежал на мягком армянском ковре в окружении придворных. Лет тридцати, не более. Смотрел на полуголую танцовщицу-персиянку, улыбается, в благодушном настроении. На вошедшего улана взглянул с интересом. Спросил, какого рода, в каких битвах и походах участвовал, видел ли русского царя? Услышав имя Шах-Али, поморщился, но уважительные слова сказал. Все-таки чингизид.
Волнуется Мустафа-Ибрагим, готовится к главному вопросу. Зачем улан из Касимова в Крым уехал? Что сказать? Видел, где Шах-Али сокровища свои прятал? Или рассказать о любви к его приемной дочери? От ответа судьба и жизнь его зависит. Решился, хоть за такие речи и казнить могли. Рассказал про любовь, про ночное свидание на Оке, про нежные слова, что юной красавице шептал, про то, как руки ее касался. Ну и приврал кой-чего, конечно. Как без этого?
Громко расхохотался карача, за ним и его двор. Надо же, безродный улан дочь самого Шах-Али полюбил, и она ему благоволила! Не удивительно, что хан узнал и решил пустить улану кровь. И правильно улан сделал, что сбежал.
Посерьезнел вдруг бек, позвал улана ближе. Прищурился, спросил:
– Знаешь огневой бой, пищалью владеешь?
Закивал Мустафа-Ибрагим, сказал, что знает.
– А броды окские тебе знакомы?
– Знаю и броды, и дороги на Москву. И язык урусов с детства знаю!
Улыбнулся довольно карача. Подумал, решил. Велел пришлому улану пока при дворе быть, сказал, что найдется ему служба. И дал знак музыкантам играть снова.
Отвели Мустафу-Ибрагима в угол зала, усадили на мягкий ковер, дали в руки медное блюдо с тушеным мясом и свежей зеленью.
Пока беглый Мустафа-Ибрагим подвизается у крымцев, другие мужчины рода Беркузле, хоть и впали в немилость, верно служат касимовскому салтану. Младший брат Мустафы-Ибрагима улан Назар Беркузле воюет с литовцами.
В один из пасмурных дней Назара и еще двоих казаков отправили в дозор, и уже под вечер улан заметил одинокого вражеского всадника. Погоня!
Пришпоривает коня всадник, оглядывается то и дело, видит, что нагоняют его татары на свежих лошадях. Трое их, неравны силы, но и он не из робкого десятка. Вдруг резко развернул коня и сам поскакал навстречу татарам.
Не ожидал такого Назар Беркузле, замешкался, да и остальные сплоховали. Нет бы окружить одинокого беглеца, как у казаков принято, так решили ударить прямо в лоб. И каждый вперед лезет, хочет сам врага в плен взять. Но опытный соперник попался: ловко уклонился от татарских сабель и сам махнул тяжелым палашом. Вроде почти не замахивался, а силен и точен оказался удар. И вот уже валится из седла один из казаков! Развернули враги лошадей, уже двое против одного.
Теперь хорошо рассмотрел ляха Назар. В полном стальном доспехе, над шлемом перо неведомой птицы, а за спиной крылья с орлиными перьями. Крылатый гусар, Назар о них слышал, а вот видит впервые. Говорят, у ляхов такие крылья положены только самым уважаемым воинам. И кираса у него не только грудь, но и спину прикрывает, этакого так просто не возьмешь. А удар-то у него хорош!
Но в бою нет времени рассуждать, тем более, когда на тебя несется враг. Только теперь не сабля в руках у него, а… Поздно понял Назар, что не только на силу удара рассчитывает лях. Гулко грохнуло, полыхнуло пламенем, и валится наземь второй казак. А сабля Назара лишь по броне чиркнула, не причинив ляху вреда.
Снова развернули коней враги. Теперь один на один. Смотрит улан в лицо гусара, улыбается лях, доволен. Усищи-то у него какие! Спрятал свой разряженный пистолет в седельную суму и снова взялся за палаш. Глядит на Назара, ухмыляется, сразу видно, уверен в своей победе.
Только не на того нарвался! Против железной брони у татарина найдется свое оружие.
Похлопал Назар по шее лошадку, испуганную выстрелом, успокоил, подмигнул гусару и… вложил саблю в ножны. Пришло время ляху удивляться, отчего самодовольная улыбка сползла с его лица. Решил он все одним ударом закончить и сразу послал коня в галоп, на скаку замахиваясь палашом. Но удар не достиг цели, перед самой сшибкой Назар резко дернул поводья, пропустил поляка мимо себя и тут же лошадь развернул. Свистнул аркан, зацепил гусара за одно крыло. Уперся Назар в стремена, ловко дернул, и полетел из седла опытный воин, сверзился с грохотом наземь! Не мешкая, улан пришпорил лошадку, шагов сто гусара по траве протащил. Только потом остановился, спрыгнул с седла, обнажил саблю.
Нет надобности в сабле, лежит гусар без чувств, лицо в крови – расцарапало, пока по земле волочился.
Режет улан кинжалом ремни гусарского доспеха, скидывает с врага кирасу, шарит за пазухой. Так и есть, грамота с красной печатью. Знать, важное послание вез этот лях. Пошарил и за поясом, нащупал тугой кошель. А там полновесные червонцы! Честная добыча!
Отдышался Назар, тем же арканом связал ляха, туго спеленал, не жалея. На товарищей своих недвижимых посмотрел. Ничем не поможет он товарищам, их души уже к небесам взлетели, как и положено душам воинов, павших в бою. За телами позже можно вернуться, а эту грамоту русский воевода очень ждет. И важного пленника в придачу.
Кряхтя и тужась, затащил Назар ляха на его же лошадь, крепко привязал к седлу. Теперь осталось рассчитывать только на волю Аллаха, чтобы добраться до лагеря без помех.
Велика Русь, бескрайни ее просторы. От литовских границ до дикой Сибири, конца которой никто не видел, от астраханских степей до холодных северных морей. Долго новости с края на край добираются. Но если уж доберутся…
Гудит русский лагерь под ливонским городом Ревелем, бывалые русские воины пересказывают друг другу страшную весть. Более всех встревожены московские полки, боярская конница и стрельцы. А тревога понятна – гонец привез новость, что нечестивый крымский хан Девлет пожег Москву, что множество людей побил, а еще больше в полон угнал.
Собираются московские стрельцы в своих алых кафтанах, чешут нервно бороды да затылки, переговариваются, шумят. Как же так? Они здесь, считай, всю немецкую землю повоевали, к Холодному морю вышли, а крымец пожог их дома. Целы ли их избы и усадьбы? Да бес с ними, с избами, новые срубить можно, лесов под Москвой в избытке, но как семьи? Жены и дети, цели ли, живы ли? Гудит русский лагерь, волнуется. Вот ведь подлое крымское племя! Прознали, что вся сила русская, лучшие полки, лучшие пушки здесь, немца воюют, и в спину ударили.
Собирается без всякого приказа русское войско у шатра царского воеводы князя Мстиславского. И вот уже дерут глотку самые буйные, что нужно немедля идти на Москву, спасать уцелевшее. И правда, зачем немецкая земля, когда нашу топчут да жгут нечестивые?! Кто ответит?
Тут же и татары, и тоже в волнении. Ходит слух, что прокатился Девлет-хан краем и по мещерским землям. Краем – это как? Не тронул ли крымец окских юртов? В целости ли семьи? Стоят татары рядом с русскими стрельцами, тоже орут, в общей беде разницы нет.
Вышел из шатра царский воевода князь Мстиславский, видно, и его эта новость тронула. Да как! Лицом бледен, желваками играет, рука саблю сжимает так, что костяшки пальцев побелели. Оно и понятно: усадьба князя с нарядными теремами, крытыми немецким железом, стояла в Москве за Белым городом, а там нынче, если верить слухам, одни головешки остались. И трупами усеян весь берег Москвы-реки.
Поднял князь руку, толпа сразу умолкла. Горяч князь, и в гневе не знает жалости. А в речах – короток.
– Слышали все про общую беду. Великая беда, за грехи наши, – громко говорит князь, широко крестясь. – Но Кремль устоял и войско кремлевское цело. Прислал мне государь грамоту, чтобы и здесь войско на месте стояло крепко и службу несло исправно. Нельзя отсюда войску уходить, эта земля полита русской кровью. Да и враг сразу в спину ударит. Так что расходитесь, храни вас Бог…
В скором времени сообщили, что великий государь отзывает из ливонской земли некоторые московские полки и трофейные пушки. Без пушек Ревель взять трудно. Но видно, Москве они нужнее.
Не волен казак определять свою судьбу. С того дня, как он принес клятву своему салтану, так салтану и решать, где казаку добыть славу или сложить голову. Но сегодня – иное дело. Прибыл новый касимовский салтан Саин-Булат, что вместо почившего Кайбуллы, сам вышел к казакам и объявил, что государь Иван велел ему с войском и с передовою дружиною идти на шведов к Орешку. Но одну полусотню казаков надобно выделить для охраны пушек, что повезут к Москве. Пойдут те пушки посуху до Новограда Великого, далее водным путем до Волока Ламского. Если есть добровольцы, пусть выходят.
Переглядываются казаки. Ясное дело, что придется охранять не только пушки. Тот же гонец сообщил, что пообещал нечестивый хан Девлет снова на Москву идти весной. И привести силу с собой еще большую, чем прежде. Уж кто-кто, а касимовцы знают силу крымского войска, и с ними вместе воевали, и против них.
Оглядывается Назар Беркузле, никто из ширинов руки не поднял, и карача Тохта глядит строго. Не дело ширинам с ширинами воевать. Да и остальные не торопятся.
Усмехнулся салтан касимовский Саин-Булат, он хоть и молод, а хитер. Даром что ногайского юрта.
– Помимо пушек в Москву надо отвезти полон. Мастеровых латинян.
Ну вот, это совсем другое дело! Полон вести – это завсегда прибыток. С полона каждый охранник имеет свою долю.
Казак Назар подумал-подумал, да и поднял руку. И дело не только в полонной доле. Хоть он давно бунчуковый улан, и карача Тохта его привечает, и казаки уважают за смелость, а все равно, не стать Назару своим в чужом юрте. Десятник – вот его предел, а был бы ширинского рода, давно бы сотником стал.
Глядя на Назара, тянут руки и другие казаки, большей частью кыпчаки. Набралась полная полусотня.
…Как только обоз пересек границу с ливонскими землями, так и кончилась дорога, остались лишь направления. И вокруг теперь не аккуратные ливонские усадьбы с домиками, полными амбарами и откормленной скотиной, а деревни с кривыми избами, вросшими в землю по узкие оконца. Не разберешь, изба или землянка. И ведут к тем деревням колеи с непересыхающими лужами.
Ужасны русские дороги! Летом, в сушь, еще терпимо, а как дождь или иное ненастье, так беда! Тащат государевы лошади большие бронзовые пушки на тяжелых лафетах, утопают в грязи, тужатся, ржут, а что толку?
Видит полусотенный Назар, плохо дело. Завязнут здесь – дотемна не добраться до Пскова. Дает знак своим казакам, цепляют они арканы за лафеты, украшенные чугунными ликами, другие концы крепят к седлам. А полон сзади в лафеты упирается. Не время грязи бояться, если хочешь ночевать в тепле.
По команде навалились все разом, вытянули пушку. Раз так, ночевать теперь всем под крышей, а не в лесу, где воет дикий зверь. Опять же, за полоном в лесу углядеть трудно. Хоть и вяжут татары полонников на ночь крепкой веревкой, хоть и выставляют охрану, все равно бегут латиняне. Надеются в обход застав и кордонов обратно пробраться. Одного такого беглеца изловили вчера. Дали ему плетей другим в назидание, так дали, что шкура со спины свисала клочьями. А жаль, хороший мастер был латинянин. Немалые деньги за такого можно было выручить, а теперь – падаль бесполезная. Много за такого не выручишь, даже если выживет.
На биваке обоз нагнали два государевых человека – ученый дьяк с писцом. Дьяк едва с телеги спрыгнул, сразу к пушкам, писец за ним ларь с гусиными перьями, бумагой и чернилами тащит. Назар за работой дьяка смотрит удивленно, а тот пушки ливонские чуть ли не руками щупает, надписи на них читает, писец записывает в грамоту.
– Сия пушка именем «Горькая смерть» отлита в городе Ревеле мастером Кортом Хартманом, – диктует ученый дьяк. – Надпись на пушке латинской прописью: «Меня назвали Горькая смерть, поэтому я разъезжаю по всем странам, не щажу ни бедного, ни богатого, в кого попадаю – мне все равно». Помимо прописи украшен ствол ликами разными, бесовскими. Записал? Пиши далее. Также мастер Корт Хартман. Пушка именем «Красный лев». Отлита в 1559 году от Рождества Христова в городе Ревеле. Зево 6 фунтов. Надпись на пушке: «Меня назвали Красным львом. Железным ядром я бью врага». Морда царя звериного, что лев называется, тут же. Записал? Далее пиши, также ревельская работа, пушка «Ревельский лев». Мастер Карстен Миддельторп. Отлита в 1559. Пушка сия зело огромна. Калибр… фунтов девять будет. Надпись на пушке: «Львом меня назвал Ревельский магистрат, чтоб его врагов разгромил бы я, тех, кто не желает жить в мире с ним. В 1559 году отлил меня Карстен Миддельторп и это правда». Лик на толстом конце пушки не львиный, а человеческий с вострой бородкой. Знать, то мастер Карстен и есть…
Подъехал Назар ближе, окликает государева дьяка. Тот на полусотника глянул без интереса, хотел было перекрестить басурманина, да вовремя спохватился. Объяснил, что государь велел спешно дать всем трофейным пушкам полную опись. В Кремле они будут стоять на стенах, чтобы московский народ видел: есть чем дать отпор крымцам.
Объяснил и снова за работу, он диктует, писарь записывает:
– Сии пушки с рижского похода, пленены ордой бека Тохты. Пушка «Дети Марса». Мастер – Ганс Мейер. Отлита в 1586 году в Риге. Зево – 12 фунтов… Записал?..
Пылит летняя русская дорога, тысячи, десятки тысяч копыт и ног топчут ее. Обуты эти ноги в разное: в нарядные стрелецкие сапожки с чуть загнутыми носами, в добрые германские сапоги, изрядно подбитые гвоздями, в легкие татарские ичиги, что так любят царевы опричники, а все больше – в простые опорки да в лапти. Много и босых ног – бережлив русский мужик, несет обувку, подвязанную к древку копья или бердыша. По сухой пыльной дороге и босиком можно, чего зря обувку портить?
Много дорог ведет в Москву больших и малых. И по каждой, со всех сторон сходится к Москве воинский люд. Как ручейки стекаются в великую реку, что потечет прямиком на юг, навстречу степной беде.
Большей частью на дорогах – конный люд. Здесь и боярские сыновья в дедовских доспехах, притом с челядью, и вольные казаки, и опричники в черных кафтанах, посеревших от пыли. Но немало и пеших воинов. Раньше их и в расчет не брали, теперь же пеший с пищалью и берендейкой через плечо – грозная сила! Одно слово – стрелец!
А у иных воинов на плечах не пищали, а мушкеты с длинными и толстыми стволами, и одеты эти стрельцы не по-нашему, в платье короткополое, европейское. Но все в кольчугах и даже в кирасах, на головах железные шишаки, а за спинами длинные плащи. То наемники, ландскнехты из германских княжеств. За деньги воюют. А заплатил им звонкой монетой русский царь Иван Васильевич, что в Великом Новгороде при большом войске.
Знает царь, что страшная орда идет на Москву из Крыма, а не снимает войска с польской границы. Ведь поляки только этого и ждут! И шведы тоже. Нельзя трогать полки действующей армии. Только негласный клич по войскам кинули, кто сам, своей волей хочет за Москву встать, могут пойти с наемниками.
Думают татары, спорят. Одно дело приказ, другое по своей воле воевать с единоверцами. Да еще с крымцами, что собрали несметную силу.
Из ширинов никто не вызвался, да и аргыны с барынами биться с сородичами не рвались. А вот кыпчаки откликнулись.
Из касимовского войска первым вызвался в добровольцы Назар Беркузле. Он остался старшим в роду. А после бегства старшего брата Ибрагима-Мустафы в степь славный род не в почете. Шепчутся за спиной Назара, что брат его изменил клятве салтану, опозорил весь род, но в лицо сказать боятся. Уж больно горяч улан Назар, и в боях себя проявил удальцом. Да только не везет ныне русскому воинству в северных землях, уж как лихо они немца били, а вот на литвинах и поляках споткнулись. Шведы и вовсе оказались крепким орешком. До сих пор Назар Беркузле вспоминает досадную битву на Ладоге, когда две тысячи шведов на мызе Ропша обратили в бегство почти шеститысячное русское войско. Так вместе и бежали и русские бояре, и стрельцы, и татары. И все из-за начальников. Вслух не скажешь, а проиграли ту битву из-за безрассудства нового касимовского хана Саин-Булата. Молод хан и горяч, послал на шведских стрелков и рейтаров конницу прямо с марша без артиллерийской пристрелки, без поддержки стрельцов, вот и получили шведского свинца. Сколько славных воинов полегло, пушки побросали, хорошо хоть сами живы остались…
Мотнул головой Назар Беркузле, отгоняя тяжелые воспоминания, тронул лошадь, нагнал командира немецких наемников мастера Юргена Францбека. Сурово лицо бывалого рейтара, покрыто шрамами. На поясе у него рядом с узким мечом крепкая дубовая палка. Это основное орудие у командира ландскнехтов. Мушкетеры должны держать строй, даже если все вокруг будет проваливаться в преисподнюю. Пускай валится. Дрогнет кто, ему тут же командир дубовой палкой уверенность придаст. Держать строй и стрелять, пока не кончатся порох и пули!
Юрген плохо говорит по-русски, но все же сумел объясниться. Указал рукой на берег реки Пахры перед бродом, где бойко стучали заступами крестьяне в белых рубахах: «Здесь станем», потом пальцем указал на рощицу на холме: «Там станешь». Вот и вся диспозиция. Мушкетеры, все четыре тысячи «немцев», и служивых, и наемных займут позицию перед бродом за частоколом из врытых кольев, а касимовская сотня будет охранять стрелков с тыла и флангов.
Назар кивнул и поскакал к сотнику Муртазе-бею. По пути глянул в небо. Черно небо от воронья. Чуют?..
…Знатная добыча досталась в тот день воронам, много людских и конских тел разнесло по прибрежным камышам речки Пахры. Назар Беркузле даже со счета сбился, сколько раз атаковали их ногаи Теребердей-мурзы через брод. Десять? Двадцать? Больше?
Разноплеменные немцы оказались хорошими воинами. Весь день держали строй, не отступили ни на шаг. Пальнут залпом по приказу командира, укроются от стрел за дубовыми щитами, мушкеты свои туго зарядят и снова в строй, и снова залп по орде, что прет через Пахру.
Но разве всех перебьешь?! Силища-то какая! Не сосчитать! И когда выбирались татарские всадники на берег, чтобы достать стрелков саблями, тут и налетала из рощи касимовская сотня и рубила всех без пощады, скидывала врага обратно в реку.
Напор крымцев ослаб только к вечеру. Вот уже собралась очередная волна всадников рвануться к броду, и вдруг остановилась и отступила. Оказывается, обманул великого хана боярин Воротынский: сделал вид, что отступил, пропустил орду за Оку через Сенькин брод, а потом брод перекрыл, зашел крымцам в тыл и спрятался за стенами гуляй-города. А там считай весь огневой прибор, снятый с московских стен. Шестьдесят пушек! Вот и стоит теперь орда под стенами невиданного града, возникшего на крутом холме за одну ночь, с места сдвинуться не может.
И здесь тоже стихло. Зарядили свои мушкеты немцы, да стрелять не торопятся, не лезут больше татары через Пахру. Достали немцы свои трубки, дымят, выпуская через ноздри дым шайтанов.
Прискакал гонец от воеводы, переговорил с мастером Юргеном Францбеком, теперь кличет Назара Беркузле к воеводе Дмитрию Ивановичу Хворостинину. Оробел сначала бывший улан перед белым шатром, но собрался, вошел, сдернул с головы кольчужную мисюрку.
Сидит за столом князь Хворостинин, любимый царский опричник, герой осады Полоцка в окружении своих советников, с интересом смотрит на улана. Наслышан уже, что когда сотника Муртазу и полусотенника Захира на берегу убили, улан Назар взял командование на себя и повел оставшихся касимовцев в бой, не дал врагу порубить немецких стрелков.
– Что хочешь, храбрец, за удаль? – спрашивает воевода.
– Твою похвалу лучшей наградой за службу полагаю, – ответил улан по-русски, кланяясь и тщательно выговаривая слова.
– Умно ответил, – одобрил воевода с улыбкой. – Раз так, принимай под начало сотню кадомских мишарей, им как раз нужен боевой командир, такой как ты. Мишари вам приходятся соседями? Верно? И погоди-ка… Что-то для сотника ты видом прост. Одарил бы тебя шубой, да лето – запреешь. На-ка, прими клинок, достойный героя. Руби им врага без пощады.
Вышел Назар Беркузле из шатра сотником, сжимая в руке богатые ножны с саблей. Полюбовался игрой самоцветных камней, потом чуть обнажил клинок и сразу узнал рисунок дамасской стали. Такой клинок достоин не сотника, а царевича!
Хитер царский воевода Хворостинин. Ночью укрепил берег Пахры земляными валами, а на них поставил пушки, что прибыли из Москвы. Не сунутся теперь под картечью крымцы к броду. А на фланги воевода поставил монастырское ополчение. Должно сдюжить! Сам же, едва рассвело, скрытно повел свой передовой полк к Молодям, там теперь будет решаться судьба Руси и Касимова.
Мало осталось после вчерашней сечи от касимовской сотни, меньше половины. Зато кадомские казаки так и рвутся в бой. Соскучились по хорошей рубке, да и свои счеты у мишарей с крымцами. Только воевода велел татарам вперед не лезть, держаться в середине полка, а то, не дай Бог, встретится по пути русский отряд, может принять за крымцев и побьет.
Передовой русский полк без помех достиг Молодей, обойдя крымское войско с тыла, и вот доносят дозорные – показался вражеский обоз с арбами и пушками.
И снова русский воевода зовет к себе Назара Беркузле. Его и остальных казачьих сотников. Уже не улыбается Хворостинин, сейчас он собран и деловит. Приказывает сотникам немедленно атаковать крымский обоз, действовать быстро и нагло, не дав врагу развернуться. А если развернется, бежать что есть сил, заманивать врага под пищали стрельцов.
С легкой рысцы перешли казачьи сотни в галоп, и лишь когда в обозе засуетились, обнаружив врага, вот тут казаки и завизжали, заулюлюкали. Свистят сабли, падают наземь турецкие пушкари, прибывшие вместе с пушками в Крым из самого Стамбула. Касимовские татары колют пиками верблюдов, что тянут пушки, горбатые звери истошно орут от боли и бегут, на ходу снося крымцев, спешащих на помощь обозу.
Но вдруг видит Назар Беркузле, что придерживают татары своих коней, разворачиваются и бегут с поля боя. Неужели струсили? И тут же вспомнил приказ воеводы. Зычно кричит Назар, разворачивая коня, призывает мишарей немедленно следовать за собой.
Удирают что есть сил казаки, быстро нагоняет их крымская конница, но тут отступающие разделяются на два потока перед небольшим холмиком, а на том холмике блестят русские пушки, да стоят в несколько шеренг мушкетеры и стрельцы.
Гремят залпы, падают наземь крымские всадники, косит чугунная картечь и свинец отважных воинов. Уцелевшие крымцы пытаются отступить, да поздно, уже несется на них тяжелая опричная конница князя Хворостинина…
Задние полки уничтожены, но велика еще сила крымской орды. Хан Девлет-Гирей посылает своего любимого Дивей-мурзу покарать дерзких русских. Развернулось крымское войско и всей мощью навалилось на полк князя Хворостинина. Тут уже никакая отвага не спасет.
Но сотник Назар Беркузле знает, что делать ему и его сотне. Пока отходит передовой полк князя Хворостинина к реке Рожае, огрызаясь огнем, татары увлекают за собой крымцев под стены странного сооружения, стоящего на прибрежном холме. Возы и телеги, выстроенные в стену, с деревянными щитами, а в щитах узкие бойницы. И в каждой бойнице смертоносный ствол. Едва успел Назар со своими казаками проскакать в открытые ворота гуляй-города, как тут же их и захлопнули. Дубовой перекладиной замкнули да приперли рогатинами. И тут раздался такой грохот, что даже у бывалого Назара уши заложило. Это разом выстрелили орудия, пищали и мушкеты защитников гуляй-города, изрыгнулось пламя из сотен бойниц, и посыпались на землю отважные воины крымского хана.
Кипит от гнева хан Девлет-Гирей, потомок великого Тохтамыша. Срывает в ярости драгоценные ковры с пологов шелкового шатра, смахивает со стола кубки и чаши.
– Еще не видел мир такого позора! – кричит хан. – Мои лучшие воины не могут справиться с жалкими деревянными повозками и горсткой урусов. Три дня, целых три дня стоит великое войско под этими деревянными стенами, не продвигаясь ни на шаг! Жалкие трусы, и вы после этого хотели взять каменные стены Москвы?! Пасти своих коней на Красной площади?! Вы хотели делить Русь на свои улусы?! Разорить Касим-град?!..
Не понимают гнева хана его верные мурзы. Казалось бы, куда торопиться? Где три дня, там и неделя. Уж недели урусам точно не выдержать. Но дурные слухи приходят с севера, да еще гонец этот…
Поймали татары гонца с грамотой князю Воротынскому, а в грамоте послание, что замирился царь Иоанн Васильевич с поляками да шведами и теперь идет с войском в сорок тысяч к Москве.
Не хочет верить в такое хан, велит пытать гонца, кожу с него живого драть и огнем прижигать. Кричит гонец, клянется, что сам походные порядки видел. Конные идут своим ходом из Новгорода, а стрельцы плывут на стругах. Они уже в Волоке Ламском.
Умер гонец от пыток, так до конца и стоял на своем. А потому каждый день теперь хану дорог, вдруг придет царь Иван с войском? Сорок тысяч ветеранов не шутка…
Кричит хан обидные слова, обзывает трусами своих карачей и мурз. В пример ставит Теребердей-мурзу, вот кто был храбрец, вот кто голову в бою сложил! Мертвые позора не имеют.
Ругает хан и турецких пушкарей:
– Почему вы до сих пор не разнесли вдребезги стены этого безобразного строения?! Почему большинство присланных султаном пушек молчат?..
Начальник турецкой артиллерии безмолвствует. Он уже не раз говорил хану, что много пушек были захвачены Хворостининым в обозе, к тому же русские хорошо научились вести подавляющий огонь. Пушки есть, но большинство из них разбиты, обслуга погибла, вести огонь некому.
– А что скажешь ты, мой любимый карача-бей? – Хан подскочил к Дивей-Мурзе. – Ты, потомок великого Едыгея, повелитель всех ногаев, карача всех мангытов! Я доверил тебе все свое войско! Лучших янычар султана! Что отвечу я, когда величайший спросит, зачем он послал на Русь своих лучших янычар?
Молчит великий воин, только желваки под кожей играют.
– Иди и принеси мне победу! – визжит великий хан.
– Но наши кони не могут одолеть крутого холма с этими стенами, – подает голос Дивей-Мурза.
– Тогда сражайтесь пешими!
На третий день осады уже не чувствуешь усталости. Просто кажется, что болит все: спина, ноги, плечи. Очень болит бедро, куда во время вылазки попала стрела. А вот седалище словно окаменело. И очень хочется пить. Казаки у потайных ворот жарят кобылу на углях от разбитой повозки, но на еду смотреть противно. И даже от запаха воротит. Пить! Было бы ведро, так бы и выпил. Но воды в гуляй-городе, обложенном со всех сторон крымцами, уже давно нет.
Назар Беркузле снова проваливается то ли в сон, то ли в бред. Ему снится ведро, нет, теперь уже полная кадка воды с корочкой льда. Эта кадка стояла у ворот дома, в Касимове, и чтобы напиться зимой, приходилось пробивать кулаком ледяную корочку. Вот бы лизнуть сейчас эту корочку, охладить льдом сухой шершавый язык.
Тянется Назар к этому льду, но окрикает его знакомый с детства резкий голос ворона Хасана: «Просыпайся, Назар!»
Выныривает из забытья сотник. Оказывается, что кричит не ворон, а дозорный у одной из бойниц. Снова начинается. Тяжело ухают оставшиеся турецкие пушки. Три – недолет, один – попал. Ядро разрывается прямо в центре гуляй-города, громко ржет раненая лошадь. Кто-то из казаков ударом кинжала прерывает мучения бедного животного.
Снова кричит дозорный, теперь Назару надо собраться с силами и переползти под какую-нибудь защиту. Можно под телегу. Вовремя, очередной град стрел сыплется на пространство меж деревянными стенами. Стрелы с гулким стуком впиваются в доски телеги. Стрельцы, прижимаясь к стенам, занимают свои места у бойниц, без суеты заряжают пищали.
Рядом с Назаром на голой земле лежит раненый стрелец. Грудь обмотана холстиной, сквозь которую проступает алое пятно. Нет, не раненый, уже отошел. Просто глаза открыты. Назар закрывает стрельцу глаза, шепчет слова молитвы. Спохватывается. Надо бы позвать русского попа. Назар оглядывается. Где ж его сейчас найдешь? Почему-то в гуляй-городе совсем мало лошадей. Что, опять Воротынский пошел на вылазку?
А дозорный уже тревожно свистит. Что, снова приступ? Назар стонет, но поднимается, приволакивая ногу добирается до стены. Дает знак своим казакам, те подводят кобылу, помогают командиру забраться в седло. И сразу вроде полегчало, отступила боль. Сотник обнажает саблю, ту самую, подаренную князем. Назар знает свое место, если над стеной появится чья-то рука или голова, он будет ее рубить. Рубить, сколько хватит сил. А когда скомандуют вылазку, он будет в первых рядах…
Великий хан Девлет-Гирей все видел сам с высокого холма.
Его воины пошли на приступ. Доскакав почти до самых стен гуляй-города, они стали посылать свои стрелы. В ответ из сотен бойниц блеснуло пламенем, воины стали падать. Тут загремели барабаны, янычары в белых тюрбанах бросились с обнаженным саблями к штурмовым лестницам. И вот уже крымские всадники спешиваются и тоже лезут наверх.
Не переставая грохочут залпы, картечь и свинец из бойниц косят наступающих в упор. Но вот, кажется, в одном месте образовался пролом, янычары ворвались в крепость! Победа?! Нет, все меньше в проломе белых тюрбанов, все больше красных кафтанов московских стрельцов. Все, завалили пролом какими-то бочками, тюками, обломками, трупами.
Снова гремит барабан, это повел в бой свой лучший тумен Дивей-Мурза. Даже к лестницам ему пробиться тяжело – все подножие холма покрыто застывшими телами. Но вот лучшие воины Дивей-Мурзы спешились и полезли наверх. Подгоняет их отважный карача-бей в золоченых доспехах, машет саблей, кричит. Над шлемом три драгоценных пера птицы павлин. Лезут крымцы наверх, падают мертвые, их место занимают живые.
Но что это? Ворота гуляй-города распахиваются и оттуда вырывается конница. И с тыла атакует штурмующих! Откуда у проклятых урусов силы?
Своими глазами видит хан, как падает с коня Дивей-Мурза. Как накидывает на него аркан какой-то казак и волочит в русскую крепость. Хан в ужасе закрывает глаза.
– О Аллах, за что ты так караешь своего верного слугу?!
Захлопнулись ворота перед самым носом крымцев. Чуть не свалился с коня сотник Назар, его успели подхватить казаки, усадили на бочонок. Сидит сотник у стены гуляй-города, улыбается. Славная вылазка! Славная сеча!
Хоть и отчаянно бился сотник Назар Беркузле, не он сегодня герой. Герой сегодня казак Темир Шибаев Алалыкин из Суздаля, что лично взял в плен Дивей-Мурзу.
Шипит и плюется любимый карача крымского хана, обзывает всех собаками. Клянется Аллахом, что не успеет солнце скрыться за деревьями, а нукеры хана ворвутся и освободят его. И он лично сдерет здесь с каждого кожу.
– Замучаешься сдирать, – цедит сквозь зубы казак Темир Шибаев.
– Посмотрите, как вас мало, – кричит карача. – Вам не устоять против крымской силы! Вспомните прошлый год!
– Ничего, бывало и хуже, – рассудительно говорит седой стрелец, примеряясь заткнуть рот буяна грязной тряпицей. – В прошлом не устояли, а ныне устоим.
Смеются русские, смеются татары, сотник Назар тоже смеется… И вдруг посерьезнел. Там, во время вылазки одно лицо в толпе врагов ему показалось очень знакомым. Неужели брат?
Видно, разгневал Аллаха хан Девлет-Гирей своими нечестивыми словами. И тем, что не позволил правоверным свершить дневной намаз. Послал Всемогущий на его голову еще больший позор, чем можно было представить.
Гонец ногайского юрта соскочил с коня у самого шатра и крикнул отчаянно:
– Спасайся, великий хан, урусы ударили нам в тыл.
Страшная весть! Не соврал гонец, зря его замучили лютой смертью. Действительно, пришел царь Иван с огромным войском и принялся уничтожать крымские полки, теперь остается только спасаться.
Не знал крымский хан, что опять обманули его урусы. Русский царь так и остался в Новгороде. Под Молодями русские обошлись своими силами. Во время дневной вылазки казаков конница Воротынского вышла из гуляй-города через потайные ворота, прошла лощиной и теперь ударила крымцам в тыл. Всего две тысячи всадников было в полку князя, но у страха глаза велики, где две тысячи, там четыре, а где четыре, там все сорок!
Увидев замешательство в рядах противника, ударили все русские пушки гуляй-города, открылись все ворота, конница Хворостинина пошла в решительную атаку. Крымцы отступили. А Дивей-Мурза так и сгинул в русском плену, слишком уж дерзким оказался.
Радуется великой победе русское войско. Радуются и смеются боярские сыновья с уцелевшей челядью, радуются стрельцы и мушкетеры, радуются верные псы государевы опричники, радуются татары. Даже раненые веселятся, напившись воды. Потом, завтра будет еще скорбь по павшим товарищам, а сейчас время радости. Победа!
Но не радуется сотник Назар Беркузле. Стоит он на коленях под крутым холмом с непокорным гуляй-городом. Льет горькие слезы над телом своего брата. Шесть долгих лет не виделись, и вот – скорбное свидание. Лежит Мустафа-Ибрагим на спине, голубые глаза смотрят в небо. Голубизна эта от прабабки, полонянки из литвинок.
Хорошо умер брат, достойно, в бою, не мучился. Тяжелая пуля из русской пищали пробила нагрудную пластину бехтерца и попала в горячее сердце бывшего касимовского улана. Эх, не спасла его золотая монета, висевшая на груди. Та самая, что в роду их от отца сыну передавалась. И вот теперь от брата к брату.
Назар коснулся лица своего брата, прикрыл ему глаза. Монету на цепочке снял, кровь с нее стер и повесил себе на грудь. Никто не упрекнет Назара, что его брат был врагом. Брат за брата не отвечает. И мертвым ни русские, ни татары не мстят. Зато упокоится тело брата на Старом касимовском кладбище рядом с прахом отца и деда, и прадеда…
Помолился Назар за душу Мустафы-Ибрагима, кивнул казакам, чтобы погрузили тело на вороного коня, да привязали покрепче, и похромал к своей лошади.
Ураз-Мухаммед-Ондан, пожалуй, самый противоречивый из касимовских салтанов. Он служил царю Борису Годунову, но изменил царю Василию Шуйскому. Мечтал о возрождении величия степной Орды, но при нем своя, касимовская знать разделилась на враждующие лагеря. Собирался захватить Казань и Смоленск, но собственная столица – Касимов – была взята штурмом. Он поддерживал Лжедмитрия как законного царя, но пал от его же руки. Поистине, противоречивая судьба Ураз-Мухаммед-Ондана является символом смутного времени.
В книге Н. И. Шишкина о Касимове есть интересная подробность:
Родословная – роскошней не бывает: прямой наследник хана Уруса, а тот праправнук самого Чингисхана!
В отличие от своих предшественников, занимавших касимовский трон, Ураз-Мухаммед пошел на службу к русским отнюдь не добровольно. Старший сын Ондан-султана, великого воина, получившего за победы прозвище Узын-ук (Длиннострелый), внук казахского хана Шигая, Ураз-Мухаммед воевал против русских в орде хана Кучума. Бился храбро, но все же в 1587 году пятнадцатилетний чингизид попал в плен к продолжателю дела Ермака воеводе Чулкову. Русские тогда уже нашли «ключик» к сибирскому ханству, зачем воевать, когда можно переманить? Обещать сохранить привилегии и веру и щедро платить за верную службу. Но если заупрямятся – бить без пощады! Ураз-Мухаммеда бить не пришлось, его взяли хитростью…
Подробности пленения царевича подробно описаны в летописи «Покорение Сибири»:
Сеид-Ахмад (последний хан Сибири) решает заключить союз с казахским ханом Тауекелем (Тевкалем). Летом 1588 года племянник Тевкаля 16-летний Ураз-Мухаммед и его карача Кадыргалибек Косымулы Жалаири (Кадыр-Али-бек Жалаири) прибывают в Искер.
Вот так покорялась русским Сибирь, пусть не столь героически, сколь при Ермаке, зато малой кровью! Из Тобола пленный царевич был срочно отправлен в Москву, оттуда – в небольшой городок Бежицкий Верх западнее Ярославля, где ему оказывали уважение как чингизиду, «выделили юрт» – поместье, и даже выплачивали жалование в 200 рублей. Приличная по тем временам сумма. Вместе с юным царевичем в почетный плен отправился его «двор» из приближенных, в числе которых был его наставник и учитель Кадыргалибек Косымулы Жалаири.
Кадыргалибек Косымулы Жалаири (1530-1605) человек удивительный! Рожденный в казахских степях, он получил блестящее по тем временам образование, знал несколько языков и даже взялся за перевод персидского трактата «Джами ат-таварих» (Сборник летописей) Рашид ад-Дина. Он не только перевел трактат на понятный татарам язык, но и сам добавил несколько глав о событиях XV-XVI веков, касающихся татарско-ногайских отношений. Фактически – писал первую казахскую летопись.
Уже будучи в почетном русском плену, Кадыргалибек задумался над вопросом отношений татарских чингизидов и степных князей с русским царем. Могут ли правоверные служить «язычникам», давшим им кров и хлеб? В нескольких главах книги он попытался логически выстроить эти отношения, при которых долг дома (ислам) не был противопоставлен долгу хлеба и соли (гостеприимства и служения).
Ураз-Мухаммед, видимо, к философским рассуждениям учителя относился скептически и свитков с мудростями не любил. Но читать и писать умел на нескольких языках, о чем говорит его сохранившаяся переписка. Дни почетного плена он проводил в охоте и прочих немногих доступных в глуши развлечениях, но скоро заскучал без ратного дела, а потому, когда ему предложили «воевать за русских», с радостью согласился. Ураз-Мухаммед участвовал в русско-шведской войне 1590-1595 годов, причем, начав войну в качестве главы сторожевого полка, по сути – резерва, закончил ее воеводой полка левой руки, что говорит не только о личной отваге, но и о воинском умении, а также о высоком авторитете в войске.
На родине, в казахской степи, царевича тоже не забывали. Летом 1594 года хан Тауекель (Тевкаль), которому наш царевич приходился племянником, прислал в Москву посольство с тремя главными вопросами: о союзе против Бухарского хана, о выделении казахам пушек с пищалями для грядущей войны и об освобождении из русского плена царевича Ураз-Мухаммеда. Борис Годунов послов приветил, потому что Тевкаль привел свой народ в русское подданство. Борис согласился и на союз против Бухары, но пушек и пищалей хану не дал. Повод для отказа придумал не очень убедительный – сослался на волю юного государя Федора Иоанновича. Ураз-Мухаммеда тоже не отдал, более того, поставил хана в известность, что царевич останется на Руси в качестве заложника. На случай, если Тевкаль задумает дружить с врагами Москвы. Обычная по тем временам практика.
В 1598 году Ураз-Мухаммед участвовал вместе с Годуновым в походе против крымских татар. Видимо, поход был проверкой, как поведет себя царевич в войне с единоверцами. Не подкачал, воевал достойно и умело, причем в отличие от крымцев, его казаки были уже с «огневым боем» – седельными кремневыми пистолетами. Годунов, знавший толк в подборе кадров, внимательно наблюдал за талантливым степняком и, «достигнув высшей власти», принял важное решение. В 1600 году царь Борис пожаловал Ураз-Мухаммеда Касимовским ханством.
К счастью, благодаря записям упомянутого Кадыргалибека Жалаири в книге «Жами ат-Таварих», сегодня мы в подробностях знаем, как в 1600 году Ураз-Мухаммед получил Касимовское царство:
Кто бы мог тогда подумать, что Бог продлит дни молодого салтана всего на 9 лет?
Отметим, что в процитированной записи есть важная подробность о времени строительства «Старой мечети». Советник и учитель Ураз-Мухаммеда пишет однозначно: «…каменная мечеть, построенная Шах-Али».
И еще приведем одно яркое замечание из той же книги:
(Ураз-Мухаммед)
То есть, при Ураз-Мухаммеде судебная власть в городе оставалась в руках хана, с помощью духовенства судившего подданных мусульманской веры. Он же наказывал пойманных воров и разбойников, но уже по законам Московского государства, надо сказать, весьма суровым. Остальные дела православных в Касимове рассматривались в судебном приказе избранными старостами и русским воеводой.
Есть в описании возведения на престол нового салтана еще один очень важный момент, точнее – схема рассаживания гостей на ближайших к хану местах. Кто же сидел рядом с салтаном? Четыре карачи, главы родов Джалаир, Мангыт, Аргын, Кипчак – традиционный каучин сибирских джучидов. Ширинам места рядом с салтаном не нашлось. Мелочь? Отнюдь! Ширины веками считали «мещерский юрт своим», ширинские князья имели огромное влияние в Касимовском царстве, были богатейшими землевладельцами и даже собирали на себя отельную тамгу – налог и пошлину. Но для ханов сибирского и казахского юрта, к которым принадлежал и Ураз-Мухаммед, Ширины были чужаками.
Возможно, это и стало первой трещинкой из тех, что впоследствии раскололи царство.
В заключение несколько слов о пире. В записи Кадыргалибека Косымулы Жалаири о самом пире ничего не сказано, а вот в книге Н. Шишкина церемония возведения на престол описана более подробно:
Через год Ураз-Мухаммед снова был призван в Москву, присутствовал в Грановитой палате при торжественном отпуске польского посла Льва Сапеги. Мог ли он знать, что судьба близко сведет их всего через несколько лет при весьма необычных обстоятельствах?
В Москве Ураз-Мухаммед оставался недолго. В апреле 1601 года в составе пограничной стражи он был направлен на самый ответственный участок границы – охранять засечную полосу и тот самый Изюмский шлях – дорогу на Крым. Касимовские казаки надежно контролировали русские «украйны», и уже самим крымцам приходилось опасаться «гостей» с Дикого поля.
В следующем году Ураз-Мухаммед был приглашен к царю на большой прием по поводу приезда в Москву датского принца Иоанна – жениха царевой дочери Ксении. Интересная деталь: царским виночерпием на том приеме был крещеный ногайский князь Петр Урусов.
Не беремся никого судить, время наступило действительно смутное. Ураз-Мухаммед честно служил Борису Годунову и его сыну согласно принятой присяге. Воевал против первого самозванца. Сохранилась роспись похода 1604 года на самого первого Лжедмитрия, в которой упоминаются
Дмитрий подтвердил права Ураз-Мухаммеда на Касимовское ханство записью в грамоте от 30 декабря 1605 года, «выход» из Москвы в Касимов был сохранен в прежнем объеме. Но Дмитрий I правил недолго, до мая 1606 года. Растерзанный труп Лжедмитрия еще лежал на Красной площади, а новые самозванцы не заставили себя ждать.
Летом 1606 года служилый холоп Иван Болотников объявил себя воеводой чудом выжившего царя Дмитрия и двинулся к Москве, среди его пестрого войска были и касимовские татары. Сохранилась грамота от ноября 1606 года от «царя Дмитрия Ивановича», в которой царевичу Ураз-Мухаммеду было приказано «
Но уже в 1607 году Ураз-Мухаммед служит царю Василию Шуйскому, под Тулой атакует мятежников. Войско Болотникова было разгромлено, проводилось следствие, руководителей восстания утопили. Ураз-Мухаммед под репрессии не попал, более того, по приказу Василия IV Шуйского получил в подкрепление ногайских татар Петра Урусова и вместе с ним усмирил повстанцев Северской земли:
Как уже было сказано, время было смутное, клялись и тут же нарушали клятвы верности все. Даже православные бояре крестному целованию изменяли. Но клятва чингизида – совсем другое дело! Ураз-Мухаммед принес шертную клятву царю Василию Шуйскому и получил от него подтверждение прав на касимовский трон. И все-таки изменил. В 1608 году, во время противостояния царя Василия IV и Лжедмитрия II перешел со своим другом князем Петром Урусовым на сторону самозванца. Гетман Станислав Жолкевский в своих воспоминаниях указывает, что Ураз-Мухаммед примкнул к Лжедмитрию «с немалым числом людей и блестящею свитою».
Весьма интересен в этом плане дневник жены «тушинского вора», Марины Мнишек. Из ее записей узнаем, что Ураз-Мухаммед прибыл в Тушино 29 декабря 1608 года и
31 декабря Дмитрий принял царевича. Мнишек пишет
Какие же причины толкнули Ураз-Мухаммеда на столь рискованное решение? Вряд ли он видел в Лжедмитрии «истинного царя» – прямого потомка Ивана Грозного. Скорее – наоборот. Ведь именно касимовские казаки с верным Петром Урусовым сопровождали атамана Заруцкого в Ярославль за Мариной Мнишек, чтобы та подтвердила, что сидевший в Тушино самозванец – ее законный муж, царь всея Руси Дмитрий Иоаннович. Касимовцы же ее вместе с отцом в Тушино и доставили. Более того, Ураз-Мухаммед лично видел Лжедмитрия Первого и мог сравнить со Вторым, так что всякие иллюзии здесь исключались.
Но надо заметить, что к указанному времени второй Лжедмитрий представлял собой очень серьезную силу. Ему присягнула почти половина Руси, а в Тушинском лагере, отстроенном на высоком холме всего в 18 верстах от Москвы, была даже своя боярская дума, где сидели бояре, приближенные еще к Ивану Грозному. Митрополитом при самозванце был сам Филарет – отец будущего царя Михаила Романова! Многие бояре перебегали сюда прямиком из Кремля: еще утром заседая в думе у трона Василия Шуйского, к вечеру уже присягали самозванцу. Впрочем, случалось, следующим утром перебегали обратно.
А не за златом ли отправился Ураз-Мухаммед в стан самозванца? Но тот же гетман Жолкевский указывал, что по прибытию в Тушино касимовский царевич сам роздал «солдатам 300 000 (денег), а наипаче самому Самозванцу» и вообще был знаменит свей щедростью. Хотя и бессребреником он точно не был и охотно принял подаренные ему Лжедмитрием земли. В частности, просил в письме гетману Сапеге «оберегательных» грамот от постоя тушинцев для своих и своей родни поместий в Углицком, Владимирском и Ярославском уездах. Самозванец тогда не стеснялся и легко раздавал приближенным русские земли.
Только из писем Ураз-Мухаммеда тушинскому воеводе Яну-Петру Сапеге узнаем, что Лжедмитрий II пожаловал сестру Ураз-Мухаммеда Бохты царевну Сеиткулову поместьями в Ярославском и в Ростовском уездах. Его шурин Ахмед мурзы Алеев имел в Романовском уезде села Ивановское и Кузьминское, зять Шихим царевич имел поместье в Кацкой волости Углического уезда, другому зятю Сафоролею мурзе Изламову принадлежали села с деревнями в Юрьево-Польском уезде.
Интересно письмо Сапеге от 26 марта 1609 года, в котором Ураз-Мухаммед сообщает
Кстати, обратите внимание на дату написания первого письма: конец марта 1609 года. В то время войска Шереметева осадили Касимов. Могло быть жалование Юрьева сыну Ураз-Мухаммеда компенсацией за потерянное царство?
Добавим, что сам Ураз-Мухаммед помимо обширных владений в Касимовском царстве владел поместьями в Койской волости Углического уезда, в Гуской волости Владимирского уезда, а также неким «Иль мурзинским поместьем» в Романовском уезде. Конечно, все это Ураз-Мухаммед и его родня получили не за красивые глаза. Задумаемся, зачем Ураз-Мухаммед Лжедмитрию? Во-первых, из-за войска: больше войск – больше сила. А касимовское войско профессиональное, закаленное в боях. Во-вторых, статус! Все самозванцы в смутные времена старались всеми силами копировать царский двор. Еще при Грозном присутствие на государственных приемах помимо бояр всяческих татарских царевичей было непременным. Так что нахождение чингизида при дворе подтверждало статус Дмитрия.
А что Ураз-Мухаммед? Ведь теоретически он мог получить от Василия Шуйского отнюдь не меньше, но… Мы уже говорили о тесных отношениях касимовского царевича с Борисом Годуновым. При Шуйском ближнее окружение царя Бориса было предано опале. Но и не это главное. Думаем, планы самого Ураз-Мухаммеда были гораздо шире, ведь придя к Лжедмитрию, он стал во главе примкнувшей к самозванцу орды из касимовских, романовских (ногайских), астраханских (юртовских) и прочих татар. Они стояли под Тушино в селе Хорошево отдельным лагерем во избежание трений с запорожцами и донскими казаками, откровенно не любивших мусульман. А учитывая его родословную от самого Чингисхана… Мог ли Ураз-Мухаммед мечтать о возрождении Большой Орды? Почему бы и нет? Не зря ведь в лагере самозванца все называли Ураз-Мухаммеда не царевичем, а ханом. И хотя главной целью Лжедмитрия была Москва, Ураз-Мухаммед нацелился на… Казань.
Мы уже не узнаем, о чем говорили второй Лжедмитрий и Ураз-Мухаммед после той памятной аудиенции с вручением сабли и золотого ножа. Однако уже в январе к Казани отправляются мурзы Мустафины с войском и пытаются перейти с горной стороны на луговую, верную Шуйскому, но получают жесткий отпор.
Как известно, «ключик к Казани» – Свияжск – был построен ханом Шах-Али еще при Грозном, с него касимовцы и решили начать.
Под Тушино возвратились жалкие остатки грозного войска. И все-таки вновь собранная Ураз-Мухаммедом орда оставалась весомым аргументом, правда, были большие проблемы с дисциплиной. Сохранились письма гетману Сапеге, в них царевич просит выделить ему и его родственникам охрану, сетуя на ненадежность окружения. Весьма опасны были астраханцы, сильно увлекшиеся грабежами, а сибирские шибаниды и вовсе твердо встали на сторону Василия Шуйского.
Ураз-Мухаммед не находил опоры и в «своем улусе» – измена хана русскому царю, сидевшему в Кремле, буквально расколола Касимовское ханство, многие мишари и знатные татары из Ширинов не поддержали царевича и к самозванцу за ним не пошли. А тем временем со стороны Мурома к Касимову подходили верные Шуйскому войска. Ураз-Мухаммед просил у самозванца помощи, и что-то получил. В упомянутом письме к Сапеге от 26 марта 1609 года он сообщал, что Дмитрий отправил в Касимов казачьего атамана Ивана Федорова с сотней казаков. А с ними пошел князь «Норзак Молкоманов с товарищи». Но той сотни явно было недостаточно.
Впервые стены Ханкермана, Касимова-Городца штурмовала русская рать. Войска Федора Шереметева начали осаду, город держался стойко, но в конце марта – начале апреля 1609 года Касимов был взят приступом. Шереметев
Видимо, именно те события и закончили окончательно историю старого Городца Мещерского на Улановой горе: город был сожжен и разрушен в результате осады, его стены больше не восстанавливались. Да и нужды в том не было – рядом стоял новый Касимов. Но и он не раз переходил из рук в руки, самые бурные события выпали на начало августа 1609 года, когда Ф. И. Шереметев, идя из Мурома, двинулся на Касимов и взял его «
В городе Шереметев стоял недолго, ему было
Но уже 23 августа 1609 года Федор Шереметев пишет воеводе Михаилу Скопину-Шуйскому, что он
Летние поражения не лучшим образом отразились на положении дел в тушинском лагере. А тут еще поляки отказали самозванцу в поддержке и потянулись под Смоленск к войску короля Сигизмунда. Потери мещерских городов и ряд других поражений до предела обострили противоречия в тушинском лагере, и Лжедмитрий, опасаясь измены, бежал из Тушино в Калугу. Бежал скрытно, в мужицком тулупе, спрятавшись в возе с сеном, ведь заговор против него действительно готовился, причем участвовали в нем и приближенные «царя» – после ухода поляков на «тушинского вора» не ставили. Куда надежней выглядел польский король Сигизмунд, осаждавший в это время Смоленск.
Ураз-Мухаммед покинул лагерь самозванца и во главе своей орды прибыл под осажденный Смоленск, где и присягнул польскому королевичу Владиславу. С тех пор касимовский хан присутствовал на совещаниях польских полковников и принимал участие в военных действиях на стороне короля. Выезжал на переговоры и безуспешно уговаривал смолян сдать город. Но в феврале 1610 года касимовские татары неожиданно для своего хана ушли из польского лагеря в Калугу обратно к Лжедмитрию II. Спустя некоторое время туда вернулся и Ураз-Мухаммед. Видимо, полякам оказался не так уж и нужен чингизид без войска.
Следующие трагические события достаточно описаны в различных источниках. За исключением подробностей, они примерно одинаковы. После неудачной попытки взять Москву летом 1610 года самозванец отступил к Калуге и стал готовиться к новому походу. Осенью в лагерь вернулся Ураз-Мухаммед: якобы соскучился по жене и сыну, остававшимся в Калуге.
Изрядно потрепанный Лжедмитрий явно обрадовался возвращению хана, но тут сын Ураз-Мухаммеда, занявший при дворе самозванца должность отца, донес Лжедмитрию, будто бы Ураз-Мухаммед приехал вовсе не повидать семью, а по наущению поляков хочет его зарезать. Самозванец поверил навету и решил опередить касимовского салтана, пригласил его на охоту и на берегу Оки с двумя охранниками внезапно напал и убил его. Тело велел сбросить в реку и тут же поскакал к своей свите, крича, что Ураз-Мухаммед напал и намеревался убить его, но Бог опять явил чудо, и он спасся. И тут же приказал «снарядить за ханом погоню».
Вряд ли касимовцы поверили Лжедмитрию, но мстить за своего убитого хана не торопились. Видимо, противоречия меж ханом и касимовской знатью, прежде всего, Ширинами, были серьезными. И только Петр Урусов решил мстить за убитого хана. Ночью подстерег и зарезал молодого татарского князя, похожего на сына Ураз-Мухаммеда. А в ходе начавшегося следствия сгоряча обвинил самозванца в подлом убийстве касимовского царевича. Тот осерчал, приказал высечь Урусова и посадить «в яму», где князь просидел шесть недель. По настоянию ногайцев и по личной просьбе Марины Мнишек Урусов был отпущен из тюрьмы и даже восстановлен в прежней должности царского телохранителя. Очень рискованный для самозванца поступок: Урусов был связан с убитым ханом не только годами верной дружбы, но и кровным родством.
11 декабря 1610 года во время прогулки вблизи Калуги, заметив, что с Лжедмитрием была лишь татарская стража, Урусов снова напомнил Лжедмитрию свою обиду за порку, и об убийстве Ураз-Мухаммеда. Самозванец, почувствовав угрозу, схватился за пистолет, но младший брат Урусова отсек ему руку, а сам Петр «прискакав к саням на коне, рассек царя саблей». При этом гневно крикнул: «Будешь знать, собака, как убивать и топить касимовского салтана»!
Это убийство изменило расстановку сил в истерзанной усобицей Руси. И хотя «Тушинскому вору» попытались найти замену – посадили на трон «воренка», его малолетнего сына от Марины Мнишек, дни калужского лагеря были сочтены.
А что Урусов? После убийства Лжедмитрия он спешно сбежал вместе со своими ногайцами и касимовцами в Мещеру, разоряя и грабя все на своем пути. Обнаружился некоторое время спустя в Крыму, «подвигом» своим гордился, при дворе хана занимался крымско-московскими отношениями. Готовил походы на Польшу и Русь. Своевольничал и бузил, плел заговор против хана, за что и был казнен в Бахчисарае. Очевидцы казни с ужасом вспоминали, что уже отрубленная голова Урусова еще с минуту скалилась в жуткой улыбке.
В истории смутных времен совсем мало героического, зато в изобилии кровь, смерть, предательства. Русские источники не сохранили даже имени сына, предавшего Ураз-Мухаммеда. И о дальнейшей судьбе «царевича Могмет Муратки» (прямого наследника касимовского престола!) ничего не известно.
Сандаловый трон в разрушенном войной Касимове пустовал с 1610 по 1614 год, пока его не занял новый сибирский царевич.
По версии историка Б. Горбунова, «
Могила утеряна, а указанная на камне дата остается предметом споров историков. В 2019 году по инициативе полномочного посла Казахстана в России И. Тасмагамбетова на Старотатарском кладбище Касимова была установлена новая каменная плита с именем Ураз-Мухаммеда.
А мраморная плита с именем наставника царевича Кадыралибека Косымулы Жалаири недавно тоже установлена в Касимове – в текие Афган-Мухаммеда рядом с древними могильными камнями касимовских ханов.
Давно живет ворон Хасан среди людей, научился разбираться в их сущности. Сразу понял: этим летом в Касимов приехал большой салтан. Салтан с большой буквы! Всю торжественную церемонию посажения на трон наблюдал Хасан со стены мечети. Чувствовал, что на царство сажают Великого Салтана.
Ворон невольно сравнивал. Вот Шигалей вроде и богат был, и на троне в Казани сидел, и царем привечен, а не боялись его, не веяло от него такой силой и властью. Ему даже кланялись лениво, без раболепия. Ураз-Мухаммед – совсем другое дело! Этот от своей власти был в упоении. Такие способны на великие дела! И другим они приносят либо большую радость, либо тяжкое горе.
А чуть позже случился с Хасаном неприятный случай, о котором он потом не любил вспоминать. Поймали его на базаре, когда он пытался стащить кусок конины у торговца, грубо сунули в мешок и отнесли во дворец седобородому Мудрецу.
Опять неволя, опять в клетке жить, подумал тогда Хасан. Но не стал Мудрец его в клетку сажать, а достал кожаный сверток с острым инструментом. Вот тут и испугался Хасан: неужели зарезать его хотят и съесть?! Закричал жалобно.
Мудрец не стал его резать, а лишь клюв раскрыл своей железякой и долго рассматривал язык и горло, все удивлялся, как это ворон говорить может? А потом крылья расправлял и перья считал, на тонком пергаменте зарисовал строение крыла, а там и отпустил Хасана подобру-поздорову.
Хасан из мести стащил у седобородого узкий, острый, блестящий ножичек. С ним и улетел. Но потом даже подружился с Мудрецом. Тот любил сидеть в беседке яблоневого сада, разбитого по приказу Ураз-Мухаммеда у мечети, и читать древние свитки. Когда прилетал Хасан, Мудрец читал их вслух. Много нового услышал Хасан о природе вещей, о сущности явлений, о мудрости Аллаха. А еще Мудрец всегда угощал Хасана лесными орехами и сладкими финиками, которые ворон очень любил.
И вновь ветры войны принесли Хасана к Свияжску. Места знакомы, да события совсем иные.
Никогда еще не пировали так часто и сытно вороньи стаи! Вороны объедались до такой степени, что взлетали с трудом. Еда была везде. В сожженных деревнях, вдоль дорог, по берегам рек. Еда висела даже на деревьях, повешенная за шею. Много еды.
Но вороны хорошо знали, где искать и совсем свежую мертвую еду. Там, где звенят сабли, ржут лошади, грохочут пушки и кричат люди. Больше всего свежей мертвой вкусной еды оставалось на поле боя.
После сражения победившие обычно хоронили своих мертвых. В общих ямах, но все-таки забрасывали землей, ставили березовые кресты. Проигравшие битву воины обычно так и оставались на поле. Победители снимали с них латы и доспехи, верхнее платье, стягивали порты и обувь. С наступлением темноты мародеры сдирали с трупов даже окровавленное исподнее. И следующим утром вчерашнее поле битвы оказывалось усеянным сотнями обнаженных мертвых тел. Много свежей еды!
Страшные времена, смутные…
Хасан никогда не ел человечины, считая это зазорным. Откуда взялось это внутреннее неприятие, он не знал, а просто считал такую трапезу немыслимой. Может быть, такое отношение к людям и к их смерти делало Хасана другим – кем-то или чем-то больше ворона.
Однажды осенью, где-то под Калугой, с грустью наблюдая за трапезой других воронов на поле недавней битвы, Хасан снова увидел его – Большого салтана.
Казалось бы, совсем немного времени прошло с того памятного дня, когда Большой салтан покинул Касимов во главе славного войска, а как он изменился за это время: куда делся задорный огонь в глазах, куда исчезла его величавая осанка? В черных, как смоль, волосах теперь седые пряди.
И людей вокруг него теперь совсем мало, всего три десятка всадников. А где остальное войско, когда-то восхищавшее Хасана? Где верные карачи? Неужели все славные воины здесь, в этом поле?
Своим особым взором ворон заметил на гордом волевом лице Ураз-Мухаммеда тень скорой смерти, и не удивился – ею пропиталось все вокруг, она заглядывала в каждый уголок, дотягивалась до каждой семьи… Что еще может ожидать от салтана, который погряз в интригах?
Рядом с Ураз-Мухаммедом ехал знакомый Хасану Мудрец. Он грустно оглядывал поле, усеянное павшими, вдруг придержал лошадь и громко сказал:
– И будут повержены трупы людей, как навоз на поле, и как снопы позади жнеца, и некому будет собрать их…
– Кто это сказал, учитель? – тихо спросил Ураз-Мухаммед.
– Древний пророк Иеремия, – ответил Мудрец. – Много тысяч лет назад.
– Как он угадал. – Салтан кивнул в сторону непогребенных тел, на которых пировали вороны.
– Гадание здесь ни при чем. – Мудрец пожал плечами. – Просто такова человеческая сущность.
Ворон Хасан полностью согласился с Мудрецом.
Здесь Хасану положительно нечего было делать. Будущее Большого салтана предрешено, пора возвращаться в Касимов.
Не понравилось ворону Хасану, как в один ненастный день изменилась жизнь Касимова. Нет, обилие лошадей и вооруженных двуногих было привычным, но вот грохот пушек пугал. Пушки стреляли по его городу, Касимов попал в осаду. Давно не случалось там базаров, где Хасана неизменно угощали, давно не видно в городе Большого салтана и его мудрого наставника. Сплошь все новые, чужие люди. И огонь, много огня и дыма, и пожары!
Наверное, из-за обилия дыма Хасан не почувствовал опасности. Русские затащили пушки на специально построенные деревянные башни и начали бить по городу сверху. Чугунное ядро срикошетило от стены минарета и ударило в сосну, на которой сидел ворон. Раскаленное ядро раскололось, и маленький горячий осколок ударил птицу в бок. Машет крыльями древний ворон, пробует взлететь, да не держат крылья.
Падая, Хасан успел лишь хрипло закричать.
Не привыкли татары отсиживаться за стенами крепостей, сила татарского войска в лихом конном бою, в беспощадной сабельной рубке. А какая тут рубка, когда стрельцы воеводы Шереметева, верного пса царя Шуйского, носа из-за стен показать не дают? Трижды касимовские татары открывали крепостные ворота и пытались идти на вылазку, и трижды падали лихие казаки да уланы под свинцовым градом из стрелецких пищалей, под чугунной картечью, что косит без жалости. А сколько отважных воинов погибло от ядер, что день и ночь сыплются на город, сколько сгорело в огне пожаров?..
Не легче татарам, которые держат оборону за оврагом – за стенами ханского замка. Урусы подтащили свои пушки почти к самым стенам дворца, калеными ядрами подожгли крышу. Горит ханский дворец, не сегодня-завтра разнесут ядрами дубовые ворота и ворвутся сюда стрельцы царя Василия. От них пощады не жди.
Тяжко вздыхает царевичев сокольничий Мустафа Беркузле: если не подоспеет помощь от царя Дмитрия в ближайшее время, плохо им придется. Неужели не явится на выручку своему городу салтан Ураз-Мухаммед?
Юный сокольничий не боится лихого боя, готов зубами вцепиться в горло врага, но страшно здесь, за стенами бесславно погибнуть. Вот снова загрохотали русские пушки, сокольничий и пригнул голову, прижался к стене, зажмурился. Пусть обвинит его тот, кто сам под пушечным обстрелом без страха стоял. Остальные пусть молчат!
Упало что-то сверху почти под ноги сокольничему. Неужели бомба с горящим фитилем?! Открыл он глаза. На земле лежит черный ворон, бок в крови. Но живой еще, клюв разевает, а из клюва – кровавая пена.
Наклонился Мустафа, рассмотрел птицу. Знакомый ворон. Дед рассказывал, что жил этот говорящий ворон по имени Хасан еще при дворе Шах-Али, а то и дольше. И что во все походы городецкого войска этот ворон непременно летал.
Поднял Мустафа птицу на руки, и сразу как-то страх прошел. Сокольничий понес Хасана к коновалу, что лошадей лечит и разумеет охотничью птицу. Лечил сокола, вылечит и ворона. Велика ли разница?
Не успел пяти шагов сделать до ворот, как сзади раздался грохот. Обернулся улан – русское ядро ударило в стену, у которой он только что прятался. Получается, этот раненный ворон спас ему жизнь!
…Давно стихли пушки, настежь открыты ворота Касим-града, стрельцы и казаки с бывшими пленниками татарской тюрьмы, морщась от дыма догорающего Городца, заливают водой стены да крыши домов. Всех оставшихся в крепости казаков гонят через овраг к татарской слободе.
Сидят плененные татары у мечети, самые буйные крепко связаны веревками. Охраняют их стрельцы с пищалями да бердышами. Стрельцы злы после недавнего штурма, что не так – древком по спине, а то и острием в бок.
В центре толпы сидит у костра молодой царевич Алп-Арслан, а рядом его сокольничий Мустафа Беркузле держит на руке черного ворона. Бок и крыло ворона измазаны дегтем, к ним приложены какие-то лечебные травки. Пострадал ворон в войне, ранен.
Смотрит Мустафа на царевича и качает головой: едва ли не весел Алп-Арслан.
«Наверное, презрение к врагу показывает, – думает сокольничий. – Да и что ему будет, юному царевичу… Властители редко погибают в плену, их обычно выкупают. В крайнем случае поедет в свою Сибирь… Ну, и моя смерть вряд ли кому-то нужна».
Нет, не боится погибели молодой Беркузле, но отчего ему так тошно? Почему он думает, лучше бы погиб в бою?.. Держит на руках раненого ворона, а сам скорбит о павшем Касимове. Не защитили ханского городка! Подвели предков, которые ковали славу Касимовского ханства!
Горяч молодой Мустафа Беркузле, принимает близко к сердцу историю своего, пусть небогатого, но уважаемого воинского рода, неразрывно связанную со становлением Касим-града. Ковал славу Ханкермана прапрадед Ибрагим, продолжали его дело остальные предки, а он, девятнадцатилетний Мустафа, не защитил отчего дома… Не он первый, конечно, не он последний, но гложет эта невыразимая вина юного Беркузле… Воспитание.
Подъезжает со свитой боярин Шереметев, смотрит на полоненных татар без всякой жалости, дает знак своему дьяку. Дьяк достает бумагу, начинает выкрикивать имена.
Поднялись два десятка татар, князья да уланы, на них сразу набросились стрельцы – руки за спину вязать. В той грамоте прописаны известные душегубцы, о которых давно дурная слава идет: много на их руках христианской невинной крови. Нет жалости к таким у русского воеводы. Ни прошлые заслуги, ни родовитость не спасут душегубов.
Скор суд воеводы, чего долго тянуть? Шереметев дает знак. Стрельцы тащат названных татар к воротам ханского дворца, быстро вяжут петельки, перекидывают через перекладину веревки, и – засучили ногами в воздухе князья да уланы. А примет ли Аллах их грешные души, кто ж знает?
Дьяк достает следующий список, выкрикивает имена, сплошь князья и знатные мурзы, да еще несколько уланов. Спокойно встают татарские князья и подходят к русскому воеводе. Что ж, если смерть пришла, не дело служивым ее бояться. Но не для казни вызывает их дьяк, велено их в Москву к царю отправить под особой охраной. Звучат в том списке имена царевича Алп-Арслана и его сокольничего Мустафы Беркузле.
Смотрит Шереметев на раненую птицу, что вцепилась когтями в толстую рукавицу улана Мустафы, удивляется размеру. Кивнул своему дворовому, тот достал медовый пряник. Угостил осторожно боярин ворона, тот поклонился, лакомство охотно принял, да еще «рахмат» сказал. Вот так диво!
Страшно вокруг: кровь, дым, пожарища, смерть, а улыбается русский воевода, смеются русские стрельцы, смеются пленные татары. Ворон – птица умная, ворон не воюет…
Холодно. Так холодно, что стволы берез трещат от мороза и даже глупые сороки затихли в их голых кронах. Только вот сова ухнула. Сова днем? С чего бы это?
Мерзнет улан Мустафа Беркузле, трет лицо, чувствует, как немеет кончик носа. Не отморозить бы. Эх, слабо греет плечи и дыхало куний воротник, это вам не соболь. Оглянулся на своих спутников Мустафа – тоже мерзнут, царевич Мурат-Мухаммед хоть в собольем воротнике, а шлем золоченый с головы снял, надел лисий малахай. Рядом с юным царевичем сотник Чарыш-мурза, смотрит внимательно по сторонам, словно учуял что. Подозвал Мустафу еще с одним уланом, вперед ткнул, затем показал согнутый палец. Значит, ехать впереди на половину полета стрелы.
«Зачем царевич Алп-Арслан послал меня к Нурматету, – думает Мустафа, – почему не оставил при себе? В такой мороз хорошо в юрте сидеть у очага и горячие переписы кушать, а не мерзнуть на зимней дороге в глухом лесу, где рыщет дикий зверь и шляется разный сброд шайтану на потеху».
Ну вот, помянул лукавого в мыслях Мустафа не к месту, сам виноват. Перекрыта лесная дорога завалом – толстыми сосновыми бревнами и перевернутой на бок телегой, из-за которой виднеются рожи, красные от мороза. При этих рожах копья да шипастые дубины. Но хуже того – пара пищальных стволов. Плохо дело, пальнуть могут.
Мурза подал знак, остановился отряд, Мустафа подъехал к завалу переговорщиком. Волнение унял, сказал грозно:
– Эй, урус, зачем дорога городить, ехать мешать?
Мустафа хорошо знает русскую речь, даром что часто гостил в Пушкарской слободе Касимова. Но сейчас нарочно коверкает язык, пусть думают – дикая татарва едет.
За телегой забормотали, видно, совещались. Потом показалась голова, бородатая в красной шапке с собольей опушкой, по всему – стрелец.
– Эй, а вы сами кто такие будете? Начальник кто? С начальником говорить хочу.
Быстро соображает улан Мустафа, кем сказаться, чтобы пропустили без помех? Что за люди за завалом, много ли их? Оглянулся на начальников. Царевич явно побледнел, нервно дергает поводья. Сотник, напротив, спокоен. Сидит в седле Чарыш-мурза, недовольно морщится, вроде как досадует на задержку в пути, а ладонь-то на рукоятке сабли. И остальные татары лошадей чуть развернули к лесу, знают, откуда ждать опасности. А в чаще вдоль дороги хоронятся какие-то люди, но без пищалей, с рогатинами. Местные разбойнички? Видно, не зря сова ухнула, то верный разбойничий знак.
– Мы – казак вольный, – ответил Мустафа неопределенно. – Едем в Калуг на зимовка. А командир Бахир-мурза, но он русский не знать. Я знать, я тебе говорить.
– Служите кому? – уточнил стрелец, внимательно глянув в сторону Нурматета.
– Никому. Из степь едем. Кто больше даст, тому служить, – ответил Мустафа и изобразил лицом алчность.
– А что же в Тушино к царю-батюшке Димитрию не едете? Он щедро платит.
Заметил Мустафа, что без всякого почтения упомянул стрелец «царя-батюшку», даже с издевкой. Понятно теперь, какие речи говорить.
– В Тушин без нас казак много. А денег платить мало. И стоять в поле за тын. В поле – холодно. В теплый зимний город ехать, в Калуг.
Угадал Мустафа с ответом! Улыбнулся стрелец, дал знак своим, не целятся больше в татар из пищалей. И мужики вдоль дороги больше в снегу не хоронятся. Встают из сугробов, зипуны да полушубки отряхивают.
Вышел стрелец из-за завала, на сани бердышом указал:
– А везете что?
– Не видишь сам? – Мустафа вошел в роль. – Лошадям трава сухой кушать и юрта – в поле стоять. Не хотим в поле, хотим в Калуг.
– Так и быть, езжайте в свой Калуг. – Стрелец хохотнул и дал знак. Разномастная толпа гурьбой высыпала из-за завала и принялась его разбирать. Телегу поставили на колеса и откатили, бревна просто сдвинули в сторону.
– А не видал ли по дороге большого отряда? – спросил стрелец, тоже сходя с дороги, пропуская татар.
– Нет, – замотал головой Мустафа, – холодно. В такой холод хозяин собак гулять не пускать. Хотя собак – грязный животный, но тоже мерзнуть.
Когда мимо сани с сеном проезжали, стрелец поднял было свой бердыш, видно, ткнуть хотел, проверить, нет ли чего запретного внутри, да Мустафа его за плечо тронул. Протянул свой куний воротник. Сказал, что это бакшиш, и подробно расспросил дорогу на Калугу.
Остался позади стрелецкий заслон, нагнал Мустафа своего командира. Посмотрел мурза на улана, улыбнулся, молодцом назвал. А царевич заметил, что ежится от мороза Мустафа, подозвал своего нукера, из его сумы достал воротник бобровый, богатый, теплый. Кинул Мустафе, грейся, заслужил.
Широко распахнуты главные ворота Калуги, почитай, весь народ на улицы высыпал. Кого здесь только нет, и урусы, и татары, даже шведы и наемные немцы отдельной толпой в панцирях своих белых от инея. Вот и всадники отделились от общей толпы, самые почетные граждане едут навстречу царю-государю.
Кивнул Чарыш-Мурза, пора. Соскочили с лошадей казаки да уланы, принялись сено с воза сбрасывать. Под сеном схрон – что-то вроде полотняной палатки, а там человек в армяке и простой шапке, укрытый овчинным тулупом. Видом невзрачен, невысок, лицом ряб, нос красен. То ли от мороза, то ли от заморского вина, вон сколько бутылок у него в схроне было. Спустился на снег, сначала опасливо по сторонам осмотрелся, потом приосанился. Первым повалился на колени царевич Нурматет, за ним мурза Чарыш и остальные татары. И прибывшие калужане также спешно на колени валятся. Божией милостью царь-государь Димитрий, сын самого Иоанна Васильевича прибыл!
Подвели государю белого коня с богатым седлом и упряжью. Лихо забрался на коня Димитрий, глянул на царевича Нурматета, тут же пожаловал своим боярином. Мурзу Чарыша и остальных улан также наградить пообещал. И первым к открытым воротам Калуги поскакал, а там уже ура кричат, бросают шапки вверх…
Алп-Арслан (Араслан, Арсалан) – последний касимовский царевич, принимавший участие в битвах. Он воевал за самозванца Лжедмитрия и храбро бился и во Втором народном ополчении. Став правителем, пытался сохранить самобытность татарского ханства на русской земле, с горечью понимая, что былого величия уже не вернуть.
Начало биографии Алп-Арслана-Али весьма сходно с судьбой его предшественника на касимовском троне. Тоже сибирский юрт, тоже плен, тоже ссылка. Юный царевич, сын сибирского хана Али, внук хана Кучума, вместе с многочисленным семейством был пленен русскими. Терский воевода Андрей Воейков довел дело Ермака до логического конца: разбил сибирского хана, жестко принудил к миру его сына, а семейство пленил. Сибирские царевичи были разосланы по большим и малым русским городам. Арслану, можно сказать, повезло, его сначала отправили в Бежецкий Верх к сибирскому царевичу Мухаммеду-Кули. Все-таки родня. Позже, с воцарением Ураз-Мухаммеда в Касимове, подросток отправился на окские берега.
Каменная мечеть и высокий минарет в Касимове, конечно, впечатлили юношу, но Москва с ее каменным Кремлем, с храмами и колокольнями и вовсе поразила. В 1603 году Арслан был принят царем Борисом Годуновым в его палатах и, видимо, принес присягу.
Сохранилось казенное описание того приема, сколько и кому выдано. Всего с царевичем было 12 человек, «
Что ела делегация? Царевичу и его людям на приезде выдавался «корм» от царских щедрот. Арслан со свитой получали:
После этих записей сибирский царевич не упоминается в документах до 1605 года, когда его отец Али-Хан писал в Посольский приказ, прося отпустить сына обратно в Сибирь. Ответ, если он был, затерялся.
Известно, что после штурма Касимова русским войском в 1609 году был пленен и отправлен в Москву некий касимовский царевич. Имени его не названо, скорее всего, это и был юный Арслан. Также из нескольких источников известно, что после гибели Ураз-Мухаммеда в лагере самозванца в Калуге «татары двора касимовского царя били челом в службу сибирскому царевичу Арслану Алиевичу». Видимо, в то время среди касимовской знати Арслан оставался единственным чингизидом. Или самым достойным? Ведь в хрониках упоминался сын Ураз-Мухаммеда, тот самый «Муратка», что предал отца. Почему его не призвали в салтаны как прямого наследника? Он скоропостижно погиб или был признан недостойным как предатель?
Также спорным остается вопрос, воевал ли Арслан на стороне самозванца, или не участвовал в боях из-за слишком юного возраста? В те времена взрослели рано, и, скорее всего, он в полной мере разделил судьбу касимовской знати в смутное время: метания из различных лагерей противоборствующих сторон, участие в братоубийственной войне, пьянящие победы и спешные бегства после поражений. И если верить хроникам, после убийства Лжедмитрия все татары в Калуге были перебиты донскими казаками.
Заметим, это была первая и последняя попытка касимовцев самим выбирать себе салтана. Но Арслан не торопился занять трон в полуразрушенном и сожженном Касимове. Со смертью Лжедмитрия II Смута не закончилась. После второго Лжедмитрия был еще третий, четвертый и даже пятый, появлялись «чудом воскресшие» царевичи Ивашки, Петрушки и даже один Август, но главной опасностью для Руси стали поляки. Началась прямая интервенция, и в результате очередной измены бояр польский гарнизон занял московский Кремль.
Касимовские татары продолжили воевать теперь уже на стороне Первого (Рязанского) ополчения. После убийства его вожака Прокопия Ляпунова касимовцы остались не у дел, но уже в мае 1612 года Арслан с касимовским воинством выступил против поляков на стороне ополчения князя Пожарского, под его знамена собрались разномастные татарские и казачьи отряды. Большинство из них служило еще Лжедмитрию, и Пожарский им не доверял. Однако при осаде Кремля Арслан проявил незаурядную храбрость, а касимовские и юрьевские (юрьевецкие) казаки стали основной ударной силой ополчения.
По источникам Б. А. Владимирова: «
Видимо, у касимовцев были свои счеты с поляками, не зря же они ушли из лагеря Сигизмунда еще под Смоленском. И хотя историки по-разному оценивают значение той ночной вылазки, события можно описать примерно так: ночью касимовские и юрьевецкие татары, ведомые Мининым, выдвинулись из Белого города (сейчас это Бульварное кольцо), перешли Москву-реку через Крымский брод и внезапно атаковали поляков в Замоскворечье. Утром стало ясно, что шляхтичам, осажденным в Кремле, больше неоткуда ждать помощи. По сути, эта дерзкая ночная атака татарской конницы предопределила дальнейший ход российской истории.
Отметились касимовцы и в «проводах» интервентов. Оголодавшие польские отряды уходили из Кремля без орудий и знамен, им не дали вывезти «казну», однако личного досмотра по условиям капитуляции не проводилось. Что они выносили из царских палат под полами своих кафтанов и жупанов – одному Богу известно. Конвой для выдворяемых был собран большей частью из казаков, и поляки жаловались, что сопровождавшие татары их безжалостно «обирают и грабят». Рассмотрение жалоб пострадавших затянулось – привычная русская история.
6 марта 1614 года Арслан Алеевич получил из приказа Казанского дворца, где ведалась в ту пору Мещера, жалованную грамоту «за красной печатью», в коей он впервые назван «касимовским салтаном». Для принятия присяги русскому царю Арслан был приглашен в Москву, но перед самым государевым приемом произошла заминка. Неясно было, куда, собственно, царевича сажать? По родству он, конечно, чингизид, и к государю сидеть должен близко, как во времена Ивана Грозного. Однако, как сажать татарина, воевавшего за самозванца, выше родовитых бояр, приведших на трон царя Михаила? В спорах едва не дошло до драки, и все-таки решение было найдено, «посадили царевича высоко». Из сохранившихся документов следует, что приглашенный на тот же прием посланник английского короля Иакова Джон Мейрик был посажен значительно дальше от государя, чем касимовский царевич.
6 августа Арслан был официально объявлен касимовским царевичем. К гордому званию царевича прилагались:
Каким увидел Касимов приехавший из Москвы Арслан? Вряд ли его порадовал вид сгоревшего города. Более всего пострадали посады и крепость, как это обычно бывает при штурмах. Стены сгоревшего старого Городца на Улановой горе строить заново не стали. Так город на Улановой горе прекратил свое существование, остался один посад. Старый посад, который скоро разросся и занял весь мыс.
Существенно изменилось население, теперь крепость защищал русский гарнизон, здесь активно селились семьи стрельцов и пушкарей, прочие православные. Оформлялся новый городской центр вокруг Вознесенского собора на новой площади. Русские и мишари стремительно обживали посады и слободы.
В городе и сейчас хватает оврагов, во времена Арслана их было много больше, они делили Касимов на несколько неравных частей. Самым большим и населенным районом города стал Новый Посад. Сюда же входила вновь строившаяся Марфина слобода (Марфы Ивановны – матери царя Михаила Федоровича) за Никольским оврагом, где селились в основном русские и крещеная мордва. Эта часть города с православными храмами также управлялась касимовским воеводой. И не обязательно русским: ко времени возвращения Арслана в Касимов воеводой был (с 1613 года) сибирский мурза Исиней Карамышев. Возможно, так Москва посылала всем бывшим мятежным татарам сигнал, что опасности для лояльных мусульман нет, можно возвращаться.
Ямская слобода располагалась у выезда на большую столбовую дорогу – Муромский тракт, она находилась в подчинении Москвы, здесь жили ямщики, обслуживающие казенные надобности. Большинство ямщиков Касимова были из татар, но в целом национальность роли не играла, здесь ценились профессиональные качества.
Остальные части города тоже подчинялись касимовскому воеводе, назначаемому из Москвы. В его ведении была приказная изба, где сидели грамотные дьяки, а также стрельцы и казаки, охранявшие «казенный острог» с арсеналом, пороховым погребом и тюрьмой. У него же были и «ключи от города», он командовал гарнизоном крепости, вернее, того, что от нее осталось.
Как видим, Касимов перестал быть полностью татарским городом. Уделом касимовских ханов оставалась Татарская слобода с мечетью, минаретом и ханским дворцом. Центром слободы была Татарская площадь (современная площадь Победы), окруженная каменными домами мурз и беков. Старый Посад также относился к ханским уделам, но имел исключительно деревянные строения, во время осад и штурма он был практически сожжен. К приезду Арслана Старый Посад, возможно, был отстроен только частично.
Подробностей восхождения на престол сибирского царевича не сохранилось, но вряд ли церемония была такой же торжественной, как у его предшественника. Ведь город был серьезно разрушен, а большая часть татар так и не возвратилась домой. С другой стороны, появление царевича – явный признак, что Смута миновала и законная власть снова крепка.
Еще очень важная деталь: мечеть и минарет в Касимове уцелели, русские их не тронули. А вот ханский дворец, видимо, пострадал от пожара, и новому «салтанову двору» некоторое время пришлось размещаться в обычных домах. Двор был невелик, есть запись, что среди людей двора царевича Арслана 25 человек были касимовцами, 11 – сибирскими татарами, 7 – ногайцами, 5 – русскими, 6 – прочими, в том числе литовский повар из пленных. Чуть больше полусотни. Зато отношения нового царевича с касимовским воеводой Карамышевым сложились идеально, и Арслан даже женился на его сестре Наг-Салтан. Всего у него было пять жен из разных родов, как они уживались вместе «одним двором», нам понять трудно. Хотя известно, что приняв царство, Арслан женился на престарелой вдове Ураз-Мухаммеда, и жил на ее дворе. Женщина она была опытная, суровая, так что порядок в доме установился быстро.
Известно, что Арслан трижды приезжал в столицу на прием к царю Михаилу Федоровичу. Первый Романов был еще молод и в обращении с подданными мягок. Но «жалует царь, да не жалует псарь». Совсем другое дело – царские бояре. Память о «касимовской измене» была еще свежа, царевич и касимовская знать, воевавшие на стороне Лжедмитрия, доверия не вызывали. Но когда возникала угроза, бояре отнюдь не гнушались помощью басурманина.
Когда опасность миновала, снова началось планомерное наступление на привилегии касимовских правителей, фактическая власть в городе сосредотачивалась в руках воевод, назначаемых Москвой. А их за время правления Арслана сменилось десять. Отношения с ними складывались по-разному, а вот с местным православным населением не сложились вовсе. Сохранились грамоты с жалобами и доносами на царевича, что он
Гораздо острей встал вопрос политический. В Москву неоднократно поступали жалобы, что царевич Арслан Алеевич «бусурманил» русских и новокрещенных татар, препятствовал принятию православия частью мусульманского населения. Салтан шел против политики Кремля! Царевичу приходилось писать в Москву «объяснительные», в которых он называет себя «царевым холопом» и жалуется на своих же подданных.
В октябре 1621 года поступившим из Москвы Государевым Указом в ведение воевод перешло и судебное право. До этого судить татар (князей, мурз и простых казаков), а также взимать судебные пошлины мог только салтан, теперь он имел возможность рассматривать лишь дела своих дворовых и старопосадских людей. После этой «судебной реформы» доходная часть касимовских царевичей сократилась до неполных пятисот рублей в год. Для содержания двора – откровенно мало. Всего царевич платил восьми приближенным бекам и мурзам, жалование которых составляло 40-50 рублей. Видимо, сохранившийся «выход» от московского князя теперь шел не на содержание боеспособного войска, а, скорее, на поддержание царевичева двора в Касимове, хотя Арслан с войском продолжал нести службу на разных направлениях.
Усиливалась и христианизация края. Здесь московское правительство вело продуманную политику. На словах оно не допускало никакого давления на ислам, наоборот, всячески выражало уважение к мусульманству и высокородным персонам. Одновременно у татар, изменивших присяге русским в годы Смуты, постепенно изымались улусы. А переходивший в христианство знатный татарин сразу получал ряд льгот, зачастую и реквизированные земельные наделы. В судебных тяжбах мусульман с крещеными воевода и дьяки, как правило, принимали сторону последних. В частности, крестное целование в суде принималось за довод, клятва на Коране – нет.
Царевич Арслан сопротивлялся наступлению православия на ислам. Женатый на Фатиме-Султан, дочери Ак-Мухаммеда сеида Шакулова, имея еще четырех жен, он ревностно соблюдал все мусульманские обряды и традиции, того же требовал от остальных правоверных. Принявших крещение открыто презирал и немедленно отлучал от своего двора.
Московская власть сквозь пальцы смотрела на мусульманское рвение царевича Арслана. Главное, чтобы оставался лояльным. Из столицы очень внимательно следили за его внешними контактами, в архивах Тайного приказа сохранился протокол допроса некого «вольного человека», задержанного в волжских степях. Царев дьяк интересовался:
А касимовское войско продолжало защищать русские границы. В 1620 году касимовцы стояли у города Михайлова для защиты от набегов крымцев и ногайцев.
Под Михайловым касимовцы несли службу до 1626 года, пока Аллах не призвал к себе своего ревностного слугу Алп-Арслана. Но перед этим, в 1624 году, наградил долгожданным наследником.
Единственного сына Арслан назвал Сеид-Бурханом. Бурхан – в тюркских и монгольском языках переводится как «хан» (титул), «будда», «будда-хан», «бог». Арабское имя «Бурхан» (Бурхануддин, Бурханулла) переводится как «правота Веры», «правота Бога», происходит от глагола «бархана» – «доказывать».
Арслан завещал воспитать сына в строгих мусульманских традициях. Он вряд ли мог представить, что в скором времени его наследника будут называть не гордым сеидским именем Сеид-Бурхан, а христианским – Василий Арасланович.
Тело Алп-Арслана покоится в склепе под саркофагом в текие Афган-Султана, куда было с почестями перезахоронено в 1649 году.
Никогда такого еще не было, чтобы Хасана хотели съесть. Воронов не едят, не принято, но сегодня утром едва не угодил Хасан в котел. Любопытство и жадность едва не погубили древнюю птицу.
И ведь он совсем не был голодным. В лагере ополчения за Белым городом, где стояло татарское войско царевича Арслана, ворона привечали и всегда угощали. Ведь говорить умеет, птица, а Аллаха славит! Но очень, очень хотелось посмотреть Хасану на то, что творится сейчас за каменной стеной, где он бывал и где сейчас почему-то поселились враги тех, за кем ворон приглядывал. Ну, и в Кремле всегда было очень много блестящих штучек.
Хасан покинул татарский лагерь, быстро набрал высоту, миновал речку Яузу, перелетел кремлевскую стену и сделал круг над колокольней Ивана Великого. Удивительно, Хасан помнил этого самого Ивана еще десятилетним мальчишкой, нескладным, худосочным, в княжеской шапке, съезжающей на глаза. Как он смеялся, когда хан Шах-Али впервые показал ему Хасана, и тот говорил ему русские слова. И вот вырос тот мальчуган, стал крупным мужем и великим правителем, свершил много подвигов, но тоже состарился и умер. Умирают все, уж кто-кто, а Хасан это знает точно. Но этот Иван оставил после себя не только могилу с покосившимся крестом, а храм и колокольню, выше которой нет ничего на свете. Даже минареты Казани не попирали неба так смело.
Хасан уселся на перекладину креста, венчающего купол колокольни. Да, обветшал нынче купол, облезла с него позолота. А ведь когда-то на десятки верст виднелось сияние этого купола в лучах восходящего солнца. И ворон, впервые его увидев, даже клюв открыл. Как же давно это было…
Хасан поглядел вниз. Ему приходилось видеть голодных людей, но никогда так много сразу. Истощавшие до предела, полудохлые призраки бродили по улицам осажденной столицы. Все в добрых одеждах, в шелках и парче, все в собольих шапках, потому что изрядно порылись в боярских и княжеских сундуках, но истощавшие до предела.
Еды в Кремле больше не осталось. Никакой. Ни горстки муки, ни плошки масла. Поляки слили и съели даже масло из церковных кадил. Давно поели всех собак и кошек, и даже мышей с крысами. Ворон слышал, что некоторые осажденные не погнушались даже человечиной, но тайно.
Не тронули лишь лошадей, богатая шляхта берегла их до последнего. Без лошади шляхтич – плохой воин, а поляки еще надеялись повоевать. Около конюшен круглосуточно стояла вооруженная охрана. Но лошадям тоже нужен корм, а его не было, даже пожухлую августовскую траву уже подъели всю. От бескормицы лошади умирали. И тогда их рубили на куски и ели, оставляя только гривы, хвосты и копыта, грызли ребра, варили шкуру. Лошадиная голова стоила 30 золотых. Золота в Креме было много, еды – нет! Сытый после угощения в татарском лагере Хасан испытал даже что-то сродни сочувствию к голодным ляхам.
Когда скупое, почти осеннее солнце осветило стены царских палат, заметил он знакомый и такой манящий блеск в одном из окошек. Так блестеть могут только они, яхонты… Не удержался Хасан, слетел на манящий блеск, проскользнул в открытое окошко. В палате, заставленной огромными сундуками, на лавках за столом, заваленным грамотами, сидели двое – бритый наголо и рано поседевший. Оба в богатых одеждах, но очень худые. Они грустно смотрели на груды золота в открытых сундуках. Монеты и кубки, кувшины и подсвечники, кольца и серьги. Много золота! Очень много! Вся царская казна и свезенное из ограбленных поляками боярских и княжеских теремов! Но Хасан сразу приметил любимое – сундучок с перстнями. Перелетел на него, стал выбирать, увлекся. Это едва его не погубило.
Накрыли Хасана каким-то мешком. Хлоп, и свет дневной исчез. И раздались крики, весьма радостные, ведь поймана такая добыча!
«Съедят», – догадался Хасан, даже не собираясь трепыхаться в мешке. Что толку?
А снаружи двое цокали языками, обсуждая, что в сущности ворон – та же курица. А этот такой огромный. Если сварить, целый котел супа получится! Жаль, что приправить нечем. Потом вдруг рассорились, спорили, кому Хасан достанется. Один первым заметил, второй придумал мешком накрыть. И если делить – кому большая часть пойдет? Ругались громко и вот, судя по звукам, схватились за сабли, зазвенела сталь.
Как-то быстро все стихло. Хасан осторожно пошевелился и попытался выбраться из мешка, к счастью, его не успели завязать. Седой и бритый лежали тут же. У бритого была разрублена голова, у седого рассечено горло. Он был еще жив, булькал кровью и, страшно пуча глаза, пытался вдохнуть воздух.
Хасан осторожно отпрыгнул от умирающего. Подобрался к тому самому сундучку. Подхватил перстенек с зеленым глазком и вылетел в окно. И быстрее на Яузу, там у ворона тоже был старый дуб и заветное дупло.
Пахло дымом. Изнуренный утренним боем сокольничий Мустафа Беркузле дремал, сидя у подножья вала. Спал, не выпуская поводьев из руки. Его лошадь и конь царевича смиренно ждали. Ворон Хасан счел это все малоинтересным и полетел вверх, на вал Белого города.
Здесь стоял серый от усталости Козьма Минин и хмуро смотрел на Кремль и его окрестности. Только что там кипели бои, но сейчас само собой возникло стихийное затишье.
Рядом с воеводой стоял молодой татарский царевич Алп-Арслан.
Минин позвал царевича для короткого разговора. Сегодня, 24 августа, шел уже третий день сражения с польским войском, возглавляемым гетманом Ходкевичем. Войском, которое численно превосходило силы ополчения и имело все возможности пробиться к Кремлю, где засели страдающие от голода осажденные ляхи.
Преимущество первых дней, когда ополченцы сумели занять выгодные оборонительные позиции, постепенно растаяло, и теперь битва была на грани проигрыша.
Пять часов конные сотни ополчения сдерживали наступление гетманского войска. Преимущество поляков все же дало себя знать, и ополченцы отступили. Отступление превратилось в беспорядочное бегство. Остановить этот стыд не удалось даже князю Пожарскому – конница ушла на другой берег Москвы-реки. На других участках сражения поляки оттеснили людей князя Трубецкого. После этого гетман Ходкевич сначала взял все поле перед Земляным городом и затем выбил русских с валов полуразрушенного Земляного города. Враги захватили и Климентьевский острог, где посекли всех защитников. В захвате острога участвовали даже поляки, сидевшие в Кремле! Наглая вылазка… И везде успевал сам гетман.
Теперь поляки перевезли в Кремль немало продовольствия – четыре сотни возов. Совсем плохо дело.
Спасибо Авраамию Палицыну, келарю Троице-Сергиева монастыря. Авраамий сначала убедил отбить Климентьевский острог обратно, и то был славный бой. К полудню острог снова был наш.
Наступило затишье, воеводам удалось собрать и успокоить рассеявшихся бойцов. Часть пеших ополченцев продолжили стоять на пути гетмана, но тот тоже занялся сосредоточением оставшихся польских сил.
Положение русских ополченцев было незавидным, поэтому Пожарский и Минин решили перейти от обороны к наступлению и отнять инициативу у гетманского войска. И здесь нужен смелый ход, переворачивающий логику сражения. Скоро все решится…
Сейчас Минин мысленно молился, уповая на стойкость бойцов и на помощь Господа.
Алп-Арслан терпеливо ждал. Ему нравился воевода Козьма, потому что в отличие от князя Пожарского, Минин татарам почему-то доверял. Во всяком случае, царевичу Арслану так казалось. Да, татары совсем недавно бились на стороне Дмитрия Второго, которого здесь считали ложным царем, но кто разберет этих урусов с чредой их поддельных царей Дмитриев, Петрушек и Ивашек? Не сами ли они довели положение вещей до сегодняшнего господства поляков в Кремле? Казаки по-прежнему готовы служить Руси, и сегодня эта Русь здесь – в Белом городе, собранная со всех краев, включая касимовских и юрьевецких татар.
Словно прочитав мысли Алп-Арслана, воевода Козьма обернулся к нему и сказал, глядя в глаза:
– Как бы сейчас не повернулось, будь рядом. Похоже, для касимовцев и юрьевцев найдется особое дело. Ты со мной?
– Не сомневайся, воевода, – ответил Алп-Арслан, не отводя взгляда.
На том разговор и закончили.
Алп-Арслан спустился к сокольничему и лошадям. Скоро бой возобновится, надо отдохнуть хоть час.
…В сумерках метались огни и тени, что-то горело на той стороне реки. В большом шатре шел военный совет ополченцев.
– Если мы не ударим ночью, завтра мы будем биты, – убеждал военачальников Козьма Минин. – Сейчас нам нужно последнее отчаянное усилие, и с Божией помощью разобьем ляхов! Завтра будет поздно, братцы. Завтра враг отдохнет и додавит…
– Мы тоже устали, – раздался голос откуда-то сзади, из толпы полусотников весьма разбойного вида.
Алп-Арслан с нескрываемым презрением смотрел на ропщущих предводителей казацких отрядов. Это были не татарские казаки, русские. Царевич сталкивался с ними и раньше и был невысокого мнения об их боевых качествах.
– Сегодня все решится, – тихо сказал воевода Минин. – Кто сейчас покажет крепость духа, тот и победит.
Он повернулся к Алп-Арслану.
– Поднимай своих людей, царевич! Лично поведу касимовских и юрьевецких татар. Ударим в тыл. – Минин обвел взглядом всех остальных. – А вы бейте в лоб.
Татарские конные отряды во главе с Мининым немедленно выступили из Белого города к Москве-реке. Двигались по возможности тихо и без огня. Дойдя до Крымского брода, столь же тихо его перешли.
Постепенно разворачиваясь в боевое построение, конница разгонялась, разгонялась, и наконец, знаменитая татарская лава захлестнула первый польский лагерь.
Несет лошадь Мустафу Беркузле на врага, пьянит казака близость сшибки, недавний страх погибели не ушел, нет, но стал мельче, тише… Размахивает Мустафа саблей, кричит вместе с соратниками боевой клич «За Касимов!» и – привычное чувство! – словно растворяется в этой неумолимой татарской лаве.
Нет больше отдельного сокольничего Беркузле, есть единая касимовская стальная воля, которая сейчас сокрушит врага, кем бы он ни был и что бы о себе ни думал.
Чувствует Мустафа, что за его спиной стоит предок Ибрагим и одобрительно кивает: да, таким и должен быть Беркузле – бесстрашным, верным своему хану и быстрым, как ястреб!
Но не дураком – очнулся от опьянения боем молодой Беркузле, сейчас начнется сеча, и в ней надо быть идеально собранным прямо здесь и прямо сейчас!
Сабля Мустафы выпивает первую кровь врага, лошади сталкиваются, кто-то летит под копыта, кто-то повисает на пиках, кому-то сносят голову – Мустафа замечает все и, кажется, чудесным образом успевает уклоняться от верных ударов супостата.
– За Касимов! – кричит сокольничий Беркузле, и взгляд его страшен.
Началась лютая рубка. Ляхи цепенели, когда из тьмы возникали татары с обнаженными кривыми саблями, били наотмашь, скалились, орали что-то страшное… И гетманские отряды побежали.
Царевич Алп-Арслан рубил бегущего врага, не отставал его верный сокольничий Мустафа Беркузле. Где-то высоко в ночном небе парил ворон Хасан и кричал свое «Хар-р-рар!», но его почти не было слышно в лязге оружия, предсмертных криках людей и лошадей, звуках ударов и выстрелов. Непостижимым образом слышал Хасана только Мустафа. Усталость оставила сокольничего, он летел на своей лошадке, подобно сказочному духу степи, и неустанно рубил и рубил врага – бегущего, застывшего, пытающегося сопротивляться – любого.
В темноте полякам казалось, что кровожадная татарская орда бесконечна, бесчисленна и неуязвима. Замешательство гетманских войск, заметавшихся по Замоскворечью, увидели те ополченцы, которые не хотели идти в решающий бой. Теперь они понял, что враг дрогнул, и его можно и нужно добить.
Ополчение, вдохновленное действиями татар, двинулось на поляков, и к утру стало ясно, что побитый гетман Ходкевич с остатками войска убирается туда, откуда пришел.
Татары спешились и отдыхали чуть в стороне от недавнего поля боя.
Забрызганный с ног до головы кровью царевич сидел, привалившись к одинокому деревцу. Рядом, как всегда, находился Мустафа Беркузле. Он перевязывал себе рану на плече белой тряпицей. Ворон Хасан сидел на одной из верхних ветвей.
К царевичу подъехал Козьма Минин с помощниками.
– Как сами? – спросил воевода.
– Кхар-р-рашо! – ответил за Алп-Арслана ворон.
Над полем раздались раскаты смеха.
Давно зажил раненый бок мудрого ворона, а вот перебитое крыло побаливало, особенно перед дождем. Так что Хасан поначалу предпочитал сидеть в клетке: кормят и безопасно.
Многое за эти годы повидал ворон: и осажденную Москву в дымах пожарищ, и степные пограничные станицы, и казачьи юрты под русскими городами. Везде к говорящему ворону относились с удивлением и почтением.
Почему его возил с собой царевич Алп-Арслан? Сокольничий Мустафа как-то рассказал салтану, что этот ворон очень древний и приносит хозяину удачу. Что ж, пусть так. Удача салтану не повредит.
А сам Хасан если и скучал по дому, то большей частью по заветному дуплу в старом дубе у кладбища. Даже в снах он перебирал тамошние сверкающие вещички. И вот когда его хозяина пригласили к царскому двору, увидел Хасан так много блестящего вокруг, что снова вспомнил о своих сокровищах и раскричался. Дал ему сокольничий Беркузле простенький перстенек с алым камушком – сразу успокоился ворон, зарыл свое сокровище в опилки на дне клетки и поблагодарил Мустафу русскими словами.
Молодой царь Михаил из рода Романовых с интересом рассмотрел ворона и поговорил с ним. Но принять Хасана в дар отказался. Слишком набожен был юный царь, а черные вороны, говорят, с нечистым водятся.
Царь не отпускал от себя Алп-Арслана в Касимов надолго, хоть и подтвердил, что царство принадлежит ему, и ворон вместе с царевичем и Мустафой почти все время жил в Москве. Здесь Хасан все реже заходил в клетку, предпочитая вольную жизнь.
Однажды ворон привычно вернулся в клетку, чтобы отдохнуть да поесть, и Мустафа его запер. Хасану это не понравилось, но потом он понял из разговоров, что царевич едет в Касимов, и даже обрадовался. Оказывается, ворон соскучился!
Когда царевич Алп-Арслан и Мустафа привезли Хасана в Касимов, город показался ворону умирающим. Крепостные стены, сгоревшие при осаде, никто не восстановил, в посадах теплилась жизнь, но в Ханкермане стало значительно меньше татар, чем было во времена того же Шах-Али. Несмотря на то, что люди продолжали жить, работать и торговать по четвергам, Хасан ощущал запустение и уныние.
Ворон постоянно беспокоился, и Мустафа выпустил его из клетки. Летая над некогда процветавшим Касимовым, Хасан с трудом узнавал некоторые его уголки. Город изменился.
Не изменилось только старое татарское кладбище и заветный дуб, в котором по-прежнему лежали сокровища, что накопил ворон за многие десятилетия.
Чаще всего Хасан обретался в саду Алп-Арслана около мечети. Особенно ворону нравилось, когда выходили гулять жены царевича. Они обычно рассаживались в беседке или лежали на коврах, расстеленных на свежей траве. Иногда евнухи приводили музыкантов, и молодые женщины принимались петь или танцевать. Потом приносили угощения: пряники, медовые сладости, финики, свежие фрукты. Тут и Хасан подлетал, угощался.
Больше всех ему нравилась младшая Фатима, дочь местного сеида. Она всегда приберегала для него сладкие финики и орехи, ласково гладила по голове. Она очень радовалась, когда Хасан разговаривал, и он даже выучил ее имя.
Ближе к вечеру в сад приходил сам салтан Алп-Арслан, чаще всего с муллой. Он сердился, что жены мало изучают Коран и заставлял их читать суры вслух. И еще переживал, что ни одна не родила ему мальчика.
Здесь, в ханском дворце, всегда царили мир и спокойствие, салтан защитил свою семью от внешних угроз. Однако Смута долго не оставляла Россию и Касимовское царство. Враги норовили воспользоваться слабостью страны, и касимовским татарам то и дело приходилось выступать на защиту рубежей страны.
Хотя царевича снова позвал к себе московский царь, Мустафа попросил Алп-Арслана, чтобы тот оставил его здесь, с семьей. Царевич не стал неволить верного спутника, и сокольничий, воссоединившись с большой семьей Беркузле, поступил на службу в казацкое войско. Перед отъездом в Москву Алп-Арслан назначил Мустафу уланом. И богато одарил – хватило и дом купить, и заплатить калым за невесту.
Улан Мустафа постепенно устроил свою жизнь, он честно нес службу и с радостью возвращался домой, к молодой жене. Если из степи приходили тревожные новости, часть касимовского войска выдвигалась в южные пределы ханства, чтобы отвадить разбойничающих степняков.
Жизнь служивая проста, но опасна. Постепенно оживающие после смутного времени касимовские земли долгое время не получали мира. Беспокоила дикая степь. Не было в ней порядка, зато ее наводнили маленькие князьки, которые постоянно совершали набеги на пограничные земли.
В одном из таких походов, на привале, уланы тесно сидели у ночного костра. Была осень, и уже начались первые дожди – затяжные и холодные. Сейчас дождя не было, однако сырость и неприятный северный ветер отнюдь не радовали.
Настроения не было, но угрюмые уланы все же разговорились, и Мустафе не понравилось услышанное.
– Нет нам покоя, – пожаловался Сагид, один из неплохих десятников. – Настоящей войны, хорошего похода нет, а есть только мелкие стычки с обнаглевшими ногайцами. Мы теряем бойцов, загоняя этих бесов обратно в степь, и нет этому конца.
– Согласен, – вступил в беседу другой десятник, Ильдус, более молодой, но весьма успешный боец. – Было бы неплохо, если бы наш салтан вернулся из Москов-града и повел нас в большой поход для усмирения разбойников. И пусть московское войско поможет, как мы им помогли выгнать поляков.
– Тебя там не было, – хмуро заметил Мустафа и, взглянув на вспыхнувшего Ильдуса, усмехнулся. – Не сердись, твои главные победы еще впереди, если на то будет воля Аллаха. Нет у нас таких сил, чтобы навести порядок во всей степи. Слишком многие пали в Смуту и боях с поляками. Нужно время.
Сагид понимающе кивнул, ведь он тоже был и в Калуге, и в ополчении, так что все видел своими глазами. Юный горячий Ильдус не хотел уступать:
– Неужели мы, отсиживаясь дома и отбиваясь от кочевников, которые грабят наши пределы и берут в полон наших людей, не позорим славных предков? Не посчитали бы они нас трусами? Попустил бы такое хан Шах-Али или сам хан Касим?
– Знаешь, Сагид, в твоих словах есть немало правды, – признал Мустафа, подбрасывая в костер очередную ветку. – Но подумай: ведь и в жизни хана Шах-Али были времена, когда он все терял. Он терял наш Касимов, его изгоняли из Казани… И что же он делал? Он возвращался. И одерживал верх. Нет, мы не позорим память наших великих предков. Ты храбро бьешься, мы тоже стараемся не отставать… (Тут все ветераны, сидевшие у огня, понимающе хмыкнули). Мы служим своему салтану верно и честно, нас не в чем упрекнуть. Разве кто-то из нас дрогнет, если надо будет погибнуть за наш дом?
Мустафа обвел взглядом всех собеседников, и убедился, что все они с ним согласны, даже беспокойный Сагид. Да, Касимов переживает не лучшие времена, но он в надежных уланских руках.
Стремителен набег ногайцев, лучшие лошади под ними. Никто не сравнится с ногайцами в джигитовке, как и в грабеже. Разве что горцы. Жадны ногайцы до наживы, не унимаются, каждый год приходят по осени грабить русские пределы. Больше всего достается малым рязанским городкам. Нападать ногайцы привыкли ночами, чтобы застать урусов врасплох.
Храбры ногайцы и дерзки, да нет у них огневого боя, по-дедовски с луками да арканами идут в набег. А у татар салтана Алп-Арслана имеются ручные пищали и даже седельные пистолеты. Едва загорелись костры на сторожевых башнях и зазвонил тревожно колокол на соборе Михайлов-града, так открылись крепостные ворота, и вышло касимовское войско на перехват. Торопятся уланы и казаки, освещают дороги факелами, спешат перекрыть брод на реке – знают, ногайцы непременно там будут отходить.
Успели касимовцы, перехватили ногайцев у брода. Громко хлопают пищали, плюются свинцом, жадные ногайцы валятся с седел. Но много их, уцелевшие хватаются за луки. Свистят стрелы, ржут лошади, и вот уже потери в касимовском полку.
Едва начался рассвет, а ворон Хасан уже летает над рекой ниже брода, что-то влечет его зорко осмотреть отмели. Вот и казак со стрелой в груди лежит в воде.
Слетел ворон на берег, приблизился.
Вдруг дрогнули ресницы, шевельнулся воин, застонал. Э, да это же друг салтана Мустафа Беркузле! Пробила острая ногайская стрела его кольчугу. Мустафа всегда был добр к Хасану, бок его раненый вылечил, вкусным угощал. Жаль сокольничего. Но и помочь никак нельзя, если только…
Слышит Хасан голоса на дороге, видит всадников с факелами. Это касимовцы одолели врага, а теперь своих убитых-раненых ищут. Неужто не догадаются к реке спуститься? Нет, не догадаются, едут мимо.
И закричал тогда ворон Хасан, что есть силы закричал! Все известные ему слова вспомнил. Остановились всадники на дороге, услышали, удивились. И вот двое с факелами отделились от отряда и спустились к берегу. Заметили раненого на отмели, факелами машут, своих зовут.
Посмотрел Хасан, как Мустафу достают из воды и на руках бережно несут к коням. Каркнул громко и взлетел. Он свое дело сделал.
Отвоевался под Михайлов-градом Мустафа Беркузле. Выжить выжил, а здоровья не сохранил. Вынули из груди стрелу, рана долго заживала, гноилась, но, хвала Всевышнему и умению старого врача, заросла. Жаль только, левая рука не восстановилась: ни поднять толком, ни замахнуться. А если упорствовать, то начинает болеть. Хрупок человек.
Лечился Мустафа дома, в Касимове. Жена хлопотала, да все то плакала от радости, что муж остался жив, то сердилась на него, дескать, чуть ее вдовой не оставил, а детишек сиротами. Двое сыновей растут у Мустафы. Старшего восьми лет зовут Назаром в честь деда. Младшенькому шестилетнему Мустафа дал имя тестя – Саид. Растет смена, берегитесь, враги. А доченька, которой сейчас всего четыре года, Юлдус – истинная звездочка!.. Никак нельзя было умереть Мустафе, встал на ноги.
Когда оправился от слабости, стал думать, как прокормить семью. С голода они, конечно, не умрут – есть и стадо, и дом, и, если совсем станет худо, многочисленные родственники не оставят в беде. Только горды мужчины рода Беркузле, не привыкли нахлебниками быть, это им запретил сам одноглазый Ибрагим, которому пришлось помыкать горюшко… Много Мустафа не надумал, понял, что надо идти к салтану. Уж Алп-Арслан старого служаку не оставит.
Салтан приехал в Касимов через месяц-другой после выздоровления Мустафы. Мустафа явился к нему во дворец и рассказал все как есть. Покачал головой Алп-Арслан:
– Зря я тебя тогда отпустил, добрый мой друг. Но знаешь, заберу тебя в Москов-град. Будешь снова моим сокольничим. А если его с собой возьмешь, буду тебе два жалования платить.
Показывает царевич куда-то за спину Мустафе, тот оборачивается, а на подоконнике сидит ворон Хасан и внимательно слушает беседу.
…С той встречи быстро пролетели почти два года. Раньше столичная жизнь тяготила Мустафу, теперь дни его молодости давно миновали, стал он относиться ко всему спокойней.
В первый год было тяжеловато без семьи, но раз в три месяца салтан отпускал сокольничего в недолгий отпуск, а еще ему удалось пару раз взять с собой сыновей Назара и Саида. То-то раскрыли рты мальчишки, когда увидели величественную Москву!
А затем царь отпустил Алп-Арслана с семьей в Касимов! Вот была радость!
Вскоре после приезда произошел примечательный случай. Однажды поздней весной салтан Алп-Арслан привел в сад у мечети музыкантов и бродячего проповедника – дервиша. Но этот дервиш не был грязен и вонюч, как обычные дервиши. Он одевался в белую рубаху, повязанную черным поясом, на голове был белый колпак. Дервиш внимательно посмотрел на молодых женщин, дал знак музыкантам и вдруг начал кружиться на месте. Кружение сначала было медленное, потом он стал кружиться все быстрее и быстрее. Музыканты едва успевали поддерживать ритм, в котором кружился дервиш.
Вдруг музыка резко стихла, дервиш упал на спину, широко раскинув руки. Никто из людей ничего не заметил, и лишь Хасан вдруг увидел в воздухе расплывчатый силуэт. Это был младенец, мальчик, и он тянул свои пухлые пальчики в сторону юной Фатимы.
А дервиш вдруг распахнул глаза, рот его широко открывался, словно он силился что-то сказать, издавая неясное бормотание. И опять никто ничего не разобрал. Лишь Хасан четко услышал имя будущего салтана.
– Бур-р-рхан! – громко крикнул ворон, глядя на Фатиму.
По официальной версии, Сеид-Бурхан (Сеид-Бурган, Сейд-Бурхан) – последний касимовский салтан, окончание жизни которого совпало с фактическим закатом ханства. Носил звание царевича, но царством своим не управлял, и даже приняв христианство, остался салтаном. Он не мог ничего изменить, да и не пытался.
На касимовский престол царевич Сеид-Бурхан «взошел» в двухлетнем возрасте и «правил» под регентством своей матушки Фатимы-Султан из самого уважаемого в Касимове сеидского рода Шакуловых. Смута прошла, Касимов больше не затронули ни война, ни прочие потрясения, так что детство юного Сеид-Бурхана под опекой влиятельного деда и приглядом касимовского воеводы можно назвать вполне счастливым и беззаботным.
Хотя львиная доля бывших салтановых доходов (таможенные и судебные пошлины, доходы от винной торговли и кабаков) отправлялись в Москву, оставшихся средств на содержание невеликого двора хватало. Тем более, расходы резко сократились: овдовевшие жены салтана Арслана, карачи и их семейства разъехались кто куда, оставшимся царством фактически правил дед юного царевича Ак-Мухаммед сеид Шакулов.
Сеид-Бурхан получил хорошее домашнее образование, с детства отлично держался в седле, как правоверный мусульманин посещал мечеть. Жизнь в Касимове текла мирно, но скучно, развлечений было немного, разве что ярмарки в базарный день, да скачки, которые устраивали ногайцы, гнавшие из степей через Касимов в Москву табуны на продажу. Можно было еще выйти на высокий берег Оки и поглазеть на речные купеческие караваны с диковинным иноземным народом. И как-то теплым июльским вечером 1636 года касимовцы увидели плывущий по течению караван вооруженных пушками галер с людьми в странных нарядах. По их приказу гребцы налегли на весла и повели ладьи к берегу…
Чужаки спустились на берег, все в смешных европейских одеждах. Ни по-русски, ни по-татарски не говорили, зато имели грамоту от самого государя как посольство герцога Голштинского! О стране Голштинии здесь никто не слыхал, но судя по платью – немцы. И плыли те немцы в Персию налаживать связи по поставке в Европу шелка-сырца. Забегая вперед скажем, что ничего у них не получилось, но к счастью, в составе этого посольства шел в Персию очень любознательный человек и блестящий писатель Адам Олеарий, издавший впоследствии несколько книг о своих путешествиях. Из них нам наиболее интересно «Описание путешествия Голштинского посольства в Московию и Персию».
Чем так интересен этот труд для нас сегодня? Имеет ли он какую-нибудь ценность? Для историков это просто клад! Попробуем объяснить.
Все приведенное в нашей книге – результат кропотливой работы многих историков, которым приходилось изучать старинные архивные документы: летописи, договоры, писцовые книги, жалованные грамоты, личные письма, доносы с кляузами и прочее. Перечисленные документы дают представление о хронике важнейших событий, о действиях и поступках исторических персон, но о том, как жили простые люди в это время, как одевались, чем питались, как проводили досуг, оставалось только догадываться.
В своей книге Адам Олеарий не только подробно описал происходившие с его посольством события: куда ехали, с кем встречались, как приняли, но и подробно рассказал о быте и нравах Руси той поры, о моде, о народных традициях, даже о кулинарных пристрастиях и ценах на продукты.
К примеру, из его книги узнаем, что в Москве времен Михаила Романова курица стоила 2 копейки, девять яиц – копейка, большой каравай ржаного хлеба тоже копейка, овца – 10 копеек, молодой бык – два талера или рубль. Счетный рубль тогда составлял 50 серебряных копеек, копейка весила 0,47 грамма. За тот же рубль ямщик готов был перевезти гостя с поклажей из Касимова до Мурома. Чарка крепкой водки стоила 2-3 копейки, причем кабаки, торгующие вином, были распространены повсеместно.
Еще одно достоинство книги – иллюстрации. Олеарий оказался довольно приличным рисовальщиком, и помимо бытовых зарисовок оставил вполне реалистичные пейзажи с изображением Москвы, а также волжских и окских городов того времени. Среди них и наш Касимов. Это – древнейшее натурное изображение города Касимова.
Позже эти рисунки были переведены в гравюры и напечатаны в книге как иллюстрации. В общем, книга очень интересная и познавательная, но в нашем исследовании предлагаем остановиться на описании двух точек окского маршрута Голштинского посольства.
Вот так практически парой абзацев Олеарий решает все споры касаемо вопросов о существовании Рязани после Батыева нашествия. Принято считать, что Рязань, сожженная дотла после осады и штурма 1237 года, вовсе не восстановилась. По крайней мере, именно так пишут в школьных учебниках до сих пор. Но историки, а тем более археологи, проводившие раскопки в Старой Рязани, знают, что она оставалась крупным городом еще несколько столетий. Не был решен вопрос, когда именно это место покинули жители. И вот находим прямой ответ у Олеария. После крымского набега 1568 года Иван Грозный велел город упразднить, разобрать оставшиеся каменные здания Рязани и отправить в более защищенный Переяславль, ставший столицей бывшего княжества.
Но оставим эту тему историкам и археологам, а меж тем караван Адама Олеария, проплыв 5 июля 1636 года мимо старорязанского пепелища, через два дня прибыл к Касимову.
Рассмотрев рисунок Касимова, увидим, что Олеарий рисовал его с натуры, с палубы галеры, плывущей по Оке. На высоком обрывистом берегу хорошо различимы маковки православных храмов, множество деревянных построек. Справа четко выделяется Татарская слобода с минаретом, окруженная защитной стеной. Рядом с минаретом – каменная башня и высокое строение со следами разрушения. Тот самый «некогда бывший замок» с высокой башней, где в свое время томилась несчастная Сююмбике?
Олеарий продолжает:
Отрывок небольшой, но говорит о многом. Царевич находился под постоянным надзором воеводы, ему не разрешали общаться с иностранцами, матушка царевича готовила угощение для гостей своими руками. При этом Олеарий дает понять, что теперь реальная власть в Касимове принадлежала воеводе. А воевода, между прочим, едва не стал царевым тестем.
Сюжет с так называемой касимовской невестой, на которой едва не женился русский царь Алексей Михайлович, широко известен любителям истории, поэтому мы не будем на нем здесь останавливаться, но вы можете прочитать о касимовской невесте в одном из приложений после основного повествования нашей книги.
Ко времени женитьбы Алексея Михайловича царевич Сеид-Бурхан уже подрос, касимовское войско продолжало существовать, Москва по-прежнему платила Касимову выход, пусть и небольшой, а татары играли важную роль в общественной и экономической жизни Касимова и России.
Сеид-Бурхан вырос статным красавцем, прекрасно держался в седле и, хотя в военных походах не участвовал, принимал парады, вернее – смотры. Да, царевич теперь управлял лишь небольшой частью старого города, но фактически он оставался предводителем касимовского татарского войска и городецких казаков, которые продолжали охранять пределы русского государства.
А государство менялось на глазах. Женившись, царь Алексей Романов инициирует реформы. Началось вроде с малого, с Указа о борьбе с «бесовскими деяниями и игрищами». Государь посчитал, что ярмарочные балаганы и всякие скоморохи ведут народ к пьянству, разврату и «отвороту от Бога», а посему разом их запрещал. Запрещались также любые театры, песнопения (кроме церковных), пляски, гадания, купание в грозу, игра на гуслях и балалайках, игра в зернь и даже шахматы, хотя сам царь в шахматы играл вполне прилично. За нарушение полагалось бить кнутом, а изъятые гусли, волынки и балалайки без жалости сжигались. Скоморохи и прочие лицедеи подались на русские украйны, а на ярмарках стало гораздо скучнее. Касимова это не коснулось, татары традиционно смотрели неодобрительно на русские балаганы, мало понимали грубые шутки. Да и куклы как изображения людей противоречили традициям ислама.
Народ стерпел лишение зрелищ, а вот лишения хлеба, точнее – соли – стерпеть не смог.
Боярин Морозов, богатейший человек на Руси той поры, владел не только кирпичными заводами, но и соляными копями, а также контролировал соляную торговлю по Волге вплоть до Астрахани. Вот с повышения соляных пошлин реформы и продолжились. Соль подорожала в четыре раза, стала для большинства предметом роскоши, без соли пойманная рыба и икра гнили по берегам русских рек. Кончилось все «соляным бунтом» в Москве, часть царевых ближних бояр были растерзаны толпой, сам Морозов едва успел скрыться в монастыре.
Бунт напугал молодого царя, он решил впредь действовать осторожнее, разделяя ответственность за реформы с Земским собором. В 1649 году был принят новый «Свод всех законов», регламентирующий практически все стороны жизни в стране.
Важной стала 22 глава Свода – «Указ о корчмах». Новым указом все кабаки и «разливочные» на Руси запрещались, в городах оставался один кружечный двор, где вино продавалось только на вынос ведрами, кружками или большими чарками. Одному «питуху» (выпивохе) было велено продавать не более одной чарки вина, лицам священнического и иноческого чина вино не продавалось вовсе, в постные дни торговля всеми хмельными напитками полностью запрещалась. Исключение делалось для Ямских слобод, где проезжающий мог получить чарку с дороги. Большинство поддержало такую «антиалкогольную кампанию», пьяных на улицах стало значительно меньше. За нарушение указа били батогами. Также репрессиям подвергались курильщики и потребители нюхательного табака. Им просто рвали ноздри и ссылали в Сибирь.
В номинально независимом Касимове «Указ о корчмах» пришелся очень кстати. До его принятия только в самом Касимове с посадами насчитывалось не менее пяти кабаков, кабаки были почти во всех приокских селах, что отмечал тот же Олеарий. Повальное пьянство, принявшее максимальный размах после Смуты, глубоко оскорбляло чувства правоверных, в кабаках русские порой пропивали все до нитки, а напившись, валялись в грязи или даже предавались свальному греху у всех на виду. Да и некоторые правоверные иногда грешили пьянством.
После принятия указа под давлением татарской общины вино в Касимове можно было купить только в кабаке на Соборной площади, и только «на вынос». Путешественники могли взять чарку вина в Ямской слободе.
В том же 1649 году в Касимове на татарском кладбище Старого посада появилось еще одно каменное здание, сохранившееся до наших дней. Но построили его уже не татары, а рязанские каменных дел мастера по заказу Алтын-ханым – жены умершего в Москве Афган-Мухаммед султана, сына хивинского Араб Мухаммад-хана.
Мавзолей хивинского салтана в Касимове? Почему здесь? И, действительно, вопрос довольно тонкий: что за хан здесь похоронен, и когда он в Касимове правил? Хан-то вовсе не касимовский, да и в самом Касимове он вряд ли бывал при жизни. Как и другие чингизиды, похороненные тут же.
Одиннадцатилетним подростком Афган-Мухаммед был тайно вывезен из Хивы в Россию русским послом Иваном Хохловым. По сути, он был спасен от верной смерти, ведь его старшие братья, устроившие в Хиве переворот в 1621 году, ослепившие и убившие родного отца, собирались уничтожить всех конкурентов, включая родственников!
Чудом спасенный юный царевич был принят царем Михаилом Федоровичем, обласкан и оставлен при государевом дворе в Москве. Там и провел всю жизнь. Но в некоторых источниках указывается, что
И все-таки, почему умершего хивинского царевича привезли хоронить в Касимов? Потому что отвезти его в Хиву, в родовую усыпальницу не было возможности? А здесь было ближайшее к Москве татарское кладбище? Возможно, тем более, Афган-Мухаммед султан находился в родстве с династией шибанитов, так же, как и касимовские царевичи Ураз-Мухаммед и Арслан. Учитывая, что в этом мавзолее обнаружены остатки плит с именами иных родственников Афган-Мухаммеда, можно сделать вывод, что текие официально стало родовой усыпальницей шибанитов на Руси. К сожалению, от старого татарского кладбища кроме Афганова текие сегодня ничего не осталось, хотя еще в середине ХIХ века было там было до 40 надгробных камней, самые ранние из которых относятся к ХVI веку.
Шишкин в книге о Касимове сообщает: «
Возможно, эти подземные ходы из области легенд, но и реальные воспоминания впечатляют. К примеру, среди документов, касающихся родословной Шакуловых, была обнаружена следующая запись: «
Жестоко? Да. Справедливо? Без сомнения. Татары всегда трепетно относились к могилам предков, и всякое их поругание безжалостно наказывалось.
Остается добавить, через три года после смерти мужа Афган-Мухаммеда и сама Алтын-ханым нашла здесь последний приют. И конечно, в последний путь ее провожала вся татарская знать Касимова во главе с муллой и салтаном Сеид-Бурханом.
Несмотря на бунты и другие внутренние неурядицы, в Москве вовсе не собирались оставлять касимовского царевича прозябать в полуразрушенном «замке», в 1650 году Сеид-Бурхан был вызван в столицу на прием к царю Алексею Михайловичу. Зачем и почему именно в это время?
Неудачи в войне с поляками и угроза внутреннего бунта показали необходимость реформирования армии. Помимо стрельцов в русском войске появились «полки иноземного строя» – мушкетеры. Менялась и конница: появлялись гусары, уланские и драгунские эскадроны, куда предстояло влиться и касимовским татарам. Так что реальная военная реформа на Руси началась задолго до Петра.
19 августа государь «смотрел царевичей» на Девичьем поле под Москвой. Это был традиционный смотр приехавших служивых татар с полным вооружением и в доспехах. Касимовцы впечатлили блеском лат и шлемов, звоном кольчуг, однако было понятно, что при развитии «огневого боя» на полях сражений латы и кольчуги теряли актуальность. Как правило, после смотра царь одаривал предводителей лучших подразделений «казной или вотчинами».
Известно, что двое из приехавших в Москву царевичей Дост и Иише Алтанаевичи имели беседу с патриархом и были им крещены в Успенском соборе. Почему вместе с ними не принял крещение и касимовский царевич, неизвестно, и в письмах того времени Сеид-Бурхан именуется еще мусульманским именем.
Сложно сказать, понравился царевич государю или наоборот насторожил, но в 1651 году царь Алексей Михайлович послал наказ касимовскому воеводе И. П. Литвинову:
В 1653 году Сеид-Бурхан был призван в Москву и принят царем.
В 1654 году архиепископ Рязанский Мисаил отправился в Касимовское царство, откуда сообщил государю:
В Касимове это сообщение было встречено неоднозначно: православное население радовалось, но татары были недовольны, заявляли, что русские «насильно окрестили» царевича, чтобы женить его на царевне Ирине Михайловне. Однако породниться с царем Василию не довелось, позже он женился на дочери боярина Никифора Плещеева.
Факт крещения Сеид-Бурхана нашел отражение и в международных делах. Сохранилась грамота визиря Крымского Сефер-газы-аги, писанная при хане Мухаммед-Гирее ко двору государя Алексея Михайловича:
Крещение царевича не повлекло его смещения с касимовского престола, как это было с Симеоном Бекбулатовичем. Но с тех пор Василий Арасланович (Арсланович) редко бывал в Касимове, жил в Москве, участвуя во всех церемониях двора, сидел по правую руку от государя. В военные походы не ходил, разве что в 1656 году сопровождал царя в рижском походе.
Крещение салтана поставило точку в истории Касимовского ханства. Ускорился процесс христианизации края, и теперь власти открыто ему способствовали. В Соборном уложении появилось указание, что мусульманин, обративший (насильно или обманом) православного в ислам, подлежал смертной казни путем сожжения. А обращенного следовало отправить к Патриарху для покаяния и возвращения в православие.
Показателен пример крещения в Шацком уезде. «
Убийства все-таки были редкостью, обращать татар в православие предпочитали посредством экономических рычагов. Так, православный холоп, если его хозяин сохранял мусульманскую веру, свободно мог от него уйти, все долги хозяину аннулировались. И при получении наследства крещеные получали все права в отличие от мусульман.
В эти годы в Касимове было построено девять православных храмов. Татарские беки и мурзы массово крестились, тут же получая звание князей с гербом и родословной. Женившись на родовитых боярских невестах, они и сами вливались в ряды русского дворянства, становились русскими. Простые казаки довольствовались меньшим: сохранилось прошение, в котором два касимовских татарина, принявших «греческую веру», просили наградить их за это английским сукном для пошива халатов.
Конечно, начался отток татар, верных исламу, в Казань, Астрахань, Крым. Их не удерживали, желающих вступить в дворянские конные полки и так хватало – касимовское войско уже сыграло важнейшую роль в защите Руси.
Времена менялись. В мае 1669 года по вешней воде к Касимову прибыло и встало на якорь невиданное ранее чудо – первый русский большой корабль «Орел». Его, только что построенный, вели из села Дединова в Волгу. Весь город собрался на берегу, чтобы рассмотреть. Команда спустилась на берег, и хоть сам салтан был, как обычно, в Москве, при дворе, матросов встретили со всем татарским радушием, угостили медом, конской колбасой и жареной рыбой.
Летом того же года город и касимовская крепость серьезно пострадали от большого пожара.
А что наш царевич по имени Василий? Нес службу при дворе. Можно сказать, что закат татарского ханства происходил вовсе не в Касимове, а в Москве. На приемах и пирах царевич Василий всегда возле государя. На свадьбе государя с Натальей Кирилловной Нарышкиной (матушкой Петра Первого) в 1671 году Василий Арасланович был удостоен чести быть «сидячим в Государеву сторону». И с царем вскоре все-таки породнился, выдав дочь за Мартемьяна Нарышкина – брата царицы.
По придворному расписанию он всегда выступал за государем вторым, вслед за грузинским царем, а за ним – сибирские царевичи. При коронации царя Федора Алексеевича царевич Василий был удостоен чести первым встречать его у дверей храма и осыпать золотыми монетами. Новый царь жалует его землями и вотчинами, но… Из царевичей Василий Арасланович низводится в князи. При новом царе составляются новые разрядные книги княжеских родов, где звания салтан или царевич нет вовсе. В итоге царевич касимовский становится князем Касимовским, с родовой фамилией, гербом, девизом.
Герб князей Касимовских представлял собой рассеченный пополам сине-желтый щит. На желтом фоне – скрещенные меч и сабля, на синем – минарет с царской короной. Девиз «Вера и честь!»
В 1678 году, уже при царе Федоре Алексеевиче князь Василий Арасланович возглавил войско, собравшееся в Путивле для похода в Малороссию, где сдал его под командование воеводы Ромодановского. Поход закончился для русского войска неудачно, пришлось отступить, но в том «Чигиринском походе» касимовцы отличились глубоким рейдом по польским имениям и городкам с захватом большого количества пленных. «Чигиринский поход» можно считать последней военной кампанией, в которой участвовало Касимовское ханство.
В книге В. В. Акимова «Касимовские татары» приведено стихотворное описание того похода:
Предчувствуя радости встречу,
Запел вдруг погонщик Назар.
В Касимов с войны возвращался
Обоз из служивых татар.
Вот город вдали показался,
Доволен был войском Бурхан!
Добычу, полон захватила
Дружина отважных татар!
Набег совершен не из легких,
Приказ был одобрен царем!
Обоз из полячек прекрасных
С победой в Касимов везем!
Лихою атакой сломили,
Погнали по полю врага.
И пики в крови омочили,
И сабли попили вина…
И вот на бугре, у мечети,
С толпою стоит Фатима.
И нукеров смелых и храбрых
Приветствует важно она.
Специалисты, изучающие касимовских татар, отмечают, что внешне этот народ куда ближе к европеоидам, нежели остальные татары. И видят причину как раз в том чигиринском походе: захватив белокурых полячек и привезя их в Касимов, татары массово переженились на полонянках, отсюда и потомство. А указанная в финале стихотворения Фатима видимо – матушка крещеного царевича, Фатима-салтан. Она и правила фактически в Касимове, когда ее сын проживал в Москве, где имел «двор богатый» в Белом городе у церкви Петра и Павла.
Умер последний касимовский салтан Василий Арасланович в следующем 1679 году, будучи отцом восьмерых детей, крещеных в православную веру. Похоронен с почетом в Архангельском соборе, но после смерти царя Федора Алексеевича «уступил место» усопшему государю. Был перезахоронен на кладбище Златоустовского монастыря. А в Касимове осталась Фатима.
В год смерти Василия Араслановича в Касимове случился большой пожар, почти полностью уничтоживший крепостные стены. Город остался беззащитен. Правда, теперь этой бывшей окраине, постепенно оказавшейся в самом центре русского государства, уже ничто не угрожало. Россия существенно приросла территориями и теперь стремилась к морям, Балтийскому и Черному.
Раз уж нарушать правила, так до конца! После смерти пусть и крещеного, но царевича, касимовский трон заняла его мать – Фатима-салтан. Женщина на ханском престоле? Разве такое возможно? Видимо, московский царь уже решил судьбу касимовского царства, поэтому не стал ничего менять, пусть уж Фатима считает себя правительницей, если ей так нравится. Все равно от нее уже ничего не зависело.
Конечно, удобно связывать закат Касимовского царства только с последней касимовской правительницей – этакой чуть невменяемой, взбалмошной старухой. Однако сохранившиеся документы открывают и иные стороны произошедших событий. В Касимове долгое время жил наследник Василия Араслановича, его сын Иаков. «Подвижник благочестия», как пишут о нем в церковных книгах, готовился стать (или уже стал) во главе Касимовского царства. Но уже не в качестве воина, как его предшественники, а как благочестивый христианин. Он опекал православные храмы города, особо – Касимовский Казанский монастырь, построенный на землях, которые подарил обители его отец Василий. И не просто опекал, а вместе с матушкой, той самой Фатимой-султан, фактически его содержал.
Женский монастырь, возведенный и названный в честь иконы, принесенной из Казани («Повесть о принесении чудотворныя иконы Богоматери Казанския из первоявленнаго Ея места, Казани, в город Касимов до 1620-го года, и о построении церкви, прежде деревянной, потом каменной, и о учреждении при оной девичья монастыря…»), стал местом паломничества христиан, царица Фатима и ее внук Иаков пожаловали ему большие угодья с селами, что вызвало неудовольствие мусульманской общины города.
Тревожно стало и вокруг Касимова: недавний бунт Стеньки Разина нарушил спокойствие, наступившее внутри государства, в округе рыскали разбойничьи банды из «воровских людишек».
На них и списали гибель царевича Иакова в 1677 году. Он был найден избитым на окраине города, а вину возложили на «воровских людишек». Но многие обыватели Касимова прямо обвиняли в убийстве татар, якобы отомстивших Иакову за отречение от ислама. А после смерти Фатимы пошли слухи, что ее тоже удавили татары за то, что она решила креститься.
Иаков был похоронен по завещанию в Казанском монастыре, над могилой построили часовенку, где в скором времени начали происходить исцеления. В советские времена Казанский монастырь разделил судьбу большинства православных обителей, исчезла и часовня над могилой царевича. Считалось, что она разрушена большевиками вместе со склепом. Однако в архивах была обнаружена запись:
Археологическая экспедиция 2017 года исследовала территорию бывшего монастыря с помощью современного оборудования и озвучила результаты. Действительно, прах царевича перед закрытием монастыря тайно перезахоронили, теперь его настоящую могилу обнаружили, часть могильной плиты выставлена для обозрения.
Ханша Фатима к своему новому званию отнеслась серьезно, но несколько экзальтированно. Любила разъезжать по городу в золоченой повозке с впряженными в нее «черными людьми», считая, что оказывает своим подданным огромную честь. Касимовцы к причудам ханши относились с пониманием, посмеивались, но продолжали катать.
По легенде, однажды два касимовца наотрез отказались впрягаться повозку правительницы. «Эх вы, оляны (по-татарски – лодыри, бездельники)», – сделала им выговор Фатима-салтан, после чего загрустила и вскоре умерла. Возможно, это только легенда, только от тех олянов пошел род будущих касимовских промышленников Алянчиковых, в чьем доме-дворце сегодня расположен касимовский краеведческий музей. Там, кстати, можно увидеть трон Фатимы, перенесенный из ее дворца.
В 1681 году правительница Фатима умерла.
Она была похоронена рядом с мужем в построенном для него текие, которое, однако, разрушилось. Могилы ее и мужа, салтана Арслана, были перенесены в текие Афган-Мухаммед султана на старопосадском кладбище.
Конечно, не обошлось без легенд и преданий. Все-таки кладбище, древние руины… Снова обратимся к Н. Шишкину и его книге о Касимове: «
Со смертью Фатимы Касимовское царство ушло в историю.
Огромный вожак вороньей стаи уже не смешил, а пугал обывателей Касимова, спешно крестившихся, едва заслышав его раскатистое «Хар-р-рар!» Русский воевода давно подумывал избавиться от ворона и приказал было стрельцу пальнуть из пищали по его гнезду на высокой сосне, но местные татары вдруг воспротивились. Воевода не совсем понял сбивчивые объяснения салтанового псаря, насколько важна эта птица. Якобы Хасану полных двести лет, и ворон этот знал первых царевичей. Экая небылица. Ну, даже если и знал, то что? Однако от греха подальше воевода велел ворона не трогать. Других забот полон рот. Не хватало, чтобы из-за какой-то птицы татары схватились за свои кривые сабли.
В базарный день Хасан слетал со своей сосны к торговым лавкам и важно вышагивал по прилавкам с нарубленным мясом – бараниной и кониной. Придирчиво стучал клювом, выбирал небольшой кусок посочнее, возвращался с ним на свое дерево, тяжело хлопая крыльями. И у торговца, чье мясо выбрал в этот день Хасан, торговля была непременно успешной.
Удачей считалось и найти перо Хасана. Говорили, что если зашить его в полу халата – купец-урус никак не сможет обмануть татарина. А если собрать дюжину перьев Хасана, то можно найти клад самого Шах-Али!
Сам Хасан перестал путешествовать и почти не следил за многочисленными наследниками рода Беркузле. У них-то все было хорошо.
Пообедав, ворон впадал в привычную полудрему со снами. Ему снились славные битвы и сытные обеды. Он видел яростную несущуюся во весь опор татарскую лаву, слышал крики и предсмертные хрипы людей, гибнувших под копытами лошадей. И боевой клич дикого воинства «Хар-рар, хура-рар!» И, вдруг проснувшись, Хасан присоединялся к этому общему кличу, заставляя сородичей пугаться и взлетать.
Но теперь его сны стали нарушаться звоном колоколов с христианских храмов. Менялись времена, менялся город.
Салтаншу Фатиму, оставшуюся на царстве, мало кто принимал всерьез. Сами татары говорили – негоже женщине править мужчинами! Но род сеидов, потомков Шах-Кули в Касимове уважаем, а потому городские хоть и посмеивались в сторону, но салтанше не перечили. Пусть себе чудит.
А салтанша чудила. Утром приказывала немедленно восстановить уничтоженные пожаром крепостные стены или даже заменить их каменными. Правда, к вечеру уже забывала о своем приказе. Могла остановить какого-нибудь уруса прямо на улице и заставить долго себе кланяться. Или велела катать ее в золоченой повозке, впрягаясь вместо лошади. На базаре она важно ходила меж самых богатых лавок и указывала, что положить в ее повозку. Выбирала самое лучшее, и ни за что никогда не платила по праву касимовской царицы. Ее псарь шел следом и за все расплачивался с торговцами, но потихоньку, чтобы старуха не заметила.
Иногда Фатима вдруг приказывала ехать в монастырь и уединялась в часовне у склепа любимого внука. Татарки сплетничали, что она даже крестилась на образа урусского бога. А в праздник Ураза-байрам салтанша повелевала заколоть барана, сама готовила жирный плов и ехала в посад, ходила по самым бедным избам, угощала. Могла купить детишкам медовых пряников, хозяйке – подарить отрез на платье. В общем, чудила.
А еще разговаривала с вороном. Сядет во дворе под навесом, положит в миску плова с мясом, поставит на стол и ждет Хасана. Ворон делает несколько неспешных кругов над двором царицы, потом слетает на стол, кланяется, говорит: «Салам», степенно угощается пловом и внимательно слушает салтаншу. А она гладит птицу и вспоминает своего мужа Алп-Арслана, и сына Бурхана, и внука Иакова. Рассказывает, как ждала мужа из походов, а сына из Москвы с подарками от самого царя урусов. Как читал ей внук священную книгу урусов – Евангелие, а она жалела распятого пророка Иссу и даже плакала. Но все чаще Фатима вспоминает свое детство, а также прошлых правителей Касимова и вообще славные давние времена.
– Состарилась я, Хасан, и уже вижу близкую кончину, – вздыхая, говорит Фатима. – Чувствую, будто со мной состарилось и умирает Касимовское ханство. Где в наши дни доблестный Касим и славный сын его Даньяр?.. Есть ли сегодня у Ханкермана хитроумный и непокорный судьбе Шах-Али?.. Нет, мой дорогой ворон, нет этих смелых и могущественных мужей, я осталась одна. В прошлом большое касимовское войско, наводившее ужас на западного врага и вызывавшее уважение у остальных татар. Где несли службу славные уланы, теперь русские стрельцы и воевода. Вместе со мной уходит и славная история ханства, Хасан. Но на все воля Аллаха. Знать, мы свое главное дело окончили, да?..
Не замолкает Фатима, но мысль ее становится все тусклее и запутанней, путаются имена и времена… Иногда она так сидя и засыпает. И старый ворон дремлет рядом, полностью с ней согласный.
В одно морозное утро 1681 года Хасан проснулся неожиданно рано, затемно. Словно что-то кольнуло в груди. Посмотрел вниз на свой город. Все тихо, Касимов спит, укрытый снежным покрывалом, от остывающих очагов поднимаются дымки. Только в старом ханском дворце вдруг осветились окна. И бабий вой раздался из тех окон, громкий вой с плачем и причитаниями.
Фатиму-салтан похоронили спешно. Несли гроб на плечах, а шли чуть ли не бегом, чтобы успеть, как положено у правоверных, до заката солнца. Гроб подвесили на цепях в недостроенном текие на старом кладбище.
С уходом Фатимы-салтан истекло время Касимовского ханства. Яркая двухвековая жизнь, наполненная битвами и мирными передышками, славными страницами и годами смуты, уходила в историю. Никто еще не понял, что закончилась целая эпоха, но ворон уже почувствовал: события, свидетелем которых он был, подошли к концу.
Хасан всю дорогу летел над траурной процессией, изредка протяжно кричал, а с темнотой, когда кладбище опустело, сел на крышу текие и снова говорил с Фатимой-салтан, ведь только им, древним воронам, доступна связь мира верхнего с нижним.
Фатима не сожалела о своей кончине, она достаточно пожила, многое повидала. Она скорбела об ушедшем вместе с ней царстве. И еще о том, что единственный сын и любимый внук, ставшие христианами, не упокоятся рядом с ней на татарском кладбище. Что не увидятся они никогда.
Хасан успокоил: еще увидятся, в верхнем мире разницы нет, в верхнем мире все равны, и каждый получит по делам его…
Старость – не радость даже для ворона.
Хасан понимал, что уже очень стар, что его время прошло. Однажды холодной ночью разразилась гроза с громом, заставившим воронов взлететь. И молния ударила в старую, самую высокую сосну, на которой в последние годы жил Хасан. Древнее дерево загорелось, а к утру рухнуло.
Хасан не удивился. Уж он-то знал, что ничто не вечно. Сделал прощальный круг над городом и переселился на любимый дуб, что стоял на Старом татарском кладбище. Здесь и сокровища под боком, а скорее всего, ворон просто понимал, что теперь его место рядом с мертвыми.
Занял чье-то старое гнездо и много спал, видя яркие сны о былых днях. Проснувшись, слетал на землю и медленно ходил меж могильных камней и каменных плит, украшенных арабской вязью и сурами из Корана, узнавал знакомые имена. Здесь и его любимые Беркузле… Славные были воины, великие воины! Мало кому из них довелось умереть в своей постели от старости: гибли в лихих боях, умирали от ран и болезней в дальних походах и были привезены сюда родней для вечного покоя.
Кладбищенские сторожа шепотом рассказывали городским татарам, что ворон Хасан чаще всего приходит к текие Большого салтана Ураз-Мухаммеда и долго стоит перед ним, словно хочет о чем-то спросить. Также видели его на крыше текие Шах-Али, а казаки, охранявшие ночами вход в гробницу от разграбления, клялись именем Пророка, что ворон бормочет что-то, словно разговаривает с умершими.
Но в город Хасан больше не летал. Не стало в городе мечети с зеленым куполом, и по утрам не призывал правоверных на молитву муэдзин с минарета. Да и сам минарет лишился острой верхушки. И татары больше не торговали на базаре вкусной кониной, а жирную свинину Хасан не любил. Он теперь вообще не думал о еде.
Тем не менее, сверхъестественная природа Хасана не торопилась отпустить его в вечный покой. Непостижимым образом он и без пищи продолжал жить, хотя в молодости однажды едва не умер от голода и холода, и как раз тогда его спас Ибрагим Беркузле, благодарность к которому ворон пронес через многие десятилетия, приглядывая за потомками доброго одноглазого казака. Теперь же Хасан ни в чем не нуждался.
Давно истлели останки старой султанши и рухнули наземь подвешенные на цепях гробы касимовских правителей. Хасан сам видел, как после уговоров муллы татары завалили вход в текие большими камнями и попытались как-то поправить стены. Не помогло, татары – не лучшие строители. Зимой, после обильного снегопада текие Фатимы-салтан рухнуло. И ворон опять не удивился. Ничто не вечно, все проходит.
Всю ночь он просидел на развалинах мавзолея, а следующим утром почувствовал, что не может больше взлететь. «Вот и мое время пришло», – спокойно и даже с какой-то тихой радостью подумал Хасан перед тем как заснуть теперь уже без снов, навсегда.
Тела ворона Хасана так никто и не обнаружил. Но иногда ночами во время грозы на верхушке древнего минарета Касимова видят силуэт огромной птицы, и в раскатах грома явно слышится хриплое «Хар-рар-р-р!»
С окончанием Касимовского царства славная история Касимова не закончилась. На жизнь города повлияли и Петр Первый, и Екатерина Вторая, с Касимовым связано имя Ивана Алексеевича Балакирева, бывал в городе и юный будущий император Александр Второй.
Рассказ об истории Касимова останется неполным, если не упомянуть о посещении его государем Петром Первым. Легенд и рассказов по этому поводу придумано много, для достижения достоверности дадим несколько цитат из статьи А. Мансурова, опубликованной в «Русском архиве» в 1895 году (правописание сохранено по оригиналу).
В статье описано, будто царь едва не снес касимовскую мечеть:
Есть упоминание о шуте Балакиреве:
Кроме того, А. Мансуров пишет, что к Петру обратились посадские люди с просьбой освободить их от городового дела – от постройки кругом города стены с башнями и острога. Надобность в крепостном устройстве Касимова давно отпала, а проект предусматривал весьма большие траты и работы (длина стены должна была составить 430 саженей, плюс башни), и царь их просьбу удовлетворил.
Наверняка разрешение Петра не восстанавливать крепостные сооружения вызвало среди обывателей восторг. Ведь строить ее приходилось «посошно», то есть, собирать деньги с каждого двора. Все это оборачивалось в приличную сумму. Заметим, что по книгам 1674 года крепость Касимова была уже «в две стены». То есть, не просто частокол, а две стены, между которыми была засыпана утрамбованная глина и земля, да еще крытая «в два теса». Плюс десять башен.
Уже покидая Касимов, Петр Первый предопределил судьбу немалого числа горожан:
Исторический очерк А. Мансурова требует некоторых пояснений.
Автор смешивает два похода Петра, в которых он посетил Касимов: первый Азовский (неудачный) в мае 1695 года и первый Персидский (весьма успешный) в 1722 году. Ничего удивительного – за полтора века воспоминания очевидцев свелись к одному: «… вот когда здесь был царь Петр, тогда случилось то-то и то-то!»
В походе 1695 года на царской галере с Петром шли Лефорт и Головнин, и естественно, вряд ли караван мог пройти по Оке без остановки в Касимове, единственном крупном городе меж Рязанью и Муромом.
Академик М. М. Богословский в своей книге «Петр I. Первый Азовский поход» сообщает, что
Тогда же Петр и ознакомился впервые с касимовской мечетью и минаретом. В некоторых источниках даже указывается, что он велел бомбардирам стрелять по минарету, в результате чего и была сбита его верхушка. Вряд ли Петр стал бы стрелять из пушек по собственному городу, тем более, записи об этом в «бомбардирском журнале» не имеется. А вот сцена с татарами на берегу выглядит вполне правдоподобно.
Что касается осмотра Георгиевской (Егорьевской) церкви в Пушкарской слободе, то первая каменная церковь города тогда только строилась (с 1691 года), но к визиту Петра стены были возведены на порядочную высоту. Возможно, царь тогда осмотрел и похвалил. Во время второго похода церковь уже полностью построена, но «убранством убога», и царь пожаловал ей обширные луга и сосновый бор.
В 1715 году вышел царский Указ, существенно ограничивающий права мусульман в России:
Действительно, после указа от 1715 года многим касимовским татарам, сохранившим приверженность исламу, пришлось взяться за купеческое ремесло. Крестьян лишили их земли, а в гвардейские полки и на государеву службу «басурман» брали неохотно.
Но и в торговле касимовцы проявили завидное упорство и смекалку. Они торговали солью, соленой рыбой, камнем, кирпичом, фаянсом и лучшими кожами. Овчинные бекеши и полушубки из Касимова славились на всю страну! Не боялись отправляться касимовцы за товаром в дальние походы за редким и дорогим товаром – шелком. Однако торговля в те времена оставалась очень рискованным промыслом.
Иван Алексеевич Балакирев происходил из старинного костромского дворянского рода, хотя некоторые историки настаивают, что он выходец из касимовских мест, а происхождением – из крещеных татар. Он был шутом у государей, веселил их от души, но порою за слишком острый язык бывал бит. Современники вспоминают, что однажды разозлив Петра неуместной остротой, он спасся от царя, гнавшегося за ним с тяжелой палкой, лишь юркнув под пышные юбки царицы.
В первом Азовском походе шут Балакирев участвовать не мог, он родился только в 1699 году. Так что вспомнить о нем могли только по событиям 1722 года.
Получив от Петра Касимов, новоиспеченный «хан Балакирев» тут же развил бурную деятельность и обложил местную татарскую знать «ясаком». Но, надо отдать должное, тут же на площади у кабака все собранное и пропил, угощая всех без разбору.
Шутки шутками, а получается, что последним салтаном Касимова был Балакирев?!..
После первого Персидского похода 1722 года Балакирев продолжал числиться возничим государыни в звании поручика Преображенского полка и возил ее «записочки» к камергеру Вилли Монсу. В 1724 году за взятки и любовную связь с императрицей Екатериной Монсу отсекли голову, в «спиртовую банку оную уложили и в спальне государыни поставили». А несчастного Балакирева за пособничество пытали на дыбе, Петр лично его бил, после чего шут, изрядно получив батогов, был отправлен в ссылку.
После смерти Петра Екатерина вернула Балакирева из ссылки, осыпала милостями и подтвердила его права на «Касимовское ханство». Правда, оно ужалось до непригодного для проживания ханского дворца, нескольких домов в Татарской слободе и земельных наделов в округе, но все-таки кое-какой доход от «ханства» был.
При Анне Иоанновне Балакирева снова призвали ко двору – уже официально шутом. Жилось ему неплохо, даже имел дом на Литейном, но порой шут переходил черту, за что и расплачивался: и батогами был бит, и палками, и в Тайной канцелярии на «беседах» бывал.
В сорокалетнем возрасте он выхлопотал отпуск и уехал на родину, а после смерти императрицы вдруг переехал в Касимов и осел в своем «ханстве». Был замкнут и нелюдим, но порой чудил: то купит воз сена и в овраг его вместе с телегой спустит, то козу зеленой краской выкрасит и к дверям кабака привяжет. Местные таких шуток не понимали. Какая уж тут потеха, сено денег стоит, а коза – тварь божья, в чем провинилась? Но в глаза сказать не пытались, побаивались. Ведь самих царей знал!
Умер Александр Балакирев в 1763 году, в преклонном возрасте, похоронен, по преданиям, у стен Георгиевской церкви. Могила в советские времена была утеряна, но недавно восстановлена в церковном дворике.
Учреждение Петром Великим Касимова уездным городом повышало его статус, однако бывшие владения царевичей были отнесены к категории дворцовых волостей, а касимовские татары приписаны к Воронежским корабельным верфям. Тот самый корабельный сосновый лес, что так понравился Петру, вскоре был вырублен, и касимовским татарам пришлось самим сплавлять его по Оке, а потом работать на воронежских и астраханских верфях. Труд, конечно, каторжный, но справились, русский флот был построен.
Так что не зря на гербе Касимова изображено «в голубом поле корабельное основание, означающее, что из сего места доставляются к строению корабельному принадлежащие леса».
Однако самые большие изменения произошли в городе после вступления на трон императрицы Екатерины II. В 1763 году она издала Указ «О сделании всем городам, их строению и улицам специальных планов, по каждой губернии особо». Генерал Симонов, назначенный управлять Касимовым незадолго до выхода указа, решил отличиться и активно взялся за реконструкцию города. Начал с Татарской стороны. Первым делом были снесены остатки крепостных укреплений и пришедший в ветхость ханский дворец. Ломать – не строить, и мы теперь вряд ли узнаем, каким был касимовский замок.
Член Императорской Академии наук П. С. Паллас, оказавшись в Касимове в 1768 году, так описал состояние города:
Графу Орлову, конечно, спасибо, но жаль, что ничего не сохранилось от дворца или хотя бы ворот. Что касается мечети, то ее строительство немедленно началось после получения Указа императрицы:
В 1773 году вспыхнуло пугачевское восстание, за короткий срок самозванец одержал ряд побед и даже взял Казань. Касимов, лишенный крепостных стен, мог показаться легкой добычей, но бунтовщики не отважились его брать – в городе располагалась ставка непобедимого генерала Суворова.
В 1780 году Екатерина утвердила план регулярной застройки уездных городов, в том числе и Касимова. И затрещали под ломами строителей вросшие в землю древние усадьбы, теснившиеся меж кривых улочек, которые упирались в овражные тупики. Но «перестройка» теперь затронула не только центр, но и весь город. Касимов, разделенный на несколько отдельных слобод и посадов, теперь рассматривался как единое целое, основными улицами стала параллельная Оке Набережная и улица Большая (Соборная, Советская), ведущая в Муром и строго ориентированная на Соборную (Советскую) площадь и Вознесенский собор.
Главный храм города Вознесенский собор был перестроен только в 1854-62 годах по проекту губернского архитектора Н. И. Воронихина, и с тех пор является визитной карточкой Касимова. Заметно, что архитектор был знаком со славной историей древнего города, каменный восьмерик под маковкой украшен праздничным декором, символизирующим корону касимовских салтанов.
Но быстро все перестроить, конечно, не удалось. В частности, среди «прожектов» было возведение каменной лестницы от Соборной площади к Водяным воротам на Оке и устройство «европейского парка» с каскадом прудов в центре. Война 1812 года порушила планы строителей, Касимов наряду с Рязанью стал крупнейшим госпиталем, куда везли раненых с Бородинского сражения. С 1817 года в городе стоял на квартирах Изюмский гусарский полк, в Касимове же состоялось освящение штандартов, пожалованных полку за кампанию 1812 года.
После войны строительные работы возобновились, однако реально ускорились после пожара 1828 года, уничтожившего две трети деревянных строений города. И здесь в полной мере раскрылся талант И. С. Гагина, ставшего автором проекта городских торговых рядов, зданий и купеческих особняков, до сих пор украшающих город.
Будущий «царь-освободитель» Александр II, а в 1837 году только наследник престола по достижении совершеннолетия отправился в путешествие по стране, получив прямое указание отца, царя Николая I: «…езжай и смотри, как живет твой народ». Выехали из Петербурга в мае, побывали на Нижегородской ярмарке, посетили Ковров, Вязники, Гороховец, Муром. К Касимову подъехали 15 августа рано утром…
Городские власти сделали все возможное, чтобы визит наследника престола надолго остался в народной памяти. Подготовили лучшую квартиру купца Баркова на улице Соборной, к молебну свезли лучших певчих с округи. Стремясь в выгодном свете показать все преимущества края, устроили что-то вроде выставки достижений народного хозяйства, где были представлены продукты «естественного и мануфактурного» производства, а также изделия из кожи и мерлушки, которыми славился Касимов. Улицы подмели, столбы покрасили, нищих разогнали. В общем, постарались сделать все, чтобы не ударить пред наследником престола в грязь лицом, но как раз в нее-то и ударили. Причем в буквальном смысле. Как обычно, подвели дороги…
Накануне визита взялись срочно ремонтировать дорогу в Ямской слободе, поскольку именно со стороны Мурома и ожидалось прибытие почетного кортежа. Но дорожные технологии тогда были отсталыми: завалили ямы хворостом, присыпали землей, поверху набросали кочек с выгонов, потом принялись все это трамбовать. Повторимся: дорожный ремонт был срочным! Земля осесть не успела, утрамбовать не удалось, а тут еще ливень. Представляете, какое месиво получилось?
Как итог – на въезде в город экипаж наследника Государя Российской империи завяз по самые оси. Чуть ли не полверсты его пришлось толкать вручную, благо народу собралось в достатке. Да и сама Ямская слобода в то время представляла собой зрелище малопривлекательное – с неуютными постоялыми дворами и крестьянскими избами за покосившимися плетнями и заборами.
Рассерженный наследник велел максимально сократить визит, не стал останавливаться в приготовленной квартире, заехал на несколько минут в собор (в ту пору тоже ветхий и не очень привлекательный), где отслужили краткий молебен без певчих. После чего приказал двигаться к переправе через Оку, там для цесаревича был приготовлен весельный катер.
Конечно, вид на Касимов с другого берега стал полной противоположностью всему увиденному ранее. А тут еще солнце выглянуло. Пока свита переправлялась через реку на канатном пароме, наследнику устроили что-то вроде пикника на берегу при большом скоплении народа. Цесаревич «оттаял», разговорился. Панорама Касимова с Оки, изобилующая куполами храмов и колокольнями, сохранившимся минаретом, вид на Набережную с каменными домами и пристанью так понравились Александру Николаевичу, что он произнес ставшие историческими слова: «…с Муромской дороги Касимов похож на деревню, а с этого берега – на губернский город».
Здесь же цесаревичу представили не раз уже упомянутого нами И. С. Гагина, который преподнес дорогому гостю красочно оформленное «Описание Касимова и его древностей», а также проект грандиозного храма на Соборной площади, способного затмить собой даже римский собор св. Петра в Риме. Проект и сейчас впечатляет, помимо прочего там предусматривалось скульптурное изваяние Христа, который, возвышаясь над куполом, поворачивался вслед за солнцем. Цесаревич за «Описание» наградил местного самородка золотой табакеркой, проект собора похвалил, позже Гагину был прислан золотой перстень из кабинета его Величества.
В тот же день наследник престола отбыл в Рязань…
Касимовцы решили сохранить память о том визите. Обычно в таких случаях ставили памятную часовню, но касимовцы поступили иначе: сохранили катер, перевозивший наследника через Оку. Павильон «из камня, крытый железом, изящной архитектуры» с помещенным в нем катером простоял у дороги более полувека, да потом сгорел. Катер удалось спасти, он долго стоял под открытым небом у Водяной заставы, пока не сгнил. И осталась от него одна лишь доска с автографом Жуковского, что хранится ныне в краеведческом музее Касимова.
А как к визиту цесаревича отнеслись касимовские татары? Оказывается, они к нему тщательно готовились. Все «древния татарския строения» были приведены в порядок и побелены, тем более, в 1835 году Старая мечеть была перестроена, стала двухэтажной, ее покрыли новым «немецким железом». Так что показать татарскую слободу цесаревичу было вовсе не зазорно.
Помимо выставки изделий готовился концерт «с пением, народными танцами и игрой на инструментах», а гребцы на упомянутый катер выбирались в условиях жесткой конкуренции из касимовских дворян в основном татарского происхождения. Почетный конный караул из местных татар сопровождал цесаревича до станции в селе Токарево.
Плохо стало в Касимове правоверным татарам, совсем плохо. Русский царь Петр, осерчав на мусульманский мир в Азовском походе, повелел разрушить в городе древнюю мечеть. И минарет хотел снести да оставил пока как дозорную башню. Теперь вместо муэдзина там стрелец с пищалью и подзорной трубой.
Годом позже многих татар принуждением погнали в Воронеж строить флот для русского царя. И царь тем флотом у Азова одолел мусульман. А в прошлом году суровый Петр прислал в Касимов Указ, по которому у всех, кто остался верен исламу, отнимали крестьян и землю и записывали их за царем. Так и повелел: «Если люди магометанской веры, за которыми есть русские крестьяне, примут православную христианскую веру, и за ними русским крестьянам быть по-прежнему, а которые не захотят, у тех русских крестьян с пашнями и со всеми угодьями отписать на государя».
Большая обида! Как можно отнимать кровью заработанное?! В походах и боях заслужены те земли. Веком раньше не стерпели бы такого касимовские татары, взялись бы за сабли. Но времена изменились, нынешний воевода по званию теперь бургомистр и всю округу держит в кулаке. У него стрельцы да пушки, с таким не пошалишь. А если что, то и драгуны приедут. От них пощады не жди, если царь прикажет, бить будут без жалости.
Многие татары от такой обиды покинули Касимов, где деды и прадеды их родились, и отправились в теплые страны, где чтят Аллаха, где над мечетями светится золотой полумесяц. Большей частью в Крым. Но немало оказалось и татар, которые, чтобы уделы свои сохранить, изменили вере отцов и дедов – спешно крестились со всеми семействами. Русские попы не успевали воду в крестильной купели менять.
Вчерашние правоверные теперь стали заводить в домах русские порядки, вешать образа в углы, спать после обеда, париться голыми в банях, теперь чужому мужчине можно зайти на женскую половину дома. Срам!
Касимовский купец Ахмед Беркузле, как обычно, поступил по-своему. Оттого и кличут его в Касимове Упертым. И из города не съехал, и веру менять не стал. Не отказался от веры отцов и дедов Ахмед Беркузле, а стиснув зубы, поехал в свое село над Окой-рекой, в последний раз зашел в дом, еще прадедом построенный, снял со стены его боевую саблю в потертых ножнах. Только с ней и с древним Кораном вернулся в Касимов.
Ахмед оказался одним из первых, а потом уже многим касимовским татарам пришлось взяться за купеческое ремесло. Их лишили крестьян и земли, а в гвардейские полки и на государеву службу «басурман» теперь почти не брали. Их, славных воинов, два столетия сражавшихся за московских князей! Несправедливо.
Продал усадьбу над Окой Ахмед Беркузле. Зачем усадьба, если при ней нет земли, и работать некому? Полученные деньги пустил в промысел.
Один свой двор, что выходит воротами на Оку, сделал торговой лавкой, благо от пристани совсем близко. Кожи мял и торговал мерлушкой. Небыстро развивалось дело, но и не все деньги вложил в него Ахмед. Пригляделся к другим торговым людям, подумал-подумал, и, купив две малых галеры, начал возить из Астрахани соль в Москву. В столице хорошо соль брали!
Что ж, доход не слишком большой, зато постоянный. Другой на месте Ахмеда успокоился бы и стал себе жить-поживать. Да не таков Упертый Беркузле, даром что больше полувека на свете прожил: захотелось ему быстро разбогатеть. Наслушался других торговцев, которые дальше Астрахани ходили, и вбил себе в голову, что надо торговать персидским шелком. Несколько дней ходил задумчивый, жена думала уже, что заболел, но он что-то там считал в уме, что-то взвешивал, а потом решился. Все накопленные деньги вложил в дело, да еще взял в долг у купцов под честное слово. Дело, конечно, рискованное, но и прибыли сулило невероятные: в Москве очень ценился персидский шелк.
В конце концов, Ахмед Беркузле снарядил галеру и послал в Персию за дорогим товаром верных людей, а старшим над ними поставил сына Ибрагима.
Уж как убивалась жена Ахмеда Зухра, уж как просила мужа пожалеть единственного сыночка! Где это видано, в такую даль пятнадцатилетнего отрока посылать?
Не послушал жену купец, сказал, что настоящий татарин в пятнадцать лет не мальчик уже, но мужчина. Он сам в пятнадцать лет ходил с салтаном Василием Арслановичем в Чигиринский поход, откуда Зухру и привез, правда, звали ее тогда Марией.
И что? Права оказалась Зухра, чуяло беду материнское сердце. Напали в кыпчакских степях на Ибрагима дикие ногайцы, когда он уже возвращался с товаром. Отстал он от большого каравана из-за того, что галера села на мель.
Где мель, там и ногайцы. Налетели ночью, товар пограбили и галеру пожгли, а самого Ибрагима ногайский князь взял в полон. Товарищи попробовали его выручить, обратились к воеводе. Но Астраханский воевода только руками развел: шалят еще по Волге разбойнички. Волга большая, за всей не уследишь, вот и озоруют, что еще сказать? Не помог и ногайский бий, пообещал только, что всем пленниками сохранят жизнь, а там как родня договорится. Что с него взять, сам такой же разбойник, как тот князь.
И вот спустя месяц к Ахмеду Упертому приехали из степи послы с грамотой. В грамоте прописано: «Молодой правоверный Ибрагим из уважаемого рода Беркузле пока находится в почетном плену в степном юрте, где его кормят и поят, как князя. Но если за полгода выкуп за него не придет, посадят в яму. И в той яме будет он сидеть, пока семья Беркузле не заплатит».
А выкуп установили огромный, неподъемный выкуп!
Защемило сердце у Ахмеда, потемнело в глазах. Выронил грамоту, упал замертво.
Скорбь пришла в дом касимовского купца Ахмеда Беркузле, все женщины одеты в черное. Трех дочерей сиротами оставил Ахмед Упертый. И некому тех сирот пожалеть. Приходят в дом Беркузле касимовские татары, соболезнуют вдове, сочувствуют горю. Помогли деньгами, собранными общиной. Да что те деньги? Долги раздать за усопшего – и то не хватит. А уж на выкуп за Ибрагима и подавно.
Сразу сто несчастий на семью свалилось. И за что им такая кара? Почему покинул Аллах верное ему семейство?
Хоронят Ахмеда по старой традиции до захода солнца на кладбище за Старым посадом. Идут женщины по кладбищу к могилам предков, плачут в голос.
Около текие Арслан-салтана и жены его Фатимы остановились, низко поклонились. Но что жаловаться мертвым, не помогут в беде усопшие салтаны. Подошли к «своим» могилам. Все мужчины рода Беркузле, начиная с Ибрагима Одноглазого, здесь похоронены. Длинный ряд могил славных воинов, два века ходили они с касимовскими салтанами в походы от Белого до Черного моря, от немецких и литовских замков до сибирской тайги, сражались с врагами Руси. Самые древние плиты над усопшими уже вросли в землю, надписи на них за два века почти стерлись. И вот пришел черный день, умер глава славного рода, а сын его – единственная надежда, последний мужчина рода – томится в плену. И если не заплатить выкуп, так и сгинет на чужбине.
Укутанное в саван тело Ахмеда опустили в могилу – последнюю в ряду, у самого леса. Закидали свежей землей. Постояли татары над могилой в скорбном молчании, да и разошлись, оставив только ближнюю родню.
Плачет жена Упертого Ахмеда над свежей могилой, плачут его дочери. Отца очень жаль, хоть и был упрям без меры. А еще больше жалеют брата Ибрагима. Неужели никто не поможет бедной вдове и юным сироткам? Сжимает Зухра в кулаке золотую монету, что сняла с шеи мужа перед омовением. Тяжелая монета, с ликом древнего деспота. Последнее семейное богатство.
Вместе с матерью рыдают безутешно две старшие дочки. А младшенькая Лейла утирает слезы, отвернувшись от свежей могилы, и вдруг замечает огромного ворона.
Сидит ворон на ветке древнего дуба и пристально на нее смотрит. Ну, ворон и ворон, пусть даже такой большой, до ворона ли сейчас? Но ворон вдруг перелетает на ветку повыше, а с ветки вспрыгивает в еле заметное дупло. И тут же снова появляется, а в клюве – что-то блестящее.
Пригляделась Лейла, подошла поближе. Так это, кажется, перстень с яхонтом!
Каркнул ворон хрипло, выпал перстень из клюва в траву под дубом. Подбежала Лейла к дереву, подняла перстень. Точно, золотой, с алым рубином! А ворон снова в дупло наведался и опять на ветке сидит, снова перстень в клюве, теперь уже с изумрудом. Каркнул, и еще один перстень упал под ветку.
Обернулась Лейла, позвала мать и сестер, похвалилась своими находками, на ворона рукой показала. Но нет черного ворона на ветке. Не привиделось ли девочке с горя? Тогда перстни откуда? Золото и камни ведь настоящие, немалой стоимости! Они на деревьях не растут.
Огляделась Лейла по сторонам, не видит ли кто, сказала матери и сестрам, чтобы окружили ее и подсадили, платье почти до пояса бесстыдно задрала и полезла на дерево, к дуплу. Хоть и старались в семействе Беркузле воспитывать дочерей в строгих правилах, а Лейла по деревьям лазить умела, не каждый мальчишка за ней угнался бы.
В дупле, под сгнившей листвой и нашла девочка великий клад. Колечки и перстни, пуговицы да брошки, серьги да чулпы, разные монетки из золота и серебра. И россыпь самоцветных камней, большей частью – рубинов.
Плачут женщины под древним дубом, глядя на сокровища, слезами умываются, теперь уже не от горя – от счастья. Хватит найденного клада и на выкуп за Ибрагима, и долги покойного отца заплатить, и даже самим останется.
Женщины на коленях славят Аллаха, глядя в небеса, благодарят его за явленное чудо. Высоко в небе кружит черный ворон. Не жалко ему теперь клада из блестящих вещичек. В верхнем мире они ни к чему…
Пришло время выяснить, что знали сами касимовские татары о своей истории, о своих славных салтанах. Тринадцать касимовских царевичей и ханов перечислены в предыдущих главах нашей книги и одна султанша. Однако некоторые источники указывают, что их было больше. Или меньше. Возможно ли такое? Обратимся к самим источникам.
Связаны эти источники с цесаревичем Александром Николаевичем. 22 апреля 1834 года император Николай I издал манифест по случаю совершеннолетия его старшего сына и наследника Александра. Событие? Безусловно. Император возлагал огромные надежды на сына, будущего царя-освободителя. Сопровождался манифест приветствием царя ко всем верноподданным вне зависимости от происхождения, достатка и вероисповедания. Во все губернии огромной империи было выслано негласное предписание – отметить это событие сообразно силам и возможностям. Причем, инициатива должна была исходить от самих верноподданных. Что и было исполнено, по стране прокатилась волна мероприятий патриотической направленности.
В той волне отметился и Касимов. Официальные документы отмечают воодушевление местного населения, как православного, так и мусульман. А речь муллы соборной мечети Касимова Абдулвахида Смаилева, с которой он обратился к прихожанам, была переведена на русский и вместе с репортажем о ходе празднования опубликована в «Молве, газете мод и новостей» – приложении к популярному московскому журналу «Телескоп». Обратимся непосредственно к тексту.
«
В первых строках, согласитесь, звучит некоторое сожаление, дескать, государи стали забывать верно служивших России касимовских татар. Далее встречаем мы имена касимовских царевичей как вполне знакомые, так и совершенно неизвестные. Один «индийский хан Оржан» чего стоит!
Некоторые историки относятся к этой речи несколько скептически и даже с иронией, указывая на ряд существенных ошибок и несоответствий. Однако мы отнесемся к этому обращению со всей серьезностью. По сути, в 1834 году мулла Смаилев – глава мусульманской общины не только Касимова, но и всех близлежащих поселений с сохранившимся татарским населением, в то время довольно многочисленным. Авторитет муллы – непререкаем, его слово многого стоит! Речь свою он готовил не один день, и, скорее всего, был уверен, что именно в его изложении хронология Касимова станет основой ко всей истории ушедшего царства. Тогда с дат и начнем.
1465 год. У муллы Смаилева это – начало татарского государства, якобы с этого года и начинаются указанные «царственные союзные милости и благоволения древних московских царей и великих князей»… Тем же годом означено начало татарского царства и у Гагина. Почему именно с этого года? Ведь признано, что Касимов как мусульманский город заложен минимум десятью годами раньше. Пробуем разобраться. В летописях под 1465 годом указана женитьба Касима на вдове умершего казанского хана Махмуда. Могло ли это событие дать своеобразный старт союзническим отношениям? Вполне! Касим стал старшим мужчиной ханского рода, единственным законным сыном Улу-Мухаммеда, а женитьбой на казанской царице подтверждался ханский статус Касима, его право на Казанский престол. И именно с совместного похода Касима и Ивана III на Казань, в котором они выступили как равные союзники, начинается период «союзных милостей». Да, тот поход оказался неудачным, но главное, что русский великий московский князь признает царский статус Касима.
1450 год.
1467 год.
1677 год.
Мы остановимся все же на 1681 годе – годе смерти Фатимы-салтан, ведь она тоже имела статус правительницы Касимовского ханства. Увы, последней правительницы.
Можно констатировать, что в целом исторический экскурс муллы Смаилева логически обусловлен и не противоречит официальной хронологии. Но вот порядок перечисления царевичей вызывает вопросы.
Прежде всего, удивляет, что в обращении муллы вовсе не упоминается хан Нурдовлат и его сыновья, то есть вся крымская династия касимовских Гиреев. Тогда как в летописях они отмечены. И получается, что унаследовал сыну Касима Даньяру сразу… Шах-Али, в год смерти Даньяра вовсе еще не родившийся.
Отсутствие Нурдовлата можно объяснить его царским статусом, ведь он и в Касимове продолжал оставаться крымским ханом, просто временно и незаконно отстраненным от власти младшим братом. По той же причине нет упоминания о Сатылгане и Джанае, как о прямых наследниках хана. Это в полной мере подтверждается и «Бархатной книгой», где перечислены все древнейшие княжеские династии российского государства. Нурдовлат с сыновьями там однозначно отнесены к крымской правящей династии.
Не упомянут в речи муллы и отец Шигалея салтан Шах-Аулияр (Шейх-Алуяр, Шиговлияр) – племянник хана Ахмата. Зато звучат имена «славного Ганбуллы и наследника его Мустафы». И если Мустафа в русских хрониках мельком, но упоминается как касимовский царевич, то «славный Ганбулла» в современном перечислении касимовских правителей нигде не назван.
Попробуем разобраться, что мы о нем знаем? Царевич Абдулла (в источниках также Кайбулла, Гайбула, Ганбулла, Хайбулла), сын астраханского хана Ак-Кобека в 1552 выехал на Русь и был пожалован городом Юрьевым. В том же 1552 году женился на казанской царевне, дочери убитого в Казани хана Джан-Али – родной племяннице Шах-Али. Мы уже приводили запись:
Эта запись четко указывает, что у Джан-Али была дочь, хотя большинство современных историков указывают, что брак Сююмбике и Джан-Али был несчастлив и бездетен. Они ошибаются? Или у Джан-Али была другая жена? Возможно, но почему нигде не названо ее имени?
Известно, что после смерти брата Шигалей удочерил племянницу, воспитывал, был ей лучше отца. И в последний год жизни принимал племянницу в Касимове. А где тогда был ее супруг Абдулла (Кайбулла)? Понятно, что в походах, но не исключено, что великий князь назначил Кайбуллу после женитьбы на племяннице Шигалея ему в преемники, а потому Кайбулла и жил с женой в Касимове, оставаясь наместником в Юрьеве. Тогда и приезд Сююмбике из Москвы в Касимов – это не только брак с Шах-Али, но и воссоединение казанской царицы с дочерью. Более того, в мавзолее Шах-Али найдена могильная плита с именем Сююм-бик-Каин, дочери султана Кайбуллы, похороненной рядом с отцом. Назвать дочь в честь опальной казанской царицы – это о многом говорит.
Возможно, нам придется переписать традиционный список касимовских правителей. После Шах-Али трон занял его зять Абдулла (Кайбулла), и правил он до своей смерти в 1570 году. Подтверждением этому может служить следующий факт. В 1584 году Борис Петрович Благов, русский посланник в Константинополе, при дворе турецкого султана сказал:
Царевич Кайбулла назван вместе с Шигалеем именно при упоминании Касимова. И похоронен он точно в Касимове, где в текие Шах-Али был найден могильный камень с его именем. И примечательно, что в том же 1570 году хорошо знакомый нам Саин-Булат впервые упомянут в хрониках как касимовский царевич.
Почему именно он? Ведь наследовать Кайбулле должен его сын Мустафа. Но в указанном году ему не было и семи лет, для правителя по сути «прифронтового государства» явно маловато. А вот Саин-Булат… Возможно, Грозный, назначая его царевичем в Касимов, уже имел на него большие планы. Опять же, не чужой он ему, родня, племянник второй жены, дочери кабардинского князя Марии Темрюковны.
После принятия Саин-Булатом христианства тот сложил с себя правление мусульманским касимовским царством и наследовал ему подросший сын Кайбуллы царевич Мустафа-Али.
О следующем за Мустафой в списке царевичей Ураз-Мухаммеде уже рассказано довольно подробно, но что за «победоносный Нурматет» (возможно, Нур-Мухаммед) ему унаследовал? Эпитет «победоносный» однозначно указывает на статус удачливого воина, воеводы… В каком лагере Смутного времени сражался этот герой?
Рассмотрим события с 1610 года – от кануна убийства Лжедмитрием Ураз-Мухаммеда до жалования царевича Арслана Касимовским царством. Разгар Смуты, народное ополчение, борьба с польскими интервентами, выбор Михаила Романова русским царем. А что происходит в Касимовском царстве?
Касимов лежит в руинах после штурма войском Шереметева в августе 1609 года, посады сгорели, народ разбежался. В крепости, ощетинившейся русскими пушками, сидит бывалый царский воевода Мирон Вельяминов, который успешно отражает все осады и приступы войск «воровского царя» и даже дважды берет Шацк.
Ураз-Мухаммед, лишенный своей столицы, обвиняет Лжедмитрия в неоказании помощи: в поддержку Касимову, осажденному русским войском, тот послал лишь сотню казаков. В ответ самозванец напоминает, сколько земель и уделов он ему, неблагодарному, да его родне подарил. Обиженный Ураз-Мухаммед уходит из тушинского лагеря к полякам, где присягает королю Сигизмунду, разгневанный Лжедмитрий проклинает своего бывшего верного царевича и всех неблагодарных касимовских татар. Те с поляками не ужились и в скором времени возвратились к Лжедмитрию в Калугу, но уже без Ураз-Мухаммеда.
Думаем, что Лжедмитрий весьма обрадовался возвращению касимовского войска: бойцы бывалые, сила внушительная. Но как быть с салтаном? У татар без салтана воевать не принято, и салтан должен быть родовитым, из чингизидов! Где бы такого найти? Так и искать не надо. Вот сын Ураз-Мухаммеда, законный наследник, и все войско готово ему присягнуть. Самозванец тут же жалует касимовское царство сыну Ураз-Мухаммеда Мурат-Мухаммеду или Нурматету.
Об этом обстоятельстве узнает Ураз-Мухаммед, разгневанный приезжает в Калугу, требуя от Лжедмитрия объяснений, тот в ответ лишь напоминает хану о нарушенной присяге. Ситуация щекотливая, лишить законного хана его ханства не так просто. Касимовцы присягали вечно ему служить, клянясь именем Пророка, да и остальные татары, собравшиеся под Калугой, внимательно наблюдают, как поступит «царь Дмитрий» в династическом споре. Тут Нурматет и «нашептал» Лжедмитрию напраслину на отца. Якобы тот приехал, чтобы убить самозванца по заказу польского короля. Мотивация Нурматета вполне понятна – захотел сам поскорее стать ханом. Для чингизидов – обычное дело. Дальнейшее известно: приглашение Ураз-Мухаммеда на охоту, коварное убийство салтана Лжедмитрием на окском берегу и месть Петра Урусова. Причем точно зафиксировано, что сначала Урусов хотел убить именно сына Ураз-Мухаммеда, отомстить клеветнику за смерть друга.
Подведем итог. В русских хрониках довольно подробно изложены обстоятельства убийства касимовского царевича Ураз-Мухаммеда по навету сына, однако имя этого сына указано лишь в письме самого Ураз-Мухаммеда, как «Могмет-Муратка». Но в обращении муллы Смаилева за именем Ураза звучит: «
И еще остается непонятным, где именно «победоносный Нурматетя» одержал свои «славные победы» и когда сложил голову? Скорее всего, именно в 1611 году, когда «татары двора касимовского царя бьют челом в службу сибирскому царевичу Арслану Алеевичу».
Вернемся к исторической речи муллы Смаилева и обнаружим, что за Ураз-Мухаммедом и сыном его Нурматетом поставлен таинственный индийский хан Оржан:
Прежде всего, в тексте явная фактическая ошибка! Возможно, царь Сеид-Бурхан и был спокойным, но унаследовать таинственному Оржану прежде своего отца Арслана вряд ли мог, потому что еще не родился. Так что в этом абзаце следует просто поменять имена отца и сына местами.
Что касается собственно Оржана, то ни в одном документе тех времен не встречается имени такого хана, тем более «индийского». Эта персона даже считалась мифической. И только Вельяминов-Зернов в своем «Изследовании» впервые предположил, что под этим «псевдонимом» скрывается Афган-Мухаммед султан, чей мавзолей и сохранился в Касимове до наших дней.
Мы уже рассказывали о трагической судьбе этого чингизида, спасенного русским послом Хохловым после страшной резни в Хиве после переворота 1621 года. Некоторые источники сообщают, что
Здесь возможно следующее развитие событий: царь Михаил Романов, приняв юного чингизида из далекой Хивы, действительно стал подыскивать для него подобающий высокому происхождению удел. Почему выбор пал на Касимов? Хан Арслан уже не молод, а наследника у него нет. Вот хивинец, приходясь Арслану дальним родственником по династии шибанитов, и станет его преемником. О чем государь и сообщил спешно вызванному Арслану.
Не уверены, что такая весть порадовала Арслана. Возвратившись в Касимов, хан принял срочные меры и в 1624 году обзавелся, наконец, законным наследником Сеид-Бурханом. Так что все вопросы с преемником отпали, и Афган-Мухаммед так и остался до конца жизни в Москве, при царском дворе. А в Касимов попал только после смерти – для захоронения в специально построенном его женой мавзолее, сохранившемся до наших дней.
Теперь вопрос, а почему хан все-таки назван в речи касимовского муллы «индийским»? По версии В. В. Трепавлова, появление «индийского хана» в перечне может быть выведено из нагромождения ошибок в одной публикации журнала «Отечественные записки» 1828 года. Анонимный очерк «О древних зданиях в Рязанской губернии» содержит и краткое описание древностей города Касимова. Автор описывает, в частности, один из касимовских мавзолеев:
На неточности в этом тексте и указал В. В. Вельяминов-Зернов:
Мог мулла Смаилев использовать неточную информацию из «Отечественных записок» 1828 года? Вполне мог, тот журнал был очень популярен и имелся во всех библиотеках. Но возможно, путаница вышла из-за ошибок, взятых муллой из «местных источников». К примеру, в очерке смотрителя Касимовского духовного училища протоирея И. Краснова от 1830 года прошлое Касимовского царства представлено в таком виде:
Даже простой подсчет не дает в этом очерке «14 поколений», так что остается только догадываться, кто у кого списал ошибки. Особо досталось здесь «Орсалану», которого мало того, что назвали «индейским ханом», но еще и окрестили вдобавок, спутав с сыном. Яков Васильевич однозначно назван правителем. Но примечательно, что мулла не упомянул Фатиму-султан правительницей. В мусульманской традиции женщина никак не могла быть главой ханства.
Что в итоге? Скорее всего, нам придется внести коррективы в традиционный список касимовских правителей. И выглядеть он будет так:
Казанская династия
Салтан КАСИМ-ТРЕГУБ (годы правления царством 1452-1469), сын хана Большой Орды Улу-Мухаммеда, младший брат первого казанского хана Махмуда (Мамутека).
Салтан ДАНЬЯР (Даниар) (1469-1486), сын Касима.
Крымская династия
Хан НУРДАВЛЕТ (Нур-Дивлет) – Гирей (1486-1491), крымский хан, старший брат хана Менгли-Гирея.
Салтан САТЫЛГАН (Салтыган) – Гирей (1491-1506), сын хана Нурдавлета.
Салтан ДЖАНАЙ (Янай) – Гирей (1506-1512), младший сын хана Нурдавлета.
Астраханская династия
Салтан ШЕЙХ-АУЛИЯР (Шейх-Алуяр, Шиговлияр Алиярович) (1512-1516). Племянник хана Большой Орды Ахмата.
Хан ШАХ-АЛИ (Шигалей Шиговлиярович). Салтан касимовский (1516-1519, 1537-1546, 1546-1548, 1552-1567), трижды хан казанский.
Хан ДЖАН-АЛИ (Аналей-хан, Яналай Шиговлиярович). Салтан касимовский (1519-1532), хан казанский.
Правитель АБДУЛЛА (Кайбулла, Ганбулла) АК-КУБЕКОВ (1567-1570).
Царь САИН-БУЛАТ (1570-1573). Семион Бекбулатович, царь всея Руси.
Салтан МУСТАФА-АЛИ (Мафусалей), (1573-1599). Сын салтана Абдуллы.
Киргизская (казахская) династия
Салтан УРАЗ-МУХАММЕД (1600-1610), сын кыпчакского хана Орджана.
Салтан Мурат-МУХАММЕД (Нурматет по Смаилеву) (1610-1611?). Сын Ураз-Мухаммеда.
Сибирская династия
Салтан АРСЛАН (Араслан, Арсалан) (1614-1627)
Салтан СЕИД-БУРХАН (1627-1679). Сын Арслана, в крещении Василий Арасланович
Царевич ИАКОВ ВАСИЛЬЕВИЧ (по Смаилеву) (16??-1677). Сын Василия Араслановича.
Правительница ФАТИМА-САЛТАН (1679-1681), жена Арслана, мать Сеид-Бурхана, бабушка царевича Иакова.
Июньское утреннее солнце только-только начало заливать лес, Оку и мирный город Касимов. Едва заметный ветерок шевелил листву деревьев, редкие облачка плыли куда-то по голубому небу.
– Аллах ахбар! – громко возвестил с верхушки минарета муэдзин.
Почетный касимовский купец Ибрагим-Мустафа Беркузле повернулся лицом в сторону, куда указывал муэдзин с минарета, и опустился на коврик, спешно расстеленный слугой. Такой же коврик, только поменьше, слуга расстелил перед Ибрагим-Мустафой младшим. Малыш торопливо, словно боясь опоздать за дедом, опустился на колени и отбил первый поклон…
Закончился утренний намаз. Дед с внуком медленно шли вверх от Оки, где у причала еще пыхтел трубой небольшой колесный пароходик, к Водяным воротам, степенно раскланиваясь с встреченными по пути правоверными и русскими купцами. Слуга пыхтел сзади, таща дорожную поклажу юного гостя.
Старик то и дело тайком посматривал на лицо семилетнего внука, стараясь угадать в нем свои черты. Нет, не похож. Он больше в мать – Фатиму, такие же ямочки на круглых щечках. И улыбается так же, от ее улыбки всегда становилось светлее. И еще глаза, огромные, с пушистыми ресницами. И волосом светел, это в прабабку, что была полячкой. А вот носом внук точно в отца – черкесского князя. Знатный нос, породистый, с горбинкой! Только и богатств у того зятя, что огромный нос да родовой титул. А так – голь перекатная, с одного аула всем семейством кормятся. Если бы не деньги, которые Ибрагим-Мустафа каждый месяц дочке посылает, ходить тому князю в одном драном халате.
– Как здоровье матушки? – поинтересовался дед.
– Вполне здорова, – степенно ответил внук. – Передавала вам поклон. Обещала, как сестренка подрастет, непременно приехать в гости.
Остановились передохнуть перед торговой лавкой, расположенной в большом двухэтажном доме красного кирпича. На лавке вывеска «Лучшiе мерлушка и кожи. Торговый домъ Беркузле».
– Ух ты! – восхитился внук. – Здорово! Это твоя лавка?
– Наша лавка, – поправил дед, кивая приказчикам, высыпавшим на порог, чтобы поприветствовать низкими поклонами хозяина и посмотреть на его внука. Не зря дед решил подниматься в город пешком, хотел произвести на мальчика впечатление.
Лучшие лавки в Касимове – татарские. Давно сменили касимовские татары боевые доспехи на длиннополые купеческие кафтаны и халаты. Теперь они купцы и промысловики. Хорошее слово промысловик, хоть и русское.
– А дядюшка теперь по фамилии Беркузин, – вдруг сказал внук. – Он весной приезжал с матушкой повидаться, их уланский полк на Кавказ переводят. Он теперь эскадроном командует!
Старик нахмурился, отвернулся сердито, но каждое слово внука жадно ловил. Ведь про сына рассказывает, про старшего, любимого, про отступника. Отрекся Махмуд от веры отца и дедов, принял христианскую. Женился без отцовского благословления на неверной, подлого звания… Правда, невеста хоть и подлая, но богатая – дочь нижегородского пароходчика. Огромное приданое взял сын, и клянется, что женился по любви. Ибрагим-Мустафа Беркузле порвал все отношения с сыном-отступником, вычеркнул его из памяти… Точнее, хотел вычеркнуть, да вот не получилось. Нельзя родного сына из сердца выкинуть.
А малыш продолжал:
– Дядюшка теперь князь, зовется Михаил Ибрагимович Беркузин, он маме даже грамоту показывал с титулом и гербом! Деда, а почему на гербе дядюшки черный ворон?
Потеплело на душе у старого татарина. Помнит сын, помнит родовую историю о черном вороне, что веками оберегал их род. Взял того ворона на свой княжеский герб. Его сын – князь! Ну и пусть, что христианин, ну и пусть, что фамилией Беркузин. Зато продолжился славный воинский род! Потомок простого казака Одноглазого князем стал!
– Так почему ворон? – снова спросил внук.
– О! Это очень древняя история, – начал дед. – Когда наш далекий предок Ибрагим ехал поступать на службу салтану Касиму, встретил он в степи черного ворона…
Долгая получилась история, захватывающая, длиной в несколько поколений.
Дед с внуком уже поднялись в город, прошли по шумной Соборной площади, где в торговых рядах была еще одна лавка Беркузле, посидели, отдохнули, попили чаю с горячими калачами в Гостином дворе. Спустились по дороге в Успенский овраг и поднялись к текие Шах-Али, поклонились праху касимовских правителей. Дошли до мечети… А дед все рассказывал о славных походах, в которые ходили предки, о кровавых битвах и великих салтанах, о военной удаче и несметных сокровищах. Два века мужчины из рода Беркузле умножали славу и мощь Касимовского ханства… Малыш как в начале открыл рот от удивления, так и ходил с открытым ртом.
– А найти клад хана Шах-Али пока никто не может, – закончил Ибрагим-Мустафа. – Потому что только черный ворон видел место, где спрятал свои сокровища Шах-Али. И еще мой прапрапрадед Мустафа-Ибрагим, что сопровождал хана на пути в каменоломни. Вот он подсмотрел потихоньку вход в штольню и потом это место отметил крестом на старой золотой монете. Осталось только разгадать знаки и найти пещеру в каменоломнях.
– И что, дед, все это правда? – прошептал мальчишка.
Молча снял старый Ибрагим-Мустафа с шеи медальон – тяжелую золотую византийскую монету, что получил от своего отца, а тот от деда. На одной стороне лик греческого деспота, а на другой нацарапаны черточки, стрелочки, крестики…
Заглянем в начало книги и посмотрим, ответили ли авторы на поставленные вопросы и главный из них: «Какую роль сыграло татарское ханство царевича Касима в истории Русского государства»? Попробуем подвести итоги.
Это удивительное государство просуществовало более двух веков. Шестнадцать правителей – ханов и царевичей, потомков великого Чингисхана, и одна султанша сидели на его престоле. Каждый из них оставил свой след в истории нашей страны, кто-то едва заметный – одно лишь упоминание в летописи, другие – судьбоносный.
Общее у них одно. Не будучи русскими по крови, они защищали Русь от ее врагов. На протяжении двух веков Касимов был специфическим «военным городком» на пограничной Оке, где основная профессия мужчин – воин. Не наемник, готовый биться за кого угодно исключительно из корысти, а профессиональный военный, верный присяге своему салтану, а значит и великому князю, то есть – русскому государству. Этот потомственный воин был умелым, потому что воинской науке его обучали с детства. Он чтил своих предков, покрывших себя славой в сражениях. В бою он был бесстрашен, он никогда не предавал и не бежал с поля боя, не покрывал себя позором, ведь дома, в Касимове были его род, дом, семья, могилы предков. Даже единожды проявить слабость, опозориться – значит лишиться всего этого навсегда.
Касимовское ханство было широко известно за пределами Руси: в степи, Турции, Европе и арабском мире.
Касимовские татары выполнили свой долг по защите границы русского государства, стали щитом меж Русью и степью. И одновременно – ее разящим копьем, участвуя в важнейших сражениях той эпохи. Русские хроники отмечают активное участие касимовских и городецких татар более чем в тридцати важнейших походах русского воинства! Но и в редкие мирные годы касимовское войско постоянно находилось в режиме боевой готовности, оно было способно немедленно выступить в поход на любого врага. Легкая касимовская кавалерия стала настоящим войском специального назначения, которое исполняло самые сложные задачи, поставленные государями. Не зря же мулла Смаилев провозгласил в своей речи:
И «скипетр» щедро награждал татар вплоть до Смутного времени, после которого на Руси сменилась царствующая династия. Романовы в отличие от Рюриковичей не видели за собой никакого исторического долга ни перед чингизидами, ни перед их верой. Татарских царевичей охотно крестил еще Грозный, но саму мусульманскую веру уважал и даже вел долгие беседы с «восточными мудрецами». Романовы же, начиная с царя Алексея Михайловича, вели планомерную политику наступления на ислам. И участие Ураз-Мухаммеда в Смуте на стороне самозванца – лишь повод, но отнюдь не причина наступления на мусульманство в Касимове, как и в остальной столь разноплеменной Руси. Касимовцам пришлось даже тяжелее других – слишком уж близко оказались они к Москве. Но окруженные со всех сторон православным миром, они сумели сохранить свою веру и национальную идентичность.
Можно ли сказать, что за два века существования в отдельном государстве касимовские татары сложились как отдельная народность? Да, без сомнения, и народностью уникальной! Касимов можно сравнить с плавильным котлом, где каждая династия ханов и царевичей привносила свой вклад в новое сообщество. К черкесам и казанцам Касима и Даньяра прибавились крымцы Нурдовлата. С великим строителем Шигалеем в Касимове активно селились астраханцы и казанская знать, а также строители и каменщики различных национальностей. С Саин-Булатом в Касимов пришли черкесы и ногайцы, с Ураз-Мухаммедом татары казахских и киргизских степей, позже с Арсланом – прочие татары сибирского юрта.
В поисках лучшей доли в Касимов постоянно прибывали князья и простые казаки разных юртов, готовые сменить привольную кочевую жизнь на жизнь оседлую. И, конечно, свой вклад внесли обитавшие здесь мишари и мордва, а также… пленницы из различных народов. Те касимовские казаки, что не имели возможности заплатить большой калым за невесту из татарского рода, охотно женились на полонянках «бесплатно», на национальность тогда внимания не обращали, главным был вопрос веры. И вот среди татарчат на улицах Касимова все чаще встречались светленькие мальчишки от польских панночек или блондины от пленных баронесс Ливонского ордена, рыжие тоже попадались довольно часто. О русых сыновьях от местных русских жен и говорить нечего.
Касимовским татарам пришлось более других общаться с русскими, жить с ними бок о бок, что тоже внесло свой вклад в становление уникальной народности. Первые русские в Касимове – присланные с воеводой стрельцы. Тоже народ служивый, не из робкого десятка. Русские охотно перенимали у татар секреты стремительной конной атаки, да и татарам было чему поучиться у русских стрельцов – тому же «огневому бою».
Пожалуй, именно в Касимове русские в полной мере узнали, что и «басурманин» может быть добрым соседом. Да, культуры и обычаи были разными, но особых столкновений на национальной почве в Касимове отмечено не было. Хотя, конечно, случалось всякое, и на касимовских татар жаловались, что
Шли годы, образованное на южных окраинах Руси татарское царство постепенно оказалось в самом центре России, и потомкам воинских династий пришлось осваивать мирные профессии. Из татарской диаспоры Касимова вышли славные промышленники и купцы, чьи дома до сих пор украшают древний город, ученые и деятели искусств, даже мореходы. И, конечно, военные – кадровые офицеры. Оставаясь татарами, они каждый на своем месте продолжали служить нашей общей Родине – России. Значит, все правильно, и пусть в современном Касимове осталось чуть больше тысячи татар, они хранят и чтут память о славном царстве касимовских салтанов. Как, впрочем, и остальные касимовцы.
Если бы не было Касимовского царства, история России могла сложиться совсем иначе. Благодаря оружию и воинству Касимова мы живем в стране, которой могло бы и не состояться. Ханство в Мещере, о котором рассказано в этой книге, стало настоящим местом силы, давшим стране уникальных пассионариев, большое количество героев как в царское так и советское и постсоветское время…
Вот уже более пяти веков древний минарет Старой мечети Касимова возвышается над берегом Оки. Трудно даже представить, сколько повидали эти стены, сколько минарет мог бы рассказать – если бы камни могли говорить…
Будем считать эту книгу еще одним небольшим камнем в башне нашей общей памяти. И пусть она стоит вечно. Ведь без памяти о прошлом не стоит рассчитывать на светлое будущее.
2020-2023 гг.