Введение

Люди – племенные существа. Мы нуждаемся в том, чтобы принадлежать к группам. Мы жаждем уз и привязанностей, вот почему мы любим клубы, команды, братства, семьи. Мало кто становится отшельником – и даже монахи принадлежат к орденам. Но племенной инстинкт – не просто инстинкт принадлежности к чему-то. Он также и инстинкт исключения.

Некоторые группы образованы добровольно; некоторые нет. Некоторые племена являются источником радости и спасения, другие – продукты отвратительного разжигания ненависти властолюбивыми оппортунистами. Но раз люди стали принадлежать к группе, их идентичности становятся странно связанными с ней. Они будут стремиться облагодетельствовать своих товарищей, даже когда лично они ничего не получат. Они будут стремиться наказывать чужаков, кажется, безвозмездно. Они будут жертвовать ради своей группы и даже убивать и умирать за неё.

Во многих частях света, включая наиважнейшие для национальной безопасности США регионы, именно те групповые идентичности значат больше всего, о которых американцы часто едва ли что-то знают. Это не национальные идентичности, но этнические, региональные, религиозные, сектантские, клановые.

В нашей внешней политике на протяжении, по меньшей мере, полувека, мы были потрясающе слепы к мощи племенной политики. Мы склонны смотреть на мир с точки зрения территориальных национальных государств, вовлечённых в великие идеологические битвы – капитализма против коммунизма, демократии против авторитаризма, «свободного мира» против «оси зла». Ослеплённые собственными идеологическими очками, мы неоднократно игнорировали более фундаментальные групповые идентичности, которые для миллиардов людей более могущественны и значимы, которые вызывают политическую нестабильность по всему миру. Эта слепота является ахиллесовой пятой американской внешней политики.

Возьмём Вьетнамскую войну, которая считается величайшим и самым унизительным военным поражением в истории США. Теперь хорошо известно, что мы недооценили масштаб борьбы вьетнамского народа за свою независимость, а не за марксизм времён Холодной войны. Но есть то, что большинство американцев, как экспертов, так и нет, не знает до сих пор. Во Вьетнаме, этническое китайское меньшинство, насчитывавшее 1% и сильно ненавидимое, исторически контролировало от 70 до 80% торгового богатства Вьетнама. Таким образом, исключительно непропорциональное количество вьетнамских «капиталистов» было этническими китайцами, которых вьетнамцы презирали как на севере, так и на юге. Поскольку мы полностью упустили из виду этническую сторону конфликта, мы не смогли понять, что во Вьетнаме практически каждый шаг, направленный на улучшение положения капиталистов, гарантированно разжигал народный рессентимент. Если мы хотели, чтобы вьетнамский народ обернулся против нас, мы едва ли бы смогли найти лучшую формулу.

Это часть закономерности. Приведём ещё один судьбоносный пример: в канун Иракской войны вашингтонский истеблишмент знал о расколе на суннитов и шиитов, но неоднократно преуменьшал его значимость. В то же время мы не смогли понять важнейшую для Ирака роль племенных структур и то, что она была ключом к лояльности иракцев. Как в 2017 году признала бывший госсекретарь Кондолиза Райс, «…Пожалуй, мы не вполне понимали роль племён». Американская политика в Ираке основывалась на убеждении, что этнические, племенные и сектантские различия исчезнут перед лицом демократии и порождаемого рынком богатства.. Как сказала президент США Джордж Буш-младший, «…свобода и демократия всегда и везде имеют большую притягательность, чем лозунги вражды». Вместо этого Ирак рухнул в воронку эскалации насилия, из которой он до сих пор и не выбрался.

Кучка критиков предупреждала об этой опасности. Я была среди них. В 2003 году, в моей книге «Мир в огне» я призывала к осторожности, предупреждала, что в Ираке «...всё – даже свобода и богатство – имеют этнические и сектантские последствия». Так как иракские шииты составляли большинство (60% населения Ирака) и долго угнетались суннитским баасистским режимом Саддама Хусейна, я предупреждала, что демократия может катализировать историческую вражду, что выборы породят не единый Ирак, но скорее сектантское шиитское правительство, которое будет преследовать суннитов и мстить им. В таких обстоятельствах созреет «мощное фундаменталистское движение», которое будет «яростно анти-американским». К сожалению, именно так и вышло.

*************************************************

Также и во внутренней политике элиту США либо вообще не заботят групповые идентичности, которые больше всего значат для значительного количества простых американцев, включая тех, которым они – гипотетически – хотят помочь, либо примечательно о них забывают.

К примеру, движение «Окупай Уолл-стрит» было движением, которое хотело помочь бедным, но на деле в его рядах было мало бедных. Наоборот, его руководство и состав были укомплектованы относительно более привилегированными американцами. Американцы из числа рабочего класса не просто не участвовали в движении; многие, если не большинство, сильно не любили или презирали активистов «Окупая». Как сказал один студент из сельских округов Южной Каролины, «Я думаю, что участие в протестах стало почти что символом статуса для элиты. Вот почему они всегда постят фотки на Фейсбуке, чтобы все их друзья знали, что они протестуют; когда элиты протестуют от нашего имени, дело не только в том, что мы считаем их бесполезными; кажется, что они превращают нас, у многих из которых есть собственная гордость, в следующий «мем». Нам не нравится, когда нас используют в качестве подпорки для чьего-то самоутверждения».

По иронии судьбы, движение противоположное «Окупай Уолл-стрит» является на деле исключительно популярным среди американских неимущих и малоимущих. Евангелие процветания одно из наиболее быстрорастущих движений в США. Оно учит, что быть богатым – богоугодно и что Бог сделает людей богатыми, если они будут правильно молиться (и платить десятину). Число бедных афроамериканцев и «хиспаников», принадлежащих к церквям процветания, растёт по экспоненте. Три четверти хиспаников-христиан в США верят, что «Бог дарует финансовый успех и доброе здоровье всем верящим в Него с достаточной силой». Мой мексикано-американский студент – чьи члены семьи сейчас находятся под угрозой депортации администрацией Трампа – недавно написал мне: «…По-моему, Евангелие процветания объясняет, почему многие члены моей семьи настроены против Обамы и за Трампа, несмотря на то что это идёт очевидно против их же собственных интересов. Это механизм психологической адаптации для бедных людей, которые чувствуют себя беспомощными в этом мире. Всего несколько недель назад моя мама прислала мне видео, в котором её любимые пасторы присутствовали на инаугурационном бале Трампа. Моя мама была так воодушевлена, что Трампа приветствуют люди, которых она считает «святыми». Для меня это источник бесконечной фрустрации».

Но самой важной племенной идентичностью, упущенной из вида американскими элитами, является мощная антиэлитная идентичность, сформировавшаяся внутри рабочего класса, которая помогла избранию Трампа. Вплоть до самой ночи выборов, американские элиты – учёные мужи, социологи, крупные СМИ, экономисты – с обеих сторон политического спектра не имели понятия, что происходит.

Раса разделяет американских бедных и класс разделяет американских белых. Даже сегодня, трайбалистская политика, стоявшая за избранием Трампа, озадачивает многих. Как такое множество американских рабочих могло быть «надуто» Трампом? Как могли американцы с низкими доходами не заметить того, что Трамп – не один из них?

То, что эти элиты не понимают в Трампе, то, что в вопросах вкуса, чувств и ценностей, Трамп похож [курсив автора – переводчик] на представителя белого рабочего класса. Племенной инстинкт выстроен вокруг идентификации, и опора Трампа нутром идентифицирует себя с ним: с тем, как он говорит ([как] в раздевалке), как он одевается, как он рубит сплеча, как он оговаривается, как его снова и снова атакуют либеральные СМИ за то, что не является политически корректным, за то, что он недостаточно феминист, за то, что он читает слишком мало. Они чувствуют, что его враги – также и их враги. Они даже отождествляют себя с его богатством, потому что это то, что многие из них хотят, равно как и красавицу-жену, и большие здания, на которых написано их имя. Для многих американских рабочих быть против истеблишмента не [курсив автора – переводчик] то же самое, что быть против богатых.

Племенная политика требует групповых маркеров, и различие между элитой и не-элитой всегда частично связано с эстетикой. Нынешние американские элиты, особенно прогрессивные, часто не понимают, насколько они привередливы. Они презирают безвкусицу – и не случайно то, что эта безвкусица – автозагар, длинные волосы, любовь к рестлингу, хромированные бычьи яйца, свисающие с задней части большого грузовика – обычно ассоциируются с американцами, чей доход ниже среднего.

Для многих элитариев к этой же безвкусице относится с ипатриотизм – по крайней мере, в той его части, что касается скандирования «США!», питья Будвайзера и «сделаем Америку великой снова». Американским элитам часто нравится думать о себе, как о чём-то совершенно противоположном племени, как о «гражданах мира», которые прославляют всё человечество и которые приняли глобальные, космополитические взгляды. Но эти элиты не понимают того, насколько трайбалистским является их космополитизм. Для хорошо образованных, часто выезжающих за рубеж американцев, космополитизм является собственным крайне эксклюзивным кланом, у которого есть свои чужаки и пугала – в данном случае, размахивающие флагом мужланы. Когда бывший республиканский спикер Палаты Представителей Ньют Гингрич заявил в 2009 году, что «я – не гражданин мира», его принялись немедленно атаковать. Один журналист в «Huffington Post» назвал его «супрематистом», «сторонником регресса», «элитистом» и «расистом», а статью закончил так: «Господин Гингрич, если вы не гражданин мира, то держитесь от него подальше» - едва ли самое инклюзивное из чувств.

Нет ничего более племенного, чем презрение элит к провинциальному, патриотическому, плебейскому. Не отказываясь от своих важных вкладов по миру, элиты США, кажется, больше сочувствуют беднякам всего мира, чем беднякам Америки, возможно, потому что первых проще романтизировать. Между тем, в свою очередь, многие обычные американцы начинают глядеть на элиты как на далёкое меньшинство, которое издали контролирует рычаги власти, которое не знает «реальных» американцев и которому они неинтересны. Американские элиты пропустили выборы 2016 года частично потому, что они не поняли - даже глядя сверху вниз – что больше всего имеет значение для американцев, не относящихся к элите.

*********

Американцы склонны думать о демократии, как об объединяющей силе. Но при определённых обстоятельствах, включая неравенство, накладывающееся на расовое, этническое или сектантское деление, демократия на деле может разжечь групповой конфликт. В 2009 году, в речи в Каирском университете, президент Барак Обама сказал: «…я твердо верю в то, что все люди страстно желают одного и того же: возможности выражать свое мнение и иметь возможность повлиять на то, как ими правят, уверенности в верховенстве закона и в равном для всех применении закона, чтобы власть была прозрачной и не занималась воровством, и можно было выбирать образ жизни по собственному усмотрению. Это не только американские идеи – это права человека, и поэтому мы будем поддерживать их повсюду».

Эти вдохновляющие слова – в которых эхом отзываются похожие декларации президентов Дж. Буша и Б. Клинтона, так же, как и многих руководящих фигур американского дипломатического истеблишмента – выражают фундаментальную надежду, что свобода отвечает глубочайшим человеческим стремлениям. К сожалению, у людей есть также и другие чаяния.

Великие современные принципы Просвещения – либерализм, секуляризм, рациональность, равенство, свободные рынки – не обеспечивают тот вид племенной групповой идентичности, к которому стремятся люди и к которому они всегда стремились. Они усиливают права индивида и личную свободу, создав беспрецедентные возможности и процветание, преобразовали человеческую совесть, но они обращаются к людям, как к индивидам и как к представителям человеческой расы, в то время как племенной инстинкт занимает место между ними [т.е. между индивидом и всем биологическим видом]. (В голливудских фильмах Земля объединяется только тогда, когда подвергается нападению иного биологического вида с другой планеты). Идеалистические принципы часто оказываются пустыми, особенно в обществе, в котором люди опасаются за свою жизнь или борются за существование – и в любом случае, им трудно соревноваться с призывами к более примордиальным групповым страстям. Всеобщее братство несовместимо с растущим неравенством.

*******

Мы находимся в беспрецедентном для Америки моменте времени. Впервые в истории США, белые американцы столкнулись с перспективой стать меньшинством в «собственной стране». Хотя многие в наших мультикультурных городах могут радоваться «покоричневению Америки» как желательном шаге подальше от «белого супрематизма», можно уверенно сказать, что значительное число белых американцев относятся к этому феномену более настороженно, всё равно, признают ли они это или нет. Примечательно, что исследование 2011 года показало, что более половины белых американцев верит в то, что «белые заменили чёрных как главных жертв дискриминации». Между тем, грядущий демографический сдвиг мало что сделал для того, чтобы развеять опасения меньшинств относительно дискриминации. Недавнее исследование показало, что 43% чёрных американцев скептично настроены относительно утверждения, что Америка когда-нибудь даст им равные с белыми права. Наиболее обескураживающим является тот факт, что количество преступлений на почве [расовой] ненависти возросло на 20% после выборов 2016 года.

Когда группы чувствуют, что им угрожают, они уходят в трайбализм. Они сплачивают ряды, становятся более изолированными, более оборонительными, более репрессивными, более настроенными в духе «мы против них». В нынешней Америке каждая группа до определённой степени чувствует угрозу своим интересам. Белые и чёрные, латиноамериканцы и азиаты, мужчины и женщины, христиане, иудеи и мусульмане, гетеросексуалы и гомосексуалы, либералы и консерваторы – все они чувствуют, что их группы подвергаются нападениям, что их травят, преследуют, дискриминируют. Конечно, претензии одной группы на то, что она чувствует себя в угрожаемом положении, лишённой голоса, часто встречаются с насмешками другой группы, поскольку это подрывает её собственное чувство преследования – но такова суть политического трайбализма.

Это – в сочетании с теперешним уровнем неравенства – причина того, что на обоих концах политического спектра мы видим политику идентичности. Слева «инклюзивность» долгое время была паролем прогрессистов, но сегодняшние движения против угнетения часто являются гордо-эксклюзивными. Упорный рост расового неравенства в результате гипотетически «пострасового» президентства Обамы оставил многих молодых прогрессистов разочарованными в нарративе расового прогресса, бывшего столь популярным у либералов всего несколько лет назад. Когда большое жюри присяжных не смогло осудить белого полицейского, который под прицелом видеокамер задушил чёрного человека до смерти, чёрный писатель Брит Беннет ухватил это растущее недоверие в эссе, озаглавленном «Я не знаю, что делать с хорошими белыми»: «…Мы все хотим верить в прогресс, в историю, что идёт вперёд по прямой, в преодоление различий и растущее принятие, в то, какими хорошими станут хорошие белые <…> Я не думаю, что Дарен Вильсон или Даниэл Панталео намерены убивать чёрных. Я уверен, что полицейские, арестовавшие моего отца, не желали ничего дурного. Но что толку в благих намерениях, если они убивают нас?».

В результате многие левые обернулись против «инклюзивной», универсалистской риторики (наподобие «Все жизни важны»), рассматривая её как попытку разрушить специфику опыта и угнетения исторически маргинализованных меньшинств.

Новая исключительность частично эпистемиологична, утверждая, что те, кто не относится к определённой группе, не могут разделять знания, которым обладают её члены («Вы не можете понять Х, потому что вы белый»; «Вы не можете понять Y, потому что вы не женщина»; «Вы не можете говорить о Z, потому что вы не квир»). Идея «культурной апроприации» настаивает, среди прочего, на том, что «…есть символы, традиции, достояние нашей группы, и чужаки не имеют на них права». Не так давно считалось признаком левизны и мультикультурной открытости – отвержением этноцентризма – если человек белой расы надевал сари или кимоно, делал причёску в виде дредов или спортивных косичек. Сегодня любое подобное действие может быть сочтено «микроагрессией», пересечением границ группы членом господствующей группы.

Между тем, вместе с беспокоящим ростом бело-националистической, антимусульманской, анти-мексиканской, анти-иммигрантской риторики, политика идентичности также захватила и американских правых; мейнстримные политики говорят о «возвращении» страны и предупреждают о «войне протии белых». Всё это разрушает ядро консервативных ценностей. На протяжении десятилетий правые утверждали, что они являются бастионом индивидуализма и «слепоты к цвету». Вот почему появление политики белой идентичности описывается консерваторами как явлением, навязанное ими тактикой левых. Вскоре после выборов 2016 года, бывший противник Трампа из числа республиканцев объяснял в журнале «Atlantic» изменение своей позиции: «Моя дочь – студентка колледжа – постоянно слышит разговоры о белых привилегиях и расовой идентичности, об отдельных общежитиях для разных рас (где-то в раю Мартин Лютер Кинг повесил голову и заплакал) <…> Я ненавижу политику идентичности, {но}, <…> когда всё связано с политикой идентичности, левые реально удивлены, что во вторник миллионы белых американцев проголосовали как «белые»? Если вы хотите политику идентичности, вы получите политику идентичности».

Это ставит США перед опасной новой ситуацией: почти никто не поддерживает Америку без политики идентичности, почти никто не стоит за американскую идентичность, которая преодолевает и объединяет идентичности множества подгрупп по всей стране.

****

Большинство европейских и все восточноазиатские страны возникли и продолжают существовать как этнические [курсив автора] нации. В этих странах население состоит преимущественно из членов отдельной этнической группы, которая обычно даёт название стране, равно как и язык и господствующую культуру. Так, в Китае политически и культурно господствуют этнические китайцы, говорящие по-китайски; в Германии – этнические немцы, говорящие по-немецки; в Венгрии – венгры, говорящие по-мадьярски и так далее.

По контрасту с ними американская национальная идентичность не определяется идентичностью ни одной из бесчисленного множества этнических подгрупп, составляющих население США. Вместо этого мы являемся племенем племён, с гражданством, доступным в равной степени для каждого, кто родился на нашей земле, независимо от его происхождения. Было бы странно назвать человека «ирландо-французом» или «японо-корейцем». Но в США вы можете быть ирландо-американцем, японо-американцем, египто-американцем, кем угодно-американцем и в то же время быть пылким патриотом Америки.

Америка является тем, что я называю супер-группой, и в этом она уникальна среди крупных держав. Супер-группа в первую очередь является группой. Она не универсальна; она не включает в себя всё человечество. У неё есть «мы» и «все прочие». Но супер-группа является иным видом группы: в неё открыт доступ для индивидов с самым разным происхождением – этническим, религиозным, расовым, культурным. Даже более фундаментальным является то, что супер-группа не требует от своих членов отбрасывать или подавлять свою подгрупповую идентичность. Наоборот, она позволяет идентичностям этих подгрупп процветать, даже когда индивиды связаны друг с другом сильной, всеобъемлющей коллективной идентичностью.

Америка не была супер-группой на протяжении большей части своей истории. Наоборот, США стали таковой в ходе долгой и болезненной борьбы, включавшей себя гражданскую войну, и революция гражданских прав. Но продолжение существования Америки в качестве супер-группы сегодня находится под огромным напряжением.

Америка начала выражать деструктивную политическую динамику, гораздо более типичную для развивающихся и не-западных стран: этнонационалистические движения; реакция элит против масс; народная реакция как против «истеблишмента», так и против «чужаков из меньшинств», рассматриваемых как непропорционально могущественных; и, прежде всего, превращение демократии в двигатель политического трайбализма с нулевой суммой.

Дональд Трамп может рассматриваться как нечто полностью беспрецедентное в США, но есть потрясающая параллель Трампу из развивающегося мира. Трамп не был ни первым в мире «главнокомандующим в твиттере», ни первым главой государства, который вёл по ТВ реалити-шоу. Первым был Уго Чавес в Венесуэле. Как и Трамп, Чавес одержал - к шоку и ужасу элит – победу в 1998 году на антиэлитной платформе, атакуя мейнстримные медиа и целый ворох «врагов народа». Подобно Трампу, который зашвырнул себя в Белым Дом 140 символами в сообщении, Чавес был мастером в прямом общении с населением, выиграв голоса миллионов неимущих импровизированной риторикой, критиковавшей элиты как вульгарные, наглые, абсурдные и часто как явно лживые. Наконец, призывы Чавеса, как и Трампа имели и расовое измерение. Но если база Чавеса состояла преимущественно из темнокожих масс, долгое время исключённых из политической жизни, база Трампа была белой.

Интересно то, что Вашингтон тоже полностью не понял Венесуэлу. Рассматривая Чавеса сквозь обычные антикоммунистические очки, американские творцы внешней политики в 1998 году забыли о глубоком расовом расколе в венесуэльском обществе и о яростном, племенном, антиэлитном рессентименте, который накапливался под самой поверхностью. В результате мы неоднократно делали грубые политические ошибки – наподобие одобрения анти-чавесовского переворота 2002 как «победы демократии» - что подорвало нашу легитимность в регионе и ослабило нашу способность бороться сегодня с реальной атакой на венесуэльскую демократию.

Если мы хотим исправить нашу внешнюю политику – если мы не хотим постоянно быть застигаемыми врасплох, если мы не хотим вести невыигрываемые войны и выбирать между третьим и четвёртым сортом – США следует справиться с политическим трайбализмом заграницей. И если мы хотим спасти нашу нацию, нам нужно справиться с его растущей силой у себя дома.

Глава 1. Американская исключительность и истоки слепоты США к группам за рубежом

«Америка – это Божий Тигель, великий плавильный котёл, в котором все народы Европы будут сплавлены и приобретут другую форму». Израэль Зангвилл, «Плавильный котёл»

«Папа однажды сказал мне, что есть гнев, унаследованный каждым чёрным от его предков, гнев, рождённый в час, когда они не могли остановить рабовладельцев, вредящих их семьям». Энджи Томас, «Ненависть, что ты получаешь».

Пристальное внимание Великобритании к [этническим] группам в дни её имперского полдня резко контрастирует с нынешней американской слепотой к группам. Англичане были прекрасно осведомлены о – почти одержимы – религиозных, этнических, племенных и кастовых различиях между своими подданными. Они изучали и систематизировали их, использовали и манипулировали ими, часто настраивая группы друг против друга. Они также оставили бомбы замедленного действия, которые взрываются и сегодня.

C хладнокровной, стратегической точки зрения британская политика «разделяй и властвуй» была потрясающе успешной. В Индии примерно сорок тысяч английских солдат и офицеров на протяжении почти двухсот лет управляли примерно двумя сотнями миллионов индийцев. По контрасту с этим Америка не смогла удерживать Вьетнам на протяжении десяти лет, стабилизовать Афганистан на пять лет и объединить Ирак хотя бы на год.

Почему Америка не последовала британскому примеру? Частью ответа могут быть просто сроки. Хитрая британская стратегия «разделяй и властвуй» выросла из практических соображений колониального управления – необходимости управлять значительным количеством колониальных подданных относительно малыми оккупационными силами. Когда США появились как супердержава, в эпоху Холодной войны, и заменили Британию на мировой арене, правила имперской игры поменялись. Завоевания и оккупация территорий вышли из моды. Вызов в виде управления десятками миллионов иностранцев никогда не вставал перед послевоенной Америкой, которая строила свою «империю» совсем по-другому - инженерными корпусами, навязыванием дружественных режимов, строительством военных баз, открытием рынков, созданием сфер влияния, а не действительной оккупацией и управлением иностранных территорий.

Но объяснение этого феномена только сроками является неполным. Есть более глубокие причины для слепоты относительно групп в американской политике, укоренённые в уникальной американской истории – как в её лучших, так и в её худших чертах.

В 1915 году, обращаясь к нескольким сотням тысяч недавно натурализованных граждан, президент Вудро Вильсон сказал: «…Вы не можете посвятить себя Америке, если не станете во всех отношениях настоящим американцем, если не посвятите этому всю свою волю. Вы не можете стать американцем, если думаете о себе в терминах национальной группы. Америка не состоит из таких групп. [Курсив автора.]. Человек, считающий, что принадлежит к определённой национальной группе в Америке, не стал ещё американцем».

Это классическое выражение американской слепоты к группам – и потрясает то, что Вильсон сделал это заявление, когда многим индейцам не давали американского гражданства, когда существовали еврейские квоты, когда азиатским иммигрантам запрещали покупать землю в Калифорнии, когда мексикано-американцев линчевали в юго-западных штатах, а чернокожие по всей стране встречались с насилием, террором и унижением почти во всех областях жизни. Вильсон говорил, что «Америка не состоит из таких групп», когда сам он был выгодоприобретателем и практиком племенной политики: как почти каждый президент до него и как почти каждый человек, занимавший важный государственный пост, Вильсон был белым протестантом-мужчиной. Более того, именно Вильсон вновь ввёл сегрегацию в государственных гражданских службах.

Расизм является групповой сознательностью в своей самой отталкивающей форме, выстроенной на предпосылке, что людей можно поделить по цвету кожи на высших и низших от рождения. Но, парадоксально, расизм также является и формой слепоты относительно групп. Расовые категории вроде «белый», «чёрный» и «азиат» стирают этнические различия и идентичности. Первые африканские рабы, привезённые в Америку, знали – и могли пытаться рассказать об этом своим детям – что они родом из племени мандинка или принадлежат к народу ашанти или происходят от долгой линии королей йоруба. Но вместе с правом на жизнь, свободу и стремление к счастью американских рабов лишили также и этнических идентичностей. Семьи рабов целенаправленно разрушались, их наследие было утрачено, низведено сильными только до цвета кожи и ничего сверх этого. Даже сейчас иммигранты из, к примеру, Ганы, Ямайки или Нигерии часто шокированы, когда сталкиваются с тем, что в Америке они просто «чёрные».

Нечто похожее можно сказать и об индейцах, и о азиато-американцах. Считать всех индейцев «дикарями, что радуются войне и гордятся убийством», как сказал Бенджамен Франклин, означает не [курсив автора.] видеть или не обращать внимания на разницу между чероки, лакота, одживбе, чокто и навахо. (Сегодня в США есть 566 официально признанных индейских племён). Одним из крупнейших возражений азиато-американцев против стереотипа «образцового меньшинства» является то, что он низводит их до состояния огромной, неразличимой группы «унижаемых квази-роботов», игнорируя жёсткие этнические и социоэкономические различия между, к примеру, тайвано-американцами, хмонго-американцами и камбоджийцо-американцами. Это было частью нашей проблемы во Вьетнаме: одной из причин, по которым мы не видели разницы между китайцами и вьетнамцами, заключалась в том, что для нас они все были «гуками».

Но утверждение Вильсона, что «Америка не состоит из таких групп» примечательно не только тем, насколько оно ложно, но и также и тем, что в нём много правды, по крайней мере, для значительной доли населения Америки. Из всех наций мира ни одна не преуспела больше США в том, чтобы объединить иммигрантов с разным происхождением и дать им новую идентичность – американскую.

Это было верным даже в эру Отцов-основателей. Кревекер в 1782 году спрашивал: «Кто такой американец?». Он отвечал на свой вопрос, говоря, что американец «это странная смесь кровей, которой вы не найдёте в другой стране. Я могу показать вам семью, где дед англичанин, взявший в жёны нидерландку, чей сын женился на француженке и все четыре сына которого женаты на женщинах разных наций. Он американец…оставивший за своей спиной все свои древние предрассудки и обычаи».

Вот что такого особенного в Америке. Мы были и исключительными расистами и исключительно инклюзивными.

Из современных западных демократий только США сохраняли расовое рабство в пределах своих границ, отменив его только в 1865 году, почти через сто лет после того, как английский суд признал рабство в пределах Англии незаконным и тридцать лет после того, как англичане запретили рабство в колониях. Затем мы заменили невольничество системой «раздельных, но равных», которая вовсе не была равной и которая эффективно ввела систему апартеида во многих регионах страны. Даже сегодня последствия рабства преследуют Америку в форме систематических неравенства и несправедливости.

Но Америка исключительна и в другом аспекте, который, кажется, полностью противоположен предыдущему. На протяжении веков, благодаря алхимии рынков, демократии, межнациональных браков и индивидуализма, Америка была уникально привлекательна в привлечении и ассимиляции этнически разнородного населения. «Нация иммигрантов», словосочетание, ставшее присказкой, США всегда были одной из наиболее этнически и религиозно открытых стран в мире. Сегодня, в абсолютных числах 47 миллионов американцев рождены за рубежом, в более чем 140 странах – полные 19% от общего числа иммигрантов в мире. По этому показателю США с отрывом занимают первое место в мире. Германия, которая ближе к ним, чем прочие страны, приняла только 12 миллионов иммигрантов.

Уникальная история Америки – её национальная идентичность, превзошедшая этнические идентичности, её необычный успех в ассимиляции людей разного происхождения – определила то, как мы видим остальной мир, и глубоко повлияла на нашу внешнюю политику. Не просто невежество, расизм, высокомерие делают нас предпрасположенными игнорировать этнические, религиозные и племенные различия в странах, в чьи дела мы вмешивались. В США общины иммигрантов самого разного происхождения стали американцами; почему же тогда сунниты и шииты, арабы и курды не могут аналогичным образом стать «иракцами».

В этом отношении наша слепота к политическому трайбализму за рубежом, отражает лучшие и худшие черты Америки. В некоторых случаях, как это было во Вьетнаме, расизм, слепой в этнических вопросах, был частью нашей забывчивости. Но американская слепота к зарубежным этническим группам также коренится и в наших самых благородных идеалах: толерантности, равенстве, индивидуализме, власти рассудка восторжествовать над иррациональной ненавистью, и убеждением, что все люди объединены общей человечностью и любовью к свободе.

Редкость супер-групп

Америка является исключительной страной и в другом отношении – которое также драматически определило нашу внешнюю политику. Возможно, лучше всего это можно понять с помощью выборов не 2016 года, но тех, что были за восемь лет до них.

В 2008 году Барак Обама был избран президентом Соединённых Штатов. В 2012 году он был переизбран. Здесь стоит на мгновение сделать паузу, чтобы отметить, насколько это исключительно. Очевидно, президентство Обамы было таким шокирующим частично именно из-за американской истории расизма. Голосование расовым блоком, систематическое унижение чёрных, их относительное исключение из высших страт богатства и власти – всё это укоренилось настолько глубоко, что всего за несколько лет до избрания Обамы, избрание афро-американца на пост президента США казалось многим американцам, как заметила «Нью-Йорк Таймс» в 2008 году «немыслимым».

Но в особенности в свете выборов 2016 года нам следует помнить каким свидетельством американской исключительности были выборы 2008 и 2012 года, если взглянуть на них и сравнить с прочим миром. Ни одна крупная держава никогда не выбирала главу государства, относящегося к расовым меньшинствам. Просто представьте Великобританию, выбирающую себе чёрного премьер-министра или Германию, избирающую себе в канцлеры этнического турка. Или Россия, если бы там были реальные выборы, выбрала бы президентом этнического корейца.

Америка оказалась способна выбрать Барака Обаму президентом потому, что она является супер-группой, группой, членство в которой открыто отдельных людей любого происхождения, но в то же время она связывает своих членов сильной, всеобъемлющей, затмевающей прочие идентичности коллективной идентичностью.

Исторически, были империи супер-групп – Рим и, более спорно, Великобритания. Теоретически, есть супер-групповые идеологии (например, коммунизм) и религии (например, христианство), хотя, конечно, идеологии и религии не являются открытыми для людей с неверными убеждениями. Но исключительно редкой является страна-супер-группа.

Китай, например, супер-группой не является. Один этнос, китайцы хань, составляет 92% населения страны и эффективно определяет национальную идентичность. Культуры национальных меньшинств постоянно подавляют. Так, мусульманам-уйгурам запрещено носить чадру и отращивать длинные бороды; детям до восемнадцати запрещено посещать мечети и в некоторых случаях для посещения школы им требуется сменить имя.

Ни одна из восточноазиатских стран не является супер-группой. Наоборот, Япония и Корея принадлежат к самым этнически однородным странам на планете и имеют сильную, этнически очерченную национальную идентичность. По той же причине большинство европейских наций также не являются супер-группами. Нации, жёстко связанные с этносом, вроде Польши и Венгрии, очевидно, супер-группами не являются. Но таковыми, что интересно, не являются ни Великобритания, ни Франция. В обеих странах население довольно-таки этнически разнородно; обе эти страны – по крайней мере номинально – на конституционном уровне поддерживают права меньшинств и равной свободы. Но ни та, ни другая, не являются супер-группой, хотя и по противоположным причинам.

Во Франции есть мощная национальная идентичность, но она настаивает на том, чтобы этнические и религиозные меньшинства полностью ассимилировались, по крайней мере, на публику. Даже если не обращать внимания на открыто антиимигрантскую партию «Национальный фронт» - которая призывает к возвращению «чисто французской» национальной идентичности – Франция препятствует выражению подгрупповой или племенной идентичности. Современный французский закон запрещает всякое «демонстративное» выражение религиозного чувства, включая религиозную одежду и демонстрации, в общественных местах вроде школ и правительственных учреждений. Хотя христианам разрешено носить кресты (это не считается «демонстративным»), евреям могут запретить носить ермолку (хотя это правило редко приводят в действие), а мусульманам запрещают носить головные платки и чадру. Даже социалистический премьер-министр Мануэль Вальс сказал, что мусульмане должны отказаться от ношения своих головных уборов в университетах, чтобы показать, что их религия «фундаментально совместима с республикой».

Иными словами, или лаицизм (французская форма политического секуляризма) или ничего. Как заявил в 2016 году бывший французский президент Николя Саркози «Если вы хотите стать французом, то вы говорите по-французски, живёте как француз, не изменяете и не пытаетесь изменять образ жизни, который был нашим на протяжении многих лет». «Запрет на буркини» попал в заголовки новостей летом 2016 года. Затем ряд французских городов запретил обеспечивать еду без свинины в государственных школах: еврейские и мусульманские дети должны «есть как французы» или не есть вообще. Многие верят, что подобные попытки насильственной ассимиляции будут иметь неприятные последствия для французских мусульман, способствуя тому, что бедные мусульманские мигранты во Франции будут чувствовать себя исключёнными из нации, среди которой проживают, и будут испытывать к ней враждебность. Вкратце, во Франции есть сильное национальное чувство, но оно не позволяет культурам этнических или религиозных меньшинств цвести свободно.

Напротив, хотя Великобритания включает в себя несколько разных «племён» с собственными сильными подгрупповыми идентичностями – ирландской, шотландской, валлийской и так далее – хватка национальной идентичности в ней на удивление слаба. В частности из-за –того, что «британскость» тесно связана с «английскостью» (англичане составляют 84% населения страны) и по очевидным причинам англоцентричная идентичность не весьма привлекательна для большинства ирландцев, шотландцев и валлийцев. В то же время использование «британской» идентичности, основанной на славной истории Британии, автоматически означает прославление Британской империи, что является анафемой для интеллигентных кругов (polite circles). Следствием такого положения являются, с одной стороны, повторяющиеся сепаратистские движения – большая часть Ирландии уже ушла; шотландскую независимость удалось победить с очень небольшим отрывом на референдуме 2014 года – а с другой стороны, недавно появилась нативистское малоанглийское движение, во главе с «Партией независимости Соединённого Королевства», которое было на острие «Брексита».

Уважая иммигрантские группы, Великобритания сегодня придерживается либерального или «мультикультурного» подхода, схожего с подходом США – но не обладая сильной, всеохватной национальной идентичностью. В отличие от Франции, в Британии нет ограничений на религиозную одежду или иные публичные выражения культурной идентичности. Разумеется, Британия часто пасует, чтобы приспособиться к религиозным меньшинствам. Например, к огорчению некоторых членов общин, всё большее количество школ убирает свинину из обеденного меню – включая традиционные сосиски, ветчину и бекон – из уважения к мусульманским и еврейским ученикам, даже если таковых в школе меньшинство.

К сожалению, вместо поощрения сплоченности, результатом такой политики стало то, что Дэвид Кэмэрон назвал в 2007 году (за три года до того, как стал премьер-министром) «культурным сепаратизмом». Сравнивая Великобританию с США и отдельно рассматривая проблему ассимиляции мусульман, Кэмэрон сказал: «…[Америка] преуспела в создании реального чувства общей идентичности, того, что означает быть американцем и преуспела в этом в степени более заметной, чем мы….Это сильное чувство инклюзивной идентичности помогло большому количеству людей чувствовать себя частью американского общества. В Британии мы должны быть честны, нам не удалось достичь такого же результата».

Растущее число мусульман в Великобритании живёт в преимущественно мусульманских кварталах и, как отметил Клив Крук, «…испытывает слабое чувство общности и солидарности со своими британскими согражданами – и наоборот». Британские мусульмане во втором и третьем поколении кажутся всё более религиозными и более отчуждёнными от британского общества, чем иммигранты в первом поколении. Многие беспокоятся, что такое положение дел будет способствовать росту отечественных джихадистов. Террорист-камикадзе, устроивший теракт в Манчестере в 2017 году, был рождён и воспитан в городе, который он ужаснул. Аналогично, как сказал Крук, «…те, кто устроили в июле 2005 года взрыв в Лондоне, не были иностранцами, проникнувшими в страну. Они были родом из местных мусульманских общин». В 2015 году больше британских мусульман присоединилось к террористическим исламистским группировкам, чем служило в рядах британских вооружённых сил.

По аналогичным причинам ЕС также не может считаться супергруппой. Некоторые люди, преимущественно принадлежащие к элите и хорошо образованным студентам, испытывают сильное чувство коллективной «европейской» идентичности и гордости. Но «Брексит» и взрыв настроенных против ЕС ультраправых националистических движений по всей Европе показывает, что большое количество европейцев, особенно из числа принадлежащих к рабочему классу, слабо идентифицирует себя с Брюсселем и испытывает к нему мало привязанности. Как объявил руководитель итальянских популистов Маттео Сальвинии: «Не европейским бюрократам решать наше будущее и будущее наших детей».

Даже Америка на протяжении большей части своей истории не была супер-группой, так как лишала значительное количество людей гражданства (и свободы) на основании расы, этнической принадлежности и гендера.

Появление Америки как супер-группы

Америка была основана преимущественно белыми англо-саконскими мужчинами-протестантами, которые господствовали в экономической, политической и культурной жизни страны большую часть её истории. До завершения девятнадцатого века значительное большинство иммигрантов в США были людьми, которых мы сейчас считаем «белыми» - и «белые» всегда были меняющимся понятием. Ирландцы, итальянцы, венгры, евреи, греки и поляки не считались вполне белыми, когда впервые прибывали в США.

С момента основания нации и до 1920 года европейская иммиграция почти не встречала ограничений. Волны иммигрантов, всё более и более разнородного этнического происхождения – датчане, чехи, шведы, словаки, финны, украинцы, сербы, сирийцы, баски, русские, армяне, литовцы - либо спасавшиеся от преследований, либо привлечённые американским свободным американским капитализмом, продолжали прибывать, часто заключая друг с другом между собой на протяжении нескольких поколений. Общее число их было колоссальным. Между 1820 и 1914 годом в США прибыло более 30 миллионов человек – крупнейшая миграция в истории мира. Для сравнения, если между 1871 и 1911 годом в США прибыло около 20 миллионов иммигрантов, то за тот же временной период в Аргентину и Бразилию вместе взятые прибыло шесть миллионов иммигрантов, в Австралию и Новую Зеландию – два с половиной миллиона, в Канаду – менее двух миллионов.

И всё же за этот период, несмотря на свою открытость к иммигрантам, США продолжали выстраивать расовые и этнические ограничения в каждой области жизни, от образовательной системы с вездесущими квотами до законов об иммиграции и натурализации, которые были прямо направлены против небелых. Но с наступлением двадцатого века и в особенности после Акта о гражданских правах 1964 года Америка испытала другую значительную трансформацию – она перешла от полиэтничной нации к чему-то даже более необычному, к супер-группе.

Этот переход коренится в Гражданской войне, когда Америка не только отменила рабство, но и приняла Четырнадцатую Поправку, согласно которой любой, рождённый на территории США становился американским гражданином. Нельзя переоценить значимость гражданства «по праву почвы». Оно означает, что с конституционной точки зрения гражданство – бытие американцем – не передаётся по крови, в отличие от большинства стран Европы. (Большинство американцев могут не понимать этого, но правило, согласно которому дети американских граждан также являются американскими гражданами, даже если родились за пределами США, не является предусмотренным конституцией; это следствие отдельных законоположений). В той мере, в какой вопрос касается конституции США, если вы рождены на американской земле, то вы американский гражданин, независимо от того, родились ли ваши родители в штате Айова, в Мексике или Ливии. Иными словами, быть американцем – не вопрос происхождения, но скорее связи с землёй и связи с общей конституцией.

Четырнадцатая поправка была революционной не только для своего времени. «Право почвы» исключительно редко даже в наши дни. Ни в одной азиатской стране его нет. Ни в одной европейской стране его нет. [Неточность со стороны автора. У одной азиатской страны есть безусловное «право почвы» - у Пакистана; ограниченное «право почвы» действует также в Иране и Таиланде. В Европе ограниченное «право почвы» есть в Ирландии, Великобритании, Франции и Германии. Переводчик]. Фактически, США одна из очень немногих развитых стран мира, где существует «право почвы» (Канада является другой такой страной). Во любом случае есть противоположная тенденция. Франция отменила «право почвы» в 1993 году; Ирландия – в 2005 году; Новая Зеландия – в 2006 году.

Но США потребовался ещё один век на уничтожение легализованного расизма, который почти без сдержек существовал после Гражданской войны. В эпохальном решении по делу «Браун против Совета по образованию» в 1954 году Верховный Суд США запретил сегрегацию школ по расовому признаку, отвергнув доктрину «раздельных, но равных» в государственном образовании. Десять лет спустя Конгресс принял Акт о гражданских правах 1964 года, который привёл в действие быстрые реформы в избирательной сфере и запретил дискриминацию на основе расы при приёме на работу и в общественных местах, таких как отели, рестораны и театры.

Примерно в то же время университеты Лиги Плюща – подготовительной площадки для руководителей Америки – предприняли беспрецедентные организационные реформы, имевшие целью создание более этнически разнородного студенческого состава. Йель, к примеру, покончил с географическим фактором, ранее необходимым для поступления – он был способом ограничения поступления в университет для еврейских студентов – и сократил преференции для выпускников и учащихся частных школ. Следствием стало увеличение доли евреев-студентов (16% на первом курсе в 1965 году и 30% на первом курсе в 1966 году) и студентов – выпускников государственных школ. Количество студентов, принадлежащих к расовым меньшинствам, поступивших в учебные заведения Лиги Плюща также драматически возросло. В 1960 году в «Большой тройке» американских университетов всего насчитывалось 15 афро-американских студентов; в 1970 году их стало 284 (83 в Йеле, 98 в Гарварде и 103 в Принстоне). В целом, количество афро-американских выпускников университетов между 1970 и 1980 годами возросло на 91%.

Меняющееся лицо американского высшего образования было частью более радикального преображения американского общества. 1960-е годы и то, что за ними последовало, не покончили с первенством белых англо-протестантов в деловом мире или в Вашингтоне, но женщины, чернокожие и другие меньшинства добились крупных успехов в бизнесе, культуре и политике. Одновременно новая иммиграционная политика серьёзно изменила демографию американского общества.

Акт об иммиграции гражданстве 1965 года отменил расово и этнически дискриминационные квоты по странам происхождения, введённые в 1920 годах. Количество иммигрантов возросло лавинообразно, от 70000 ежегодно во время действия квот до 400000 ежегодно в 1970-е годы, 600000 ежегодно в 1980-е годы и более одного миллиона в 1989 году. С 1990 по 2000 год в США въехало более 9 миллионов иммигрантов – больше, чем в любую другую страну в мире и больше, чем в любой другой период в истории США, за исключением пиковых показателей Эллис-Айленд на рубеже 19 и 20 века. Однако большинство этих новоприбывших иммигрантов не были европейцами, они приезжали из латиноамериканских и азиатских стран. Увеличение числа легальных мигрантов сопровождалось увеличением и числа нелегальных иммигрантов. В 1960 году рождённые за пределами США резиденты США распределялись так: Италия – 1257000 человек; Германия – 990000 человек; Канада – 953000 человек; Великобритания – 833000 человек; Польша – 748000 человек.

В 2000 году числа были совсем другими: Мексика – 7841000 человек; Китай – 1391000 человек; Филиппины – 1222000 человек; Индия – 1007000 человек; Куба – 952000 человек.

За такими демографическими изменениями последовали и культурные. Хотя белые протестанты, особенно мужчины, продолжают оказывать значительное влияние на всю Америку – посредством непропорционального представительства в Конгрессе США, к примеру – их господство в последние годы исчезло. Например, сейчас белые протестанты недопредставлены в важнейших американских институтах. В 2014 году исследование Центра исследований Пью показало, что хотя 46% населения Америки являются протестантами, но в Гарвардском университете – названном в честь пастора-пуританина Джона Гарварда – только 20% студентов в 2017 году описали себя как протестанты. Хотя большинство судей Верховного Суда с 1789 года были белыми протестантами, после ухода судьи Джона Пола Стивенса в 2010 году, суд стал целиком состоять из католиков и евреев и оставался таковым до 2017 года и назначения судьи Нила Горсуча (он был воспитан католиком, но ходит в епископальную церковь).

Возможно, на момент написания этих строк, самым шокирующим является то, что список топ-10 музыкантов, опубликованный в «Билборде», включает в себя только одну певицу и один дуэт людей белого протестантского происхождения (Тейлор Свифт и Двадцать Один пилот). Это возвращает нас к коренному вопросу племенной политики – факту, что каждая группа в Америке чувствует, что она находится под угрозой, независимо от реального положения дел. Хотя это может показаться надуманным, учитывая долговечность расизма в США и учитывая тот факт, что небелые по-прежнему недопредставлены на высшем уровне во многих отраслях – многие белые американцы чувствуют теперь, что в культурном и социальном отношении в их стране господствуют чернокожие и другие меньшинства. Они чувствуют, что их мир поглощает поп-культура, уравнивающая крутизну и мультикультурализм и прославляющая хип-хоп музыку и фильмы вроде «Лунного света» (о чернокожем гее). Нет необходимости. Очевидно, что многие левые клеймят такую точку зрения, указывая на то, что Голливуд по-прежнему очень мужской и очень белый (хэштег «Оскартакойбелый» стал вирусным во время вручения «Оскаров» в 2016 году) и порицали то, что в 2017 году «Грэмми» ушла Адель, а не Бейонсе.

Тем не менее, с точки зрения многих белых американцев - тех, кто думает, что мир «Безумцев» не был обязательно так уж плох – они утратили культурное первенство. Теперь, им кажется, всё, что они видят вокруг себя – телепрограммы, коммерческие радиопередачи, поп-музыка, реклама в метро – на всё это влияет культура меньшинств, и она [масс-культура] во всё большей степени льстит культуре меньшинств.

Американская национальная идентичность больше не определяется исключительно белыми англосаксонскими протестантами, не определяется она и белыми в целом, равно как и любой другой из бесчисленных американских подгрупп. Население Кеннебункпорта, штат Мэн, белое на 97%, конечно, является частью американской идентичности и культуры, но такой же частью американской идентичности и культуры являются кубино-американская Маленькая Гавана в Майами и ирано-американская Маленькая Персия в Лос-Анджелесе. Американский дух принимает любого, родившегося в этой стране, от детей ямайских эмигрантов до внуков вьетнамских иммигрантов, до пра-правнуков еврейских иммигрантов, от потомков пилигримов с «Мэйфлауэра» до потомков рабов.

Американское общество по-прежнему борется с расизмом и положение может ухудшиться, а не улучшиться. Супер-группа не является образцовой группой; она не «пострасова»; в ней может быть высокий уровень насилия и неравенства. Но несомненно то, что Барак Обама, Опра Уинфри и Дерек Джетер – американцы. Конечно, они все символы Америки, её лица. Быть американцем не означает сохранять какую угодно отдельную расовую, этническую или религиозную подгруппу.

В речи 1990 года Рональд Рейган красноречиво выразил экстраординарную широту бытия американца – и как она отличает США от других стран: «…Вы можете жить во Франции, но французом не станете. Вы можете жить в Германии или Италии, но не станете немцем или итальянцем….Но любой человек, из любого угла мира может жить в США и стать американцем….Если мы пойдём в эту толпу и спросим людей в ней об их наследии, о происхождении каждой семьи, представленной здесь, мы, вероятно, услышим названия всех стран Земли, каждого угла мира, каждой расы. Здесь, на этой земле существует братство людей».

К двадцать первому веку, хоть бы и с недостатками и колебаниями, США стали супер-группой – единственной среди всех великих мировых держав.

Внешнеполитические последствия

Американское положение как супер-группы – именно благодаря своей уникальности – сбивало нас с толку, когда дело доходило до оценки племенной политики в других странах. Мы забывали, насколько необычно одновременно [курсив автора] иметь и исключительно разнородный, полиэтнический состав населения и сильную всеохватную национальную идентичность, способную связать воедино. Ливия, Сирия, Ирак - все они, как и США, являются постколониальными, полиэтническими обществами, но ни в одной из этих стран нет национальной идентичности, хотя бы столь же приблизительно сильной, как у нас.

В таких странах было бы катастрофической ошибкой воображать, что с помощью демократических выборов народ внезапно сплотится вокруг национальной идентичности и преодолеет существовавшие ранее линии этнических, религиозных, сектантских и племенных расколов. Наоборот, в резко разделённых обществах демократия часто гальванизирует групповые конфликты, сплачивая политические движения и партии вокруг более первичных [племенных] идентичностей. Америка совершает эту ошибку снова и снова.

Американская исключительность в обеих своих гранях, как самой отталкивающей, так и самой вдохновляющей, лежит в основе нашей забывчивости о племенных идентичностях, которые значат больше всего для жителей зарубежных стран. Иногда расизм ослепляет нас. Но на самом фундаментальном уровне мы склонны полагать, что другие нации могут так же справиться с [расовым и этническим] разнообразием, как это сделали мы, и что сильная национальная идентичность может обойти более первичные групповые деления.

Этот образ мышления страдает двумя пороками. Во-первых, это наивный взгляд на мир. После того, как в 2011 году возглавляемая Америкой коалиция низложила правительство полковника Каддафи, президент Обама объявил: «…одна вещь ясна – будущее Ливии теперь в руках ливийского народа… Ливийцы будут теми, кто выстроит новую нацию». Но «ливийский народ» состоял из 140 разных племён, и они не объединились, чтобы «построить новую нацию». Наоборот, страна начала медленно сползать в распад и, в итоге, кровавую гражданскую войну. Как позже сказал Обама, «…степень племенного деления в Ливии была более значительной, чем ожидали наши аналитики». В 2016 году командующий американскими войсками в Африке сказал, что Ливия стала рассадником радикализма и «несостоявшимся государством». Обама сам сказал, что «…неспособность спланировать то, что будет после операции» в Ливии было, вероятно, худшей ошибкой его президентства. Если мы намерены исправить положение, сложившееся в нашей внешней политике, нам нужно быть более внимательными к разрушительному потенциалу группового инстинкта за рубежом.

Во-вторых, это наивный взгляд на самих себя. Вера, что другие страны смогут справиться с [расовым и этническим] разнообразием так же, как и Америка, предполагает, что мы справляемся с собственным разнообразием. Но у США нет иммунитета к разрушительным силам политического трайбализма – силам, которые неоднократно разрывали нации на части и превращали наши заморские интервенции в катастрофы.

Глава 2. Вьетнам

Вьетнам слишком близок к Китаю, слишком далёк от неба. Вьетнамская пословица

Мы сбросим американцев в море. Фам Ван Донг, премьер-министр Северного Вьетнама.

По словам Генри Киссинджера, «Ни одна война со времён Гражданской войны не обжигала так национальную сознательность как Вьетнамская». Даже когда война расширяла свой масштаб, Ганс Моргентау, один из крупнейших исследователей международных отношений в двадцатом веке, писал: «Мы унизили себя в глазах мира. Что хуже и опаснее, мы унизили себя в собственных глазах, потому что мы предали моральные принципы, идеалы, на которых основана эта страна». Пожалуй, первая проигранная война в американской истории была, цитируя Джорджа Макговерна, «полной, абсолютной катастрофой».

Но и пятьдесят лет спустя остаётся вопрос: как сверхдержава Америка со всей своей грозной военной мощью, проиграла, как говорил президент Линдон Джонсон, «пустяковой крестьянской стране» - или, если точнее, половине этой страны?

Сейчас широко признаётся то, что те, кто принимали решения в Вашингтоне – «лучшие и ярчайшие» Дэвида Хальберстама – упустили из виду силу вьетнамского национализма, вместо этого трактуя события сквозь очки Холодной войны и мировой борьбы между свободой и коммунизмом. Как отметил Томас Фридман, США не смогли «…понять, что ключевой политической драмой Вьетнама была борьба местного националистического движения против колониального правления – а не принятие глобального коммунизма, эту интерпретацию событий мы навязали им».

Но всё же это не полная картина. И сегодня мы не вполне понимаем, что мы сделали настолько не так во Вьетнаме. Вьетнамский национализм сформировал и толкал вперёд тысячелетний этнический [курсив автора.] конфликт, который был гораздо древнее рессентимента против Запада. Главной причиной проигрыша во Вьетнаме было то, что мы не смогли понять этническое измерение вьетнамского национализма. Но чтобы понять этот феномен, нам надо понять саму этничность – её фундамент, её внутреннюю логику и первобытную привлекательность, лежащие в основе политического трайбализма.

Племенной инстинкт и этничность

В недавнем исследовании детей от четырёх до шести лет случайным образом распределили в красную и синюю команды и попросили надеть футболки соответствующего цвета. Затем им показали отредактированные на компьютере изображения других детей – половина из которых была одета в красные футболки, половина в синие – и спросили об их реакции на этих детей.

Подопытные, хотя они ничего не знали о детях на фотографиях, последовательно говорили, что им больше «понравились» дети из их собственной группы, выделяли им больше ресурсов и выражали сильное бессознательное предпочтение членам своей игры. Вдобавок, когда они рассказывали о детях на фотографиях, эти мальчики и девочки демонстрировали систематическое искажение памяти, они склонны были запоминать позитивные действия членов своей группы и негативные действия членов противоположной. По выводу исследователей, «без любой дополнительной социальной информации», отношение детей к другим детям «глубоко искажается всего лишь членством в общественной группе, открытие с беспокоящими последствиями».

Импульс формирования групповых идентичностей и фаворитизма к членам группы имеет неврологический базис. Используя Функциональную магнитно-резонансную томографию (фМРТ), учёные сканировали людские мозги, одновременно проводя эксперименты, схожие с описанным выше. Полученные результаты, предполагает один из авторов, предполагают, что: «групповая идентификация является как врождённой, так и почти моментальной».

Во время недавних экспериментов социального психолога Джея ван Бэвеля участников, случайным образом распределённых по группам, сканировали фМРТ и одновременно показывали фотографии членов их группы и соперников. Когда участники видели членов собственной команды, определённые участки мозга – амигдала, веретенообразная извилина, орбитофронтальная кора и дорсальный стриатум – склонны были «загораться» (light up). Считается, что эти области мозга связаны с различением релевантных и нерелевантных стимулов и с восприятием ценности. Это предполагает то, что наши мозги жёстко прошиты на то, чтобы определять, ценить и индивидуализировать представителей «своей группы», в то время как «люди вне группы обрабатываются [мозгом] как взаимозаменяемые члены общей социальной категории», что облегчает приписывание им негативных стереотипов. Ещё более потрясающим является то, что успех членов нашей группы, кажется, активирует наши центры удовольствия – производя эмоциональное удовлетворение – даже если мы сами не получаем от этого никакой выгоды.

Неврологический процесс узнавания членов группы и фаворитизма начинается очень рано. Новорождённые, которым показывают фотографии людских лиц, не демонстрируют реакции, основанной на расе. Но уже с трёх месяцев, отмечает йельский психолог Пол Блюм: «Белые младенцы предпочитают смотреть на белые лица, в отличие от китайских или эфиопских лиц; эфиопские младенцы предпочитают глядеть на эфиопские лица, а не на белые; китайские дети предпочитают глядеть на китайские лица, а не на белые или африканские». Хотя мы можем утешаться тем, что люди не рождаются расистами, очень пугающе понимать, насколько рано развиваются расовые предпочтения.

Расовая групповая эмпатия может действовать неврологически даже когда мы не понимаем или не признаём этого. Когда учёные показывали китайским и белым студентам изображение человека, которого колют большой иглой, то отношение к причинённой боли, которое высказали студенты, не демонстрировало расовых диспропорций; но проведённое одновременно фМРТ показало значительное увеличение активности в передней поясной коре и дополнительной моторной области – участках мозга, наиболее тесно связанных с эмпатией к боли – когда они видели, что вредят человеку одной с ними расы.

Возможно, самым беспокоящим является недавнее исследование Мины Цикары (Cikara), директора Гарвардской межгрупповой нейробиологической лаборатории, которое показывает, что при определённых обстоятельствах наши «центры удовольствия» в мозге активируются при виде членов другой группы, терпящих провал или неудачу. В обычных условиях, подчёркивает Цикара, «мало кто из людей действительно пытается навредить враждебной группе». Но когда одна группа боится другой или завидует ей – когда, например, «есть долгая история соперничества и нелюбви друг к другу» - кажется, что у злорадства есть неврологический базис. Члены группы получают «садистское удовольствие» при виде боли своих предполагаемых врагов.

Люди не просто немного племенные существа. Мы очень племенные существа, и это искажает то, как мы мыслим и чувствуем.

Но не все групповые идентичности одинаково сильны. У некоторых гораздо более крепкая хватка и они более политизированы. Очень мало кто отдавал свою жизнь за Американскую Ассоциацию Ортопедов. Одной из самых сильных форм групповой идентичности – и средоточие политического трайбализма и насилия в современном мире – это этничность.

Ключом к этнической идентичности является то, что она выстроена вокруг представления об общей крови; по словам политолога Дональда Горовица, этничность в смысле принадлежности к народу переживается как «форма сильно расширенной семьи». Для большинства людей семья является основным – ур-группой – и этничность попадает в эти изначальные чувства. Как отмечает Горовиц, «этническая связь одновременно наполнена нотками семейного долга и глубинами семейных эмоций. К идее общей крови добавляется идея общей крови в смысле общего наследия и истории, общей культуры и общего языка, всего, что обычно воспринимается как переходящее от родителей к детям».

Легко высмеять мифы об общих предках. Не существует вовсе или существует мало исторических данных, подтверждающих притязания, что один миллиард ханьцев происходит от легендарного Жёлтого Императора, который, гипотетически, правил пять тысяч лет назад. То же самое верно и относительно утверждений, что у всех евреев общий предок Иаков или что все йоруба происходят от императора Одудувы. Но вера в «общую кровь» не становится менее сильной из-за своей мифичности. Опыт этнической идентификации существует везде, где живут люди, всё равно, основан ли он на биологии (во что верят «примордиалисты») или сконструирован элитами, культурой и властолюбцами (во что верят «инструменталисты»). Это один из самых легковоспламеняющихся источников политической мобилизации, и он пылает ярче всего тогда, когда одна группа чувствует, что другая угрожает ей уничтожением.

Вьетнамская идентичность

Как и Китай, Вьетнам является по своей сути этнической нацией, в форме «идентичности по крови». Большинство населения является этническими вьетнамцами, которые дали стране имя и язык. И в то же время вьетнамская национальная идентичность на практике определяется через противостояние китайскому врагу.

Китай, конечно, затмевает Вьетнам. В территориальном отношении Китай соотносится с Вьетнамом как США и Эквадором. Эти две страны также неразрывно связаны; если вы взглянете на карту, то Китай выглядит примерно, как пятисотфунтовый джин, сидящий на вершине крошечной лампы-Вьетнама. Из-за своей близости и размеров Китай не просто враг Вьетнама, но постоянная угроза его выживанию.

В 111 году до н.э. Китай завоевал народ вьет и включил в состав свой империи Нам Вьет (который переводится на китайский язык как «земля южных варваров») и следующие тысячу лет правили им как китайской провинцией. Под властью Китая Вьетнам усвоил много от китайской культуры, включая буддизм, даосизм, конфуцианство и систему чиновничьих экзаменов и бюрократии мандаринов. Но вьетнамцы отказались становиться китайцами. Наоборот, они становились всё более и более «крайне этноцентричными». Хотя в годы китайского правления официальным языком был китайский, и они широко использовался среди элиты, вьетнамцы сохранили свой язык, как и воспоминания о существовавшей докитайской цивилизации. Они не прекращали чтить своих героев, что сопротивлялись китайцам.

Даже после того, как Вьетнам вырвал у Китая с боем свою независимость в 938 году н.э., он остался в китайской сфере влияния, платя дань китайскому императору ещё одно тысячелетие. В этот период Китай неоднократно вторгался во Вьетнам, но вопреки всему китайцев отбрасывали снова и снова. Истории о вьетнамской храбрости и ловкости в духе Давида, сражавшегося против Голиафа, лежат в основе вьетнамского фольклора.

Современная вьетнамская идентичность также частично является изобретением двадцатого века. В 1920-е годы, во время французского колониального правления, появилась группа молодых вьетнамских интеллектуалов, призывавших к «новому Вьетнаму, свободному от колониального господства и груза прошлого». Эти интеллектуалы противостояли не только французам, но и китайцам. Влиятельные националисты напоминали вьетнамцам об их борьбе в древности против Китая, воскрешая легендарные фигуры вроде сестёр Чынг, которые в 40 году н.э. освободили земли Вьетнама от китайской оккупации, заплатив за это, в конечном счёте, своими жизнями (и предполагается, что и головами также). Националисты также нападали на конфуцианскую традицию как «удушающую», которая давит мысли и свободу индивида. По мнению историка Кристофера Гоша, смысл националистического послания был простой: «Мужчины и женщины восстали против господства Китая тысячу лет назад; они сделают это снова».

Каждый вьетнамский ребёнок узнавал о героических деяниях своих предков (всё равно, мифических или нет), которые всегда боролись с одним и тем же врагом: с Китаем. Разумеется, долгая борьба против китайского господства оказалась важнейшим фактором создания чувства родства и этнического национализма у вьетнамцев. Как писал вьетнамский историк Тран Кхан (Tran Khanh): «Борьба [против китайцев] за выживание народа Вьет усилила чувство общности этого народа. Они чувствовали, что являются братьями и сёстрами с общими предками и делают всё возможное для сохранения своей культуры и народа».

Но изумительно то, что творцы американской политики во время Холодной войны настолько не обращали внимания на историю Вьетнама, что считали его китайской пешкой – всего лишь «ширмой для Пекина в Юго-Восточной Азии». Это была ошибка относительно этнической группы колоссальных масштабов.

В 1995 году Роберт Макнамара, бывший министром обороны США в годы Вьетнамской войны, встретился со своим противником, министром иностранных дел Вьетнама. Макнамара вспоминал слова, сказанные ему в беседе вьетнамцем: «Господин Макнамара, вы, должно быть, никогда не читали книг по истории. Если бы вы это сделали, вы бы знали, что мы не были пешками китайцев….Неужели вы не понимали, что мы сражались с китайцами тысячу лет? Мы сражались за нашу независимость. И мы будем драться за неё до последнего человека. …. Никакие бомбардировки, никакое американское давление не смогло бы нас остановить».

Америка времён Холодной войны рассматривала революционного руководителя Северного Вьетнама Хо Ши Мина как «китайскую марионетку». Опять-таки, это было серьёзнейшей ошибкой. Ещё ребёнком хо рос на рассказах о вьетнамских героях, изгонявших ненавистных китайских угнетателей. Он провёл, по меньшей мере, тринадцать месяцев в китайских тюрьмах, иногда в одиночных камерах, его часто заставляли ходить от двадцати пяти до тридцати миль в кандалах. Хо часто описывают как «учтивого» человека и сравнивают с Ганди, но вряд ли стоит думать, что Хо Ши Мин был выше враждебности к китайцам – после Второй мировой войны, когда один из его подичнённых предложил опереться на китайцев против французов, Хо взревел: «Дурачьё!... Вы забыли свою историю? Когда китайцы пришли в последний раз, они остались здесь на тысячу лет…. Я предпочту пяток лет нюхать французское дерьмо, чем до гроба жрать китайское».

Хо, несомненно, был марксистом. Но если бы мы поняли глубокое недоверие вьетнамского народа к китайцам, было ли бы возможным выбрать иную стратегию, когда Хо Ши Мин обратился к президенту Трумэну, ища поддержки против французов? Хо Ши Мин неоднократно сравнивал вьетнамскую борьбу за независимость с американской; он даже процитировал американскую Декларацию о независимости во вьетнамской Декларации о независимости. Один из докладов УСО в годы президентства Трумэна, остававшийся засекреченным на протяжении многих лет, описывал Хо Ши Мина так: «…хотя он ранее относился благосклонно к коммунистическим идеалам, теперь он понимает непрактичность этих идеалов для своей страны». Могли бы мы поддержать Хо Ши Мина против французов и сыграть на исторической вражде вьетнамцев к Китаю, удержав тем самым Вьетнам в пределах нашей сферы влияния.

Мы никогда не узнаем этого. Каким-то образом мы не заметили или не отнеслись серьёзно к вражде между Вьетнамом и Китаем. Через тридцать лет после Вьетнамской войны бывший премьер-министр Южного Вьетнама Нгуен Као Ки писал: «Для многих американцев во Вьетнаме мы были просто невнятными «китайцами». Но мы не китайцы. Мы вьетнамцы. Американцы не поняли того, что…. мы почти единственные в Азии, кто победил Китай, когда вьеты, как их стали называть позже, разбили солдат династии Тан и через век разбили войско династии Сун».

Но мы упустили не только враждебность между Китаем и Вьетнамом. Мы также упустили ещё одно этническое измерение конфликта, уже внутри Вьетнама, и это с самого начала обрекло нас на поражение в борьбе за сердца и умы людей. Вьетнам в пределах своих границ имел китайское меньшинство, господствовавшее через рынок.

Меньшинства, господствующие через рынок, в развивающихся странах

В 2003 году я ввела в оборот термин «меньшинства, господствующие через рынок» для описания этнического меньшинства, которое склонно в условиях свободного рынка экономически доминировать, иногда в поразительной степени над бедным «автохтонным» большинством вокруг них, что приводит к огромному рессентименту среди большинства, которое считает себя законным хозяином страны, которому угрожают «жадные», эксплуатирующие чужаки.

Меньшинства, господствующие через рынок, встречаются по всему миру. Среди примеров есть китайцы в Юго-Восточной Азии, индийцы в Восточной Африке и части Карибского бассейна, игбо в Нигерии, бамилеке в Камеруне, кикуйю в Кении, белые в Южной Африке, белые в Зимбабве, белые в Намибии, хорваты в бывшей Югославии, евреи в пост-советской России, парсы и гуджаратцы в Бомбее - и список можно продолжать.

Группы могут господствовать посредством рынка по очень разным причинам, иногда никак не связанными с экономикой, включая колониальную практику «разделяй и властвуй» или апартеид. Если – как это было в случае с белыми в Южной Африке – меньшинство использует грубую силу и государственную власть, чтобы держать большинство в нечеловеческих условиях и с худшим доступом к образованию на протяжении более чем века – меньшинство, вероятно, будет господствовать через рынок по причинам, которые не имеют ничего общего с навыками предпринимательства.

С другой стороны, чтобы прояснить ситуацию, господство посредством рынка связано не с расплывчатыми этническими стереотипами, а с действительным и резко непропорциональным контролем над важными секторами экономики. В Индонезии, расположенной в том же регионе, что и Вьетнам, китайцы составляют три процента населения, но контролируют семьдесят процентов экономики, включая почти все крупные компании страны. Большую часть истории Боливии крошечное меньшинство светлокожей, «европеизированной» элиты контролировала почти всё национальное богатство, в то время как автохтонное большинство жило в полной нищете. На Филиппинах китайское меньшинство насчитывает 2% от общего населения страны, но контролирует корпоративный, банковский сектор экономики, контролирует авиалинии, морские перевозки и оптовую торговлю; по данным журнала «Форбс» за 2015 год четыре самых богатых гражданина Филиппин были этническими китайцами (из пятнадцати богатейших граждан Филиппин этническими китайцами было десять).

Меньшинства, господствующие через рынок, это один из самых сильных катализаторов политического трайбализма. Когда в развивающееся стране с обездоленным большинством есть господствующее через рынок меньшинство, то результат является предсказуемым. Почти неизбежным является крайний этнический рессентимент, который часто ведёт к конфискации собственности меньшинства, грабежам, мятежам, насилию и – слишком часто – к этническим чисткам. В таких условиях политика неограниченного свободного рынка только ухудшает положение. Она увеличивает богатства меньшинства, что вызывает ещё больше рессентимента, больше насилия и, типичный случай, популистский гнев против режима, проводящего такую политику. Именно это и случилось во Вьетнаме.

Китайское меньшинство во Вьетнаме

Китайцы во Вьетнаме – их называют хоа – господствовали через рынок на протяжении столетий, исторически контролируя самые доходные сферы торговли и промышленности. Озлобление против их успехов в сочетании с повторяющимися китайскими вторжениями приводило к повторяющимся антикитайским репрессиям, включая резню 1782 года в Тёлоне, городе-спутнике Сайгона (его иногда называют «чайнатауном» Саугона), в которой погибло, согласно приблизительным оценкам, около десяти тысяч китайцев. Согласно официальным вьетнамским данным, китайские магазины были разграблены и сожжены, а жертв, включая «мужчин, женщин и детей», без разбору «убивали, а трупы сбрасывали в реку. На протяжении более чем месяца никто не осмеливался съесть креветку или пить воду из реки».

Когда в 19 веке прибыли французы, они ловко стали культивировать китайские навыки предпринимательства – в типичной колониальной манере разделять и властвовать – и благожелательно относились к китайской иммиграции. При французском колониальном владычестве численность хоа взлетела от 25000 в 1860 году до более чем 200000 в 1911 году. К 1950-м годам хоа сконцентрировали такую «экономическую мощь» и политическое влияние, что их считали «государством в государстве». Китайские магнаты, почти все жившие в южном Вьетнаме, были известны как «короли»: «Король нефти, король бензина, король риса. Король металлолома и так далее».

Масштаб экономического господства хоа трудно переоценить. Хотя этнически вьетнамская элита заполняла бюрократию, университеты, армию и профессии, требовавшие высшего образования, у китайцев была «цитадель» во вьетнамской торговле и бизнесе. Хотя китайцы были крошечным меньшинством, он контролировали умопомрачительные 80% южновьетнамской промышленности. Хоа также доминировали во вьетнамской оптовой торговле, в финансовом и транспортном секторах и во всём, что было связано с рисом. Вдобавок ко всему, они были непропорционально представлены в секторе услуг; в середине двадцатого века они владели половиной всех крупных отелей и 90% мелких отелей в Сайгоне, и также они владели 92 крупными ресторанами, 243 чайными и пивными магазинами и 826 харчевнями. По данным одного из исследований, китайцам принадлежало 90% неевропейского частного капитала во Вьетнаме.

Не только богатство хоа питало рессентимент местного населения; их поведение добавляло масла в огонь. Хоа склонны были жить отдельно от вьетнамцев, часто в богатых анклавах, посещали собственные школы и храмы, обычно женились только на китаянках и проецировали чувство «этнической и культурной исключительности». Верно или нет, но хоа считали угнетателями вьетнамцев, большинство которых было нищими крестьянами. Когда вьетнамцы воевали с французами, китайское меньшинство решило остаться «аполитичным», что взбесило вьетнамцев.

Кажется, что Америка ничего не знала об этой этнической реальности, когда мы отправились на войну – или, если и знала, то это точно никак не было выражено в нашей политике.

Американское вмешательство

В 1954 году после восьми лет войны вьетнамцы разбили французов. В рамках поддержанных США Женевских соглашений Вьетнам был разделён на два государства, на севере была коммунистическая Демократическая Республика Вьетнам во главе с Хо Ши Мином и со столицей в Ханое, а на юге поддерживаемая Америкой Республика Вьетнам со столицей в Сайгоне.

Женевские соглашения дали всем вьетнамцам триста дней на свободный переезд в выбранную ими зону; хотя с юга на север переехало только 120000 человек в обратном направлении отправилось 800000 человек. Американцы в годы Холодной войны, несомненно, понимали это как голосование ногами вьетнамцев в пользу капитализма, но более пристальное внимание к этническим группам показало бы совсем иную картину. Многие из тех, кто переехал на юг были китайцами (подавляющее большинство китайцев на севере Вьетнама переехало на юг), а среди этнических вьетнамцев, переезжавших на юг, большинство было католиками, включая и «офранцуженные» вьетнамские элиты, опасавшиеся коммунистических репрессий. К концу периода перемещения один миллион из миллиона и двухсот тысяч хоа жил на территории Южного Вьетнама.

Хо страстно верил в идею единого вьетнамского народа. «У нас общие предки, мы – одна семья, мы все браться и сёстры», однажды заявил он. «Никто не может разделять детей одной семьи. Точно так же никто не может разделить Вьетнам». В 1959 году он приказал войскам Северного Вьетнама начать «освобождение» юга.

США ответили нарастающим военным вовлечением в конфликт. В 1965 году мы начали отправлять сотни тысяч солдат. Мы сражались во Вьетнаме на протяжении десятилетия, и мы проиграли. Мы не были готовы к партизанской войне и не приспособились к ней за время войны. Мы поддерживали не тех руководителей. Некоторые говорят, что мы могли бы выиграть, если бы отправили больше солдат. Но одна из важнейших причин нашего сокрушительного поражения остаётся непонятой.

Большинство вьетнамских «капиталистов» не было вьетнамцами. Наоборот, во Вьетнаме капитализм ассоциировался с китайцами (и считалось, что китайцы являются его главными выгодоприобретателями) – факт, который неоднократно использовал Ханой. Хотя в торговых слоях были и богатые вьетнамцы, Ханой преувеличивал степень китайского господства, утверждая, например, что «этнические китайцы контролируют 100 процентов южновьетнамской внутренней торговли» и в один момент даже заявив, что преимущественно населённый китайцами Тёлон является «капиталистическим сердцем, бьющимся в социалистическом теле Вьетнама».

Наша военная политика увеличила богатство и власть уже ненавидимых хоа. Америка потратила больше ста миллиардов долларов на войну и в той мере, в какой деньги доходили до местного населения, они в непропорциональных количествах попадали в карманы этнических китайцев. Американцам требовалось огромное количество товаров и услуг, и китайцы были в наилучшем положении, чтобы поставлять им товары и оказывать услуги. Китайцы «контролировали более 60% от общего объёма товаров, ввозимых в Южный Вьетнам как американская помощь». Многие китайцы сделали себе на этом состояние. Из прямых и косвенных южновьетнамских импортёров в 1971 году 84% были китайцами. Вдобавок процветающий чёрный рынок контролировался почти исключительно китайцами, которые обеспечивали американских солдат «золотыми часами, драгоценностями, машинами, мехами, марихуаной, опиумом, героином» и проститутками. (В 1966 году в тёлонском квартале красных фонарей насчитывалось более тридцати тысяч проституток из числа «военных сирот», и каждый четвёртый американский солдат страдал от венерических заболеваний).

Не американские доллары сами по себе обогащали вьетнамских китайцев; это делал капитализм сам по себе. К 1972 году местные китайцы в финансовом секторе владели 28 банками из 32 (хотя номинальными владельцами многих этих банков были вьетнамцы). Более того, с экономической властью приходит способность покупать политическое влияние и китайцы в Сайгоне были печально известным тем, что обхаживали и подкупали южновьетнамских военных и политиков. «Слизь разложения проникла в каждую пору» Южного Вьетнама в годы войны.

Китайцы не только наживались на американской интервенции; они, казалось, беспощадно-равнодушными к страданиям вьетнамцев вокруг них. В один момент китайские рисовые магнаты намеренно создали дефицит риса, чтобы вздуть цены, что дополнило голод и недоедание, вызванные войной. Они накапливали рис и даже пытались выбрасывать его в реки, чтобы избежать его обнаружения правительством. Хуже того, китайцы с помощью взяток уклонялись от призыва. Должность шефа полиции в Тёлоне быстро стала одной из самых доходных в стране; в конечном счёте больше ста тысяч китайцев в Тёлоне уклонялись от призыва. По сути, проамериканский режим Южного Вьетнама просил южных вьетнамцев сражаться и умирать – и убивать своих северных родичей – чтобы китайцы богатели.

Мы полностью упустили этническое измерение конфликта. Большинство американских солдат, бывших во Вьетнаме, не могло рассказать о разнице между китайцами и вьетнамцами; они могли даже не знать, что между ними вообще есть разница. Все азиаты были «динками и гуками, слантами и слопами». Как сказал один американец, бывший во Вьетнаме: «…Мы даже не думали, что они люди – говорили, что «Гуки не истекают кровью, гуки не чувствуют боли, они не знают верности или любви».

С точки зрения Вашингтона мы боролись со злом коммунизма, жертвуя американскими солдатами ради свободы Вьетнама. Но с вьетнамской точки зрения то, что Америка предлагала им «свободу», было абсурдом. Опыт американской интервенции заключался для вьетнамцев в уничтожении их образа жизни. Американская огневая мощь уничтожила дома более чем 2 миллионов вьетнамцев, большинство из которых было вынуждено бежать в города, бросив могилы предков. Вдобавок им пришлось сносить беспорядочные бомбардировки, напалам и смерти гражданского населения. В Южном Вьетнаме погибло ужасающее количество гражданских, более 1 миллиона, преимущественно от американского «дружественного огня».

И ради чего? Предложенная вьетнамцам Америкой групповая идентичность заключалась в гражданстве марионеточного государства – предельное оскорбление в стране, в которое многие вьетнамские солдаты носили с собой амулеты, посвящённые сёстрам Чынг, символизирующих сопротивление иностранным захватчикам, несмотря на потери. Генри Киссинджер понял это уже в 1969 году, когда он предупреждал, что «…к сожалению, у нашей военной мощи нет политического результата; мы пока что неспособны создать такую структуру, которая выдержит военные удары Севера после вывода наших войск». Как в 1978 году писал Гюнтер Леви «В итоге южновьетнамский солдат не чувствовал, что является частью политической общности, достойной высшей жертвы; он не видел причин умирать» ради проамериканского режима.

В материальном отношении за исключением крошечного верхнего слоя вьетнамский народ не получил благ от Америки; наоборот, он потерял свои дома и своих сыновей, а единственные людьми, которые, как они видели, наживаются на войне, были ненавистные китайцы и продажные политиканы. По мере продолжения войны всё больше и больше южных вьетнамцев перебегало на сторону противника, что приводило в замешательство творцов американской внешней политики; они не могли понять, почему вьетнамцы ненавидят нас так сильно и почему они не хотят «свободы». Если бы мы понимали тогда историю Вьетнама и его этническую реальность, мы не были бы настолько озадачены.

С точки зрения племенной политики почти каждый шаг, который мы делали во Вьетнаме, гарантированно настраивал вьетнамцев против нас. Правительства, которые мы поддерживали, политики, которые мы продвигали, деньги, которые мы тратили, и способы, которые мы использовали, привели к тому, что вьетнамцы ненавидели нас, ненавидели капитализм и это только усиливало популярность и положение Хо Ши Мина.

Последствия: этническая чистка

Последние американские войска покинули Сайгон в 1973 году и после этого американцы пытались забыть Вьетнам. Но после этого этнонациональный аспект войны стал кристально ясен.

В сентябре 1975 года новое социалистическое правительство начало антикапиталистическую кампанию под кодовым названием «Х1». Китайские бизнесы громили или закрывали, 250 богатых китайцев было арестовано. Многие китайские магнаты бежали из страны; ряд совершил самоубийство. Китайские школы и газеты на китайском языке были закрыты, китайские госпитали были забраны государством. Хотя богатые вьетнамцы тоже были целью этой кампании, больше всего пострадали хоа; 70% официально осуждённых в ходе кампании против «компрадорской буржуазии» были этническими китайцами. Утверждается, что китайцы в южном Вьетнаме потеряли собственность на 2 миллиарда долларов после её национализации в конце 1970-х годов – потрясающая сумма, учитывая полную нищету Вьетнама тогда.

Антикитайские чувства усиливались по мере ухудшения отношений между Китаем и Вьетнамом. В 1977 году «кампания против этнических китайцев сделала шаг вперёд и стала общенациональной». На юге китайцев били, их дома и собственность конфисковывались. На севере была устроена слежка за всеми работающими китайцами, им было запрещено говорить по-китайски – даже несмотря на то, что относительно немногочисленные китайцы, оставшиеся на севере, были не богатыми капиталистами, а рыбаками, ремесленниками, лесниками и трудящимися. В провинциях, граничащих с Китаем, Ханой начал «чистку пограничных районов», депортируя оттуда китайцев, официально по соображениям государственной безопасности.

Но реальная политика этнических чисток началась в рамках кампании «Х2», второй антикапиталистической кампании, начатой в начале 1978 года. 23 марта 1978 года парамилитарные силы окружили Тёлон – китайский квартал Сайгона – и разграбили каждый дом и магазин там. У пятидесяти тысяч китайских бизнесменов были конфискованы товары и ценные вещи, схватки между китайцами и полицией оставили «усеяли трупами» улицы Тёлона. Аналогичные налёты происходили по всей стране, этнических китайцев вычищали из армии, партии и государственных учреждений. Правительство начало арестовывать и депортировать этнических китайцев в тревожащих числах; «тысячи китайцев либо умерли, работая во вьетнамских «новых экономических зонах», либо бежали из страны». На севере арестовывали как шпионов даже тех китайцев, что были верными революционерами. «Мой дядя тогда был арестован», позже вспоминала одна китаянка, жившая во Вьетнаме, «он работал на революцию… по меньшей мере, сорок лет. Он был награждён Революционной медалью первой степени». U.S. News&World Report сообщали в 1979 году, что «Ханой, используя те же техники, что использовал Гитлер для возбуждения ненависти к евреям, сваливает проблемы Вьетнама на ненавистный китайский контроль над торговлей и долиной реки Меконг».

Пекин обвинял Ханой в массовых убийствах и и зверствах против этнических китайцев. Хотя это долго отрицалось Вьетнамом, но специалисты согласны с тем, что «обвинения Китая сейчас находятся в значительной степени обоснованными». К концу 1978 года более 250000 этнических китайцев было изгнано из Вьетнама и приблизительно от 30000 до 40000 из них умерло в море. В конце 1970-х годов американцам много говорили о «вьетнамских лодочных людях»; но редко говорилось, если говорилось вообще, о том, что эти беженцы на деле были этническими китайцами. В 1978 году, например, 85% этих «лодочных людей» было китайцами. В 1979 году чиновники вьетнамского министерства иностранных дел, по сути, признали перед иностранными журналистами, что Вьетнам «намерен избавиться от всех китайцев во Вьетнаме».

Таким образом, вьетнамская коммунистическая революция была не просто националистической, но крайне этнонационалистической. Мы полностью упустили суть вьетнамского политического трайбализма. Вьетнам не только был далёк от положения китайской марионетки. Как воображали США, но в 1979 году воевал с Китаем. Было бы трудно выработать более эффективную стратегию, если нашей целью было навредить самим себе, помешать выполнению собственных целей и усилить народное сопротивление против нас.

Глава 3. Афганистан

В Афганистане вы не ощущаете себя только индивидом. ….Вы ощущаете себя как чьего-то сына, чьего-то брата, чьего-то кузена, чьего-то дядю. Вы часть чего-то большего, чем вы сами. Халед Хосейни.

Да хранит тебя Господь от яда кобры, клыков тигра и мести афганца. Пословица

Для большинства американцев Афганистан – это чёрный ящик. Мы знаем, что там умирают наши солдаты, что там есть муллы и пещеры – и что и те, и те могли укрывать Осаму бен Ладена. Мы что-то слышали о том, что война, которую мы ведём в Афганистане, является самой длинной в нашей истории. Мы все слышали о Талибане [запрещён в РФ. Переводчик], организации, которая уничтожает произведения искусства и запрещает девочкам ходить в школу, члены которой одеваются во всё чёрное или, возможно, всё белое. Наши смутные воспоминания подсказывают, что когда-то мы их победили, но они каким-то образом вернулись, и мы не понимаем, что вообще происходит и просто хотим забыть об этой стране.

Но мы слышим грозные предупреждения от людей, которые разбираются в обстановке, что дела в Афганистане идут плохо и, вероятно, скоро пойдут ещё хуже – что Афганистан — это «внешнеполитическая катастрофа», «непрекращающаяся война». Как недавно написал один конгрессмен в журнале National Interest: «Пятнадцать лет спустя и спустя тысячи потраченных жизней и десятком миллиардов долларов США не смогли добиться выполнения своих важнейших целей в Афганистане. Миссия провалена».

Как и во Вьетнаме, главной причиной американских неудач в Афганистане заключается в том, что мы игнорировали важнейшие групповые идентичности в регионе, которые не совпадают с государственными границами, но основаны на кланах, племенах и этносах. Национальный гимн Афганистана упоминает четырнадцать этнических групп, четырьмя крупнейшими являются пуштуны, таджики, узбеки, хазарейцы. У этих этнических групп долгая история вражды друг с другом. На протяжении более чем двух веков пуштуны господствовали в Афганистане, но во время Холодной войны их преобладание стало ослабевать, и в 1992 году узебкско-таджикская коалиция установила контроль над страной. Талибан, поддерживаемый Пакистаном, появился на таком фоне.

Талибан является не только исламистским, но также и этническим движением. Подавляющее большинство его членов – пуштуны. Оно основано пуштунами, возглавляется пуштунами и появилось – и сохраняет свою силу – из-за угроз преобладанию пуштунов.

Американские руководители и политические деятели полностью упустили из вида эти этнические реалии и последствия были пагубными. Наша слепота к племенной политике позволила Пакистану обвести нас вокруг пальца, настроить против нас большое количество афганцев и привела нас к тому, что мы ненамеренно помогли создать Талибан, вооружая, снабжая и обучая многих из важнейших деятелей этой организации.

Проблема Афганистана заключается не только в радикальном исламе. Она также является и этнической проблемой... И её корень – в главном правиле племенной политики: раз оказавшись во власти, группа не отдаст её легко.

Афганистан и Пакистан

У Афганистана нет выхода к морю. На западе он граничит с Ираном (разумеется, афганские таджики говорят на дари и часто их описывают как «восточных иранцев»). К северу лежат бывшие советские среднеазиатские республики Туркменистан, Узбекистан и Таджикистан. На востоке и юго-востоке располагается Пакистан, с которым у Афганистана есть граница в полторы тысячи мил, известная как линия Дюранда.

Государство Афганистан было основано в 1747 году пуштуном, прославленным правителем Ахмадом-шахом Дуррани. С 1747 года по 1973 вожди пуштунов управляли Афганистаном почти без перерывов. Пуштуны гордятся собой как великим воинами; европейцы никогда не завоёвывали Афганистан, хотя это пытались сделать и русские, и британцы. Пушту – родной язык пуштунов, у которых есть также собственный кодекс чести, пуштунвали, его трудно перевести на западные языки, но он, грубо говоря, включает в себя в качестве основных компонентов честь, гостеприимство, взаимность и месть. Многие пуштуны думают об Афганистане как о «своей стране» и даже сегодня слова «афганец» и «пуштун» используются как синонимы.

Но пуштуны живут не только в Афганистане; они живут также и в Пакистане. Да и само имя «Пакистан» - это акроним, изобретённый в 1933 году в Кембридже, символизирующий основные этнические регионы страны. П – Панджаб, А – Афганистан (отсылает к пуштунам), К – Кашмир, С – Синд и –стан – Белуджистан.

Хотя в политическом отношении пуштуны господствовали в Афганистане, в Пакистане господствовали панджабцы. Составляя примерно половину населения страны панджабцы контролируют как большинство государственных учреждений, так и знаменитую пакистанскую армию. Панджабцы также крайне этноцентричны. Они говорят на панджаби и весьма эндогамны, обычно вступая в брак с панджаби, даже с собственными кузинами. Эта практика обычна даже среди панджабцев, живущих в Великобритании, где браки с кузинами среди пакистанцев ведут к «шокирующим» и «абсолютно неприемлемым» инцидентам с «детьми с инвалидностью», как недавно сказал член британской Палаты Лордов, рождённый в Лахоре.

С дня обретения независимости правительство Пакистана считало пуштунов серьёзной угрозой – потому что пуштунов в Пакистане проживает много. Фактически, хотя пуштуны составляют только 15% населения Пакистана, в нём проживает больше пуштунов (около 28 миллионов), чем в Афганистане (15 миллионов). Хуже того, большая часть пакистанских пуштунов живёт компактно рядом с афганской границей, по линии Дюранда, которая была прочерчена британскими колониалистами в 1893 году и которую пуштуны считают нелегитимной. Конечно же, пуштуны по обе стороны границы пересекают линию Дюранда когда хотят, что несложно, так как «линия» проходит по труднопроходимой местности, которую практически невозможно охранять. У пуштунов есть присказка: «ты не можешь отделить воду палкой» и многие пуштуны в Пакистане всё ещё идентифицируют себя как афганцы.

Пакистанский страх пуштунского национализма и ирредентизма стал ещё более острым после 1971 года, когда пакистанская Бенгалия откололась в ходе вооружённой успешной борьбы и создала независимую страну Бангладеш. Панджабские пакистанские элиты решительно настроены не допустить повторения такого сценария с пуштунами.

«Советский Вьетнам»

В 1978 году президент Афганистана был низложен и жестоко убит в своём дворце вместе с большинством членов своей семьи, их трупы были сброшены в канаву. Хотя во главе переворота были прокоммунистические повстанцы, он застал врасплох не только США, но и СССР. Как сказал один историк, изучающий Советский Союз, «…даже КГБ узнало о левом перевороте только постфактум».

К счастью для США СССР в годы Холодной войны был столь же слеп в этническом отношении, что и мы сами, аналогичным образом смотря на события в мире как на поле боя между капитализмом и коммунизмом. После переворота 1978 года советский посол в Афганистане храбро пытался истолковать произошедшее в ортодоксально-марксистских терминах. В отчётах для Москвы он объяснял, что предыдущее правительство обострило противоречия капитализма, что и привело к тому, что пролетарская революция случилась раньше, чем её ожидали. Эти утверждения с реальностью никак не контактировали. В Афганистане не было пролетариата. Переворот был кульминацией долгой вражды между одной фракцией, в которой господствовали пуштуны из сельской местности, и другой, в которой господствовали таджики-горожане.

Новое афганское правительство оказалось катастрофой. Хотя его деятели были формально коммунистами, в первую и главную очередь они были пуштунскими националистами, которые «…считали «афганское» синонимом «пуштунского»». Для упрочения своей власти они развязали кампанию террора, начали охотиться за враждебными религиозными и племенными вождями и запытали и казнили более пятидесяти тысяч человек. Новые «афганские клиенты» Советского Союза оказались совершенно неуправляемыми. Москва боялась, что растущий беспорядок приведёт к власти антикоммунистические проамериканские силы. В декабре 1979 года СССР вторгся в Афганистан. «Всё закончится в три или четыре недели» сказал Леонид Брежнев советскому послу в Вашингтоне. Девять лет спустя Советский Союз был разбит поддерживаемыми Америкой муджахеддинами и оставил Афганистан, поджав хвост. Тогда американские политические деятели были в восторге; мы победили соперничавшую с нами сверхдержаву почти что на её собственном заднем дворе. Но советское поражение было пирровой победой для Америки.

США как геополитическая пешка Пакистана

Советское вторжение 1979 года встревожило администрацию Картера. Збигнев Бжезинский, советник Картера по вопросам национальной безопасности, одновременно и надеялся на то, что Москва откусила кусок не по зубам, и боялся повторения 1956 года, когда СССР вторгся в Венгрию и подавил местное сопротивление, и 1968 года, когда СССР вторгся в Чехословакию. И в то же время раны от Вьетнама ещё не зажили и прямое военное вмешательство было исключено. Поэтому мы выбрали тайно вооружать антисоветских муджахеддинов через Пакистан. Все решения о том, «кто получит больше оружия, кто получит больше денег, кто получит больше власти» должен был принимать пакистанский диктатор-антикоммунист генерал Мухаммед Зия-уль-Хак.

Иными словами, мы сдали нашу политику Холодной войны в Афганистане на аутсорс Пакистану. В свою очередь, Пакистан обманул нас, сделав США своей геополитической пешкой. Пакистан прекрасно знал, как манипулировать этнической политикой в Афганистане.

Стратегия Зии-уль-Хака была классической стратегий «разделяй и властвуй». Пушутнский народ неоднороден. Наоборот, он печально известен своей внутренней раздробленностью, будучи лабиринтов сотен более мелких племён и кланов, многие из которых давно пребывают в конфликтах друг с другом. Пуштуны являются крупнейшим обществом мира, организованным по племенному принципу. Хотя почти все пуштуны являются мусульманами-суннитами, некоторые племена (чаще сельские) более религиозны, а другие (обычно городские) более светские. Зия-уль-Хак хитроумно благоволил и усиливал пуштунов-исламистов, откалывая их от умеренных, сделав их союзником своего исламистского режима. Он строил медресе в пуштунских регионах. Эти исламские образовательные учреждения взращивали среди молодых пуштунов экстремистские, ядовитые фундаменталистские настроения. Как позже скажет президент Афганистана Хамид Карзай: «…Пакистан намерен уничтожить пуштунский национализм, исламизируя пакистанских пуштунов и убивая пуштунских афганских националистов. Целью Пакистана является господство радикального ислама в Афганистане».

Американские политические деятели, сосредоточенные на борьбе с коммунизмом, едва ли что-нибудь знали о пуштунах. Наоборот, США романтизировали поддерживаемых Пакистаном муджахеддинов как солдат, сражающихся за свободный мир (Конгрессмен Чарли Уилсон заставил стену в своём рабочем кабинете фотографиями с моджахеддинами в героических позах). Даже столкнувшись с шокирующим потрясением в виде Исламской Революции в Иране в 1979 году и захватом там американских заложников, американская дипломатия в Афганистане так и не увидела мощной антиамериканской, антизападной групповой идентичности, которая поддерживала сражавшихся исламских фундаменталистов. Сосредоточившись на Холодной войне, мы не обратили внимания на то, что помогли вскормить чудовище.

Между 1980 и 1992 годами мы перекачали через Пакистан антисоветским муджахеддинам боеприпасов и оружия почти на 5 миллиардов долларов – включая тяжёлые пулемёты, взрывчатку, орудия ПВО, средства беспроводной связи и 2300 ПЗР «Стингер» - не обращая внимания на то, кому мы платим. Среди получателей помощи были люди вроде муллы Мухаммеда Омара, который в итоге станет яростно антизападным главой Талибана и попадёт в список разыскиваемых американцами лиц. Не будет преувеличением сказать, что США несут значительную ответственность за взлёт Талибана и превращение Афганистана в гостеприимное убежище для Аль-Каиды Осамы бен Ладена.

После вывода советских войск из Афганистана в 1989 году Афганистан на много лет погрузился в жестокую гражданскую войну. Американское правительство утратило интерес к этой стране, хотя Пакистан и Саудовская Аравия продолжали энергично финансировать и поддерживать афганских джихадистов. В 1996 году Америку застало врасплох, что группа босоногих мулл, называющих себя Талибаном, захватила Кабул и контролирует две трети Афганистана.

Талибан: разыгрывая этническую карту

Афганистан в начале 1990-х годов пребывал в хаосе. Полевые командиры правили практически в каждом городе. Рэкэтиры и наркомафия делали огромные прибыли. Похищения, вымогательство, изнасилования – даже маленьких девочек – приобрели повальный характер. Причиной, по которой многие уставшие от войны афганцы поддержали поначалу Талибан, было то, что Талибан обеспечивал безопасность там, где ранее царило беззаконие, даже если безопасность под властью Талибана сопровождалась введением строго исламского религиозного дресс-кода и запретом телевидения, музыки, карт, воздушных змеев и большинства видов спорта.

Но Талибан был способен обеспечить безопасность – накопить сил и народной поддержки достаточно обширной и серьёзной, чтобы навести порядок – благодаря своему обращению к пуштунской идентичности.

Сотни лет правителем Афганистана всегда был пуштун. После падения афганской монархии в 1973 году, советского вторжения и гражданской войны пуштунское господство внезапно кончилось. В начале 1990-х годов большая часть страны контролировалась таджикским этническим меньшинством. Пуштуны утратили контроль над столицей страны, Кабулом, где теперь сидел президентом Бурнахуддин Раббани, таджик. Они утратили контроль над государственной бюрократией в той степени, в которой она ещё работала. Язык пушту, некогда господствовавший в правительственных СМИ, утратил свой статус и его значение драматически упало. Пуштуны утратили контроль даже над важнейшей опорой, афганской армией, которая распалась на части и не-пуштунские генералы командовали оставшимися частями. В результате глубокая обида и страх маргинализации, страх быть обойдёнными стал распространённым среди пуштунов всех кланов и племён. В эту брешь и ворвался Талибан.

Почти все руководители Талибана и большинство его рядовых участников – пуштуны, обычно пуштуны-гильзаи, из «низших социоэкономических страт общества». Талибан использует пушту как исключительный язык общения и «их пуштунская идентичность также очевидна по их одежде и индивидуальному поведению». Обещание восстановить господство пуштунов в Афганистане было ключевой частью прихода Талибана к власти.

Идя от деревни к деревне, от клана к клану, вожди Талибана объединили свой призыв к более простому и чистому исламу с обращением к гордости и обиде пуштунов, предлагая пуштунам шанс вернуть своё истинное место. Как писал Сет Джонс: «…Стратегия Талибана была новаторской и безжалостно эффективной. В отличие от СССР они сосредоточили свои первые усилия на действиях снизу-вверх в сельском Афганистане, особенно на пуштунском юге. Они обращались к вождям племён и командирам ополчений так же, как и к их бойцам…они предлагали восстановить контроль над Кабулом, который тогда контролировал таджик Раббани…Это была стратегия, проводившаяся в жизнь даже на личном уровне: вожди Талибана, говорившие на местных наречиях, путешествовали по пуштунским деревням и районным центрам».

Вот почему Талибан оказался способен так быстро взять власть в Афганистане, застав американское правительство врасплох. «Пуштунская идентичность талибов позволила им идти по пуштунским регионам относительно легко – во многих случаях без единого выстрела». Талибан встретил сопротивление в первую очередь в не-пуштунских регионах. По словам влиятельного пуштунского мыслителя Анвар-уль Хака Ахади (который позже, при президенте Хамиде Карзае, станет главой центрального банка Афганистана) для многих пуштунов страх маргинализации своего народа был «…более значительным, чем падение коммунизма. Взлёт Талибана породил уверенность среди пуштунов, что их упадок остановлен».

Вождь Талибана, мулла Мухаммед Омар понимал лучше, чем кто-либо другой, искусство афганской племенной политики. Как писал Стив Колл в «Призрачных войнах», плохо образованный, одноглазый мулла из ничем не примечательного пуштунского клана был «маловероятным наследником пуштунской славы». Но Омар был мастером сплетения воедино фундаменталистского ислама с гордостью и символикой пуштунов. Весенним днём 1996 года, когда он добился лидерства, он собрал в Кандагаре более тысячи пуштунских вождей и богословов. Там он позвал их к гробнице великого пуштунского правителя Ахмад-шаха Дуррани, который после объединения пуштунских племён в 1747 году захватил Дели и расширил власть афганцев до Тибета. Когда Омар метафорически надел на себя плащ Дуррани, он взошёл на крышу соседней мечети и буквально набросил на себя то, что, теоретически, было «плащом святого пророка». Толпа пришла в восторг и нарекла его «Полководцем верных»

Но в конечном счёте Талибану не удалось преуспеть в объединении афганских пуштунов. В частности, потому что пакистанский план разделять и властвовать сработал именно так, как надо. Более умеренные, прозападные пуштуны во всё большей и большей степени находили религиозный фанатизм Талибана отталкивающим. Тесные связи Талибана и Пакистана также уменьшали его привлекательность в глазах обычных афганцев, боявшихся «пакистанизации» своей страны. Тем не менее, пуштунская идентичность Талибана и его готовность использовать пуштунский этнонационализм была ключевой частью его призыва, что и привлекло в орбиту этого движения множество пуштунов с удивительным спектром племенных, экономических и, в некоторой степени, идеологических предпосылок.

Этническая сторона Талибана была более суровой для непуштунского населения страны, которое регулярно становилось целью талибов. Например, в 1998 году Талибан расправился с 2000 узбеков и хазарейцев (которые, в свою очередь, в 1997 году расправились с талибами-пуштунами) и пытался уморить голодом ещё 160000. Талибан также преследовал и убивал таджиков, особенно в сельской местности.

США никогда не поняли этническую сторону Талибана. В 1980-е и в начале 1990-х годов мы понимали только то, что муджахеддины – это антикоммунисты и потому наши друзья. Излишне было бы говорить, что мы быстро охладели к нашим союзникам, «борцам за свободу» - особенно после того, как мы узнали, что они не позволяют девочкам ходить в школы, истребляют целые общины и варварски уничтожили древнюю статую Будды в долине Бамиан. Осама бен Ладен официально провозгласил создание аль-Каиды на контролируемой талибами территории Афганистана, заявив миру, что долгом «каждого мусульманина» является убийство американцев «в любой стране, где оно возможно». Но когда стало ясно, что Талибан нам не друг – в особенности, когда они отказались выдать бен Ладен после теракта 11 сентября – мы просто сменили очки Холодной войны на очки антитеррористические или антиисламистские. Мы переделали Талибан в банду мулл, прячущихся по пещерам, и вновь не смогли понять решающее значение этничности.

Американское вторжение в Афганистан

В октябре 2001 года, всего через несколько месяцев после терактов 11 сентября на волне коллективной скорби и гнева мы послали войска в Афганистан. Мы продолжили делать ужасные просчёты, неоднократно недооценивая важность племенной и этнической идентичности.

Впечатляющим было то, что мы свергли власть Талибана всего за 75 дней. Но сделав это мы объединили силы с Северным Альянсом, который возглавляли узбекские и таджикские полевые командиры и который считался антипуштунским. По мнению эксперта по контртерроризму Хасана Аббаса узбекский полевой командир Абдул Рашид Дустум, один из командиров Северного Альянса, «безжалостно убивал тысячи пехотинцев Талибана», хотя многие из них уже сдались в плен. За Дустумом «знали подобные склонности, но в этот раз он сделал это за деньги ЦРУ». В другом ужасающем эпизоде солдаты Дустума загнали пленных талибов в контейнеры и не давали им ни еды, ни воды. Хотя позже Дустум настаивал на том, что смертей пленных никто не хотел, «сотни задохнулись насмерть в этих контейнерах. Ещё больше погибло, когда солдаты Дустума начали стрелять по контейнерам». Трупы были захоронены в братской могиле…Погибло 1500 пленных талибов».

Большинство пуштунов – включая тех, кто не сочувствовал Талибану – считали жестокость Дустума актом этнической мести. Для них он был массовым убийцей пуштунов. Когда Дустум стал «американским полевым командиром», это пуштунов не очень обрадовало.

Мы усложнили проблему, когда пост-талибское правительство, которое мы помогли создать, обозлило пуштунов по всей стране, казалось, исключая их [из политической жизни и государственной службы], благоволило конкурирующим этническим группам. На конференции в Бонне, на которую серьёзно влияли США и определявшей «будущее Афганистана», Афганистан был представлен командой, состоявшей из узбеков, таджиков, хазарейцев из Северного Альянса и небольшого числа пуштунов-эмигрантов. Американская политика в Афганистане заключалась в исключении из политической жизни почти всех «отдалённо связанных с Талибаном», включая тысячи более умеренных пуштунов, которые были связаны с талибами только клановыми связями или которые работали на Талибан, но не принимали его джихадистскую идеологию.

Более того, казалось (и до определённой степени это было верно), что США передают ключевые позиции в стране главным соперникам пуштунов, таджикам, многие из которых были известны своей коррумпированностью и патронажем. Хотя президент Хамид Карзай был пуштуном, таджики занимали большинство министерских постов, включая посты начальника генштаба, директора военной разведки, главного армейского инспектора и директора сил по борьбе с наркотиками. Хотя таджики составляют только 24% от населения Афганистана, 70% командиров армейских корпусов в поддерживаемой американцами афганской национальной армии были таджиками. И пока американские авиаудары наносились по преимущественно пуштунским регионам, а таджики богатели, горькая присказка появилась у афганских пуштунов: «Мы получаем пули, а они доллары». Многие, кто вначале приветствовал американскую военную интервенцию в 2001 году, всё больше отдалялись от нового проамериканского режима, который оставил пуштунов в самом низу индекса развития человека.

После того как американские и коалиционные войска «победили» Талибан – а на деле вынудили многих талибских пехотинцев уйти в горы – мы, по сути, отвернулись от страны. Пока наше внимание было приковано к Ираку, мы не смогли внедрить никаких мер, обеспечивающих безопасность или доступ афганцев к основным услугам. Это было грубой ошибкой. Одной из сильных сторон Талибана было то, что он положил конец разгулу вымогательства, изнасилований, грабежа и похищений – и после того, как США разгромили Талибан, вновь настало беззаконие и коррупция.

В декабре 2001 года вице-президент Чейни заявил: «Талибан разгромлен навсегда». К 2010 году Талибан вернул контроль над крупными кусками территории восточного и южного Афганистана – несмотря на то, что США потратили на войну потрясающее воображение сумму в 650 миллиардов долларов и пожертвовали жизнями 2200 американских солдат. В 2016 году американские войска в Афганистане отчитались, что 43% округов в Афганистане либо являются «спорными», либо находятся под контролем или влиянием талибов. В марте 2017 года Талибан вернул контроль над ключевой провинцией Гильменд – регионом, известным своим производством опийного мака, который до того британские и американские войска защищали с большими потерями. По мнению аналитика по безопасности CNN это стало возможным, потому что «…у талибов есть народная поддержка, а у кабульского правительства её нет. Чем дальше от Кабула, тем хуже становится ситуация». Меж тем Афганистан снова стал эпицентром терроризма, он привлекает членов аль-Каиды, ИГИЛ [запрещено в РФ. Переводчик] и пакистанского Талибана (которые убили 132 школьника в Пешаваре в 2014 году).

Со времён Холодной войны и до настоящего времени наша афганская политика была колоссальным провалом. В устрашающей степени это происходит из-за того, что мы либо не смогли понять, либо предпочли проигнорировать сложную племенную политику страны. То, что генерал Стенли Маккристал сказал в 2009 году о возглавляемых НАТО силах безопасности, конечно, верно и для американской политики в целом: мы «недостаточно изучали народы Афганистана, чьи нужды, идентичности и претензии разнятся от региона к региону и от долины к долине». Поэтому, так же, как и во Вьетнаме, почти каждый наш шаг в Афганистане был практически идеален для того, чтобы настроить против нас значительную часть населения против нас.

В особенности мы никогда не поняли и не решили – фактически, никогда даже не пытались решить – пуштунскую проблему. Пуштуны считают Афганистан своей страной. Они основали её и последовательно правили ей более двухсот лет; они победили две супердержавы – Британию и Россию. Но как бы они ни презирали Талибан, пуштуны не намерены поддерживать любой режим, который, с их точки зрения, будет подчинять пуштунский народ его ненавистным этническим конкурентам.

Сейчас появилось множество прекрасных и проницательных книг и статей с заголовками вроде «Пуштунский вопрос», «Пуштунская проблема», «Пуштунская дилемма», на которые, надеюсь, американские политические деятели обращают внимание. Но, как всегда, они несколько запоздали.

Глава 4. Ирак

Группа имамов пришла, чтобы повидаться со мной, среди них были как курды, арабы и туркмены, и как шииты, так и сунниты…Я спросила их, чем я могу помочь. «Вы знаете, что нам надо», возразил мне один из них. «Америка не вторглась бы, не разузнав заранее всё о нас и о том, что нам надо». Эмма Скай, «Распутывание».

Вы не можете вырваться из партизанской войны промышленных масштабов убийствами или взятием пленных. Генерал Дэвид Петреус.

В 2003 году американские руководители и политические деятели думали, что у них есть правильные внешнеполитические модели, которыми можно руководствоваться при вторжении в Ирак: Германия и Япония после Второй Мировой войны. В обеих странах мы низложили авторитарные режимы, освободили население, демократизировали эти страны и ввели в них либеральные конституции – всё с необычайным успехом, приведшим к миру и процветанию. Как сказал президент Буш-младший: «Было время, когда многие говорили, что немецкая и японская культуры не способны поддерживать демократические ценности. Ну, они ошибались. Сегодня говорят то же самое об Ираке. Они ошибаются».

В результате США вторглись в Ирак, настроенные очень оптимистично. «Мы поможем иракскому народу создать миролюбивую и демократическую страну в сердце Ближнего Востока», сказал президент Буш-младший и позже добавил, что «…Взлёт свободы в этом жизненно-важном регионе уничтожит условия, питающие радикализм и идеологии убийства, и сделает жизнь нашей нации более безопасной». Схожим образом вице-президент Чейни предсказывал, что после освобождения Ирака «Улицы Багдада и Басры взорвутся радостью» и что «свободолюбивые люди региона получат шанс на продвижение ценностей, которые создадут длительный мир». За несколько месяцев до войны аналитики ЦРУ были настолько уверены, что иракцы окажут американским войскам тёплый приём, что один из оперативников предложил «провезти в страну сотни маленьких американских флажков, чтобы благодарные иракцы махали ими освободителям».

Конечно же, ничего из вышеперечисленного не случилось. Наоборот, так же как и во Вьетнаме и в Афганистане, мы обнаружили, что ведём войну, которую невозможно выиграть, что нас ненавидят люди, которым мы, теоретически, пытаемся помочь. Вместо того, чтобы создать сияющий образец демократии свободного рынка на Ближнем Востоке мы породили ИГИЛ [запрещён в РФ. Переводчик].

Проблема была в том, что Япония и Германия были неправильными «моделями для сравнения». С точки зрения племенной политики они были полными противоположностями Ирака. Обе страны были исключительно гомогенны в этническом отношении – Япония была такой всегда, Германия стала такой к 1945 году после истребления большинства «неарийцев». Иными словами, послевоенная демократизация в обеих этих странах шла в условиях относительного отсутствия религиозного или этнического раскола.

К сожалению, гораздо лучшая аналогия была у нас прямо под носом: Югославия 1990-х годов. Как и Ирак, Югославия была многонациональным государством (в ней жили сербы, хорваты, словенцы, бошняки и т.д.) с долгой историей этнических конфликтов. Приведём только один пример: в годы Второй Мировой войны хорваты при поддержке нацистов истребили тысячи сербов в концентрационных лагерях. В Югославии был религиозный раскол (на католиков, православных и мусульман). В ней было меньшинство, господствующее через рынок (хорваты, которые, как и словенцы, были богаче чем более многочисленные и менее экономически развитые сербы). В ней была относительно слабая национальная идентичность (как и Ирак, Югославия была создана после Первой Мировой войны). И всё это достаточно успешно удерживалось вместе железным кулаком харизматичного военного диктатора (Иосипа Броза Тито). При многодесятилетнем правлении Тито разные этносы Югославии жили относительно мирно, сербы и хорваты часто женились друг на друге, хотя этническое напряжение кипело под поверхностью.

Но когда в начале 1990-х годов в Югославии началась демократизация, то её результатом стали вовсе не мир и процветание. Пришли этническая демагогия, этническая война и этнические чистки – тип насилия, невиданный в Европе со времён Холокоста. Появились концлагеря. Сербы убивали хорватов, хорваты убивали сербов, сербы истребляли бошняков. Сербы, жившие с хорватами, бок о бок внезапно стали аплодировать, когда их вожди говорили: «Мы будем убивать хорватов ржавыми ложками, так будет больнее!».

Югославия, не Япония или Германия, была бы более поучительным сравнением в случае Ирака. В 2003 году Ирак тоже полиэтничной нацией с глубокими этнорелигиозными линиями раскола между арабами-суннитами, арабами-шиитами, курдами и христианами (хотя большинство курдов в Ираке также являются суннитами, я буду использовать термин «сунниты» только относительно арабов-суннитов). Ирак тоже был страной с относительно слабой национальной идентичностью, которой десятилетиями правил железной рукой военный диктатор. И, как и в Югославии, в Ираке было своё господствующее через рынок меньшинство.

Господство суннитского меньшинства в Ираке

В канун американского вторжения суннитское меньшинство Ирака, насчитывавшее примерно 15% от общего населения страны, господствовало над страной в экономическом, политическом и военном отношении. Шииты же, наоборот, составляли большинство сельской бедноты – так же, как и городской бедноты, проживавшей в трущобах в пригороде Багдада и других крупных иракских городов.

Сунниты веками господствовали в Ираке, сперва при власти суннитской династии Османов, затем при британцах, которые используя стратегия «разделяй и властвуй» косвенно управляли Ираком посредством суннитских элит, маргинализовав шиитов и курдов. В 1968 году власть в Ираке захватила партия БААС, которая несмотря на свою формальную приверженность секуляризму и арабскому единству, быстро стала орудием суннитского господства.

Но Саддам Хусейн, почти культовый лидер баасистов, вывел суннитский фаворитизм (и закабаление шиитского большинства) на новый уровень. После того, как он стал президентом Ирака в 1979 году, Хусейн заполнил ряды иракской армии, бюрократии и интеллигенции суннитами. При его режиме сунниты – особенно родом из его клана и родного города – занимали важнейшие правительственные посты и контролировали значительные нефтяные богатства страны, баасисты занимали ключевые посты в национализированной нефтяной компании.

Одновременно Саддам беспощадно преследовал и подавлял иракских шиитов и курдов. Ему угрожало растущее влияние шиитского духовенства и многочисленное шиитское население – и он запретил шиитские религиозные праздники и арестовывал, и казнил известных представителей шиитского духовенства. Целые шиитские деревни сжигались дотла и сотни тысяч шиитов и курдов были убиты или изгнаны. После того, как в 1991 году шииты и курды восстали, Саддам им жестоко отомстил, использовав химическое оружие и казнив бесчисленное множество людей, включая детей и женщин, чьи тела были зарыты в братских могилах.

Таким было состояние Ирака, когда в 2003 году туда вторглись американские войска и за несколько недель разрушили режим Хусейна. Сунниты были привилегированным правящим меньшинством, а шииты – давно угнетаемым большинством в 60% с глубоким чувством рессентимента и жаждой мести. Опасности быстрой демократизации – особенно с учётом недавних событий в Югославии – должны были быть очевидными. У шиитов было на что точить зуб, а у суннитского меньшинства были все причины бояться правления большинства и сопротивляться ему. Но большинство американских политических деятелей, связанных с внешней политикой, и лидеров общественного мнения, казалось, думало, что шиитско-суннитский раскол не является серьёзным делом и неоднократно приуменьшало его значение.

Сенатор Джон Маккейн говорил в 2003 году: «Нет истории жестоких схваток между суннитами и шиитами, так что, я думаю, они, вероятно, смогут ужиться». Консервативный комментатор Уильям Кристол говорил: «В большинстве арабских стран живут и сунниты, и шииты, и в большинстве своём они прекрасно живут вместе». Выступая перед комитетом Палаты Представителей по бюджету тогдашний заместитель министра обороны Пол Вулфовиц заметил, что в сравнении с Балканами «в Ираке не было сведений о борьбе разных этнических ополчений…Там живут арабы, 23 миллиона самых образованных людей в арабском мире, которые будут приветствовать нас как освободителей».

Хуже того, творцы американской политики верили в то, что демократизация является решением проблемы напряжённости между шиитами и суннитами. Профессора Гарварда Ной Фельдман, один из главных авторов новой иракской конституции, был уверен, что демократический процесс объединит суннитов и шиитов: «…можно с уверенностью предсказать, что обычная политика возымеет своё действие и шииты разделятся на множество партий, которые, в свою очередь, будут искать в суннитах партнёров для создания парламентского большинства». К сожалению, демократизация привела к прямо противоположному результату.

Несение демократии в Ираке

Практически с момента прибытия американских войск в Ирак, суннитские повстанцы стали вести боевые действия против американских захватчиков, которые, как они верили (и были правы), дадут власть шиитскому большинству. Трудно переоценить степень незнания местных условий американцами, прибывшими в Ирак. Так, из старших чиновников Временной коалиционной администрации только один мог говорить по-арабски. Главным критерием отбора в эту администрацию был консерватизм и лояльность администрации Буша-младшего; желавших работать там спрашивали голосовали ли они за Буша-младшего и «поддерживают ли они решение Верховного Суда по делу Ро против Уэйда». Невежество Временной коалиционной администрации относительно Ирака, особенно о динамике взаимоотношений между шиитами и суннитами, привело к серии катастрофических решений.

Например, страх суннитов и их неприязнь [к США] подстегнул катастрофический приказ Временной коалиционной администрации в мае 2003 года о «де-баасизации», по которому «все, состоявшие в первых четырёх разрядах БААС, должны быть уволены и их более никогда не следует допускать на государственные должности». Как сказал десять лет спустя генерал Стенли Маккристал: «де-баасизация усилила страхи суннитов, что падение Саддама сделает их бесправными перед лицом шиитского большинства». Де-баасизация также лишила страну – чья экономика уже была разрушена войной – столь остро требовавшихся ей опытных людей. Больницы обнаружили себя без докторов, министерства чуть ли не за одну ночь лишились своего делового опыта.

Но, вероятно, худшим американским решением было полностью распустить иракскую армию. Мгновенно мы создали от 250000 до 350000 безработных, разозлённых суннитов, которые остались без средств к существованию, но у которых было оружие и никаких других навыков, кроме умения его применять. Многие из них присоединились к суннитским повстанческим группировкам, включая аль-Каиду и ИГИЛ, и стали воевать с США. В 2015 году один эксперт подсчитал, что 60% значимых фигур в ИГИЛ – это бывшие баасисты. Бывший офицер армейской разведки Ирака, потерявший работу с роспуском армии, прокомментировал эту эволюцию так: «…люди, руководящие военными операциями ИГИЛ, были лучшими офицерами иракской армии».

Тогда же, в 2003 году, американским решением для такого весьма нестабильного положения дел стала немедленная демократизация. Командирам коалиционных войск приказали сверху, где практически ничего не зная о положении дел на местах, организовать местные выборы и отпечатать бюллетени. Немедленно появились опасные симптомы. Например, в июне 2003 года, в Наджафе, коалиция устроила выбора, но затем вынуждена была их отменить, к своему смущению, когда стало ясно, что «…во многих районах самыми организованными политическими группами являются противники коалиции, экстремисты и остатки баасистов… у них есть преимущество перед прочим группами».

Тем не менее, США настояли на демократизации и в декабре 2005 года, за три дня до первых иракских общенациональных выборов, президент Буш-младший приветствовал предстоящее голосование как «примечательное преображение страны, у которой почти не было опыта демократии и которая борется, чтобы преодолеть наследие одной из худших диктатур в мире». Он с гордостью говорил о «сотнях партий и коалиций», которые зарегистрировались для участия в выборах, и о кандидатах, которые «устраивают митинги и излагают свои взгляды» по всей стране.

К сожалению, появившиеся политические партии отражали и накаляли раскол Ирака по этническим и конфессиональным линиям. Шииты голосовали за шиитов, сунниты за суннитов, курды за курдов. Как позже скажет генерал Дэвид Петреус: «Выборы укрепили положение сект, поскольку иракцы голосовали преимущественно исходя из своей этнической и конфессиональной принадлежности».

Иными словами, выборы 2005 года не сделали ничего для объединения народа или сбить накал межконфессионального противостояния. Наоборот, насилие быстро набирало обороты. В Багдаде летучие шиитские эскадроны смерти терроризировали и убивали суннитов. Одновременно с этим воинствующие сунниты вели свою кампанию террора. Один из их вождей, Абу аль-Заркави объявил «тотальную войну» шиитам, американцам, коалиционным войскам и демократии. В 2006 году взрыв в мечети аль-Аскари, одном из самых святых мест шиизма, дал начало жестокой межконфессиональной войне, так как разъярённые шииты отомстили, устроив в следующие несколько дней взрывы в более чем двадцати суннитских мечетях. Умерло больше тысячи человек, что поставило Ирак на грань гражданской войны между шиитами и суннитами.

Что же США – с военной точки зрения – сделали, чтобы остановить насилие? К 2006 году население Америки устало от войны и американские военные были уже морально готовы к «стратегии ухода». Приказы из Вашингтона требовали минимизации потерь, поэтому американские войска отступили на хорошо укреплённые базы передового развёртывания. Иными словами, пока Ирак скатывался в хаос, американские войска отсиживались, по сути, пытаясь избежать контактов с иракцами. Когда смущённый солдат с одной такой базы передового развёртывания спросил капитана, что от них требуется делать, тот ответил: «Мы здесь, чтобы охранять грузовики с мороженым, едущие на север, чтобы там их охранял кто-нибудь другой».

Могли бы мы справиться лучше, если бы не были столь слепы к племенной политике в Ираке – если бы мы обращали больше внимания и если бы мы работали с самыми важными групповыми связями и лояльностями в стране? Есть серьёзные доказательства положительного ответа на этот вопрос.

«Большая волна» 2007 года

В море внешнеполитических провалов США наслаждались кратким моментом успеха в Ираке, когда президент Буш-младший приказал отправить туда дополнительные двадцать тысяч солдат в 2007 году, что серьёзно сократило как межконфессиональное насилие, так и уровень потерь гражданских лиц и американских военных. Большинство американцев, однако, очень плохо себе представляли, что такое «большая волна», в частности, потому что её изваляли в грязи партийных распрей и сваливания вины друг на друга. Но «большая волна» достойна подробного рассмотрения, потому что она даёт конкретный пример того, что на может быть похожа более эффективная, учитывающая племенной фактор американская внешняя политика.

Хотя дополнительные американские войска – отправленные в первую очередь в Багдад и в провинцию аль-Анбар – были, конечно, ключевым фактором, «большая волна» была успешной только потому, что её сопровождал разворот наших подходов к населению на 180 градусов. Впервые за время пребывания в Ираке американские войска стали проводить политику, учитывающую этнический фактор, сосредоточенную на группах. «Большая война» была выиграна племя за племенем, вождём за вождём, кварталом за кварталом.

Её история началась почти за два года до 2007 года, и она связана с малоизвестным тогда полковником Г.Р. Макмастером, который позже станет советником президента Дональда Трампа по вопросам национальной безопасности.

Весной 2005 года Макмастер и его войска прибыли в город Талль-Афар в северном Ираке, этот город тогда контролировался суннитскими повстанцами и был умыт ими кровью.

После двух деморализующих лет в Ираке Макмастер стал остро осознавать недостатки американской политики: «Когда мы пришли в Ирак не понимали сложности – что означает жизнь при жестокой диктатуре в стране с этническим и конфессиональным делением…Мы сделали много ошибок. Мы были похожи на слепого человека, который пытался сделать что-то правильное, но сломал много вещей». Известный своим нонконформизмом Макмастер решил применить совершенно иной подход – попытаться понять и использовать сложное деление на группы и идентичности в Ираке.

Макмастер начал с того, что приказал своим войскам ускоренно изучить обычаи и устои местных групп. Как пишет Джордж Паркер: «…Полк купил дюжину арабских дишдаши, которые американцы называли «платьями для мужчин» и разыгрывали реалистичные сценки с солдатами и арабо-американцами, игравшими роль иракцев… На стены домов вешались изображения шиитских святых и политиков и солдат просили сделать выводы о жителях этих домов. Солдаты, которые занимались обысками домов, сообщали то, что им было нужно только после того, как они садились вместе с хозяевами дома три или четыре раза, пили с ними чай и задавали правильные вопросы».

Макмастер запретил своим солдатам использовать оскорбительные для арабов определения, вроде «хаджи», и говорил им: «Каждый раз, когда вы неуважительно относитесь к иракцу, вы работаете на врага». Он также заставил часть своих солдат учить арабский и заказал сотни экземпляров «Современной истории Ирака» Феба Марра. Более того вместо того, чтобы сосредотачивать своих солдат на базе, Макмастер постоянно отправлял свои войска взаимодействовать с местным населением, чтобы создать с местными доверительные отношения и чтобы они могли оценить сложную динамику групп и структуру власти в Телль-Афаре. Один из командиров роты в частях Макмастера тратил от сорока до пятидесяти часов в неделю на общение с одним за другим вождями дюжин племён, населявших город: «…сперва с шиитскими шейхами, чтобы убедить их, что на американцев можно положиться в смысле обеспечения безопасности шиитских кварталов; а потом с суннитскими шейхами, многие из которых активно или пассивно поддерживали повстанцев».

Макмастер начал выстраивать альянсы с важнейшими племенными вождями. Он понимал, что единственным способом разбить повстанцев является убедить шиитов и суннитов работать вместе против экстремистов, чья жестокость и убийства без разбору усеяли ужаснувшийся Таль-Афар обезглавленными трупами. Его задача была исключительно трудной: повстанцы были суннитами, а местные суннитские племена ненавидели и боялись шиитов, контролировавших местную полицию. Но вопреки всему, с помощью болезненного процесса постепенного убеждения на местах, часто по одному вождю за раз, Макмастер добился успеха. Вбив клин между умеренными суннитами и экстремистами и убедив суннитских и шиитских племенных вождей сотрудничать друг с другом, Макмастер и его люди квартал за кварталом очистили Таль-Афар от повстанцев. Через шесть месяцев после прибытия Макмастера положение в Таль-Афаре стабилизировалось, а уровень межконфессионального насилия резко упал.

Таль-Афар был первой успешной контрповстанческой крупномасштабной американской операцией в Ираке – одиноким лучом света за годы длительных неудач. Опираясь на успех Макмастера, американские войска применили похожую тактику в Рамади, столице провинции аль-Анбар в центральном Ираке.

К 2006 году многим анбарским суннитам, ранее поддерживавшим повстанцев, стали отвратительны жестокость аль-Каиды и её полное безразличие к человеческим жизням. «Любому, пойманному за курением, рубили пальцы», писал полковник в отставке (а теперь профессор) Питер Мансур, «трупы убитых иракцев минировались, чтобы члены их семей, пришедшие их хоронить, получали ранения или гибли». Более того, многие руководители аль-Каиды были иностранцами, и они казнили даже уважаемых суннитских племенных вождей, если те отказывались сотрудничать. Во время того, что сейчас известно как «суннитское пробуждение», многие сунниты провинции Анбар стали противниками аль-Каиды.

Полковник Шон Макфарлан, командир бригады, расположенной в Рамади, застал начало этого процесса. Развивая связи с суннитскими племенными шейхами и тесно работая с ними, Макфарлан вводил одно суннитское племя за другим в орбиту влияния США. Он привлекал к себе талантливых людей, вроде капитана Трэвиса Патрикина, который говорил по-арабски и прекрасно знал арабскую племенную культуру и который «…за бесчисленными чашками чая и сотнями сигарет…чудесно работал с племенными вождями». (Патрикин был убит в 2006 году, взорвавшись на придорожной мине).

Критически важным было то, что Макфарлан и его войска убедили суннитских вождей в том, что их соплеменникам стоит записываться в местные новые полицейские силы, которые вооружали и обучали американские войска. Наличие местной полиции, действительно знавшей местность и способной выявлять повстанцев и бандитов, кардинально изменило положение. Новая полиция защищала население от атак возмездия аль-Каиды и обеспечивала американские войска «сведениями о культуре и местности, которые позволили получить огромное количество разведданных об аль-Каиде и других повстанческих группах». Внезапно оказалось, что американские войска и их партнёры способны захватывать сотни людей, подозреваемых в том, что они члены аль-Каиды, и перехватывать грузы с оружием для аль-Каиды.

Вместо того, чтобы рассматривать иракские племена как анахронизм, как это делала поначалу Временная коалиционная администрация или не считать их значимым фактором, как это делал Волфовиц в 2003 году, новые руководители американского контингента, вроде бригадного генерала Джона Аллена, понимали, что «племенное общество является в Ираке тектонической плитой, на которой всё и стоит». Со своими новыми суннитскими партнёрами американские войска чистили один квартал за другим, а затем «запирали» их, позволяя туда проходить лишь тем, у кого были регистрационные карты. К ноябрю 2006 года регион вокруг Рамади был практически освобождён от повстанцев из аль-Каиды. К лету 2007 года силы коалиции вернули под свой контроль большую часть провинции аль-Анбар.

Таль-Афар и Рамади стали черновиками для генерала Дэвида Петреуса, когда он принял командование силами коалиции в Ираке и когда взял на себя ответственность за «большую волну» в феврале 2007 года. Перед Петреусом стояли очень серьёзные и внушающие страх проблемы. Страна всё ещё не оправилась от межконфессионального насилия, развязанного взрывом в шиитской мечети аль-Аскари, и почти четыреста тысяч иракцев вынуждены были покинуть свои дома. Насилие достигло сюрреальных уровней, «в среднем в одном только Багдаде каждый день совершалось пятьдесят нападений и три взрыва заминированных автомобилей».

Петреусу было ясно, что та стратегия, которой ранее годами придерживались американские войска – в основе своей, использование подавляющего превосходства в силах для уничтожения максимального количества повстанцев – провалилась. Как он заметил, «операция, во время которой убили пятерых повстанцев» контрпродуктивна, если ведёт к «вербовке пятидесяти новых повстанцев». Вместо неё он применил совершенно другой подход, который первыми применили Макмастер и Макфарлан. Как понял Петреус, «большая идея» Телль-Афара и Рамади «была в том, что стабильность могла быть достигнута вовлечением снизу вверх племён и других суннитских групп так же, как и с помощью направляемого сверху вниз примирения с помощью иракского правительства».

Целью «большой волны» был Багдад, бывший на грани коллапса; каждая сторона считала его «ключом к победе или к поражению». План, принятый Петреусом, уделял исключительное внимание иракской племенной политике. Один из важнейших документов, лежавшим в основе «большой волны» была работа по стратегии военного историка Фредерика Кагана из Американского Института Предпринимательства, которая включала в себя цветную карту, делившую Багдад район за районом, иногда квартал за кварталом, на те, в которых было «преобладание шиитов», «преобладание суннитов» и «смешанные».

Как и в Рамади, американские командиры активно использовали мужчин и женщин, которые прекрасно знали этнические и конфессиональные движущие силы Ирака. Это касалось и «мозгового треста» генерала Петреуса: учёных, журналистов, военных историков, офицеров вроде британского бригадира Найджела Альвина Фостера, который, послужив в Ираке в составе Временной коалиционной администрации, был весьма критичен к американской «культурной бездарности». («Если сказать вкратце», говорил Фостер о тех временах, «я никогда не видел, чтобы такая хорошая компания ненамеренно злила так много народу»). На местности коалиция во всё большей степени полагалась на людей вроде замечательной Эммы Скай, эксперта по Ближнему Востоку, получившей образование в Оксфорде и жившей в регионе на протяжении многих лет, и подполковника Ники Брукса, который обладал «энциклопедическими познаниями» о живущих в Ираке группах и подгруппах и в мельчайших подробностях знал, как связаны друг с другом племенные вожди.

Так же, как и в Телль-Афаре и Рамади, американские войска больше не сосредотачивались в безопасных базах передового развёртывания, одновременно пытаясь убить всех, кто когда-либо участвовал в повстанческом движении. Наоборот, американские войска отправляли жить среди населения Багдада, «а не совершать рейды со своих далёких безопасных баз». Как Петреус объяснял в докладе тогдашнему министру обороны Роберту Гейтсу: «…Проживая среди местного населения мы укрепляем движения Пробуждения, которое уже существует, и усиливаем местные общины, что решили отвергнуть экстремизм. Мы стали более ясно понимать, что шейхи и племена играют важную роль, выступая организующими структурами в рамках иракской культуры чести».

США, взяв пример с британцев, стали использовать свой вариант стратегии «разделяй и властвуй», чтобы победить повстанцев. Как позже заметил Маккристал, они искали «группы, которым не нравились самые крайние полюса» и пытались отделить их от «непримиримых» - групп, намеренных вести повстанческую деятельность до конца. Маккристал писал: «Ключевым было почувствовать трещины между группами и ударить по ним».

Сейчас эксперты согласны с тем, что просто размещение дополнительных двадцати тысяч солдат не помогло бы, если бы американские командиры «не прекратили бы борьбу с племенной структурой, вместо этого став сотрудничать с ней», выстраивая альянсы с влиятельными шейхами и местными вождями как суннитов, так и шиитов. По любой мерке, новый подход был беспрецедентно успешен. Всего лишь за девять месяцев, от пика межконфессионального конфликта в декабре 2006 года до сентября 2007 года, потери гражданского населения упали на 45% по Ираку в целом и почти на 70% в Багдаде. Хотя потери сил коалиции возросли в первой половине 2007 года, в июле случился перелом и после него цифры потерь резко упали. Как свидетельствовал Петреус перед скептично настроенным Конгрессом в сентябре 2007 года, «за последние 8 месяцев мы значительно сократили количество мест, где аль-Каида имеет убежища…Самое значительным изменением за последние шесть месяцев стало то, что племена и местное население всё больше и больше отвергает аль-Каиду и прочих экстремистов».

Реально необычным было то, что мы смогли достичь документально подтверждённого успеха – вернули потерянные города, сократили потери как американцев, так и иракского гражданского населения, добились того, что ранее враждовавшие друг с другом сунниты и шииты стали воевать на стороне США – в наихудших обстоятельствах из возможных, когда бушевали как межконфессиональная вражда, так и антиамериканские настроения. Но сделанные раньше фундаментальные ошибки означали, что даже самые блестящие и обращающие пристальное внимание на этнические группы подходы, принятые спустя три года после совершения этих ошибок, будут с трудом исправлять последствия этих ошибок. Отменить драконовский приказ о дебаасизации, например, оказалось невозможным. Отрезвляюще представить, какого успеха мы могли бы добиться, если бы мы начали Иракскую войну, понимая исключительную важность сложной племенной структуры Ирака

Демократия и иракская племенная политика

Часто говорится, что «большая волна» была слишком поздно и слишком маленькой. Это может быть истинным, но, взглянув на ситуацию под другим углом, можно сказать, что наши военные успехи, достигнутые за счёт внимания к племенному фактору, были разрушены тем, что на политическом фронте мы по-прежнему оставались невероятно слепыми в этом аспекте.

Декабрьские выборы 2005 года дали представителям шиитского большинства контроль над новым иракским парламентом. Не появилось гармоничных мультиэтничных парламентских коалиций. Пост премьер-министра получил Нури аль-Малики, бывший диссидент, которого поддержали США. Уму непостижимо то, что когда американское правительство решило поддержать аль-Малики – в надежде, что он объединит страну – мы обращали так мало внимания на его связь с группой, в которой он был рождён и которой был воспитан. Невероятно, но мы не заметили или не придали значения тому, что аль-Малики – убеждённый шиит, который всю свою жизнь ненавидел суннитов и боролся с ними. Дед аль-Малики был известным шиитским революционером. Его отец был посажен в тюрьму суннитской партией БААС, сам аль-Малики в итоге бежал из страны, после того как Саддам Хусейн приговорил его к смертной казни за членство в секретной шиитской организации. Аль-Малики открыто говорил о том, что в 1979 году офицеры, сунниты-баасисты «арестовали всех, у кого были связи со мной», включая двух его братьев, и казнили семьдесят шесть человек в его деревне.

Возможно, мы помнили о Нельсоне Манделе – который поднялся над ненавистью и простил бывших угнетателей – но если задуматься над этим вопросом хоть на секунду, то неудивительно, что как только аль-Малики оказался у власти, он начал исключать суннитов из политической жизни, преследовать их, сажать в тюрьмы и казнить. После избрания президента Обамы и начала вывода американских войск аль-Малики отбросил всякую видимость примирения и начал проводить открыто-конфессиональную политику. Он выдавливал суннитов из политического процесса, разгонял мирные суннитские протесты и без суда отправил в тюрьмы тысячи суннитов. В то самое время, когда президент Барак Обама хвалил аль-Малики в Белом Доме за «сохранение сильного, процветающего, инклюзивного и демократического Ирака», шиитские ополчения терроризировали суннитов, тысячами изгоняя их из домов и казнили семьдесят двух гражданских в провинции Дияла. Со времен многие сунниты всех толков стали верить в то, что аль-Малики является марионеткой шиитского иранского правительства, намеренного устроить им геноцид.

Так родился ИГИЛ, также известный как ИГИС, Даеш или Исламское Государство. ИГИЛ – это многое. Это и фантазийный халифат, отвергающий национальные государства; и отпрыск аль-Каиды, затмивший своего родителя; и апокалиптический культ, который убивает, насилует и сжигает. Но в основе своей ИГИЛ – это движение, созданное, возглавляемое и составленное из суннитов, которые чувствовали, что их преследует и репрессирует шиитское правительство Ирака.

Разумеется, ключевым различием между ИГИЛ и аль-Каидой, которые теперь являются конкурирующими террористическими организациями – является то, что первые открыто сделали своей целью шиитов. ИГИЛ-овский халифат является открыто суннитским, столь же нацеленным на убийство шиитских «отступников», как и на убийство западных «неверных». Аль-Заркави (который теперь считается основателем ИГ) до того, как его убил американский авиаудар, вызывал отвращение у бен Ладена из-за того, что настаивал на том, что «всех щитов следует казнить». Мать бен Ладена была шииткой.

Невозможно понять шокирующие успехи ИГИЛ, не поняв этнополитическую динамику послевоенного Ирака. Иракские арабы-сунниты правильно понимали то, что демократия лишит их власти и – независимо от того, что говорит слепая в этнических вопросах конституция, написанная американцами – оставит их на милость шиитского большинства. И для США верхом наивности было ожидать, что иракские шииты забудут века суннитской жестокости и угнетения.

Фактом является то, что хотя многие, если не большинство, иракских суннитов ненавидят ИГИЛ, они часто боятся и ненавидят призрак господства шиитов ещё сильнее. Даже состоятельные и хорошо образованные суннитские профессора и учёные часто предпочитали ИГИЛ Нури аль-Малики, которого в 2014 году вынудили уйти в отставку. Как сказал ветеран ближневосточной журналистики Патрик Кокбёрн, «Не господин аль-Малики виноват во всём плохом, что случилось плохого в Ираке, но он сыграл главную роль в том, чтобы толкнуть суннитскую общину в объятия ИГИЛ».

Сунниты продолжают чувствовать себя бесправными и маргинализованными и при преемнике аль-Малики Хайдере аль-Абади. Даже в 2016 году, согласно данным Фонда Карнеги, примерно 25% иракских суннитов «продолжает поддерживать Исламское Государство. В Мосуле, втором городе страны, большинство населения, кажется, либо поддерживает ИГ, либо проявляет безразличие по этому вопросу». А пока США сосредоточены на ИГИЛ, реальным выгодоприобретателем ситуации становится шиитский Иран. США потратили один триллион долларов на войну в Ираке; погибло 4500 американцев. Но четырнадцать лет после свержения Саддама Хусейна, мощь Ирана усиливается и у Тегерана теперь больше влияния на Багдад, чем у Вашингтона.

Триумфализм и этнонационализм в мире после Холодной войны

Наш провал в Ираке был частью более широкого образа действия американской внешней политики после завершения Холодной войны. После краха Советского Союза, в американских политических кругах утвердился триумфальный консенсус. Коммунизм и авторитаризм проиграли, поэтому правильной политической комбинацией являются их противоположности: рынки и демократия. Было очень естественным то, что Америка – величайший в мире защитник демократии свободного рынка, не говоря уже о том, что она единственная оставшаяся в мире сверхдержава – взяла на себя инициативу в распространении этой выигрышной формулы по всему миру.

Это было время исключительного двупартийного оптимизма. Как республиканцы, так и демократы считали рынки и демократию универсальными лекарствами от многих зол отсталости. Рыночный капитализм был самой эффективной экономической системой из известных человечеству. Демократия была самой справедливой из всех политических систем и больше всех уважала свободу индивида. Работая рука об руку, рынки и демократия превратят мир в сообщество миролюбивых и процветающих наций, а отдельных людей – в благонамеренных граждан и потребителей. В ходе этого процесса этническая ненависть, религиозный фанатизм и другие «отсталые» аспекты недоразвитого состояния исчезнут. Томас Фридман воспроизвёл этот взгляд в своём бестселлере 1999 года по версии «Нью-Йорк Таймс», процитировав рекламу от Мерила Линча: «…распространение по миру свободного рынка и демократии позволит людям во всё большей и больше степени обращать свои притязания в достижения…[стирая] не только географические, но и человеческие границы». Глобализация, писал Фридман, «…склонна превращать всех друзей и врагов в «конкурентов»». Этого не произошло. Десятилетие между 1991 и 2001 годом увидело не общий мир и процветание, но расширение межэтнических конфликтов; усиление националистических, фундаменталистских, антиамериканских чувств; конфискации, изгнания, призывы к ренационализации; два геноцида в масштабах, невиданных со времён Холокоста –и величайшая атака на американскую территорию со времён Пёрл-Харбора.

Так же, как и во время Холодной войны, мы не смогли в десятилетие американского триумфализма принять во внимание мощь племенной политики. Важнее всего то, что мы не смогли понять то, что у демократии есть этнические, конфессиональные и другие групповые последствия. Во многих частях света демократия не только не нейтрализовала племенную вражду, но ещё и катализовала её.

Ирак и Югославия воплощают модель, которая неоднократно реализовывалась в развивающемся мире. В странах с долгой историей этнического и религиозного разделения, особенно там, где национальная идентичность слаба, быстрая демократизация часто гальванизует групповую ненависть. Алчущие голосов демагоги обнаруживают, что лучший способ добиться народной поддержки - это не выдвигать рациональные политические предложения, но обращаться к этнической идентичности, капитализовать исторические обиды и эксплуатировать страхи и гнев группы. Пока Америка прославляла глобальное распространение демократии в 1990-х годах, распространялись этнонационалистические лозунги: «Грузия для грузин», «Эритрейцы, вон из Эфиопии», «Кения для кенийцев», «Белые должны покинуть Боливию», «Сербия для сербов», «Хорватия для хорватов», «Власть хуту» и «Евреи, вон из России». Слишком часто бедное большинство использовало свою новообретённую политическую власть, чтобы мстить раздражающим их меньшинствам, в то время как меньшинства, опасаясь того, что станут целью для недавно пришедшего к власти большинства, сами прибегали к насилию. Ничего из вышеперечисленного не является высшей математикой. Это азы племенной политики.

Суть тезиса заключается не в том, что нужно винить демократию за подъём ИГИЛ. Наоборот, если кого и обвинять, то жестокий режим Саддама Хусейна, долго подавлявший шиитский гнев, который теперь сделал столь сложным задачу демократизации Ирака, и чудовищную идеологию радикального ислама. Но фактом остаётся то, что во многих постколониальных странах – с их долгим наследием политики «разделяй и властвуй», коррупции и диктатуры – быстрая демократизация может иметь катастрофические последствия. В той же степени, что и слепота США к племенной политике, которая помогла создать Талибан в Афганистане, быстрая демократизация помогла создать ИГИЛ.

Глава 5. Племена террора

Безумие единиц – исключение, а безумие целых групп <…> правило. Фридрих Ницше.

Шокирующим фактом о террористах является то, что в отличие от серийных убийц, в целом они не являются психопатами. Большинство серийных убийц, считают эксперты, выказывают черты, укладывающиеся в диагностируемые психопатические расстройства личности. Но по контрасту с этим психологи, изучающие терроризм, на протяжении многих лет тщетно пытались определить отдельные ненормальные или отклоняющиеся от нормы черты личности как типичные для террористов.

Например, некоторые исследования пытались доказать, что террористы являются «нарциссами» или «движимы депрессией» или страдают от низкой самооценки или имели трудное детство. Один западнонемецкий исследователь обнаружил, что «террористические группы являются выходом архаических агрессивных тенденций, часто коренящихся в юношеских конфликтах с приёмными родителями». Публицист девятнадцатого века выдвинул гипотезу, что «нехватка витаминов» связана с террористическим насилием; относительно недавно один психиатр предположил, что «…дефектное функционирование уха может быть общей чертой для террористов». Но другой эксперт утверждал, что террористы склонны происходить из тех обществ, где «господствуют фантазии о чистоте».

На деле же все эти утверждения сейчас отвергнуты, каждое из них было опровержено потоком контрпримеров. Просто не существует надёжных доказательств того, что люди, вступающие в террористическую организацию или занимающиеся террористической активностью, имели тяжёлое детство или у них есть отклонения. Наоборот, террористов и террористов-смертников их потрясённые друзья и знакомые часто описывают как «милых», «дружелюбных», «очень привлекательными», «славными парнями». Конечно, сейчас консенсус научного сообщества заключается в том, что «террористы, по сути, являются нормальными индивидами».

Проблема, связанная с попытками идентифицировать «типичные черты террориста» или «личные качества террориста», заключается в том, что они сосредотачиваются на отдельных людях. Но терроризм, в первую очередь, является групповым феноменом: он является убийственным выражением племенной политики. Чтобы понять, как групповая динамика может изменить душу человека, будет полезно начать с азов психологии групп.

Психология групп

Группы не только определяют, кем мы являемся и что мы делаем. Они также искажают наше восприятие объективных фактов. Ныне классический эксперимент Музафер Шерифа в Робберс-Кейв продемонстрировал это довольно давно. В 1950-е годы 22 подростков в возрасте одиннадцати лет привозили в заброшенный летний лагерь в Оклахоме на три недели и разделили на две примерно равные группы, которые немедленно нарекли себя «Орлами» и «Гремучими змеями».

В первую неделю обе группы держались полностью отдельно друг от друга, но на втором этапе эксперимента их просили соревновать в друг с другом в спортивных играх вроде бейсбола, перетягивания каната. Немедленно вспыхнула яростная групповая вражда – дополненная оскорблениями, сожжением флагов и ночными налётами. В этот момент исследователи провели эксперимент. Было проведено соревнование по сбору бобов, после которого каждый мальчик должен был передать собранные им бобы исследователю для учёта. Исследователь затем делал вид, что выводит бобы каждого мальчика на экран с помощью проектора, но вместо этого на экран каждый раз выводился один и тот же набор поддельных бобов. Парней из обеих групп просили оценить, взглянув на экран, сколько бобов, как они думают, собрал каждый мальчик. Хотя количество бобов на экране было одним и тем же, мальчики постоянно завышали результаты представителей своей группы в сравнении с результатами представителей соперничающей группы.

Могут ли интеллект или образование преодолеть эту склонность к искажению? Кажется, что, верно, прямо противоположное. В недавнем исследовании Дэна Кагана из Йельской школы права и его соавторов выборку более чем в тысячу подопытных сперва протестировали на политические убеждения и их «навыки счёта» (знание математики плюс способность анализировать данные и делать верные выводы). Затем он дал подопытным сложную задачу, требующую анализа (вымышленных) количественных данных. Части подопытных были заданный нейтральные с политической точки зрения вопроса: справляется ли новый крем для кожи своей задачей лучше или хуже. Им показывали таблицу с цифрами, которые позволяли им проверить это утверждение. Предсказуемо, что подопытные с лучшими навыками счёта склонны были чаще давать правильный ответ.

Однако другим подопытным дали те же самые числа, но их спросили о том, повышает ли запрет на ношение огнестрельного оружия уровень преступности или понижает. Подопытные в этом случае продемонстрировали предубеждённость, вызванную политическими взглядами. Те, кто склонялся к либералам, к демократам склонны были приходить к выводу, что запрет уменьшает уровень преступности; те, кто склонялся к консерваторам, к республиканцам склонны были приходить к выводу, что запрет уровень преступности повышает.

Но в этом и суть: те, у кого были более высокие навыки счёта, продемонстрировали большую предвзятость. Они с большей степенью вероятности ошибались в сторону своих политических взглядов, возможно, из-за своих более высоких способностей к манипулированию информацией. Иными словами, эксперимент Кагана показал, что чем лучше вам даются числа, тем более вероятно то, что вы будете манипулировать данными, чтобы они подтверждали важнейшие убеждения вашей группы. Эти выводы теперь воспроизведены несколькими разными крайне актуальными спорами о фактах – например, об изменении климата – и касается далеко не только умения считать. Люди знающие больше и с лучшим образованием, как правило, занимают более поляризованные позиции по политически противоречивым фактическим вопросам и они более упорно манипулируют новыми фактами, чтобы поддержать взгляд на мир своего племени.

Другим способом, с помощью которого членство в группе влияет на наше мышления, является принуждение к согласию. В эпохальном исследовании 1951 года Соломона Аша, подопытных сажали за стол с шестью помощниками - ложными участниками эксперимента, на деле бывшими частью команды экспериментаторов. Участникам эксперимента показывали карту с линией на ней. Затем им показывали другую карту с тремя разными линиями и просили показать на ней линию той же длины, что и на предыдущей карте. Ответ должен был быть очевидным. Но 75% испытуемых после того, как видели, что шесть подставных участников выбирают неверный ответ, подстраивались под них и тоже выбирали неверную линию.

Профессор Стенфордского университета Робб Виллер расширил анализ конформизма Аша, чтобы исследовать, как может распространяться некорректная информация, даже если члены группы знают о её неверности. Чтобы укрепить групповые связи Виллер создал иллюзию, что подопытные входят в состав группы, у членов которой есть талант к тонкой дегустации вин (сообщив об их раздутых достоинствах в этой области другим членам группы). Участников просили продегустировать два вина – которые на деле были вином из одной бутылки. Затем их сажали за отдельные компьютеры. Затем каждому из них говорили, что он должен пятым из шести подопытных оценить вина. Каждый видел на экране первые четыре оценки, которые принадлежали не членам группы, а были сгенерированы компьютером. Все компьютерные рейтинги показывали, что одно из вин значительно уступает другому. Больше половины подопытных поддалось социальному давлению и согласилось с фальшивыми рейтингами. Затем подопытные получали последнюю сгенерированную компьютером оценку – «отклоняющуюся от нормы», которая на деле была правдива (и сообщала, что между винами нет разницы). Затем подопытных просили оценить способности, как они думали, других членов группы.

Результаты были потрясающими. Когда конформистов-подопытных в частном порядке просили оценить своих коллег-дегустаторов, они говорили, что хорошо относятся к «отклоняющемуся от нормы» - что предполагает, что в реальности они тоже обнаружили, что у вин одинаковый вкус. Но когда их просили выразить свои взгляды открыто, то подопытные наказывали «отклоняющегося от нормы», оценивая его ниже других. Иными словами, подопытные на публике навязывали норму группового консенсуса, с которой сами не были согласны. Как отмечает Виллер, такой тип конформизма особенно опасен поскольку посредством «каскада самоусиливающегося социального давления» ложные факты могут считать истинными, а говорящих правду – наказывать, и люди будут становиться преданными своему лицемерию. Этот каскад «может завести популяцию в ловушку поклонения голому королю, но не будет мальчика, который мог бы разрушить чары».

Групповая идентификация может очень усилить этот конформистский эффект. В экспериментах, схожих с эпохальным экспериментом Аша, было обнаружено, что подопытные, как правило, проявляют конформизм в гораздо большей степени, когда сталкиваются с суждениями, о которых им говорят, что они принадлежат членам их группы, и проявляются гораздо меньше конформизма, когда сталкиваются с суждениями, о которых им говорят, что они принадлежат представителям аутгруппы. И люди склонны не только думать, как соплеменники. Они будут делать то, что делают их соплеменники – даже если это будет варварством.

По словам Густава Ле Бона, французского социального психолога 19 века, который, по сути, изобрёл тот её раздел, что касается психологии толпы, отдельный человек, ставший частью группы, «спускается на несколько ступенек вниз по лестнице цивилизации». Сам по себе человек может быть «просвещённой личностью», но в группе «он обладает спонтанностью, жестокостью, зверством, но также и энтузиазмом и героизмом примитивного существа». Индивид, действующий в составе группы, получает «чувство неодолимой силы, которое позволяет ему сдаться своим инстинктам, которые, будучи в одиночестве, он сумел бы удержать».

Фанатизм, питаемый растормаживающим эффектом групповой идентичности, почти определённо имеет психологическую основу, хотя, может быть, мы только начали понимать её. Описывая молодых бойцов ИГИЛ, разъезжающих на грузовиках, «размахивающих чёрными флагами», сжимающих кулаки, радующихся «резне неверных», психолог и нейробиолог Ян Робертсон пишет, что эти террористы испытывают «биохимический подъём из-за комбинации связывающего гормона окситоцина и гормона доминирования тестостерона. В гораздо большей степени, чем кокаин и алкоголь эти естественные наркотики повышают настроение, стимулируют оптимизм и активизируют агрессивные действия членов группы». Групповые узы, отмечает Роберстон, повышают уровень окситоцина, который «подстёгивает более крупную тенденцию дегуманизации и демонизации аутгрупп» и который физиологически «анестезирует» эмпатию, которую человек бы испытывал в ином случае. Робертсон приходит к выводу, что: «…Это группы гораздо больше способны на зверства, чем отдельные люди».

Такова темнейшая стороны племенного инстинкта: лёгкость, с которой мы расчеловечиваем тех, кто не принадлежит к нашей группе, и удовлетворение, которые мы испытываем от этого. Сильная групповая привязанность вынуждает людей считать членов аутгрупп «похожими друг на друга» (эффект гомогенности аутгрупп), приписывать им негативные черты или склонность к агрессии и смотреть на них не как на людей. Отдельные люди также гораздо более склонны приписывать человеческие эмоции (вроде восхищения, печали или разочарования) членам своей группы, а у членов аутгрупп видеть только «первичные», более животные эмоции (вроде страха, гнева или удивления). Было обнаружено, что такой феномен есть между бельгийцами (члены группы) и арабами (члены аут-группы); белыми (члены группы) и чернокожими (члены аутгруппы); и между канадцами (члены группы) и афганцами (члены аутгруппы).

Самым тревожным является то, что подобное явление появляется, иногда в очень раннем возрасте, у детей. Возьмём два недавних исследования о групповых и аутгрупповых подходах у арабских и еврейских детей в Израиле. В первом исследовании еврейских детей просили описать «типичного еврея» и «типичного араба». Исследователи обнаружили, что даже среди дошкольников арабы описываются более негативно и «значительно более агрессивно», чем евреи. В похожем исследовании 2011 года арабских учеников старших классов в Израиле спросили об их реакции на (вымышленный) несчастный случай, в котором случайно (инцидент не был связан с войной) погиб еврейский или арабский ребёнок, например, от удара током или в дорожно-транспортном происшествии. Примерно 64% подопытных печалились из-за гибели арабского ребёнка, но только 5% опечалились из-за смерти еврейского ребёнка. Больше того, почти 70% подопытных сказали, что они чувствовали себя «счастливыми» или «очень счастливыми», узнав о смерти еврейского ребёнка.

Банализация зла

Ислам Якен рос в семье каирского верхнего среднего класса. Он закончил частную школу и университет Айн-Шамс. Старые друзья вспоминают, что тогда он был «забавным, но вежливым», что у него были самые обычные мечты: создать свой бизнес фитнес-тренера и «завести горячую подружку». Якен упорно работал, предлагая уроки фитнеса в местных спортзалах и выкладывая в интернет обучающие видео. «Каждый парень мечтает иметь такой пресс, чтобы, когда он снимает рубашку на пляже или в бассейне, на него люди глазели» говорил он своим подписчикам на Ютубе. Но Якену приходилось трудно. Он не мог найти прочную работу в экономике Египта, переживавшего экономическую депрессию; его бизнес чах.

В 2012 году после смерти близкого друга в аварии он встретил ультраконсервативного шейха. Якен, до того бывший нерелигиозным, отрастил бороду и становился всё более и более убеждённым мусульманином, отказывавшимся говорить с женщинами и, из чувства стыда и гнева, глядеть на них. Когда военный переворот лишил «братьев-мусульман» власти, Якен разочаровался в египетской политической системе и уехал в Сирию, ничего не сказав семье и друзьям. О его преображении они узнали только тогда, когда в Твиттере стали появляться ужасные фото с отрубленными головами в корзинах, тирады о величии ИГИЛ и разминки для ИГИЛовцев. Якен, ставший теперь «образцом для подражания» (и личным тренером) ИГИЛ, теперь позировал на лошади с пулемётом и саблей в руках. Таким-то страшным образом ИГИЛ позволило Якену реализовать свои амбиции и дать ему статус и положение, каких ему не хватало в Египте.

Члены террористических организаций не становятся убийцами и палачами мгновенно. Обычно они проходят через постепенный процесс социализации, индоктринации и радикализации – и групповая идентичность и динамика играют решающую роль на каждом этапе. Джеджоен Бонтинк (Jejoen Bontinck), бельгиец, обратившийся в ислам в подростковом возрасте, является одним из тысяч европейцев, которые оставили свои удобные дома, чтобы просиединиться к ИГИЛ. Как и Якен, Джеджоен был поначалу обычным подростком, но «упал в чёрную дыру», когда его выгнали с реалити-шоу (где он танцевал в стиле Майкла Джексона), затем его бросила девушка. Он вступил в радикально-исламистскую групп «Шариат для Бельгии», расположенную в Антверпене и желающую превращению Бельгии в исламское государство (существуют также аналогичные организации «Шарит для Нидерландов» и «Ислам для Британии»). Эта группа, возглавляемая радикальным проповедником Фуадом Белькасемом и связанная с ИГИЛ, стала настоящим племенем для Джеджоена (её члены называли друг друга «братьями»), дав ему чувство значимости и долга, ролевые модели для восхищения и врагов для ненависти.

На протяжении двадцати четырёх напряжённых недель Джеджоен и его новые братья слушали архивированные лекции имама, «ставшего мучеником», который сводил мир к борьбе мусульман с неверными, и смотрели видео, изображавшие джихадистов, воевавших в Афганистане и Чечне, как «бескорыстных героев, защищающих ислам от растлённых крестоносцев». Однажды им довелось смотреть видео с обезглавливанием. Они обсуждали, где хотят сражаться в будущем, в Ливии или в Сомали. Джеджоен позже вспоминал: «…Вы месяцами сидите в группе, в которой джихад считается вполне нормальным». Рекрутов также учили боевым искусствам, давали уроки кикбоксинга и учили «методам свержения режима» - и всё это давало им чувство наделённости силой, чувство контроля и повышало самооценку. Последние четыре недели программы обучения были посвящены важности верности своим исламским единоверцам.

Вместе с несколькими своими братьями Джеджоен в итоге попал в небольшой городок Кафр-Хамра в Сирии, рядом с Алеппо, где молодых джихадистов разместили на укреплённой вилле с плавательным бассейном – или, если они реально были везучими в здание, отбитое у сирийского правительства, и названное «дворцом», в котором был бассейн на крыше и сад размером с поле для футбола. Руководителем отряда Джеджоена был другой бельгиец, Хусейн Элюсаки, который в возрасте двадцати одного года был, фактически, вторым лицом в цепи командования джихадистами-европейцами. «Это что-то невероятное», сказал брат Хусейна в прослушиваемом телефонном разговоре, «…он самый молодой эмир в мире».

Для разочарованных молодых мусульман вроде Якена, Джеджоена и Хусейна стать джихадистом означало сделать шаг вперёд: от безымянного никого к праведному воину, который вызывает уважение, обладает властью, имеет возможности для карьерного роста - и, не в последнюю очередь, привлекателен для женщин.

Несомненно то, что брэнд «халифат» смог сделать себя крутым и удивительно привлекательным для молодых мусульманок. ИГИЛ действовали как проницательные маркетологи, заполняя медиа изображениями уверенных в себе крепких воинов с автоматами Калашникова – джихадистскими аналогами моделей Аберкромби. Сотни западных женщин поехали в Ирак и Сирию, чтобы стать жёнами бойцов ИГИЛ. Жёны игиловцев держали караул, пока их мужья насиловали пленных езидок (немусульманская конфессия), превращённых в секс-рабынь. Для многих молодых мусульманок, проживавших в Европе и Британии, ИГИЛ смог сделать терроризм модным. Как сказал один репортёр, освещавший ближневосточные события, «В этом мире контркультура консервативна. Ислам – это панк-рок. Хиджаб освобождает, а бороды – это сексуально».

ИГИЛ в гораздо большей степени чем любая другая террористическая организация – ставшая в 2014 году «самой богатой террористической группой в мире» и в определённый момент делавшая десятки миллионов долларов на продаже нефти, налогах и вымогательствах – предлагала молодым, отчуждённым от общества мусульманам чувство восторга и романтики, причастности к большой истории и шанс присоединиться к побеждающей стороне. Как сказал один террорист в северной Сирии: «…У нас тут муджахеддины из России, Америки, Филиппин, Китая, Германии, Бельгии, Судана, Индии, Йемена и других мест. Они здесь потому, что именно это об говорил и это предрекал пророк, что случится Великая Битва».

Подобно халифатам прошлого у ИГИЛ есть свои «придворные поэты», включая знаменитую поэтессу Ахлам аль-Наср, вышедшую замуж за рождённого в Вене игиловского бонзу Абу Усаму аль-Гариба, что вызвало шум в социальных сетях, которые объявили их «джихадистской сильной парочкой». Родом из Сирии аль-Наср поддержала демонстрации 2011 года против президента Асада и многие из её стихотворений живописно описывают групповую боль:

Их пули вышибали наши мозги словно землетрясение;

Они ломали даже крепкие кости;

Они хватали нас за горло и вырывали руки –

Как на уроке анатомии!

Они залили улицы кровью

И она текла потоком,

Как ливень падающих из облаков. [Подстрочный перевод. Переводчик]

После того, как ИГИЛ захватило Мосул аль-Наср опубликовала триумфальное стихотворение в традиционном арабском размере, распространившееся по интернету как лесной пожар:

Спроси у Мосула, города Ислама, о львах –

Как их яростная борьба принесла освобождение.

Земля славы смыла своё поражение и унижение

И надела великолепное платье. [подстрочный перевод.]

Аль-Наср, известная как «поэтесса Исламского Государства», является очевидно талантливым поэтом; её мать, бывшая преподавателем права, вспоминает, что аль-Наср «родилась со словарём во рту». Она остро и глубоко чувствует; её элегии павшим муджахеддинам полны печальной красотой. Но выбранное ею племя является ИГИЛ – и она написала тридцатистраничное эссе, в котором оправдывает решение халифата сжечь заживо иорданского пилота Муаза аль-Казасбеша.

Мало людей, независимо от того, насколько они бедны, разозлены или унижены, действительно принимают участие в террористической деятельности. Для большинства из нас непостижимо, что кажущиеся нормальными и милыми молодые парни и девушки, часто из любящих семей, могут взорвать себя или с энтузиазмом участвовать в ужасных обезглавливаниях. Как мог тонко чувствующий поэт восхвалять сожжения заживо?

Племенной инстинкт делает такое поведение понятным. В своих наиболее тёмных проявлениях трайбализм снижает чувствительность за счёт расчеловечивания. Он может искажать реальность в крупных масштабах, мотивируя людей видеть мир так, чтобы это было выгодно группе, в которой принадлежат они. Групповая идентичность, посредством принуждения к конформизму, побуждает людей делать вещи, о которых они по отдельности и не задумывались бы. Личная ответственность сливается с групповой идентичностью и искажается ею, и люди становятся способны прославлять и участвовать в ужасающих своей жестокостью делах.

Загадка нищеты

Трудно избежать чувства, что нищета должна играть роль в рождении терроризма. Разумеется, часто говорят – например, госсекретарь Джон Керри в 2014 году – что «нищета – главная причина терроризма». Но многие руководители террористов родом из относительно привилегированных семей; утверждается, что Осама бин Ладен унаследовал 25 миллионов долларов, глава ИГИЛ Абу Бакр аль-Багдади был доктором наук. Однако многочисленные исследования неоднократно показали отсутствие связи между нищетой и экстремизмом – показав, к примеру, что низкий доход на душу населения не связан с терроризмом и что нищета человека не означает высокой вероятности участия в террористических актах.

Но эти исследования не обращают внимания на критически важное значение племенной политики и групповой идентичности. Конечно, нищета не всегда ведёт к насилию. Ключ к пониманию экстремизма лежит не в нищете как таковой, но в неравенстве между группами.

Каждое крупное террористическое движение последних десятилетий – от «Тигров освобождения Тамил-Илама» до чеченских сепаратистов в России, движения «Боко харам» в Нигерии и экстремистских исламистских движения на Ближнем Востоке – выросло в условиях неравенства между группами, дискриминации групп, группового унижения и групповой ненависти. Только нищета не создаёт терроризма. Но когда резкое имущественное неравенство совпадает с глубокими, древними линиями расового, этнического, конфессионального деления, то сильные чувства несправедливости, рессентимента и фрустрации становятся распространёнными, в роли катализатора которых выступает изученный нами феномен. Такова благодатная почва для террористического насилия.

Как только мы примем во внимание групповую идентичность и племенную политику перестаёт быть удивительным то, что руководители террористических организаций часто бывают состоятельными и хорошо образованными людьми. Суть в том, что они являются состоятельными и хорошо образованными членами фрустрированных, униженных, маргинализованых в политическом и экономическом отношении групп. Экстремистскими организациями – как и всеми организации – часто руководят самые компетентные, амбициозные, харизматичные и талантливые члены этих групп. Так работает групповая динамика.

Таким образом, ключ к понимаю современному исламского терроризма заключается не в распространении фундаменталистских толков ислама, но в убеждении, что мусульмане, как религиозная группа, подвергаются нападениям, унижениям и репрессиям злобным западным врагом. Усама бен Ладен был главной фигурой, распространявшей такие взгляды. Он был мастером политического трайбализма. Вдохновлённый Саидом Кутбом – этого египетского поэта часто описывают как создателя современного исламского фундаментализма – но бен Ладен переработал конфликт. Он больше не вращался вокруг Израиля. Вместо этого он выбрал главным врагом аль-Каиды США, могущественнейшее государство планеты, «голову змеи», «большого сатану». Известен его призыв к каждому американцу в каждой стране мира убивать американцев тогда, когда это окажется возможным: «…США оккупируют святейшее из мест ислама, Аравийский полуостров, грабят его богатства, приказывают его правителям, унижают его народ, терроризируют соседние с ним народы….Мы выпускаем следующую фетву к всем мусульманам: убивать американцев и их союзников – как военных, так и штатских – личный долг каждого мусульманина, который может это сделать в любой стране, в которой это возможно…»

Бен Ладен создан предельную картина мира в духе «они против нас», прося мусульманам осознать себя участвующими в беспощадной борьбе насмерть с неверными.

ИГИЛ добавила к этому мечту о восстановлении халифата, создав прямую связь со славным имперским прошлым, равно как и несколько внутриисламских групповых конфликтов. Во-первых, ИГИЛ рассорился с аль-Каидой. После того, как руководители аль-Каиды высмеяли членов ИГИЛ как «простаков, обманувших самих себя своим провозглашением халифата», пресс-секретарь ИГИЛ ответил: «Тем, кто пытается разделить наши ряды, мы отделим головы от тел». В более фундаментальном отношении ИГИЛ использовало древний раскол между суннитами и шиитами, призывая убить всех шиитов.

Тем не менее, основным содержанием посланий ИГИЛ оставалось использование «унижений» мусульман и призыв к мусульманам всех стран мира присоединиться к славному возрождению ислама после веков унижений. В 2014 году, через три года после того, как бен Ладен был убит, «халиф» ИГИЛ Абу Бакр аль-Багдади объявил: «…Настало время для тех поколений, что плавали в океане позора, были вскормлены молоком унижения, которыми правили злейшие из людей, которые долго спали во тьме запустения – для них настало время проснуться».

Схожим образом, пропаганда ИГИЛ в интернете (переводимая на английский, французский и немецкий) триумфалистски призывала мусульман-суннитов «сплотиться вокруг вашего халифа, чтобы вы могли вернуться теми, кем вы были веками – царями земными и великим воинами».

Но фоне резкого неравенства между группами самые успешные экстремистские организации предлагают своим членам именно то, чего им не дают общественные институты: племя, чувство принадлежности и цели, врага, которого нужно ненавидеть и убивать, шанс развернуть положение своей группы, превратить унижение в превосходство и триумф. Вот формула, которой воспользовались аль-Каида и ИГИЛ.

Они не просто проповедуют религиозную идеологию. Они предлагают своим членам власть и статус посредством групповой идентичности: быть воином аллаха с героической миссией всё равно какой – одолеть большого сатану или восстановить исламский халифат. Как сказал эксперт по терроризму Скотт Атран, «их вдохновляет… не так Коран или религиозная литература; джихадисты «почти никогда не убивают и не умирают только за идеологию, они делают это также и ради друг друга: ради своей группы, которая превращает их в воображаемую семью генетических чужих друг другу людей – это их братство, их родина, их отечество, их тотем, их племя».

ИГИЛ может быть на грани разгрома, но условия, его породившие, всё ещё существуют. Взглянем на эти слова мусульманского отца семейства, жившего в Сеуте, Испания, сказанные в годы Иракской войны: «Испанские власти обращаются с нами, как будто мы все преступники. Наш народ жил здесь сотни, может быть, даже тысячи лет, но даже с индусами обращаются лучше. … Вы не можете не чувствовать боль своего народа в Палестине, Ираке, Афганистане…. Я клянусь, если бы Джордж Буш стоял здесь, перед моим сыном, я бы застрелил его и с радостью умер. И если бы я мог, я бы обвязался бомбой и взорвал бы американских солдат в Ираке, даже если бы мой собственный сын, которого я люблю больше жизни, остался бы без отца. Но у меня нет средств, чтобы попасть туда».

Миллионы мусульман по всему миру – в Европе, в Африке, на Ближнем Востоке – чувствуют себя жертвами, чувствуют, что они бедны, что они под угрозой со стороны своих западных врагов, всё равно, Америкой ли, Европой, Израилем, христианством или западной цивилизацией в целом. До некоторого предела эти чувства не основаны на реальности: они являются предсказуемыми искажениями групповой психологии, которые преувеличивают и разыгрывают вожди-демагоги, вроде имамов, и «эхо-камерами» в СМИ. Но в определённой степени эти чувства являются самосбывающимися пророчествами. По мере роста популистских антимусульманских чувств в Европе и Америке, подпитываемых убийствами в ходе террористических актов, мусульмане в некоторых местах и впрямь начинают больше маргинализовать, больше социально изолировать и больше выбирать в качестве целей. И пока этот цикл продолжается, исламистские террористические организации, как старые, так и новые, будут находить благодатную аудиторию для своих варварских призывов к своей группе.

Глава 6. Венесуэла

Играет труба. На экране появляются большие буквы: «человечность», борьба», «социализм» …. И затем крупным планом показывают организатор и звезду шоу, Уго Чавеса, президента Венесуэлы, как обычно, одетого во всё красное…Это единственное телешоу в мире, в котором глава государства регулярно приглашает камеры показать то, как он правит. Рэйчел Нолан, описание венесуэльское телевизионное реалити-шоу «Ало, президент!».

Венесуэла находится в трагическом хаосе, и американская внешняя политика в ней на протяжении последних двадцати лет была полностью неэффективна. Венесуэла, некогда твёрдый американский союзник с крупнейшими доказанными запасами нефти, была занозой для США с 1998 года, когда Уго Чавес пришёл к власти. Пока мы без толку давали венесуэльской оппозиции сотни миллионов долларов, Чавес просто обратился к России и Китаю, позволив нашим соперникам получить важный плацдарм в регионе. На протяжении двух десятилетий непокорность Чавеса – он назвал президента Джорджа Буша-младшего «дьяволом» - и его неизменная популярность помогли росту схожих левых антиамериканских движений по всей Латинской Америке.

Честно говоря, Венесуэла не была приоритетом американской внешней политики в 2000-х годах – с учётом теракта 11 сентября и двух ближневосточных войн – но и в Венесуэле мы повредили своим интересам и настроили против себя большинство венесуэльцев из-за нашей слепоты к племенной идентичности, которая значила там больше всего, и кипящим этнонационалистическим рессентиментом, которым воспользовался Чавес и которому он дал голос.

Красота как окно в венесуэльскую племенную политику

Латиноамериканцы одержимы конкурсами красоты и больше всего это касается Венесуэлы, у которой больше победительниц международных конкурсов королев красоты, чем в любой другой стране. Часто говорят, что индустрия красоты — это вторая отрасль экономики Венесуэлы, после нефти. Каждый год две трети от 30-миллионного населения страны смотрят соревнование за титул «Мисс Венесуэлы». Тысячи венесуэльских девочек уже с четырёх лет записываются в академии красоты. Одержимость красотой толкает венесуэльских девушек на невообразимые крайности. В шестнадцать лет некоторые укорачивают себе кишечник, чтобы меньше есть, другие вшивают себе в язык пластиковые сетки, чтобы сделать приём пищи болезненным.

Венесуэльские королевы красоты часто значимы и за пределами подиума. Ирэн Саэс, мисс Венесуэла, а потом – мисс Вселенная, стала мэром Чакао, каракасского аналога «Беверли Хиллз», потом губернатором штата, потом, в 1998 году, кандидатом в президенты. Её соперником был бывший десантник, о котором мир ещё не слышал: Уго Чавес.

До этого момента каждая мисс Венесуэла была светлокожей женщиной с европейскими чертами лица, мало напоминавшими более темнокожие венесуэльские массы. Саэс была рыжеватой блондинкой с зелёными глазами, ростом в 6 футов и один дюйм [около 185 сантиметров. Переводчик]. Она была очень похожей на представителей элит из загородных клубов, которые поколениями господствовали в Венесуэле, но ничем не были похожи на подавляющее большинство населения страны.

Чавес же, наоборот, выглядел как это большинство. У него были, по его собственным словам, «большой рот» и «курчавые волосы». «Я так горд, что у меня такой рот и такие волосы,» - добавлял он, «потому что это они африканские». В 1998 году было непредставимо, чтобы человек с комплекцией Чавеса и «африканскими» чертами мог стать президентом страны или мисс Венесуэлой. Тогда даже упоминание этих расовых реалий было табу. Шокирующая победа Чавеса разбила как этот барьер, так и это табу.

После прихода к власти Чавес распустил Конгресс и Верховный Суд, национализировал сотни компаний и поставил под государственный контроль нефтяной сектор. Хотя его режим отличался политической нестабильностью и бегством капиталов в миллиарды долларов, Чавес был переизбран в 2000 году и правил ещё тринадцать лет и добился некоторых потрясающих в успехах, например, в снижении младенческой смертности и неграмотности. Чавес был способен даже одерживать политические победы в США: в 2005 году, благодаря сотрудничеству с бывшим конгрессменом от штата Массачусетс Джозефом Кеннеди II, Чавес обеспечил бедных американцев миллионами галлонов бесплатного бензина.

Сегодня, однако, Венесуэла находится в состоянии хаоса, на грани гуманитарного кризиса, криминальные элементы контролируют крупные государственные территории. Свирепствует голод. Безутешные родители бросают детей, потому что не могут их прокормить. В стране один из самых высоких в мире уровень убийств (недавно одной из жертв стала бывшая мисс Венесуэла).

Как мог Чавес – бывший заключённый с пристрастием к странным идеям (он однажды предположил, что капитализм уничтожил жизнь на Марсе) – прийти к власти? Как он мог выигрывать выборы даже тогда, когда, страна, казалось, шагала от кризиса к кризису?

Эти вопросы мучили американских политических руководителей с 2000-х годов. Вашингтон совершенно не понял феномен Чавеса. Хотя после коллапса СССР прошло десятилетие, Вашингтон вернулся к ментальности Холодной войны и видел в Чавесе только антикапиталистически настроенного громилу и шута, который – вместе со своим другом и союзником Фиделем Кастро – намерен распространять коммунизм по Латинской Америке. С точки зрения Вашингтона подобный режим должен быть антидемократическим; его поддержка народом не могла быть искренней или глубокой или устойчивой.

Но Чавес очень во многом был продуктом демократии – демократии в условиях неравенства, тщательно скрываемых расовых трений и меньшинства, господствующего через рынок. Из-за идеологических или самообмана США упорно недооценивали популярность Чавеса и не смогли понять воплощаемые геологические масштаба перемены в племенной политике региона. США видели диктатора; венесуэлец из трущоб-баррио очень долго видел президента, который выглядел как он и говорил как он.

С племенной точки зрения взлёт Чавеса легко объяснить. Он был порождён битвой между господствовавшим в Венесуэле «белым» меньшинством и долго унижаемыми, более бедными, менее образованными, более темнокожими массами с африканской и индейской кровью. Даже сегодня партийные искатели виноватых в США плохо понимают причины автократического опустошения, охватившего сейчас Венесуэлу.

«Пигментократия» и миф о расовой демократии

Во всех латиноамериканских странах часто говорят, что «здесь нет расизма», потому что все, и богатые, и бедные, «смешанной крови». Там-де живут не белые и не чёрные, но «все - метисы».

Реальность гораздо более сложна. Латиноамериканские общества в основе своей пигментократичны: их характеризует наличие социального спектра, в котором на одном конце находятся более высокие и светлокожие элиты с европейской кровью в жилах; более низкорослые, темнокожие автохтонные массы на другом; и большое количество «промежуточных ступеней» между ними. Корни пигментократии можно найти в колониальной эре.

В отличие от британцев, скажем, в Индии или Малайзии, испанские колониалисты активно и свободно делали детей местным женщинам. С самого начала испанские и португальские хронисты излучали оптимизм относительно очарования индейских женщин, которые были, как писал один хронист, «милы, весьма похотливы и любят испанцев», и, как писал другой, «очень красивы и страстные любовницы, чувственные, с твёрдыми телами». Важно, что «Испанская конкиста Америк была покорением женщин. Испанцы получили индейских женщин как насилием, так и мирными способами» - иногда в качестве жестов дружбы со стороны индейских вождей. Межрасовые браки, многожёнство и конкубинаж были очень распространены.

Хотя это «расовое смешение» могло с теоретической точки зрения предполагать готовность колонизаторов в Латинской Америке встать над этническими границами и цветом кожи, на практике ничего подобного не случилось. Наоборот, появилась изощрённая общественная система, известная как «общество каст», в котором люди сортировались в соответствии с их расовой «чистотой», и белые занимали самые высшие позиции.

Названия отдельных каст в Испанской Америке разнились от региона к региону и менялись с годами. Следующий список относится к Новой Испании 18 века:

1. Ребёнок испанца и индианки – метис

2. Ребёнок метиса и индианки - кастисо;

3. Ребёнок женщины-кастизо и испанца – испанец;

4. Ребёнок негра и испанки – мулат;

5. Ребёнок мулатки и испанца – мориска;

6. Ребёнок женщины-мориска и испанца – альбино;

7. Ребёнок женщины-альбино и испанца – торна атрас;

8. Ребёнок индейца и торна атрас – лобо;

9. Ребёнок лобо и индианки – самбаиго;

10. Ребёнок самбаиго и индианки – камбухо;

11. Ребёнок камбухо и мулатки – альбаразадо;

12. Ребёнок альбаразадо и мулатки – барсино;

13. Ребёнок барсино и мулатки – койоте;

14. Ребёнок жещины-койоте и индейца – чамисо;

15. Ребёнок женщины-чамисо и метиса – койоте-метис;

16. Ребёнок койоте-метиса и мулатки – ahi te estas («вот ты где»).

То, что испанцы считались «чистокровными», по меньшей мере, иронично. Среди многочисленных групп, что жили в древности и Средние Века на почве Иберии и смешивались друг с другом были кельты, греки, финикийцы, пуны, римляне, вестготы, евреи, арабы, берберы и цыгане.

Тем не менее, за исключением стран вроде Чили и Уругвая (где индейское население было в большинстве своём сразу же истреблено) неприязнь со стороны «чистокровно-белой» испанской элиты к «цветным» массам является глубоко укоренившейся чертой истории почти каждой латиноамериканской страны. В Мексике метисам долгие годы запрещали владеть землёй или вступать в ряды духовенства. В Перу даже интеллектуалы верили в то, что «ни сейчас, ни когда-либо индеец не может быть чем-то, кроме машины». В Чили победа в Тихоокеанской войне (1879–1883 годы) часто приписывалась «белизне» чилийцев и она сравнивалась с «индейскостью» побеждённых Перу и Боливии. В Аргентине в 1903 году популярны писатель утверждал, что мулаты и метисы «грязные, атавистично антихристианские; они похожи на две головы мифической гидры, которые окружают, давят и душат своими гигантскими кольцами девственную, бледную землю Испанской Америки».

В Венесуэле к этому добавлялся ещё один уровень сложности и расизма из-за ввоза в страну между 1500 и 1600 годом примерно ста тысяч рабов из Африки. По данным одного историка, когда Венесуэла в 1811 году провозгласила независимость, больше половины её населения составляли чернокожие. На протяжении веков венесуэльские элиты возлагали вину за все социальные проблемы страны на «постоянное смешение белых, негров и индейцев» и неоднократно и активно поощряли иммиграцию из Европы, чтобы «отбелить» Венесуэлу. После Второй Мировой войны прибыло значительное количество иммигрантов из Испании, Португалии, Италии, Германии и других стран. Послевоенный приток населения из Европы «замедлил долгосрочную тенденцию страны к расовому смешению».

Тем не менее, на протяжении двадцатого века национальный миф, подкрепляемый усилиями национальной элиты и интеллектуалов – закрепил идею, что Венесуэла является «расовой демократией», в которой не существует расизма и дискриминации. Даже и в 1997 году известный венесуэльский бизнесмен и колумнист писал: «В Венесуэле мы жалуемся на множество вещей, которые мы считает неправильными. Но у нас есть кое-что, что должно быть примером для других стран. Одной из таких вещей является то, что раса при оценке человека не является важным фактором. В Венесуэле расовой дискриминации не существует ни при приёме на работу, ни в социальной или интеллектуальной сферах…Не существует предрассудков, связанных с цветом кожи. Он не является здесь препятствием, в отличие от других стран».

Как и везде в Латинской Америке, этот миф о безразличии к цвету кожи и что «все метисы» удобно скрывал тот факт, что основная масса богатств сосредоточена в руках белых, в то время как нищий низший класс страны, составляющий 80% населения, состоит из смуглокожих венесуэльцев с большей долей индейских и африканских генов. Одновременно этот миф препятствовал мобилизации бедняков страны по этническим или расовым линиям.

Таким образом, в канун президентских выборов 1998 года, хотя венесуэльские элиты и заявляли с гордостью, что их страна свободна от расизма, небольшое меньшинство космополитичных «белых» - включая как потомков испанских колонизаторов, так и потомков прибывших в более позднее время европейских иммигрантов – господствовал в Венесуэле в экономическом, политическом и социальном отношении.

Это господство было заметнее всего на конкурсах красоты. Белизна была приравнена к совершенству. Белокурая Саэс – Мисс Венесуэла, проигравшая Чавесу – описывалась СМИ как «самая прекрасная женщина в истории всех конкурсов красоты во вселенной». И наоборот, всякий признак африканской или индейской родословной – включая широкий нос, полные губы или pelo malo (плохие волосы), оскорбительный термин для курчавых волос – считался уродливым. (Выпрямление волос является ещё одной очень доходной отраслью в Венесуэле). Многие венесуэльцы чёрного, индейского происхождения и смуглокожие интернализовали евроцентричные стандарты красоты.

Президент Уго Чавес

Вероятно, венесуэльским элитам никогда не приходило в голову, что они могут потерять власть. Вероятно, американскому дипломатическому истеблишменту это тоже не приходило в голову, поскольку они имели дела только с этой элитой. В конце концов, она контролировала не только нефтяной сектор страны, но также СМИ, банки, сети, связанные с иностранными инвестициями, всю самую ценную землю и самых доходные бизнесы. Как и повсюду в Латинской Америке это меньшинство было очень спаянно. Как сказал один венесуэлец, «в нашей стране больше советов директоров, чем самих директоров».

Но в 1998 году народ Венесуэлы, осуществил свою демократическую власть и избрал в президенты подавляющим большинством голосов Уго Чавеса – к ужасу США. Чавес развернул вектор венесуэльского расизма. Вместо того, чтобы стыдиться своего смешанного происхождения, он гордо называл себя «индейцем из Бариноса» и демонстрировал свои индейские и африканские черты, однажды сказав интервьюеру, что «ненависть ко мне имеет много общего с расизмом». Совмещая этничность с популизмом и обращением к низшему классу, Чавес гальванизировал обездоленное венесуэльское большинство, большинство представителей которого, как и сам Чавес, были смешанного происхождения, с «большими ртами» и с заметно более тёмной кожей, чем у большей части элит страны. «У нас никогда не было другого такого президента».

Несмотря на все разговоры о демократии, не обращающей внимание на цвет кожи, венесуэльские элиты не смогли удержаться. Они называли Чавеса «негром» и «этой обезьяной». Начали появляться граффити «Смерть обезьяне Чавесу» на стенах домов в богатых кварталах и кварталах среднего класса. На одной политической карикатуре его изобразили как обезьяну. Но Чавес использовал это к своей выгоде. Он изображал себя как паладина угнетённых Венесуэлы. Как только он оказался на посту президента, он добился принятия новой конституции, впервые в истории страны, гарантирующей культурные и экономические права индейского населения. Его правительство также приняло Закон против расовой дискриминации, примечательный шаг вперёд для страны, в которой отрицалось самое существование рас, не говоря уже о расизме.

Наблюдатели несколько расходились во мнениях – Чавес ли создал расовую сознательность в Венесуэле, неоднократно повторяя весть, что «богатые – расисты, и они ненавидят вас» - или же он принял уже существовавшее движение, «требовавшее серьёзного отношения к расе». Но в любом случае Чавеса от других политиков отличала - по словам Мозеса Наима (бывшего венесуэльского министра торговли и промышленности, а позже редактора Foreign Policy) – «готовность с энтузиазмом черпать из коллективного гнева и рессентимента, которые другие политики не смогли увидеть, отказывались использовать или, более вероятно, были крепко заинтересованы в том, чтобы их не обострять». Намеренно разжигая классовый конфликт и связывая его с этническим и расовым рессентиментом, Чавес «порвал с традицией многоклассовых политических партий и иллюзией социальной гармонии, господствовавших в Венесуэле последние четыре десятилетия».

Как и все демагоги, Чавес был мастером племенной политики. «Олигархи дрожат», витийствовал он перед многочисленной возбуждённой толпой, говоря о «гнилых» элитах Венесуэлы. Он также нападал на иностранных инвесторов, называя их «визжащими свиньями» и богатыми «выродками». Чавес добивался побед на выборах не за счёт продуманной экономической политики. Скорее, по словам Наима, «он удовлетворял эмоциональные потребности глубоко деморализованной нации», используя «несовершенную, но очень эффективную простонародную смесь из боливарианских лозунгов, христианства, коллективистского утопизма, бейсбола и индейской космогонии, сдобренной филиппиками против олигархов, неолиберализма, иностранных заговоров и глобализации».

Чавес был первым президентом, который не пригласил в президентский дворец «мисс Венесуэлу» после её коронации. Он также приказал переименовать два танкера, названных в честь белых бывших «мисс Венесуэл», «Марица Сайалеро» и «Пилин Леон» в «Негритянку Ипполиту» и «Негритянку Матеа», двух легендарных чернокожих женщин, согласно фольклору, воспитавших Симона Боливара. Также при правительстве Чавеса впервые «мисс Венесуэла» была выбрана небелая женщина.

Реакция венесуэльской элиты

Национализации Чавеса и его политика, направленная против бизнеса, перевернули экономику стран с ног на голову. Богатые венесуэльские элиты, опасаясь конфискаций вывели из страны более 8 миллиардов долларов, выведя их в банки в иностранные банки. Но реальным полем боя между Чавесом и венесуэльской элитой была национальная нефтяная компания PDVSA, которая давала почти 95% выручки от национального экспорта и представляла собой становой хребет экономики страны.

Хотя с технической точки зрения PDVSA была государственной компанией, она была известна тем, что ей эффективно управляли представители деловой элиты – с точки зрения Чавеса, «олигархи». В марте 2002 года Чавес уволил президента PDVSA генерала Гуайкайпура Ламеда Монтеро, которого за профессиональное управление нефтяным левиафаном уважали иностранные инвесторы. На место Монтеро Чавес назначил учёного левых взглядов, практически без опыта ведения бизнеса.

Всего через несколько недель, в апреле 2002 года случился военный переворот, низложивший Чавеса, его увезли силой на военную базу. Поразительно, но администрация Буша-младшего приветствовала переворот как «победу демократии». Если, как утверждали слухи, США стояли за переворотом, то этот шаг был серьёзной стратегической и моральной ошибкой. Если же наоборот, как настаивала администрация Буша-младешго, она никак не была связана с переворотом и действительно верила в то, что низложение Чавеса было триумфом демократии, то это показывает удивительную степень слепоты к реальности венесуэльской племенной политики.

Путч был классической попыткой господствующего через рынок большинства отомстить демократически избранному правительству за его угрозы богатству и власти этого меньшинства. Хотя его поначалу поддержали профсоюзы и квалифицированные рабочие, правительство, на короткое время сменившее Чавеса, «выглядело, словно его привезли из загородного клуба». Промежуточный президент Педро Кармона был богатым белым, и он был главой крупнейшего делового объединения страны. Представители профсоюзов были полностью исключены из правительственных постов. «Они все олигархи», негодовал смуглокожий уличный торговец, «Они что, не могли назначить хотя бы одного человека, похожего на нас?»

К разочарованию администрации Буша-младшего – и к смущению крупных американских газет, таких как «Нью-Йорк Таймс» и «Чикаго Трибьюн», которые поначалу поддержали «отставку» Чавеса – народные волнения вернули Чавеса к власти с головокружительной быстротой. Не тысячи, но миллионы сторонников Чавеса, преимущественно бедняки из барриос, окружили президентский дворец и в 48 часов Чавеса вернули обратно к власти. За исключением США каждая демократическая страна Западного Полушария, даже те из них, что были в плохих отношениях с Чавесом, осудили переворот. США, создав впечатление, что они поддержали неудачную попытку демократически избранного лидера и считали её победой демократии, совершили серьёзный промах. Мы выглядели не только, по словам Би-Би-Си, «довольно глупо», но и лицемерно, и наше влияние в регионе начало резко падать.

Но борьба не была окончена; это была схватка насмерть. В декабре 2002 году начались забастовки, парализовавшие добычу нефти и заставившие встать всю экономику. В США забастовки обычно начинают промышленные рабочие, желающие более высоких зарплат. Но венесуэльские забастовки, однако, были инициированы богатой деловой элитой страны, равно как и другими оппозиционными к Чавесу группами.. Я объясняла положение в Венесуэле в январе 2003 года в колонке в «Нью-Йорк Таймс», и я указывала в основном на то, что демократия в условиях крайнего имущественного неравенства может «создать политическую и экономическую нестабильность», которая может привести к избранию популиста, настроенного против свободного рынка. Вдобавок, я заметила, что: «…есть также и этнический аспект венесуэльского кризиса. Господин Чавес, равно как и примерно 80% населения Венесуэлы, является «пардо» - это термин с классовыми и этническими коннотациями, которым небрежно описывают смуглокожих людей индейского или африканского происхождения. Но экономика Венесуэлы всегда контролировалась крошечным меньшинством космополитичных белых…».

Я была совершенно неготова к тому, что за этим последовало. Я начала получать огромное количество злобных, полных ненависти писем на электронную почту – примерно сотню в минуту – все от венесуэльцев. Выделялись несколько вещей. Во-первых, все они были на английском, что предполагало, что они написаны относительно привилегированными венесуэльцами; многие из авторов были связаны с деловым миром, с университетами, имели связи с США. Во-вторых, практически все они настаивали на том, что Чавес является антидемократической силой, редко упоминая о том, что он был избран демократически. Наконец, они были непоколебимы в том, что оппозиция Чавесу не имеет ничего общего с вопросом расы, поскольку расизма в Венесуэле не существует. Вот несколько относительно умеренных примеров:

«…Как венесуэлец я шокирован надуманной и предвзятой статьёй «Сила Привилегированных» доктора Эми Чуа от 7 января… классовая ненависть и расизм никогда не были реальными проблемами в Венесуэле…Венесуэла является социальным и расовым плавильным котлом, который позволяет детям скромного происхождения подняться вверх по социальной лестнице, получить хорошее образование, работу или политический пост….Также этот плавильный котёл даёт некоторых красивейших женщин в мире, которые постоянно получают титулы «мисс Вселенная» и «мисс Мира»»;

«…Раса никогда не была «проблемой» в Венесуэле. Факт, что у Чавеса – которого вы описываете как «пардо» (которым он, между прочим, не является) – может быть более тёмный цвет кожи не является – и никогда не являлся – доказательством наличия социального предрассудка в поведении венесуэльцев…Так что, профессор Чуа, вы не имеете ни малейшего представления о чём говорите. НО сам Чавес открыто поднимает вопрос о цвете своей кожи, чтобы оправдать своё диктаторское поведение. И вы клюнули на его удочку»;

«…Как человек, который вырос в Венесуэле и жил там 30 лет, я могу засвидетельствовать, что расовых линий там почти не существует. Чёрные и пардо имеют сегодня те же возможности, что и белые, и живут так же, как белые».

И буквально ещё сотни таких писем. Кампания с электронными письмами казалась хорошо организованной. Как будто следуя протоколу, они отправляли копии этих писем моему декану, президенту Йеля, каждому члену моей кафедры (не говоря уже о Хилари Клинтон и главе ООН). Тогда я только начала преподавать в Йельской школе права и многие из моих новых коллег приходили ко мне со странными выражениями на лице, чтобы спросить, что происходит. Я также получала угрозы расправы, включая одну, в которой говорилось: «Венесуэльцы достанут тебя в Чикаго», где я должна была читать лекцию (организаторы обеспечили охрану). Когда я читала лекцию в университете Пенсильвании, венесуэльцы устроили акцию протеста.

Сегодня положение поменялось. Теперь общепризнано наличие серьёзных расового диспаритета, так же, как и факт, что популярность Чавеса в значительной степени основывалась на том, что он превратил своё африканское и индейское наследие в источник гордости, идентичности и мобилизации против долго господствовавшей белой элиты. (Чавес был не единственным латиноамериканским руководителем, разыгрывавшим этническую карту. Аналогичные этнически окрашенные популистские движения привели Алехандро Толедо к победе в Перу, а Эво Моралеса – к посту президента Боливии).

Чавес был переизбран подавляющим большинством голосов в 2006 году, затем - вновь переизбран в 2012 году. Хотя в остальных аспектах его наследие может быть осуждено, Чавес, несомненно, помог своим бедным избирателям. К 2012 году Чавес сократил нищету «наполовину и крайнюю нищету на 70%». Вдвое увеличилось количество студентов, миллионы людей впервые получили доступ к медицине. Как сказал в том году президент Бразилии Лула «Победа Чавеса – победа для народа Венесуэлы». Хотя Чавес на протяжении многих лет извлекал выгоду из высоких цен на нефть – часто говорится, что судьбы вождей Венесуэлы решают взлёт и падение цен на нефть – фактом остаётся то, что по многим показателям Венесуэла стала при Чавесе более демократической, чем была до него.

Но в то же время несомненно то, что Чавес был «сильным человеком» с диктаторскими склонностями и что его достижения были оплачены огромными экономическими издержками. В 2006 году расходы правительства превысили доходы. Чтобы остаться на плаву Чавес взял у России и Китая кредитов на больше, чем 55 миллиардов долларов. Рост инфляции привёл к тому, что Чавес ввёл контроль над ценами, что по мнению многих людей, повредило промышленности и стало началом пути страны к нынешним катастрофическим перебоям с товарами. Добыча нефти, лишённая иностранных инвестиций и экспертных знаний, резко упала, её увечили эксплуатационные сбои.

Тем не менее, Чавес продолжал оставаться удивительно популярным до самой своей смерти; его горько оплакивали «чависты» и венесуэльский подкласс. Чавес завоевал сердца бедняков. То, что он принял давно заброшенную и долго третируемую часть Венесуэлы, сделало его «своим» для них, и они прощали ему его недостатки.

Одним из наиболее необычных черт президентства Чавеса было его телевизионное реалити-шоу «Ало, президент!», которое начиналось каждую субботу в 11:00 и продолжалось так долго, как этого хотел Чавес, обычно от восьми до четырёх часов. В то время это было шокирующе и совершенно беспрецедентно, но личность Чавеса – частично шоумена, частично главы государства – может сегодня показаться американцам странно знакомой. Тщеславие Чавеса желало, чтобы народ Венесуэлы мог видеть «как развивается революция», поэтому каждую неделю Чавес появлялся в прямом эфире, иногда на улице, иногда перед аудиторией в президентском дворце и говорил, шутил, пел, подписывал указы или приказывал отправить человека в тюрьму. Иногда он интервьюировал других глав государств в духе Опры Уинфри. Поскольку на шоу он занимался актуальной политикой, часто безо всякого предупреждения, члена кабинета министров нужно было его смотреть, чтобы оставаться в курсе событий. И когда он показывал на какое-либо здание и восклицал: «Экспроприировать!», то аудитория разражалась аплодисментами.

В 2010 году Чавес завёл аккаунт в Твиттере и стал там чрезвычайно популярен, используя свой аккаунт, чтобы писать послания – от оскорблений другим странам до описания того, что ел на обед («Только что съел громадную порцию рыбного супа».). Однажды он подарил девятнадцатилетней женщине квартиру за то, что она стало его трёхмиллионным подписчиком. Неистовый и эпатажный, он твитил обо всём, от своих путешествий («Хей, как дела?.. Я еду в Бразилию) и революции («Мы победим!») до проблем с пищеварением («Привет, изжога»). Его презирала элита, но до самой своей смерти он оставался человеком из народа.

Чавес внезапно умер от рака толстой кишки – спустя год с небольшим после того, как он предположил, что американское правительство заражает левых руководителей латиноамериканских стран раковыми клетками. Его вице-президент и преемник Николас Мадуро пытался продолжить политику Чавеса, не обладая ни его острым умом, ни его харизмой. После падения мировых цен на нефть кризис в Венесуэле стал полным коллапсом, что ввергло Венесуэле в состояние массового голода и разгула преступности. В 2016 году инфляция составила 800%. Нехватка основных товаров вроде молока, риса, мяса и туалетной бумаги спровоцировала протесты по всей стране, на которые власти ответили применением силы.

Сегодня Венесуэла является практически несостоявшимся государством. Хотя Мадуро претендует на плащ «чависта», не кажется, что его поддерживает народа и даже многие непреклонные сторонники Чавеса требуют, чтобы Мадуро ушёл в отставку, клеймя его за то, что «он уничтожает доброе имя Чавеса». В июле 2017 года создание новой «конституционной ассамблеи» - наполненной сторонниками Мадуро, включая сына и жену – многими рассматривалось как антидемократический шаг, сделанный с целью консолидации власти и пресечения разногласий. Более того, по данным Наима, Мадуро всё больше и больше становится «марионеткой» Кубы, генералов и наркоторговцев, которые обладают реальной властью в рушащемся государстве.

Когда демократия борется с меньшинством, господствующим через рынок – как это было в Венесуэле при Чавесе – последствия, в конечном счёте, могут быть катастрофическими. В худшем случае будут разрушены как экономика, так и демократия. К сожалению, в нынешней Венесуэле реализовался именно худший сценарий развития событий.

Глава 7. Неравенство и разрыв между племенами в Америке.

Что же это за химера - человек? Какая невидаль, какое чудовище, какой хаос, какое поле противоречий, какое чудо! Судья всех вещей, бессмысленный червь земляной, хранитель истины, сточная яма сомнений и ошибок, слава и сор вселенной. Блез Паскаль

…называя себя мудрыми, обезумели… Послание святого апостола Павла к Римлянам, глава 1, стих 22.

Ближний Восток, Юго-Восточная Азия и Латинская Америка могут казаться бесконечно далёкими от США, но у Америки нет иммунитета от сил племенной политики, что рвут эти регионы на части.

Мы все испытываем смутное чувство, что в основе глубокого разделения нашей страны лежит неравенство. Но плохо понимается. Какое именно неравенство. Дело обернулось так, что в Америке есть разрыв между племенными идентичностями имущих и неимущих – разрыв того же рода, что внёс политические раздоры во многие развивающиеся незападные страны.

В Америке, как и в Венесуэле, значительные части страны стали считать «истеблишмент» - политическую и экономическую элиту – чужой себе и даже угрожающей. В Америке, как и в Венесуэле крайне маловероятный кандидат без политического опыта победил на президентских выборах, нападая на этот истеблишмент и возглавляя то, что сейчас часто называют революцией.

Различие, конечно, заключается в том, что революция Уго Чавеса была социалистической, а революция Дональда Трампа – нет. Популизм в Америке не является антикапиталистическим Американские неимущие не испытывают к богатству ненависти – многие из них желают богатства для себя или для своих детей, даже если они думают, что система «жульничает» против них. Бедные американцы и рабочие американцы, всё равно – белые, латиноамериканского происхождения или чёрные – жаждут старомодной американской мечты. Отсюда бесконечная популярность шоу вроде «Американского идола», «Голоса», «Кандидата», «Сопрано», Кто хочет быть миллионером», «Аквариума с акулами», «Династия Даков». Когда американская мечта ускользает от них – и даже когда она насмехается над ними или плюёт им в лицо – они скорее обратятся против истеблишмента, или против закона, иммигрантов и других чужаков и даже против самого рассудка, чем против самой мечты.

В Америке именно прогрессистские элиты взялись доказать ложность американской мечты. Это их форма трайбализма. Коробящее количество прогрессистского активизма людей с доходом выше среднего служит механизмом для оформления идентичности элитной группы. Но эта форма прогрессистского трайбализма не сработала в 2016 году. Как сказал Дэвид Леонхардт в 2016 году в эссе «Как демократам вернуть свои талисманы обратно», белые без высшего образования «резко сдвинулись в сторону Трампа», а чёрные без высшего образования «повлияли на результата, в массовых количествах, не придя на выборы. Оба решения…частично стали следствием отчуждения».

Да, неравенство дробит нашу нацию. Но точно так же как творцы американской внешней политики неоднократно не смогли понять групповые реалии, больше всего значившие для иностранцев, американские элиты были слепы – или не придавали значения – групповым идентичностям, которые значат больше всего для среднего американца. Если мы хотим понять нынешнюю политическую неспокойную ситуацию, мы должны открыть глаза на очень разные групповые идентичности американских богачей и бедняков.

Движение «Оккупай»

Исследование Городского университета Нью-Йорка состава участников большого митинга сторонников движения «Оккупай» 1 мая 2012 года, показало, что четверть митингующих была студентами. Из общего числа участников, не относящихся к студентам, у 76% были дипломы бакалавра, а половина этой группы, в свою очередь, имела научные степени. Участники также были непропорционально состоятельны: у более чем половины из них доходы составляли 75000 долларов и больше. Только 8% зарабатывали меньше 25000 долларов - сравнительно с 30% от жителей Нью-Йорка. В другом исследовании протестов «Оккупай» в Зукотти-парке, ветеран демократической партии и исследователь общественного мнения Дуглас Шен пришёл к выводу: «наше исследование ясно показывает, что это движение не представляет американских безработных…Подавляющее большинство демонстрантов на самом деле имеет работу».

Но в другом опросе, в котором приняло участие более пяти тысяч посетителей сайта OccupyWallStreet.org, показывают, что у 90,1% его участников образование выше школьного и 81,2% - белые (только 1,6% были чёрными). Хотя другие исследования показывают значительно большую степень этнического и расового многообразия, есть консенсус, что среди участников движения «оккупай» были непропорционально представлены белые, молодые и хорошо образованные люди, что помогает объяснить часто упоминаемую технологическую смекалку движения.

Также поразительно то, что участники этого движения были необычно политически активны – гораздо больше, чем американское население в целом. Согласно данным исследования Городского университета Нью-Йорка, 94% опрошенных ранее участвовали в других политических протестах, а 42% сказали, что «…ранее принимали участие в 30 или более похожих событиях за свою жизнь». Почти 50% также были активны и в других организациях, включая группы, отстаивающие права иммигрантов, женщин и антивоенные организации. Исследование Городского университета Нью-Йорка завершалось выводом: «…«Оккупай Уолл-стрит» не было спонтанным движением, возникшим из ниоткуда. Оно было тщательно спланировано группой опытных политических активистов».

У других американских групп, борющихся с неравенством, есть схожие черты. Возьмём, например, «Другие 98%», которая описывает себя как «некоммерческую организацию и низовую сеть неравнодушных людей, освещающих экономическую несправедливость, незаконное поведение корпораций и угрозы демократии. Мы работаем над тем, чтобы выкинуть корпоративных лоббистов из Вашингтона, чтобы избираемые лица отвечали перед избирателями и заставить Америку работать… для других 98%». Над их вебсайтом работала команда из шести талантливых людей, включавшая в себя: бывшего аналитика Уолл-стрит; веб-дизайнера, ранее работавшего на «Бэнк оф Америка»; двух выпускников Бард-колледжа, гуманитарного университета свободных искусств с жёстким отбором; организатор группы поддержки ветеранов; и бывший член Гринписа, «…которому повезло быть глубоко вовлечённым в серьёзную пацифистскую деятельность по всему миру: от океана, по которому он плыл на «Радужном Воине» до улиц Сиэтла», и который теперь «работает из дома на сонном маленьком острове в заливе Пьюджет-Саунд, где он и его жене Женевьева дают домашнее образование своим восьмилетним близнецам».

Движение «Оккупай Уолл-стрит» было, по словам одного из его создателей, Мики Уайта, «провалом». Уайт мог недооценивать его: это движение сделало проблему неравенства одной из самых обсуждаемых в стране; и в президентской кампании 2016 года уделялось внимание вопросам, связанным с «Оккупай» - «жадности Уолл-стрита», проблеме студенческих долгов и вопросу увеличения минимальной заработной платы. Но, как заметил журналист Джордж Пэкер, «Движение «Оккупай Уолл-стрит» мелькнуло на небосводе и погасло, оно было больше мемом, чем движением».

Наиболее распространённые теории, объясняющие провал этого движения, указывают на отсутствие явного, сильного руководителя, нехватку конкретной положительной программы и расплывчатость онлайн-активизма. Все эти факторы, вероятно, сыграли свою роль, но часто упускается факт – вероятно, более важный – что движение «Оккупай» привлекло так мало представителей тех многих обездоленных групп, за которые, как утверждало это движение, оно сражалось.

Представьте, если бы движение суфражисток не имело в своих рядах значительного количества женщин, или если бы среди борцов за гражданское равноправие было очень мало афроамериканцев или если бы среди борцов за права геев было бы очень мало геев. Внутренняя слаженность дала всем этим движения аутентичную и сильную групповую идентичность, которая помогла им сохраниться перед лицом неудач и в итоге достичь значительных результатов. Но участники «Оккупай», наоборот, были не голодным или эксплуатируемыми, но скорее относительно привилегированными людьми, которые идентифицировали себя как активистов. Вот почему, когда начались следующие крупные акции протеста, участники этого движения перетекли туда. (Иногда им приходилось «перетекать» даже не физически, а виртуально. Как сказал Уайт в июне 2015 года: «У соцсетей есть тёмная сторона…люди начинают чувствовать себя более комфортно, запостив что-нибудь в фейсбуке или твиттере, а не отправившись на митинг «Оккупая»).

Это не означает, что «Оккупай» не был реальным движением, с реальной групповой идентичностью, способной мобилизовать и гальванизировать своих членов. Сегодня многие молодые и относительно привилегированные американцы чувствуют себя разочарованными и фрустрированными в мире, куда они вступают. Как сказал Майкл Эллик: «У вас есть поколения людей, закончивших школу и колледж, которые влезли в долги ради карьер, которых больше нет, и которые получили образование для мира, которого больше нет». Движение «Оккупай» предлагало таким людям полноценное племя. Оно давало своим членам чувство принадлежности и статуса. Протестующие от Зукотти-парка до Окленда чувствовали себя частью большого движения, сражавшегося с сильным и злым врагом; его девизом было «Мы разгромим правящий класс!». Но оно давало это чувство принадлежности и статуса почти исключительно хорошо образованным и относительно привилегированным людям.

И дело было не в том, что бедные просто не участвовали в движении. Гораздо чаще, чем нет, им серьёзно не нравились активисты «Оккупая» - что добавляло ситуации ироничности. По словам писателя из среды американских рабочих: «…многие американцы из низших классов считали протестующих недостойными и бесполезными людьми, «профессиональными активистами», никак не связанными с рабочим классом, потому что они не имели опыта борьбы в своей жизни и которые протестовали преимущественно для поднятии самооценки». По похожему поводу нигерийский писатель Теджу Коле (Teju Cole) однажды написал твит: «Комплекс белого спасителя не связан со справедливостью. Он о том, чтобы получить большой эмоциональный опыт, который подтверждает привилегии».

По контрасту с исключительно политически активными членами движения «Оккупай» американские бедняки гораздо менее вовлечены в политику. Они значительно реже участвуют в политических кампаниях, голосуют или контактируют с избираемыми лицами. В частности, это связано с тем, что исторически маргинализованные общины не склонны доверять чужакам и крупным организациям, которые, как они считают, издали контролируют рычаги власти. Трудно возбуждаться из-за политики и выборов, когда независимо от того, какая партия победит, твоя жизнь не изменится.

Вдобавок американцы с низким уровнем доходов, кажется, уклоняются от традиционных гражданских и коммунальных обязанностей. В своём бестселлере 2015 года «Наши дети» Роберт Патнэм показывает, что американские бедняки с меньшей степенью вероятности вступают в спортивные лиги, молодёжные и волонтёрские организации, что приводит к тому, что у них остаётся меньше социальных связей и знакомств. Соглашаясь с наблюдениями Чарльза Мюррея в «Распадаясь на части», Патнэм также обнаружил, что посещаемость церквей бедными и рабочими падает, особенно сильно – среди молодёжи. На основании этих данных Патнэм приходит к выводу, что среди американских неимущих «...мы наблюдаем… значительный шаг к индивидуализму». Но это неверный вывод.

Подкласс Америки яро племенной. Начнём с того, что многие бедные американцы глубоко патриотичны, даже если они чувствуют, что теряют свою страну из-за далёких элит, которые ничего про них не знают. Ряды американской полиции и вооружённых сил, двух организаций, известных своей групповой верностью, в подавляющем большинстве пополняются представителями неэлитных слоёв. Кроме того, существует целый мир групповых объединений. И именно к ним чаще принадлежат американские неимущие, чем элиты, которые считают такие объединения антиобщественными, иррациональными или даже заслуживающими презрения, даже если им известно об этих объединениях.

Суверенные граждане

В 2014 году был проведён опрос сотен служащих правоохранительных агентств. Кого эти люди считали главной угрозой в своих общинах? Не исламистов и не уличных гангстеров, но странную антиправительственную группу, называющую себя «суверенными гражданами». Хотя это движение появилось ещё в 1980-е годы, его численность начала серьёзно расти после рецессии 2008 года, и эксперты приписывают быстрый рост движения высокой безработице и смещению экономической активности. Гэвин Лонг, обстрелявший шесть полицейских в Батон Руже и убивший троих из них, был «суверенным гражданином» - очевидно, одним из многих афроамериканских членов этого движения, не подозревающих о том, что поначалу это движение было связано с белым супремасизмом.

Движение насчитывает около трёхсот тысяч человек и основывается на изощрённой конспирологической теории. Некоторые её основные пункты таковы:

1. В определённый период американской истории созданная Отцами-основателями правовая система была тайно заменена нелегитимным правительством. Мы знаем, что это правда, так как в зале суда флаги украшены золотой бахромой.

2. Незаконное правительство, ныне находящееся у власти, побуждает американцев вступать в «контракты», превращающие их в рабов правительства. Эти «контракты» могут быть заключены, например, подачи заявления в службу Социального Страхования.

3. Американское правительство использует свидетельство о рождении каждого ребёнка, чтобы создать на его имя секретный корпоративный доверительный фонд на имя ребёнка, который потом используется для перевода будущих сбережений ребёнка на тайный банковский счёт. К счастью, суверенные граждане могут получить доступ к этому счёту с помощью ряда очень сложных юридических манёвров.

4. Создание каждому новорожденному корпоративного доверительного фонда создаёт два лица: корпоративное фиктивное лицо и реальное физическое лицо. Мы знаем об этом, потому что в большинстве государственных документов, вроде лицензий на вождение и налоговых счетах для написания имён используются только заглавные буквы.

5. Возможно не дать нелегитимному правительству себя обмануть, очевидно идентифицируя себя с реальным физическим лицом, а не с корпоративной фикцией. Это может сделано, например, за счёт уточнения: «Я – Спенсер Тодд, представитель «СПЕНСЕР ТОДД» (с)».

6. Посредством правильного оформления юридических документов суверенные граждане могут отделить свои физические (свободные) лица от корпоративных (порабощённых) юридических лиц и освободить себя от правительственной юрисдикции. Таким образом, суверенный гражданин может не платить налоги или счета за кабельное телевидение, требуемые с ДЖОНА СМИТА, утверждая, что ДЖОН СМИТ является отдельным юридическим лицом.

7. Единственной правительственной властью, действительно легитимной в сегодняшней Америки, является окружной шериф.

Суверенные граждане специализируются на «бумажном терроризме». Суверенные граждане, участвующие даже в самых мелких делах – например, тяжбах о плате за лицензирование собак – намеренно бомбардируют суды своими подачами. Когда суверены подают документы по налоговым делам, то они часто превышают тысячу страниц, заваливая судей, прокуроров и государственных адвокатов не только объёмом бумаг, но и «вздорным языком, которым написаны эти документы».

Ричард Познер, один из самых выдающихся судей Америки (сейчас на пенсии) председательствовал в 2015 году на уголовном процессе над суверенным гражданином. После потока ходатайств судья Познер суммировал аргументы ответчика: «Он также пишет о «Нехватке Юрисдикции над Персоной (законтрактованным Искусственным Субъектом против Естественно Рождённого Человека)» - что бы это ни значило. Он также утверждает, что «Королева Англии подписала договор с Федеральным Правительством о Налогообложении Алкогольных напитков и сигарет, продаваемых в Америке. Договор называется Акт о Гербовом Сборе и по этому Акту Королева повелевала, чтобы её Подданные, американский народ, был Освобождён от всех федеральных налогов. Поэтому Федеральный Подоходный налог и Подоходный Налог Штаты Наложены на всех американцев Вопреки Международному Договору и вопреки Суверенным Приказам Королевы»».

На это судья Познер ответил следующее: «…Акт о гербовом сборе был принят парламентом Великобритании в 1765 году. Он не освобождал американцев от всех налогов; наоборот, он вводил всеохватный налог на использование американцами бумаги. Акт не был договором между Британией и федеральным правительством Соединённых Штатов; тогда было только 13 британских колоний, которые 11 лет спустя объявят независимость от Великобритании. Не существовало федеральных налогов, от уплаты которых этот акт мог бы освободить американцев. Сувереном Британии в то время был король, не королева; жена короля (принцесса Шарлотта Мекленбург-Стрелиц) была королевой Великобритании, но государственной власти не имела».

Хотя утверждения суверенных граждан абсурдны, легко понять психологическую привлекательность движения. Они не только не являются никем, но считают, что знают, что происходит на самом деле. Подобно Отцам-основателям США (с которыми они себя сравнивают), они являются революционерами, ведущими войну с тираническим правительством. Они устраивают закрытые семинары и конференции, на которых укрепляют связи и обсуждают стратегию со своими единомышленниками. Нация Вашито, афроамериканская подгруппа этого движения, притязает на особенно благородное происхождение. По мнению одного из её недавних лидеров – называющую себя императрицей Вердиачи «Тиари» Вашито-Тёрнер Гостон эль-Бей – члены нации Вашито не подпадают под федеральную юрисдикцию, так как являются потомками «Древних» чёрных, населявших Северную Америку за десятки тысяч лет до прибытия европейцев.

В довершение всего суверенные граждане предлагают своим членам манящую возможность отряхнуть с себя грязь будних дней - и, в конечном счёте, с помощью хитрых юридических манёвров, которые им ещё предстоит найти, зачерпнуть из гигантского секретного банковского счёта. Как отмечает Южный Центр правовой защиты бедноты, «суверенные граждане верят, что, если они смогут найти правильное сочетание слов, знаков препинания, бумаги, цвета чернил и сроков, они смогут получить всё, что хотят – свободу от налогов, неограниченное богатство, жизнь без лицензий, штрафов и законов».

Теории заговора странным образом похожи друг на друга во всём мире. Но есть нечто специфически американское в суверенных гражданах, и существование этой группы говорит нам многое о классовом делении в Америке. Члены этой группы являются представителями американских обездоленных – безработных, погрязших в долгах, со скромными возможностями для социального роста или без таковых – то есть теми людьми, которым пыталось помочь движение «Оккупай». Но суверенные граждане не против неравенства. Они не против богатства; они только хотят его для себя. Однако они с глубоким подозрением относятся к истеблишменту. Они верят, что всё правительство вовлечено в очень сложную схему, чтобы удержать их внизу, лишить их возможности исполнить свою американскую мечту.

Уличные банды и нарко-святые

Жгучим обвинительным актом против Америки является то, что столь великое множество предприимчивой городской молодёжи заканчивает вступление в «Криспы», «Бладс», «Суренос», «Азиатских парней» или любую другую из двадцати семи тысяч американских уличных банд, часто занимающихся наркоторговлей или иными видами преступной деятельности. Мало какие группы являются более племенными, чем банды, у которых в США часто есть расовая или этническая идентичность, всё равно какая – афроамериканская, гаитянская, камбоджийская, доминиканская, сомалийская, вьетнамская или сальвадорская (вроде печально известной «Маре Сальватруча», которую лучше знают как MS-13).

Члены банд, что выражают названия этих банд, вроде «Всё ради наличных», «Аве, наличные» или «Парни наличных денег» зациклены на получении денег любыми средствами, чтобы позволить себе быстрые автомобили и модную одежду. Многие из них также амбициозны и готовы активничать, рисковать и жертвовать ради шанса подняться вверх в иерархии. В определённом смысле банды предлагают своим членам обречённую версию американской мечты. Большинство активных членов банд к двадцати годам заканчивают либо тюрьмой, либо гробом. Но для слишком многих разочарованных, безработных молодых людей, часто из этнических и расовых меньшинств, имеющих «мало полезных навыков и презирающие плохо оплачиваемые работы» уличные банды предлагают то, что не может законная система: статус, сильное племя и лучший – возможно, единственный – шанс на реальную социальную мобильность.

Одна очень особенная группа, также связанная с наркоторговлей, особенно популярна среди американских бедняков, особенно латиноамериканского происхождения: культ Санта-Муэрте, Святой Смерти.

Если вы пройдётесь по Мишен-дистрикт в Сан-Франциско или по Мелроуз-авеню в центральном Лос-Анджелесе или по Мид-Сити в Новом Орлеане вы увидите в витринах дешёвых магазинов женские скелеты – в натуральную величину, закутанные в длинные, чёрные или красные мантии, часто с серпами в руках. Это молельные дома или алтари для тех, кто придерживается веры, родившейся в Мексике, но теперь распространившейся на каждый американский город со значительной долей испаноязычного населения. Культ Санта-Муэрте, по мнению профессора религиоведения Эндрю Чесната, является «самым быстрорастущим религиозным движением в обеих Америках».

Санта-Муэрте – синкретическая смесь католической и мезоамериканской традиций – это, по выражению «Вайс», «Мексиканская святая изгоев и преступников», фантастически популярная среди мелких воров, проституток, гангстеров, контрабандистов и наркоторговцев, которые делают татуировки с ней на спинах, шеях и руках. Поскольку Санта-Муэрте не разделяет отрицательного отношения Римско-Католической Церкви к гомосексуализму, она также является святой покровительницей представителей ЛГБТ-сообщества, включая проституток-тансгендеров. «Она святая, не дискриминирующая никого, поэтому она принимает всех», говорит Чеснат. Хотя большинство тех, кто верит в неё, не являются наркодилерами, она известна как «нарко-святая», помогающая контрабандистам и гораздо более понимающая людей, чем Богоматерь. Как объясняет Чеснат, «Вы можете попросить её о чём угодно – благословить поставки кристаллического метаамфетамина, например». (Санта-Муэрте была показана в первой сцене третьего сезона «Во все тяжкие», когда к её статуе был прикреплён рисунок Гейзенберга).

За последние десять лет рост культа был «головокружительным». Святая-скелет – также известная как Костлявая Леди или Тощая Девочка – теперь имеет от 10 до 12 миллионов последователей, которые молятся ей в Фейсбуке и оставляют в местах поклонения ей сигары, стопки с ромом, пепельницы и куклы Барби. NBC недавно освещала деятельность культа в Майами, и недавно в Хьюстоне низовое движение собирает деньги, чтобы построить постоянную церковь Санта-Муэрте.

Санта-Муэрте лишь одна из многих нарко-святых. Другим, особенно популярным в северной Мексике и южной Калифорнии, является легендарный бандит Хесус Мальверде, также известный как «ангел бедных» или «святой покровитель наркодилеров». (Мальверде тоже был показан «Во всех тяжких» в виде бюста на рабочем столе агента DEA в эпизоде второго сезона).

Базой культа Мальверде в северной Мексике является северо-восточный прибрежный штат Синалоа, дом могущественного наркокартеля Синалоа, который организовал побег из тюрьмы наркобарона Хоакина «Эль Чапо» Гусмана. Могила Мальверде в столице провинции Кульякане является местом паломничества сотен пилигримов, она украшена фотографиями и табличками. Надписи на них таковы: «Спасибо, Мальверде, что спас меня от наркотиков» и «Спасибо, Мальверде, что не дал мне потерять руку и ногу». Есть также и отчаянные письма, вроде этого, из Лос-Анджелеса: «…Дорогой святой и чудотворец Мальверде…Я пишу это письмо, чтобы ты помог мне с проблемой, которая у меня есть с бывшими друзьями, чтобы они больше не глядели на меня. Пусть они забудут о проблемах, которые у меня с ними были. Пожалуйста, пусть они оставят моих родителей, мою сестру и меня».

Культы нарко-святых могут шокировать элиту как иррациональные или смехотворные, но они являются реакцией на жёсткий гнёт и маргинальный статус менее благополучных американцев, они предлагают им верность группе, отвечающей их нуждам и их чувству исключённости общества. По словам юриста мексикано-американского происхождения, «…Большинство мексикано-американцев сегодня живут в состоянии глубокой социальной изоляции. Я говорю об их подавляющем большинстве: людях с низкими зарплатами, плохими жилищными условиями, плохим образованием. Они очевидно не доверяют американской политике, считая, что только небольшое количество людей контролирует страну, и оно использует большинство американцев только как рабочих». Культы нарко-святых опасны не так, как суверенные граждане или уличные банды, но по-своему они опасны: они свидетельствуют, что растущее число американских бедных, отчуждённых от общества, запираются в этнически изолированных общинах, у которых мало чувства общности с учреждениями страны или с её гражданской жизнью.

Описанные выше группы неимущих пока что находятся за пределами мейнистримной американской культуры: они настолько незаконны или социально маргинальны, что практически не имеют политического влияния. Но другие группы, популярные у бедных американцев, совсем иные. Часть из них может быть совсем неизвестной для элит Америки, но они гораздо более политически значимы – и, конечно, тесно связаны с взлётом Дональда Трампа.

Евангелие Процветания

Есть 65 мегацерквей в Америке, которые еженедельно посещает более 10000 прихожан, и в почти половине из этих мегацерквей проповедуют евангелие процветания. Средняя церковь процветания насчитывает 8500 членов. Пастор-телезвезда Джоэль Остин возглавляет конгрегацию в 35000 человек в церкви Лейквуд, Хьюстон, а его телевизионные проповеди еженедельно смотрят семь миллионов зрителей. От него почти не отстаёт афроамериканский телевангелист Крефло Доллар, проповедующий перед 30000 американцами в Церкви Изменяющих Мир, основанной им в Джорджии.

Хотя большая часть элитариев никогда и не слышала о церкви процветания, Дональд Трамп воспользовался ею к своей выгоде. Во время избирательной кампании 2016 года телевангелист, принадлежащий к церкви процветания, Марк Бёрнс хвалил Трампа и представлял его следующими вдохновляющими словами (странно искажёнными словами Барака Обамы): «…Нет чёрных людей, нет белых людей, нет жёлтых людей, нет красных людей, есть только зелёные люди! Зелёное – это деньги! Зелёное – это работа!!».

Евангелие процветания, которое является христианским, но охватывает все американские деноминации, учит, что быть богатым – это божественный дар. Учитывая, что Иисус говорил, согласно Евангелию от Матфея, «Не можете служить Богу и маммоне» и «Удобнее верблюду пройти в игольное ушко, нежели богатому войти в Царствие Небесное», теологический фундамент евангелия процветания несколько зыбок – но проповедники процветания довольно изобретательны.

По мнению некоторых таких проповедников, несмотря на внешность, Иисус Сам был богат. В качестве доказательства они используют обстоятельства его рождения. «Как только Иисус появился», говорил Крефло Доллар (сам владеющий двумя Роллс-Ройсами и частным самолётом), «Он был помазан процветанием и, как магнит, притянул к себе мудрецов с дарами золотом, ладаном и мирром…Это были не дешёвые дары…Процветание прилепилось к младенцу Иисусу немедленно и тот же дар процветания был дан всем наследником Христа». Аналогично, на популярном телешоу «Глас победы верующего» автор книг по евангелию процветания Джон Аванзини заметил, что у Иисуса был хороший дом («достаточно большой, чтобы вместить людей, которые остались с Ним на ночь») и носил дизайнерскую одежду («Вы не найдёте вещи, которые Он носил, в первой попавшейся канаве..это были вещи, сделанные на заказ»).

Другие вожди церкви процветания сосредотачивают своё внимание на Ветхом Завете. «По Второзаконию», объясняет влиятельный пастор церкви процветания Кеннет Хагин, нищета является наказанием Бога, которое народ навлекает на себя, «если непослушен Богу». В конце концов, в Раю Господь «окружил Адама и Еву всеми материальными благами, в которых они могли нуждаться». После грехопадению сатана обрушил нищету на человечество. Смерть и Воскресение Иисуса искупили не только грехи человечества, но также его нищету и болезни. Как объясняет это афроамериканский пастор Лерой Томпсон, «Он занял твоё место в нищете, чтобы ты мог занять Его место в процветании».

Одной из самых отличительных черт служб в церквях процветания являются открытые молитвы о ниспослании денег. В своей книге «Благословенные» Кейт Боулер описывает воскресную службу в Центре победоносной веры, афроамериканской церкви в Северной Каролине. Обычно пастор заводил толпу зажигательными проповедями, но в этот раз неожиданно его жена встала со своего места в первых ряда и обратилась к прихожанам: «Она удивительно громко сказала, «Вера требует действия»…Её небольшая фигура, казалось, увеличивалась по мере возбуждённости аудитории… «ДЕНЬГИ!», воскликнула она, и за ней повторила конгрегация…. «Приидите ко мне»…. – она сделала паузу в предвкушении – «СЕЙЧАС!». Затем она первой пустилась в танец…Примерно 80 верующих, как старых и молодых, отбросили свою сдержанность и присоединились к ней…слёзы катились ручьём, так как люди вспоминали, чего они желали или что они потеряли и надеялись заменить. «Деньги, приидите ко мне СЕЙЧАС!» - вновь раздались голоса».

Явно подчёркивая обогащение, церкви процветания стяжали много поклонников. Мало кто из них посещал элитные университеты Северо-Востока, где можно с гораздо большей степенью вероятности детей миллионеров, заверяющих в своём глубоком антиматериализме. Но евангелие процветания исключительно привлекательно для неимущих и малоимущих – и оно особенно популярно среди обездоленных меньшинств.

Для тех, кто борется за жизнь, евангелие процветания предлагает надежду, цель и общность единомышленников, испытывающих те же проблемы – в отличие от протестующих против неравенства групп, где они мало представлены. Одновременно церковь процветания предлагает своим менее обеспеченным членам более почётное представление о себе. Как замечает Боулер, от учений церкви процветания, её последователи «поднимают головы и расправляют плечи». Остин проповедует, что его прихожане не «жертвы», но «победители». Крефло Доллар учит, что даже и бедные люди – хозяева собственной судьбы. Приверженцы церкви процветания считают себя не частью тех, кого угнетает общество, как часть «99%» или просто как неимущих, но принадлежащими к благословенным, любимым, оптимистичным.

Нация NASCAR

Спорт всегда является племенным делом. Но хотя футбол, бейсбол и баскетбол популярны во всех слоях общества, NASCAR [Национальная ассоциация гонок серийных автомобилей] – с её 75 миллионами фанатов, первые после НФЛ по посещаемости спортивных мероприятий – открыто гордится своими белыми рабочими корнями.

Согласно фольклору NASCAR гонки серийных автомобилей начались, когда самогонщики в Аппалачах пытались возить виски и не попадаться полиции. Хотя демографический состав фанатской базы быстро меняется – сегодня 40% фанатов NASCAR являются женщинами – «Нация NASCAR» крепко держится за свой имидж как южной, сельской, маскулинной и стереотипно-белой. Её фанатская база остаётся в подавляющем своём большинстве республиканской, а язык гонок заполнен мачистскими идиомами, вроде «Если нет трения, то это не гонка», «Джентльмены, давайте займёмся этим», «Парни, займитесь этим» и, конечно же, «Джентльмены, запускайте движки».

NASCAR вся пронизана трайбализмом. Фанаты лояльны не просто производителям машин (Форд, Крайслер, Тойота, Додж) и водителям, но также и их корпоративным спонсорам, среди которых есть крупные компании вроде Goodyear, Home Depot, McDonald’s, Geico, Mountain Dew и Burger King. Недавнее исследование показало, что фанаты NASCAR более лояльны, чем фанаты любого другого вида спорта, и что они чувствую, что поддерживают свою команду, когда покупают товары спонсора. «У меня батареи Interstate на трёх моих авто», сказал один из фанатов NASCAR. «Пью Будвайзер. Если вы не пьёте Будвайзер, вы не один из нас». Фанаты в три раза чаще покупают продукт, спонсируемый их командой NASCAR, чем те, которые не спонсируют, и это относится ко всему, от мобильных телефонов до продуктов для завтрака. «У меня есть телефон от Nextel, так что вы понимаете, что я большой фанат. Я использую Tide», сказал один из фанатов, «Всё, что вы видите здесь, я использую. Я ем Cherrios».

Верность фанатов NASCAR так сильна, что её часто сравнивают с религией. Социологи, изучавшие культуру серийных автомобилей в Америке, говорят о «конгрегации NASCAR», поклоняющейся «евангелию NASCAR», о «паломничествах», совершаемых фанатами, когда они на своих домах на колёсах (RV) приезжают в пятницу перед гонками и остаются на все выходные. «Важной темой», делает вывод один из исследователей, обобщая многочисленные интервью с фанатами, «является чувство принадлежности».

Частью группового опыта NASCAR является чистая физическая напряжённость нахождения на стадионе во время гонок вместе с четвертью миллиона других людей, орущих для того, чтобы поддержать своих водителей, пока машины проносятся со скоростью более двухсот миль в час. Как сказал один фанат, «Вы и собственные мысли не смогли бы расслышать. Вот почему лозунг NASCAR «Почувствуй гром». Если вы не были там, вы не поймёте». Фанаты «кричат друг на друга в этом рёве, некоторые кричат от чистой радости».

В настоящее время NASCAR борется за свою групповую идентичность. Её богатый владелец и топ-менеджер Брайан Франс пытается расширить базу NASCAR за счёт женщин и меньшинств, а также за счёт более состоятельных американцев. Тем не менее гонки NASCAR по-прежнему остаются гордым выражением определённой региональной и культурной идентичности. Конечно, в 2015 году во время гонки на Daytona International Speedway фанаты NASCAR отказались выполнить просьбу не размахивать флагами Конфедеративных Штатов Америки после расстрела в чарльстонской церкви. Fox News сообщали: «Найти конфедеративный флаг было проще, чем магазин сувениров, туалет или пивной ларёк». Фанат обязснял: «Моя семья из Алабамы, и мы всегда будем приезжать в Талладегу. Это не так конфедератская штука, как NASCAR-овская штука. Вот почему я машу этим флагом».

И одновременно устраиваемые NASCAR мероприятия исключительно патриотические, с размахиванием американскими флагами и декларациями об Америке «как величайшей нации на Земле». Конечно, именно слияние этих двух идентичностей сделало опыт NASCAR столь привлекательным для одних и столь отталкивающим для других: идея, что Америка NASCAR – это «истинная» Америка.

World Wrestling Entertainment (WWE) и феномен Трампа

Как и приверженцы церкви процветания, нация NASCAR обычно любят Дональда Трампа и видят в нём Америку, которую защищают: конечно, Брайан Франс поддержал его выдвижение в президенты. Но «спортом», наиболее объясняющим потрясающих политический успех Трампа – и классовый аспект, стоящий за этим феноменом - является не NASCAR. Это профессиональный рестлинг.

WWE, возможно, является лучшим отдельным примером культурного раскола между имущими и неимущими слоями Америки. Для элит WWE неизмеримо чужда и шокирующа – безвкусна, фальшива, напыщенна, жестока и гипермаскулинна – что она стала не только объектом насмешек, но и предметом вуайеристских академических исследований. Когда Ролан Барт (баловень поструктурализма и прославленный семиотик) писал о «мире рестлинга» в своей эпохальной работе «Мифологии», он дал начало академической отрасли, посвящённой анализу – во всё более и более заумных терминах – привлекательности и смысла профессионального рестлинга.

Левые интеллектуалы заворожены, даже охвачены ужасом и одержимы, «феноменологией» смотрящих профессионального рестлинга. Понимает ли американский рабочий, что он смотрит ненастоящую борьбу? Он просто подавляет недоверие? Или, возможно, некоторых из них обманули, и они всерьёз верят, что наблюдают за реальным соревнованием? Теоретики культуры пишут о том, как профессиональный рестлинг стирает различие между явью и выдумкой; как он воплощает нарратив современного романса; что он представляет собой современную форму мелодрамы; как он позволяет зрителям из числа рабочих и низших классов наблюдать за драмой борьбы добра и зла, права против силы.

Дональд Трамп вместо того, чтобы спекулировать о феномене профессионального рестлинга, принимал в нём участие. Он однажды вошёл на ринг, победив основателя WWE Винса Макмэхона в постановочном, шуточном противостоянии, после чего победивший Трамп обрил Макмэхону голову – зрелище, по словам автора статьи в «Хаффингтон пост», «гипнотизирующее и грубое». Трамп был в 2013 году включён в «Зал славы» WWE и на сайте WWE указан в списке «Суперзвёзд WWE». Связь Трампа с рестлингом не завершилась после его победы на президентских выборах. Среди первых министерских назначений Трампа было назначение Линды Макмэхон (жены основателя WWE) на пост главы Управления по делам мелкого бизнеса. И Трамп не только не стыдился тем, что был на рестлерском ринге, но и гордо запостил в Твиттер в июне 2017 года видеоклип, в котором колотит фигуру с логотипом CNN, изображённым на голове.

Нельзя на заметить параллелей между Трампом и WWE. Хотя фанатами рестлинга является значительная часть латиноамериканских и чернокожих американских рабочих, прототипом фаната WWE является белый, холостой мужчина-рабочий и, по мнению некоторых экспертов, недовольный жизнью. С точки зрения географии, профессиональный рестлинг исключительно популярен в бывшем промышленном сердце Америки и на Юге – но у него практически нет фанатов в мультикультурной Калифорнии. Неудивительно, что аудитория WWE напоминает ту коалицию избирателей, что обеспечила Трампу победу на президентские выборы.

Неудивительно также и то, что прибрежные элиты, включая СМИ находят как Трампа, так и WWE одинаково отталкивающими. В обзорной статье в «Нью-Йорк Таймс» Гэйл Коллинс описал Линду Макмэхон как «новичка в политике, которая сколотила себе состояние в сфере развелечений, который специализируются на крови, полуобнажённых женщинах и сценариях, в изобилии содержащих изнасилования, прелюбодеяния и семейное насилие…. [и чья] семейная яхта называется «Сексуальная сучка»». Трамп же, наоборот, сказал о своём назначенце следующее: «У Линды есть колоссальный опыт, и она общепризнанно считается одной из лучших женщин-топ-менеджеров в стране, дающей деловые советы бизнесам по всему свету».

Понять взаимоотношения между WWE и Трамом и его привлекательность для аудитории WWE означает увидеть в миниатюре выборы 2016 года. Для сторонников Трампа, как и для Рестлмании, показуха и символы часто значат очень многое. Там, где прогрессисты видят варвара-громилу, бахвалящегося своей сексуальной мощью, лгущего по сигналу [распорядителей] и злобно расправляющегося со своими противниками, сторонники Трампа видят нечто знакомое и игриво-занимательное. В мире Трампа, как и в мире рестлинга, абсурдные «альтернативные факты» являются не фальшивками, но сюжетами, подкрепляющими нарратив развлекательной программы. Сквозь такие очки Трамп – это герой в духе Холка Хогана или Хладнокровного Стива Остина: властный титан, обещающий сокрушить силы зла, повести крестовый поход против политической корректности, чтобы сделать агрессивную маскулинность модной вновь. Перефразировав известное высказывание политолога Салены Зито, что пресса «относится к Трампу буквально, но несерьёзно», а его сторонники - «серьёзно, но не буквально» донор Трампа – и на короткое время директор по коммуникациям Белого Дома – Энтони Скарамуччи сказал: «не воспринимайте его буквально, воспринимайте его символически».

Два белых племени Америки

Для многих левых любой, хотя бы упоминающий экономические факторы в числе тех, что помогли избранию Трампа, является либо расистом, либо, как минимум, увековечивающим и помогающим расизму. Как сказал журнал «Вокс», «По мере того, как события этих выборов будут уходить в прошлое…нам будут рассказывать коллективную волшебную сказку о том, как группа белых американцев, которой долго пренебрегали, которые сами были жертвами, просто хотели перемен и воспользовались своим избирательным правом, чтобы потребовать их… Будет давление в сторону их «понимания» и это будут изображать как зрелую и моральную вещь…И когда это случится – когда глубокое изуверство, которое обеспечило такой результат, будет забыто или объяснено – расизм вновь победит».

Но считать, что раскол в сегодняшней Америке – и что силы, обеспечившие избрание Трампа – связан только с расизмом и вместе с тем игнорировать значение неравенства, означает упускать из виду слишком много частей картины. Даже если не обращать внимания на экономику, такой взгляд упускает значение рссентимента и антагонизма между белыми.

Возьмём обзорную статью 2016 года в «Нэшнл Ревью» о «белом рабочем классе»: «…Никто с ними ничего не сделал. Они сами себя подвели…Честно взгляните на их зависимость от социальных пособий, на их зависимость от наркотиков и алкоголя, на семейную анархию – то есть, ощенивание (whelping) со всем уважением и мудростью бродячего пса – и вы придёте к ужасному выводу…

С ними ничего не случилось…Не было войны или голода…Даже экономические перемены последних десятилетий в очень малой степени объясняют дисфункциональность и запущенность – и непостижимую злобу – бедной белой Америки.

Правда об этих недееспособных, пребывающих в упадке общин заключается в то, что они заслуживают смерти. С экономической точки зрения, это балласт. С моральной точки зрения их защита невозможна… Белый американский подкласс является рабом злобной, эгоистической культуры, порождающей нищету и использованные шприцы для героина».

В нашей век политической корректности трудно вообразить, чтобы похожий язык использовался в отношении любой другой группы. Правда в том, что белые американцы часто больше всего недолюбливают других белых американцев – которые стоят по другую сторону культурного раскола. В январе 2017 года менеджер Кремниевой Долины Мелинда Байерли создала переполох, когда запостила в Твиттер своё объяснение, почему «мы» (то есть, люди, подобные ей) «кто не хочет жертвовать толерантностью или разнообразием» - не желают жить в центре Америки: «Ни один образованный человек не хочет жить на помойке вместе с дураками» - особенно, «жестокими, настроенными расистски и/или женоненавистнически».

Антипатия и неприязнь взаимны. Сторонники Трампа в глубинке считают либералов самодовольными, элитистами, лицемерами, высокомерными и избалованными. Многие искренне верят, что либералы «ненавидят Америку». Писательница бестселлеров номер один по версии «Нью-Йорк Таймс» Энн Коултер обвиняет либералов в «измене». По её собственным словам, «Либералы ненавидят Америку, они ненавидят «ура-патриотов» (flag-wavers), ненавидят противников абортов, ненавидят все религиозные группы кроме ислама (после терактов 11 сентября). Даже исламские террористы не ненавидят Америку так сильно, как либералы».

Иными словами, сама белая Америка разделена. Более того, между белыми рабочими/из глубинки/из сельской местности и белыми горожанами/жителей побережья так мало взаимодействия, точек соприкосновения и межгрупповых браков, что разница между ними практически достигла такой степени, которую социологи сочли бы разницей между двумя «этносами». Они [белые американцы] думают друг о друге, как о людях, принадлежащих к разным племенам, противостоящим друг другу. Как сказать писатель из Аппалач Дж.Д. Вэнс, автор бестселлера «Элегия хиллбилли», «Я могу быть белым, но я не идентифицирую себя как белого англо-саксонского протестанта с Северо-Востока. Наоборот, я отождествляю себя с миллионами белых рабочих шотландско-ирландского происхождения без университетского образования… чьи предки были подёнщиками в рабской экономике юга, потом издольщиками, потом шахтёрами».

Трайбализм в Америке вознёс Дональда Трампа в Белый Дом. Если мы хотим понять этот трайбализм, нам нужно признать воздействие неравенства и вбитого им клина между белыми американцами. С точки зрения американской глубинки «прибрежные элиты» стали чем-то вроде меньшинства, господствующего через рынок, и, как мы видели в развивающихся странах, меньшинства, господствующие через рынок, неизбежно заканчивают тем, что порождают демократическую реакцию.

Глава 8. Демократия и политический трайбализм в Америке

Нет ничего, чего бы я боялся больше, нежели разделения нашей республики на две большие партии, каждая из которых собиралась бы вокруг вождя и согласованно предпринимала шаги друг против друга. Это, по моему скромному пониманию, следует страшиться как величайшего политического зла в рамках нашей Конституции. Джон Адамс, из письма Джонатану Джексону, 1780 год.

Америка соткана из многих нитей; я узнал бы их и оставил бы их в целости…Наша судьба – стать едиными и всё же многими – и это не пророчество, но описание. Ральф Эллисон, «Человек-невидимка».

Ядром американского политического трайбализма, всё же, является раса. Это всегда было верно, но в настоящий момент это особенно важно. Мы находимся на грани беспрецедентной демографической трансформации, которая очень сильно растянула ткань общества.

Америка – это супер-группа, единственная среди великих держав Земли. Мы выковали национальную идентичность, что превзошла племенные политики – идентичность, которая не принадлежит какой-либо отдельной подгруппе, которая достаточно сильна и просторна, чтобы удерживать вместе невообразимо этнически разнообразное население, делая всех нас американцами. Это положение далось нам с трудом – и оно драгоценно.

Деструктивный, раскалывающий трайбализм, захватывающий американскую политику, ставит его под угрозу. Не существует немедленной угрозы распада США (в отличие от Великобритании или Евросоюза). Но есть опасность, что Америка потеряет нечто даже более важное: самих себя.

Левые верят, что правый трайбализм – изуверство, расизм – рвёт страну на части. Правые верят, что левый трайбализм – политическая корректность, политика идентичности – рвёт страну на части. Обе стороны правы.

Посмугление Америки

Впервые в истории Америки белые американцы теряют своё положение большинства.

В 1965 году белые всё ещё были подавляющим большинством в Америке (84%), а оставшаяся часть населения была преимущественно афро-американцами. Но с тех пор произошло резкое увеличение иммиграции; за последние пятьдесят лет 59 миллионов иммигрантов прибыли в США как легально, так и нелегально, это крупнейшая иммиграционная волна в истории США. В отличие от предыдущих волн, большинство иммигрантов в этот раз приезжало из азиатских и латиноамериканских стран. Между 1965 и 2015 года азиатское население США росло по экспоненте, от 1,3 миллионов до 18 миллионов человек – так же, как и испаноязычное, от 8 миллионов до 57 миллионов. В результате Америка становится более «смуглой».

На данный момент не-испаноязычные белые уже являются меньшинством в двух самых населённых штатах, в Техасе и Калифорнии. Неиспаноязычные белые также являются меньшинством в Нью-Мексико, на Гавайях и в Вашингтоне, округ Колумбия и сотнях округах по всей стране. Ожидается, что к 2020 году более половины всех американцев младше восемнадцати лет будут небелыми. По прогнозам фонда Пью белые перестанут быть большинством в Америке в 2055 году. Бюро переписи населения США предсказывает, что это случится к 2044 году.

Конечно, «посмугление Америки» не высечено на скрижалях. Нынешние прогнозы о том, когда Америка станет нацией, где большинством будет совокупность меньшинств, опираются на некоторые допущения, которые могут не реализоваться. Например, Бюро переписи обычно относит детей от смешанных браков к меньшинствам, но многие из этих детей могут считать себя белыми. И по мере того как азиаты заменяют испаноязычных в качестве самой многочисленной группы новых иммигрантов, возможно, «посмугление» уже устарело и более подходяще использовать слово «побежевеет», что вызывает совсем другие страхи, коннотации и динамику.

Но остаётся факт – это произойдёт. Всё равно, в 2044 году ли, в 2055 году ли или позже, но не-испаноязычные «белые», в нашем понимании этой категории, впервые перестанут быть большинством в Америке.

Исключительно трудно определить, что американские белые чувствуют относительно этого факта. Начнём с того, что некоторые белые американцы, особенно во многих многонациональных уголках страны, могут искренне приветствовать изменение этнического состава Америки. В 1998 году в своей речи в Портлендском университете Билл Клинтон сказал следующие слова: «…Спустя пятьдесят лет с небольшим в Америке не будет расы, обладающей большинством. Ни одна другая нация в истории не проходила через столь крупные демографические изменения в столь краткий срок. …Новые иммигранты делают нашу культуру более энергичной и расширяют наш кругозор. Они обновляют наши самые основные ценности и напоминают нам всем о том, что на самом деле означает быть американцем».

Множество активистов и интеллектуалов идут дальше и вслед за радикальным (белым) историком Ноэлем Игнатьевым считают, что «в белой идентичности нет ничего положительного» или что осмугление Америки станет давно откладываемым излечением того, что автор-активист Уильям Уимсэтт называет «болезнью расы в Америке».

Но если и есть важнейшая аксиома политического трайбализма, то она гласит, что господствующие группы не отдают легко своей власти, и вряд ли Америка станет исключением. Больше того, история США предлагает отрезвляющий пример. На общенациональном уровне положение белых как меньшинства беспрецедентно – но не на уровне штатов. После Гражданской войны освобождённые чёрные внезапно обошли белых по численности на избирательных участках в ряде южных штатов, включая Алабаму, Флориду, Джорджию, Луизиану, Миссисипи и Южной Каролине. Во всех этих штатов белых ужасала перспектива правления чёрного большинства. Южные политики предупреждали, что с «подавляющим большинством» чёрных, «у нас будут чёрные губернаторы, чёрные конгрессмены, чёрные присяжные, все чёрные…. Мы будем полностью уничтожены и земля… вернётся в дикое состояние, став ещё одной Африкой или Гаити».

Южные белые ответили на эту угрозу, введя систему, известную как «законы Джима Кроу». (В двадцатом веке были даже делегации в ЮАР времён апартеида от американских южных штатов, чтобы перенять «приёмчики» подчинения и лишения права голоса чёрного большинства). Посредством имущественного и образовательного ценза, подушного налога, изменения по расовым мотивам границ избирательных округов, угроз и непосредственно линчевания все южные штаты чрезвычайно успешно не допускали чёрных к голосованию. В Луизиане, например, количество зарегистрированных чёрных избирателей упало со 130334 человек в 1896 году до всего лишь 1342 человек в 1904 году.

Конечно, это было давно, и было в Америке, что, может быть, унёс ветер – до решения Верховного Суда по делу «Браун против Совета по образованию», до Акта о гражданских правах 1964 года, до Акта об избирательном праве 1965 года, до позитивной дискриминации, до назначения первого чернокожего члена Верховного Суда, до взлёта политической корректности, до избрания первого афро-американского президента.

Но подобный прогресс – обоюдоострый меч. Многие верят, что успехи и достижения чёрных приводят к тому, что многие белые, особенно бедняки, начинают чувствовать угрозу себе.

«Белая реакция»

Это может некоторым показаться абсурдным, но две трети американцев, относящихся к белому рабочему классу, чувствуют, что «дискриминация белых сейчас является столь же важной проблемой, что и дискриминация чёрных и других меньшинств». (Интересно, что 29% афро-американцев согласно с этим утверждением). Более того, значительное число белых американцев верит в то, что «против них проявляется больше расизма, чем против чёрных американцев» - хотя даже «по любым показателям…статистика продолжает показывать, что положение чёрных американцев хуже положения белых американцев».

Веские доказательства наталкивают на мысль, что белое беспокойство – что их заменяют, что они становятся меньшинством, что их дискриминируют – питало недавние консервативные политические движения в Америке. Социолог Стэнфордского университета Роб Виллер и его коллеги провели ряд экспериментов, основанных на опросах, чтобы проверить предположение, что «упадок белизны» объясняет подъём «Партии Чаепития». Во время одного из экспериментов Виллер обнаружил, что те белые участники эксперимента, которым была показана фотография президента Обамы с искусственно затемнённой кожей, с большей вероятностью сообщали, что поддерживают «Партию Чаепития», чем те, кому показали фотографию президента Обамы с искусственно осветлённой кожей. Во время другого эксперимента Виллер обнаружил, что участники, которым сообщили, что «белые остаются крупнейшей этнической группой в США» с меньшей вероятностью говорили, что поддерживают «Партию Чаепития», чем те, кому говорили, что «меньшинства обойдут белых по численности к 2042 году».

Согласно данным многочисленных исследований, схожая динамика стояла за президентскими выборами 2016 года. Анализ «Уолл-стрит Джорнэл» показал, что Трампа особенно сильно поддерживали округа «больше всего обеспокоенные быстрыми демографическими переменами» - то есть, недавним увеличением доли небелых иммигрантов в ранее подавляюще белых малых городах Айова, Индианы, Иллинойса, Миннесоты и Висконсина. Проведённое после выборов исследование Общественного исследовательского института религии, о котором писал «Атлантик», обнаружило, что «52% избирателей Трампа сообщили, что они чувствуют, что страна изменилась так сильно, что они часто чувствуют себя иностранцами в ней».

Белая тревога о дискриминации белых преодолевает партийные границы. По исследованию 2016 года центра. Пью почти половина республиканцев верит, что дискриминация белых в той или иной степени существует, но то же мнение разделяет примерно 30% демократов. Несмотря на это, поразительный опрос, проведённый в декабре 2016 года YouGov/ «Хаффингтон пост», показал, что избиратель Трампа впятеро чаще верит в то, что «средний американец» - термин, который, как показывают психологические исследования, «имплицитно синонимичен белому американцу» - не получают справедливой доли в обществе, чем в то, что чёрные получают справедливой доли в обществе. И, конечно, по данным политолога Майкла Теслера, «представления о том, что сейчас с белыми обращаются нечестно в сравнении с меньшинствами, оказались необычно сильным прогностическим фактором поддержки Дональда Трампа на президентских выборах».

У этих чувства, что белые подвергаются маргинализации, есть определённое основание – по крайней мере, для определённой части белого населения. Бедные белые и белые рабочие имеют самые высокий уровень безработицы и наркомании. У белых без среднего школьного образования падает продолжительность жизни – чего нет ни у какой другой группы, включая представителей меньшинств, бросивших среднюю школу. Образовательные перспективы бедных белых детей выглядят особенно мрачно. Стоимость частных репетиторов и тысячедолларовые курсы подготовки к академическому оценочному тесту [SAT; вступительный экзамен в американский ВУЗ] из-за своей дороговизны почти недоступна бедным или рабочим - и на бедных белых не распространяются программы позитивной дискриминации. Большинство элитных колледжей специально ищет одарённых представителей расовых меньшинств, но они не посылаются агентов в кентуккийскую глушь. Из примерно двух сотен студентов Йельской школы права в 2019 году, кажется, был ровно один человек из бедной белой семьи – или трое, если добавить студентов из семей, живущих чуть выше федеральной черты бедности. Администраторы описали этот класс как самый «этнически разнообразный» за всю историю Йельской школы права.

Является простым фактом то, что политика «разнообразия» в самых разборчивых американских университетах и некоторых секторах экономики оказала неблагоприятное воздействие на белых. Сравнительно со своей долей в населении Америки белые рабочие и особенно белые христиане из консервативных штатов являются самой недопредставленной группой в элитных американских университетах. Белые работники всё чаще чувствуют жертвой политики, поощряющей продвижение меньшинств, которую они считают дискриминационной – и с ними согласился Верховный Суд США, сочтя нелегальной открытую попытку города Нью-Хэвен, штат Коннектикут аннулировать повышение белых пожарных ради того, что продвинуть вверх по служебной лестнице больше представителей меньшинств.

Хотя белые в целом по-прежнему чрезмерно представлены в Сенате, СМИ и корпоративном мире, этого точно нельзя сказать о белых рабочих. Между 1999 и 2008 годом только 13 из 783 конгрессменов провели больше четверти своей взрослой жизни в рабочих. Как писал политолог Ник Карнс: «…хотя женщины и расовые меньшинства всё ещё недопредставлены к концу двадцатого века, их приобретения в послевоенный период резко контрастируют с постоянной недопредставленностью рабочих, которые за последние сто лет составляют от 50 до 60% нации, но которые дали только 2% или меньше законодателей в каждом конгрессе не протяжении этого периода».

Следствием всего этого является то, что у белых рабочих самый низкий уровень вертикальной социальной мобильности в стране. Неудивительно, что, когда их спрашивают о перспективах их детей, белые проявляются гораздо больше пессимизма, чем чёрные или латиноамериканцы. Только 24% белых верит в то, что их дети будут жить лучше их, в сравнении с 49% чёрных и 62% латиноамериканцев.

Помимо экономических тревог, многие белые также остро чувствуют своё тревожное положение в сфере культуры. Культурные войны в Америке есть не что иное как борьба за право определять нашу национальную идентичность – и это жёстокая схватка, тесно связанная с расой. Когда Бейонсе выступала на Суперкубке 2016 года под эмблемой «Чёрные Жизни Важны» (BLM), половина страны обожествила её, а другая половина обвинила в том, что она «устраивает развлечение для убийц полицейских». В 2017 году вопрос, о том должен ли уйти Оскар за лучший фильм «Ла-ла-ленду» (мюзиклу, который некоторые критиковали за «беление» джаза) или «Лунному свету», казалось, имёл под собой серьёзную [политическую] подоплёку – так же, как и ляпсус, когда поначалу, по ошибке, Оскар был вручён «Ла-ла-ленду». Белые герои-мужчины, вроде Джона Уэйна, уступили место бестолковым белым мужчинам, которые даже не понимали, насколько они расисты, и это стало телевизионной рутиной (как в Saturday Night Live). Сегодня для десятков миллионов белых американцев мейнстримная популярная культура демонстрирует нехристианскую, прославляющую меньшинства ЛГБТ-Америку, которую они не хотят и не могут признавать своей страной – Америку, которая, кажется, исключает их [из политической жизни] и обращается с ними как с врагами.

И всё это бурлило под поверхностью до президентских выборов 2016 года. Как сказал Вэн Джонс в ночь выборов, частично победа Трампа является «белой реакцией».

Под угрозой в Америке

Скажем очевидное – белые не единственная группа в США, чувствующая себя под угрозой. Конечно, для многих меньшинств сама идея, что белые могут чувствовать себя под угрозой, является возмутительной и лицемерной. Исходным условием существования всего движения «Чёрные жизни важны» является то, что наша страна со дня своего основания построена на непрекращающемся насилии, терроре и злоупотреблениях против чёрных американцев, что в нашей стране, как писал Та-Нехиси Коатс в «Письме сыну», чёрных американцев рутинно убивают, когда они занимаются своими повседневными делами: «задушен до смерти, когда продавал сигареты», «застрелен, когда обратился за помощью» и «застрелен за то что шлялся по универмагу».

Белые могут чувствовать себя под угрозой, но их не сажают массово и непропорционально по тюрьмам. Как заметила автор и юрист по вопросу гражданских прав Мишель Александер, «США сажают в тюрьму больший процент собственного чернокожего населения, чем ЮАР в зенит апартеида». В Вашингтоне, округ Колумбия, подсчитано, что «трое из каждых четырёх молодых чёрных мужчин (и почти все - в более бедных кварталах) могут ожидать, что будут сидеть в тюрьме». Белые родители в Америке, в отличие от многих чёрных родителей, могут не бояться, что их ребёнка беспричинно застрелит полиция.

С законами Джима Кроу официально покончено, но попытки лишить чёрных права голоса продолжаются. В 2016 году федеральный апелляционный суд обнаружил, что легислатура Северной Каролине целенаправленно била по чёрным избирателям требованием удостоверений избирателя и поправками, ограничивавшими регистрацию в день голосования, предварительное голосование вне участка и раннее голосование – и эти поправки были приняты только после того, как легислатура собрала информацию о расовых моделях голосования. Эти ограничения, постановил апелляционный суд, «почти с хирургической точностью были предприняты против афро-американцев». Аналогичные меры были запрещены в Техасе.

Повседневная жизнь цветных в материальном плане, как показала психолог Беверли Татум, отличается от материальной жизни белых, начиная с раннего детства. Белым детям в возрасте трёх лет никогда не задают вопроса, почему их кожа выглядит «такой грязной». За белыми обычно не ходят по пятам в универмагах; не просят удостоверяющий личность документ, когда его больше ни у кого не просят. Мимо них не проезжают таксисты и меди не изображают их постоянно как людей в наручниках. Белым не приходится видеть, что люди реагируют на них тем, что крепко сжимают кошельки или переходят на другую сторону улицы; и белые не становятся регулярно жертвами полицейской жестокости. Протагонист романа-бестселлера Энджи Томаса, «Ненависть, которую ты получаешь», говорил: «…Я надеюсь, никто из них не спросит, как я провёл весенние каникулы. Они поехали в Тайбей, на Багамы, в мир Гарри Поттера. Я остался на районе и увидел, как коп шлёпнул моего друга». Если в сегодняшней Америке многие белые чувствуют тревогу, многие чёрные чувствуют, что экзистенциальная угроза их существованию никогда не кончится.

Американские мусульмане тоже чувствуют себя под угрозой в нынешних США. На следующий день после президентских выборов 2016 года Омер Азиз в эссе, опубликованном в «Нью Рипаблик» описывал, как он и его мусульманские друзья отреагировали на победу Трампа: «…Мы почувствовали всеми фибрами души, что Америка предала нас, что она отвергла нас. В мгновение ока сияющий град на холме стал укреплённой крепостью, намеренной противостоять самому нашему существованию…Как люди, пришедшее с граней общества, мы знаем, как выглядит лицо белого террора и что победа Трампа означает для нашего будущего. Нет никакой другой стороны».

Мексикано-американцы чувствуют себя под угрозой: президент их страны пришёл к власти на антимексиканской риторике. Сообщают о неизбирательных рейдах и задержаниях, осуществляемых служащими ICE, и многие живут в страхе, что они или их любимые будут схвачены и депортированы.

Американские женщины – не все, но многие – чувствуют себя под угрозой. Они боятся, что открытый сексизм не только будет нормализован, но вновь сделан модным во имя антиполитической корректности. Они боятся, что Америка может вступить в новую эру сексуального хищничества, сексуальных домогательств и нападений на сексуальной почве. Гомосексуальные и трансгендерные американцы чувствуют себя под угрозой. Они боятся, что новый, консервативный Верховный Суд уничтожит добытые с большим трудом их завоевания и они вновь станут целью для враждебности, стигматизации и дискриминации. Прогрессисты в целом чувствуют себя под угрозой, осаждёнными тем, что они считают реакционной администрацией, в которой господствуют белые мужчины, намеренной уничтожить их образ толерантной, открытой, мультикультурной Америки.

Наконец – хотя они победили – сторонники Трампа чувствуют себя под угрозой, чувствую, что их постоянно и резко атакует либеральная Америка. В исследовании жителей восточной части штата Вашингтон, один владелец мелкого бизнеса, проголосовавший за Трампа, сказал: «Граждане могут бояться высказываться по реальным вопросам из-за страха, что их назовут расистами, ксенофобами, гомофобами и так далее, хотя они не являются ни тем, ни другим, ни третьим». Другой сказал: «Я видел на Ютубе видео из университета Чикаго, где студенты и часть преподавателей сделали пиньяту в виде президента Трампа и сказали детям бить эту пиньяту и повалить её на землю, и когда дети сделали это, они сказали им порвать пиньяту на части. Что они этим хотят сказать маленьким детям?». И по словам бывшего демократа, дважды голосовавшего за Билла Клинтона, но в 2016 году проголосовавшим за Трампа: «Я чувствую, что сейчас мы находимся в состоянии какой-то гражданской войны… Демократическая партия изменилась так сильно, что я больше не узнаю её… Они пугают меня больше, чем эти исламские террористы».

Таким образом, мы обнаружили, что находимся в беспрецедентном положении устойчивой племенной тревоги. На протяжении двухсот лет белые в Америке представляли собой неоспоримое большинство, господствоавшее экономически, политически и культурно. Когда политическое племя настолько сильно, оно может безнаказанно преследовать [меньшинства], но оно также может быть и более великодушным. Оно может позволить себе быть более универсалистским, более инклюзивным, более просвещённым – как белые англосаксонские протестантские элиты в 1960-х годах, которые открыли доступ в университеты Лиги Плюща для большего количества чёрных, евреев и других меньшинств, в частности, потому, что считали этот шаг правильным.

Сегодня ни одна группа в Америке не может считать себя прочно господствующей. Каждая группа чувствует себя под ударом, сражающейся с другой группой не просто ради добычи и рабочих мест, но ради права определять идентичность нации. В таких условиях демократия вырождается в игру с нулевой суммой между группами – чистый политический трайбализм.

Политика идентичности слева и справа

В определённом смысле американская политика всегда была политикой идентичности. Если трактовать термин «политика идентичности» широко, чтобы он включал в себя культурные и социальные движения, основанные на групповой идентичности, тогда рабство и законы Джима Кроу были формами политики идентичности белой Америки, точно так же, как движение суфражисток на рубеже 19 и 20 века было формой политики идентичности для женщин.

Тем не менее, в разные периоды нашего прошлого как американские левые, так и американские правые отстаивали надгрупповые ценности. Теперь их не отстаивают ни левые, ни правые.

Пятьдесят лет назад риторика либералов – сторонников гражданских прав и Великого Общества – безоговорочно выходила за пределы групп, она излагалась на языке национального единства и равных возможностей. Как сказал Джон Ф. Кеннеди, выдвигая на рассмотрение законопроект, который в итоге станет Актом о гражданских правах 1964 года: «Это единая страна. Она стала единой, потому что все мы и все люди, прибывшие сюда, имели равные шансы проявить свои таланты. Мы не можем сказать десяти процентам населения, что они не могут иметь таких прав; что у их детей не будет шанса проявить свои таланты, какие бы они ни были». В своей самой знаменитой речи доктор Мартин Лютер Кинг-младший заявлял: «Когда архитекторы нашей республики писали величественные слова Конституции и Декларации Независимости, они подписали вексель, который наследует каждый американец. Этим векселем было обещание, что всем людям – да, как чёрным, так и белым – гарантированы неотчуждаемые права на жизнь, свободу и стремление к счастью». Хотя более радикальные движения «чёрной власти», возглавляемые активистами вроде Малькольма Икса, Стокли Кармайкла и Элайджи Мухаммеда, главы «Нации ислама», проповедовали гораздо более открыто расовые, про-негритянские или даже антибелые взгляды, идеалы Кинга – идеалы, захватившее воображение и сердца публики, идеалы, приведшие к реальным переменам – превзошли линии, разделявшие группы, и призывали к Америке, в которой цвет кожи не имеет значения.

Ведущие либеральные философские течения той эры также были по своему характеру универсалистскими и безразличными к группам. В исключительно влиятельной «Теории справедливости» Джона Роулза, изданной в 1971 году, людей призывали представить себя «за вуалью незнания» в «оригинальной позиции», с которой они могут определить основные принципы общества, «не обращая внимания на расу, гендер, религию или богатство». Примерно в то же время распространилась идея всеобщих прав человека, продвигая вперёд достоинство каждого человека в качестве фундамента справедливого международного порядка. Как позже отметит Уилл Кимлика (Kymlicka), международные движения за права человека намеренно преувеличивали значение прав индивида и противпоставляли их правам группы: «…вместо прямой защиты уязвимых групп, за счёт особых прав для членов этих групп, культурные меньшинства будут защищаться косвенно за счёт гарантий основных гражданских и политических прав всех индивидов, независимо от их членства в группе».

Таким образом, хотя левые всегда были озабочены угнетением меньшинств и правами обездоленных групп, их господствующий идеал в тот период, как правило, был безразличен к вопросам групп, часто космополитическим, многие призывали превзойти не только этнические, расовые и гендерные барьеры, но также и национальные границы.

Меж тем, ведущие консервативные фигуры стали прославлять безразличие к группам, хотя и в более националистическом и патриотическом тоне. Рональд Рейган, ставший полубогом этого движения, подчёркивал как американскую исключительность «града на холме», так и ценности грубого индивидуализма, принимающего посредством свободного рынка равенство возможностей. Рейган одновременно отвергал расизм и даже притязал на наследство Мартина Лютера Кинга-младшего и в то же время отвергал позитивную дискриминацию и практику принудительного найма представителей меньшинств: «Мы верны обществу, в котором у всех мужчин и женщин есть равная возможность преуспеть и поэтому мы против использования квот», объяснял он. «Мы желаем общества, безразличного к цвету кожи. Общества, которое будет, по словам доктора Кинга, судить людей не по цвету их кожи, но их сути».

Конечно, многие левые утверждали, что риторика правых о безразличии к цвету кожи всегда была лицемерной. Они цитировали, к примеру, известное обличение Рейганом «королев велфера», как термин, нагружённый уничижительными расовыми оттенками. Тем не менее, Рейган поднял флаг безразличия к цвету кожи, под которым американские правые стояли несколько десятков лет. Так, в 2013 году, когда президент Обама сказал, что «Трэйвон Мартин мог бы быть мной тридцать пять лет назад», то радиоведущий Fox News Тодд Старнс быстро назвал президента «Верховным Расу-приплетающим», а Ньют Гингрич назвал эту речь президента «позорной».

Возможно, новое движение появилось на левом фланге в 1980-е и 1990-е годы как реакция на рейганизм – движение, подчёркивающее групповую сознательность, групповую идентичность и групповые претензии. Многие левые остро сознавали, что безразличие к цвету кожи использовалось консерваторами для того, чтобы противостоять политике, направленной на исправление исторических ошибок и сохраняющееся неравенство между расами. Многие также начали замечать, что ведущие либеральные деятели Америки, как в сфере права, так и в правительстве или университетах в подавляющем большинстве своём – белые мужчины и что нейтральная «слепая к группам» невидимая рука рынка не очень много делает для исправления многолетних дисбалансов. С распадом Советского Союза антикапиталистическая увлечённость экономикой старых левых начала уступать новому способу понимания угнетения: политика перераспределения была заменена «политикой признания». Родилась современная политика идентичности.

Как пишет профессор колледжа Оберлин Соня Крукс: «То, что серьёзно отличает политику идентичности от более ранних движений до периода политики идентичности – требование признания на том самом основании, на котором ранее их не признавали: эти группы требуют признания как женщины, как чёрные, как лесбиянки….Требуют не включения во «всё человечество»…и не уважения «несмотря на» различия. Наоборот, требуют уважения кого-то как отличающегося».

Но политика идентичности, с её риторикой, основывающейся на группах, поначалу не была мейнистримной платформой демократической партии. Во время избирательной кампании 1992 года известной стала критика Клинтоном Систер Соулджа, певицы и активистки, так оправдывавшей насилие в Лос-Анджелесе: «Если чёрные убивают чёрных каждый день, почему бы им не сделать перерыв на недельку и не убивать белых?». На что Клинтон ответил: «Если вы возьмёте слова «чёрный» и «белый» и поменяете их местами, вы могли бы подумать, что эти слова принадлежат Дэвиду Дьюку». В 2004 году на национальном конвенте демократической партии Барак Обама произнёс свои знаменитые слова: «Нет чёрной Америки и белой Америки и латинской Америки и азиатской Америки; есть Соединённые Штаты Америки».

Новые трайбалистские левые

Спустя пятнадцать лет мы очень далеки от Америки Обамы. Больше того, для нынешних левых слепота к вопросам группы есть смертельнейших грех, ибо она маскирует реальность иерархии групп и угнетения в Америке. Как сформулировала Кэтрин Крук: «…Америка всегда выражала свою политику власть через иерархии идентичностей…Европейская Америка получила свою землю, подвергнув индейцев геноциду. Она обогатилась благодаря ввозу и принудительному труду порабощённых чёрных, которые, с одной стороны, стали неотъемлемой частью американской семьи из-за широко распространённого сексуального насилия, а с другой стороны были юридически и социально исключены из американской политической общности на протяжении поколений…В свете таких реалий настаивать на единой Америке значит отрицать воздействие жестокой маргинализации в прошлом и настоящем. Прогрессисты отвергают отмывание добела живого опыта небелых американцев или американских женщин».

      Неоспоримо то, что белые и, более конкретно, белые мужчины-протестанты господствовали в Америке большую часть её истории, часто - жестоко, и что это наследие до сих пор существует. Таким образом, для левых политика идентичности является средством «для того, чтобы противостоять самым уродливым аспектам американской истории и общества, а не задвигать их в угол».

Но в последние годы – всё равно, из-за растущих ли сил, из-за растущей ли фрустрации или из-за отсутствия прогресса – левые повысили ставки. Перемены в тоне, риторике и логике сдвинули левую политику от инклюзивности – всегда бывшей паролем левых – к разделению и исключению. Для большинства нынешних левых любой, кто высказывается за безразличие к группам, является либо безразличным к вопросу угнетения, либо даже угнетателем. Для некоторых, особенно в кампусах колледжей, любой, кто не принимает ортодоксию борьбы с угнетением целиком и полностью – любой, кто не признаёт «белый супремасизм» в Америке – это расист. Когда икона либералов Берни Сандерс сказал сторонникам: «Недостаточно, чтобы человек встал и сказал: «Хей, я латиноамериканец. Голосуйте за меня»», Квентин Джеймс, глава национального управления чёрных американцев в комитете политического действия «Готовы к Хилари» ответил, что «комментарии Сандерса о политике идентичности намекают, что он тоже может быть белым супремасистом».

Набрав обороты, политика идентичности неизбежно дробится, создавая постоянно увеличивающиеся в числе групповые идентичности, требующие признания. Одной из важнейших концепций современных левых академических кругов является «интерсекциональность», которая трактует угнетение как феномен, который действует по многим осям одновременно. Так, профессор права Колумбийского университета Кимберли Креншоу, которая и ввела этот термин в оборот, исследовала то, как лозунги чёрных женщин часто исключались как феминистским, так и антирасистским движением, поскольку опыт чёрных женщин не отражает типичный «опыт женщины» или «опыт чёрного». Аналогично, политическая активистка Линда Сарсур указала на то, что хотя требование равной платы мужчинам и женщинам является важным, «взгляните на то, как отличаются зарплаты белых женщин и чёрных и латиноамериканских женщин».

Интерсекциональность, которая стала прорывной в 1990-е годы, в последние годы стали идентифицировать неправильно и использовать не так, как это было изначально задумано, она стала, как отметила в 2017 году Креншоу, «по сути, политикой идентичности на стероидах», деля людей на ещё более мелкие подгруппы, создаваемые пересекающимися расовыми, этническими, гендерными и половыми категориями. Сегодня, левый слова идентичностей растёт и растёт. Фейсбук теперь использует в списке гендеров, которые может себе выбрать пользователь, более пятидесяти наименований, от гендерквира до интерсекса и пангендера. Или возьмём аббревиатуру ЛГБТQ. Изначально ЛГБ, но со временем она менялась на ГЛБТ, потом ЛГБТИ, потом ЛГБТQQИААП – по мере того, как менялась предпочитаемая терминология и группы ссорились друг с другом, кого следует включить в аббревиатуру и кого в ней ставить первой.

Поскольку левые всегда стараются обойти своих левых предшественников по левизне, результатом становится конкуренция с нулевой суммой из-за вопроса, какая группа является наименее привилегированной, «Олимпиада угнетения», часто дробящая прогрессистов и настраивающая их друг против друга.

Эту динамику показал женский марш 21 января 2017 года, когда потрясающее количество людей – 4,2 миллиона – вышли на митинги по всей стране, и когда в одном только Вашингтоне, округ Колумбия, толпа насчитывала больше 500000 человек. Во многих отношениях этот марш был колоссальным успехом, выражением единства прогрессистов. «Нью-Йоркер» сообщал, что «толпы в воскресенье были так огромны, так лучились любовью и несогласием, что сведение воедино» всех маргинализованных групп «кажется возможным».

Но за этим фасадом, однако, крылось то, что политически-групповые требования отравляли марш. Первоначально марш должен был называться «Марш миллиона женщин» был также названием важного протеста 1997 года, призывавшего к единству чёрных женщин. Чёрные женщины быстро обвинили организаторов марш в апроприации. Одна из критиков писала на фейсбуке: «Я не согласна с тем, что белые феминистки берут имя того, чему дали начало чёрные для решения наших проблем. Это апроприация…Я даже не думаю поддержать это мероприятие, пока организаторы не будут оригинальными и интерсекциональными людьми, а название будет изменено». Другая критик клеймила организаторов расистами: «Образцовый пример того, как белый супремасизм, замаскированный под белый феминизм, может нанести неописуемый вред чёрным телам, чёрной культуре и чёрной женской истории».

Признав эту критику, организаторы поменяли название марша и пригласили небелых активистов в качестве сопредседателей. Но трения продолжались. Многие чёрные женщины почувствовали себя использованными, особенно в свете того вопиющего факта, что 53% белых женщин проголосовали за Трампа. Другие предпочли не участвовать в мааре, поскольку «не хотели быть частью массовой мобилизации белых женщин». И на странице марша в фейсбуке одна чёрная активистка побуждала белых женщин принять более пассивную роль в этой борьбе, чтобы они учились и слушали тех, кто уже был вовлечён в борьбу за права. ШиШи Роуз, блоггер из Бруклина писала: «Вы не можете присоединиться просто потому, что вы напуганы. Я была рождена напуганной. Теперь настало время для вас слушать больше, говорить меньше. Вам нужно читать наши книги и понять истоки расизма и белого супремасизма. Вам следует утопить себя в нашей поэзии».

Предсказуемо, такая критика вызвала ответную реакцию некоторых белых женщин, которые почувствовали, что «им здесь не рады» и не понимали, почему цветные женщины «такие сеющие рознь». Некоторые, кто планировал прилететь в Вашингтон, решили не идти на это мероприятие. Одна женщина из Южной Каролины, возрастом в пятьдесят один год, которая намеревалась привести с собой двух дочерей, прочитав онлайн-дискуссию, решила отказаться от поездки. Она сказала: «Это женский марш. Мы должны быть союзниками в борьбе за равную плату, за браки, за аборты. Почему теперь он больше про «белые женщины не понимают чёрных женщин»?». Другие злобно отреагировали на просьбу организаторов в интернете, чтобы белые женщины «осознавали свои привилегии и признавали борьбу цветных женщин». Одна белая женщина в ответ написала: «Пошли вы нафиг, вот моя немедленная реакция». «Вы не лучше избирателей трампа», писала другая.

Хотя инклюзивность теоретически продолжает оставаться конечной целью, современные левые подчёркнуто сосредоточены на исключении. Во время протестов «Чёрные жизни важны», устроенных национальным конвентом демократической партии в Филадельфии в июле 2016 года, руководитель протеста заявил, что этот митинг – «Марш сопротивления чёрных и смуглых» и попросил белых союзников «занять надлежащее место в хвосте марша». Война с «культурной апроприацией» имеет истоком убеждение, что у группы есть исключительные права на собственную историю, символы и традиции. Архетипичным примером культурной апроприации считается ситуация, когда белая женщина надевает на Хеллоуин мексиканское сомбреро и фальшивые усы, но некоторые левые сегодня также считают оскорбительным актом проявления привилегии, если, например, белый гетеросексуальный писатель напишет роман, в котором будет главный герой – гей латиноамериканского происхождения. Проступки ежедневно обличают социальные сети; никто не неприкосновенен. Бейонсе критиковали за то, что её одежда выглядит как традиционный индийский свадебный наряд; Эмми Шумер, в свою очередь, критиковали за пародию на песню Бейонсе «Formation», песню о чёрной женской гордости и обретении силы. Студенты колледжа Оберлин жалуются, что у [уличной] торговли «история размытия линий между кулинарным разнообразием и культурной апроприацией за счёт изменения рецептов без уважения к конкретным кухням азиатских стран». И студенческая колонка в газете университета штата Луизианы утверждает, что когда белые женщины подводят себе брови, чтобы они выглядели гуще – «как у многих женщин, принадлежащих к этническим меньшинствам» - то это «яркий пример культурной апроприации в стране».

Не все левые довольным тем, куда пришла политика идентичности. Многие обескуражены тем, что внимание её сосредоточено на культурной апроприации. Как сказал мне прогрессивно настроенный студент мексикано-американского происхождения: «Если мы позволяем, чтобы нам причинял боль костюм, как мы тогда справимся с уведомлением о выселении?». Он добавил: «Либералы кричали «волк» слишком часто. Если все расисты и сексисты, тогда никто не расист и не сексист». Когда пришёл реальный волк, Трамп, никто не послушал».

Новые трайбалистские правые

Между тем политика идентичности коснулась также и правых, они отвернулись от своей многолетней риторики о безразличии к цвету. Ключевой фигурой в этом повороте был политолог Сэмюэль Хантингтон. В его противоречивом бестселлере «Столкновение цивилизаций» утверждалось, что исламская культура враждебна западным ценностям; его ещё более противоречивый бестеселлер 2004 года «Кто мы?» предупреждал о том, что масштабная иммиграция испаноязычных угрожает «англо-протестантской культуре». Многими тогда эти взгляды считались шокирующими, но выраженные Хантингтоном антиимигрантские, антимусульманские чувства в духе «мы против них» оказались хлебом насущным для консерваторов во время избирательной кампании 2016 года. Кандидат Трамп прославился своим призывом к «полному и окончательному пресечению проникновения мусульман в США, называл нелегальных мексиканских мигрантов «насильниками» и уничижительно отозвался о рождённом в штате Индиана федеральном судье как о «мексиканце», обвинив его во «врождённом конфликте интересов», делающим его непригодным к рассмотрению иска против Трампа. (Утверждать, что Трамп использовал политику идентичности, чтобы попасть в Белый Дом – всё равно, что стрелять по набитой сельдями бочке). Майк Флинн, некоторое время бывший советником Трампа по национальной безопасности, заявил в августе 2016 года, что исламизм является «ужасным раком для 1,7 миллиардов людей на этой планете и его нужно вырезать». Сенатор Марко Рубио сравнил войну с исламом с американской «войной против нацизма». Даже умеренные республиканцы, вроде Джеба Буша, отстаивали религиозный тест, который позволял бы христианским беженцам иметь преимущество при въезде в США.

Одновременно мы также видим, что политический трайбализм правых - а особенно «альтернативных правых», альт-райтов – направлен против меньшинств, которые считаются «слишком успешными». На митинге «Объединим правых» в Шарлотсвилле, Вирджиния, Дэвид Дьюк предупредил шумную толпу, что «в американских СМИ и политической системе господствует крошечное меньшинство – еврейско-сионистское». Стив Бэннон, бывший главный стратег Белого Дома, жаловался, что американские «школы инженеров полны людей из Южной и Восточной Азии», в то время как американцы «не могут получить инженерное образование и найти работу». Бэннон также предупреждал: «Две трети или три четверти менеджеров в Кремниевой Долине родом из Южной Азии или из Азии… Страна – это больше, чем экономика. Это гражданское общество». Цифры в «две трети или три четверти», приведённые Бэнноном – это дикое преувеличение – и оно напоминает о форме критики меньшинства, господствующего через рынок, обычной для развивающихся стран.

Это подводит нас к самой удивительной черте современного правого политического трайбализма: белая политика идентичности мобилизовалась вокруг идеи, что белые являются дискриминируемой группой, которым угрожает опасность. Частично это является продолжением долгой традиции белого трайбализма в Америке. Но белая политика идентичности также получила недавно сильный толчок от левых, чьи постоянные упрёки, ругань и травля могли принести больше вреда, чем пользы. Один из избирателей Трампа утверждал, что «может быть, я устал от того, что меня называли изувером, и мой гнев на этих авторитарных левых побудил меня поддержать этого очень грешного человека». Билл Маар сказал, что «Демократическая партия создала у белых рабочих такое чувство, что их проблемы не являются реальными, так как он занимаются «менсплейнингом» и им надо сдерживать свои привилегии. Вы знаете, если ваша жизнь отстой – у вас реальные проблемы». Когда чёрные обвиняют современных белых в рабстве или требуют репараций, многие белые американцы чувствуют, что на них нападают из-за грехов других поколений.

Или возьмём этот пост в блоге на сайте издания American Conservative, достойный подробного цитирования из-за того, что он проливает свет на это обстоятельство: «Я – белый парень. Я хорошо образованный интеллектуал, которому нравятся артхаусные короткометражки, кофейни и классический блюз. Если бы вы не знали меня получше, то спутали бы с левым городским хипстером.

И всё же. Я обнаружил, что альт-райтовские тексты оказывают влияние даже на меня. Хотя я и достаточно умён и информирован, чтобы видеть их насквозь. Они соблазнительны, потому что у меня нет ни власти, ни привилегий, но всё же меня постоянно донимают текстами, утверждающими, что я рак, я проблема, что всё плохое – это моя вина.

Я из самых низов среднего класса. У меня никогда не было новой машины, я сам ремонтирую свой дом, когда мне удаётся отложить достаточно денег для этого. Я сам подстригаю газон, мою тарелки, покупаю одежду из «Волмарта». Не имею ни малейшего понятия, когда смогу выйти на пенсию. Но, братцы, если верить СМИ, то я утопаю в незаслуженной власти и привилегиях и Америка была бы гораздо более яркой, нежной и миролюбивой нацией, если бы я просто лёг и умер.

Верьте мне – после всего этого некоторые материалы альт-райтов воспринимаются как горячая ванна. Как «сейф-спейс», если вам угодно. Я отшатываюсь от более злобных материалов, но некоторые из них, написанные в духе – «Эй, а белые парни на самом деле ничего, знаете! Будь горд собой, белый человек!» - ОЧЕНЬ соблазнительны и только прилагая определённые интеллектуальные усилия, я мог сопротивляться их зову…Если для кого-то вроде меня, сопротивление ему – дело серьёзное, я полагаю, для людей менее культурных и образованных сопротивление ему почти невозможно».

Если политика идентичности левых и её нацеленность на исключение иронична в свете формального требования левых об инклюзивности, то в той же мере иронично появление «белой» политики идентичности справа. На протяжении десятилетий правые утверждали, что они бастион индивидуализма, место, где могут обрести дом все те, кого отвергла сеющая раздор политика идентичности левых. По этой причине консерваторы обычно изображают появление белой идентичности как нечто, навязанное им тактикой левых. Как сказал один комментатор: «Для многих правых группирование по расовому признаку по-прежнему является неприемлемым. Они по-прежнему считают индивидуализм одним из величайших источников силы Америки и по-прежнему считают постыдным движения, организующиеся по признаку расовой идентичности…Но в то же время многие чувствуют, что общество начало прославлять всё небелое и демонизировать всё белое, и что если они не нанесут ответного удара, то никто не нанесёт. Вкратце, чувствуя, что находятся под постоянной атакой из-за своего цвета кожи, многие правые сделали из своей белизны вызов, впуская её в свою личную политику так, как это не делалось на протяжении поколений».

В основе своей проблема проста, но фундаментальна. Хотя чёрным американцам, американцам азиатского происхождения, американцам латиноамериканского происхождения, американцам еврейского происхождения и многим другим позволено – более того, их поощряют – чувствовать солидарность и гордиться своей расовой или этнической идентичностью, белым американцам на протяжении последних десятилетий говорили, что им никогда, никогда не следует так поступать. Люди хотят считать своё племя исключительным, чем-то, чем можно гордиться до глубины души – в этом весь племенной инстинкт. На протяжении десятилетий небелых в США поощряли предаваться своим племенным инстинктам, но американские белые, по крайней мере публично, не могли этого делать. Наоборот, им говорили, что их белая идентичность – вовсе не повод для гордости. Как сказал Кристиан Ландер, создатель популярного сатирического блога «Вещи, которые нравятся белым», «Я понял, что как белый гетеросексуальный мужчина, являюсь худшим человеком на земле».

Но племенной инстинкт не так-то легко подавить. Как отметил профессор Вассарского колледжа Хуа Сю в эссе в «Атлантике», озаглавленном «Конец белой Америки?», «результатом становится то, что расовая гордость не рискует назвать себя открыто, и вместо этого определяет себя с помощью культурных намёков». В сочетании с громадной демографической трансформацией, происходящей сейчас с Америкой, это подавляемое во многих американцах желание – чувствовать групповую солидарность и гордиться своей групповой идентичностью – создали особенно чреватую [неприятностями] межгрупповую динамику.

Этнонационализм-лайт

В начале 2017 году заголовок в журнале «Форин полиси» кричал, «Республиканская партия – американская партия белых националистов». Колмунист в «Вайсе» объявлял, что Трамп – «этнонационалистический президент», что теперь мусульмане, «мигранты из Латинской Америки» и «все небелые» теперь «занимают подчиённое положение, им не рады». Джамаль Боуи в «Слейте» писал, «Белый национализм настиг нас».

Шокирующим и пугающим является тот факт, что движение открытых белых националистов действует в сегодняшней Америке с известностью или, по крайней мере, наглостью, которую трудно было себе представить всего несколько лет назад. Руководитель этого движения, хорошо образованный и красноречивый Ричард Спенсер изо всех сил стремится быть поджигателем, использует нацистскую символику, выступает против межрасовых браков, сделал себе «фашистскую» причёску и призывает к «этногосударству», в котором будут жить только белые, и которое возможно достичь с помощью «этнических чисток». Хотя Спенсер утверждает, что эти этнические чистки будут «мирными», в ноябре 2016 года он сказал репортёру: «Вашингтон пост», «Смотрите, это может быть ужасно кровавым и отвратительным [делом]. Всякое может случиться». Многие слышат отголоски спенсеровской риторики в утверждениях некоторых близких советников Трампа, вроде Стивена Миллера и ныне уволенного Стива Бэннона.

И это не просто риторика. В феврале 2017 года белый ветеран флота застрелил двух индийско-американских инженеров в Канзасе, крича «Убирайтесь вон из моей страны». Через несколько недель родившийся в Индии гражданин США был убит на пороге собственного дома в Северной Каролине, а в штате Вашингтон белый стрелок ранил в руку сикха-американца с криком «Возвращайся в свою страну, террорист». В мае 2017 года человек с ножом, выкрикивавший антимусульманские лозунги, зарезал в портлендской электричке двух человек, пытавшихся его разоружить. За первые три месяца 2017 года сообщалось о том, что мечети становились целями «угроз, поджогов и вандализма» в тридцати пяти случаях.

Тем не менее, было бы абсурдом приписывать белонационалистические взгляды Спенсера той половине американских избирателей, что проголосовала за Трампа. Белый национализм такого сорта потребовал бы изгнания или истребления от трети до половины населения Америки, и предполагать, что 62 миллиона американцев разделяют такие взгляды – просто нелепо, это просто партийная лихорадка. Опрос в августе 2017 году, проведённый NPR/MBS Marist показал, что лишь 4% американцев разделяют идеи белого национализма. Более того, по данным исследовательского центра. Пью большинство республиканцев (56%) считает, что «не хорошо и не плохо» то, что «в следующие 25-30 лет афро-американцы, американцы латиноамериканского и азиатского происхождения будут составлять большинство населения Америки».

Но те, кто верит, что сейчас Америка переживает «этнонационалистический момент» не совсем ошибаются. Нечто вроде «этнонационализма-лайт» сейчас широко распространено среди белых американцев. Это не мечта о полностью белой Америке; этот «этнонационализм-лайт» против расизма, приветствует толерантность и восторгается Америкой как «нацией иммигрантов». Но он ностальгирует по времени, когда меньшинства не были такими громкими, требовательными и многочисленными – по времени, когда меньшинства были более благодарны.

Требование благодарности было хорошо выражено в интернет-сенсации, которую создала Томи Ларен, неоднозначный двадцатипятилетний политический комментатор, которая стала недавно работать на Fox News. Подобно многим женским «говорящим головам», поддерживающим Трампа, Ларен является белой привлекательной блондинкой. Вот часть её ответа из ставшего вирусной видео-отповеди Колину Капернику – бывшему квотербеку футбольной команды «Сан-Франциско Форти Найнерс», который отказался встать во время исполнения государственного гимна: «Колин, я поддерживаю Первую поправку. Я поддерживают твоё право на свободу слова и выражения. Действуй, парень. Именно эта страна, страна, которая тебе так не нравится, даёт тебе право высказать то, что у тебя на уме. Она защищает твоё право быть хныкающим, самовлюблённым, ищущим внимания плаксой. Она также защищает моё право резко критиковать тебя.

Понимаешь ли, национальный гимн и наш флаг они не символы чёрной Америки, белой Америки, смуглой Америки или фиолетовой Америки, раз уж такое дело. Патриоты всех рас сражались и умирали за эту страну, и мы чтим флаг и поём гимн как напоминание о них. И, Колин, если эта страна тебе так отвратительна, уезжай. Я гарантирую, что по всему свету есть тысячи и тысячи людей, которые с радостью займут твоё место».

Умопомрачительные 66 миллионов человек просмотрели это видео. Слова Ларен очевидно резонируют с чувствами огромного количества белых американцев, когда она критикует меньшинства за то, что они винят белых, но не признают того, что Америка вообще и конкретно «белая» Америка «сделали» для них. Как сказала Ларен по другому поводу: «Знаете ли вы, сколько наших предков сражалось в Гражданскую войну, чтобы освободить ваших? Самая кровавая война в американской истории велась ради этого, и её вели в основном белые люди».

Легко понять, почему Ларен так популярна. Она прославляет Америку как великую, моральную и исключительную нацию с моральной и исключительной Конституцией. Она не обращает внимания на всё плохое, что когда-либо делала белая Америка. Она даже ставит в заслугу белым освобождение рабов, не упоминая о том, кто их поработил.

Просить у меньшинства благодарности - это просить у него нечто вроде повиновения – благодарность это то, что ты задолжал благодетелю; она подразумевает долг – и одновременно также и подчёркивает владение прошлым страны: мы построили эту страну возможностей и пригласили вас туда, а теперь вы демонизируете нас из-за нашего несовершенства.

Многие американцы желают прославлять историю и величие своей страны без того, чтобы на них на каждом шагу взваливали её расистское прошлое. Они хотят возможности гордиться Отцами-основателями без того, чтобы всегда извиняться за рабство, «дорогу слёз» или сегрегацию. Они любят историю Америки как страны возможностей и свободы – но начинают бояться того, что когда меньшинства станут в Америке большинством, то её историю будут рассказывать по-другому. Исторические книги будут переписаны, чтобы Америка в них изображалась страной угнетения, расизма и империализма. Любимые классические книги вроде «Маленького домика в прериях» и «Аня из зелёных мезонинов» будут запрещены за пропаганду белого супремасизма, мемориал Джефферсона будет уничтожен, а Оскар будут давать только фильмам в духе «12 лет рабства». Америка будет изображаться, по выражению Та-Нехиси Коутса, как нация «мажоритарных свиней».

Белые, которые верят, что меньшинства смотрят на Америку именно так, необязательно с тревогой относятся к перспективе, что совокупность меньшинств станет большинством. Их любовь к стране связана, хотя и бессознательно, с идеей, что белые продолжают контролировать политику, культуру и идентичность нации.

Но как могут меньшинства испытывать благодарность, когда, с их точки зрения, американцы избрали президентом человека, который, по словам Тони Моррисона «ставит под сомнение рождение Барака Обамы на территории Америки», «кажется, одобряет избиение протестовавшего из «Чёрные жизни важны» на своём митинге» и сделал белый национализм возможным вновь? Если Ларен, с её 66 миллионами просмотров, намерена напоминать меньшинствам, как много белые сделали для них, то как меньшинства могут не ответить на это, как уже сделал Коутс, что Америка – это страна, в которой «уничтожение чёрных тел не просто традиция, а наследие»?

Мы не просто в игре с нулевой суммой. Мы в порочном круге. Есть ли оттуда выход?

Эпилог