Путь к лидерству

Жестокая реакция Гитлера на июльский переворот в бешеном последнем году Второй мировой войны привела к сокращению рядов тех, кто мог бы попытаться стать его преемником. Некоторые высокопоставленные политики из Социал-демократической партии пережили концентрационные лагеря - в том числе и более поздний соперник Аденауэра Курт Шумахер - и обладали политическим авторитетом для должности канцлера. Но у них не было достаточно большого числа сторонников, чтобы завоевать общественную поддержку, необходимую для осуществления безоговорочной капитуляции страны и сопутствующих ей наказаний - предварительных условий для завоевания доверия западных союзников.

В мае 1945 года американские войска, впервые оккупировавшие Кельн, восстановили Аденауэра в должности мэра, но после передачи города под власть Великобритании в результате Потсдамского соглашения возникла напряженность, и британцы уволили его через несколько месяцев. Хотя оккупационные власти временно отстранили его от политической деятельности, Аденауэр спокойно сосредоточился на создании политической базы для подготовки к восстановлению немецкого самоуправления.

В декабре 1945 года Аденауэр принял участие в собрании по созданию новой партии под влиянием как католического, так и протестантского христианства. На собрании присутствовали бывшие члены католической партии Центра, с которой Аденауэр был связан, будучи мэром Кельна, а также консервативной Немецкой национальной народной партии и либеральной Немецкой демократической партии. Многие из них выступали против Гитлера, а некоторые за свое сопротивление были заключены в тюрьму. У группы не было четкого политического направления и доктрины; действительно, тон дискуссий на этой первой встрече был скорее социалистическим, чем классически либеральным. Отчасти из-за возражений Аденауэра вопрос о первых принципах был отложен в сторону, и группа просто остановилась на своем названии: Христианско-демократический союз.

В следующем месяце Аденауэр помог привить ХДС свою политическую философию как партии демократии, социального консерватизма и европейской интеграции, отвергающей недавнее прошлое Германии, а также тоталитаризм в любой форме. На съезде важных членов ХДС в британской оккупационной зоне в Херфорде (Вестфалия) в январе 1946 года Аденауэр подробно изложил эти принципы и укрепил свое лидерство в зарождающейся партии.

Первое публичное выступление Аденауэра после окончания войны 26 марта 1946 года стало преддверием его последующего политического лидерства. Критикуя поведение Германии при Гитлере, Аденауэр спросил многотысячную аудиторию в сильно поврежденном главном зале Кельнского университета, как стало возможным, что нацисты пришли к власти. По его словам, тогда они совершили "великие преступления", и немцы смогут найти путь к лучшему будущему, только примирившись со своим прошлым. Такие усилия необходимы для возрождения их страны. С этой точки зрения, отношение Германии после Второй мировой войны должно было быть противоположным ее реакции на Первую. Вместо того чтобы снова предаваться жалкому национализму, Германия должна была искать свое будущее в объединяющейся Европе. Аденауэр провозгласил стратегию смирения.

Высокий и внешне невозмутимый, Аденауэр имел тенденцию говорить кратко, хотя и смягченную лилейным тоном Рейнской области, более примирительным, чем прусская речь, в которой, по словам Марка Твена, предложения маршируют в разговоре, как военные формирования. (Рейнская область имела самостоятельную историю, пока не была приобретена Пруссией в 1814-15 годах). В то же время он излучал жизненную силу и уверенность в себе. Его стиль был противоположностью кричащей харизматичности эпохи Гитлера и стремился к спокойному авторитету поколения до Первой мировой войны, которое действовало, руководствуясь сдержанностью и общими ценностями.

Все эти качества, а также авторитет, приобретенный им за десятилетие демонстративного отстранения от Гитлера, сделали Аденауэра наиболее очевидным кандидатом на роль лидера новой демократической партии. Но он не гнушался практическими маневрами для достижения своей цели. Первое заседание ХДС было организовано так, что во главе стола стоял один стул. Аденауэр подошел к нему и объявил: "Я родился 5 января 1876 года, так что я, вероятно, самый старый человек здесь. Если никто не возражает, я буду считать себя президентом по старшинству". Это вызвало как смех , так и согласие; с этого момента он руководил партией более пятнадцати лет.

Программа ХДС, в разработке которой Аденауэр сыграл ключевую роль, призывала немцев отказаться от своего прошлого и принять дух обновления, основанный на христианских идеалах и демократических принципах:

Прочь лозунги ушедшего времени, прочь усталость от жизни и государства! Одни и те же трудности заставляют всех нас работать. Было бы предательством по отношению к собственной семье и немецкому народу погрузиться сейчас в нигилизм или безразличие. ХДС обращается ко всем тем силам, которые вновь готовы опираться на непоколебимую уверенность в добрых качествах немецкого народа и несгибаемую решимость сделать христианскую идею и высокий идеал истинной демократии основой обновления.

На протяжении всего времени Аденауэр постоянно осознавал - возможно, одержимый - возможность трагедии. Германия, по его мнению, не была достаточно сильна морально или материально, чтобы стоять самостоятельно, и любая попытка сделать это закончилась бы катастрофой. Находясь в центре континента, новая Германия должна была отказаться от многих своих прежних стратегий и взглядов - особенно от оппортунистического манипулирования своим географическим положением и прусской склонности к хорошим отношениям с Россией. (Пруссия - корень немецкого милитаризма - была официально упразднена как государство в составе Германии союзниками в 1947 году). Германия Аденауэра вместо этого укрепила бы свою демократию внутри страны в католических регионах и экуменических христианских ценностях, а на международном уровне - в федерации с Западом, особенно в связях с Соединенными Штатами в сфере безопасности.

Нетронутый воздушными атаками военного времени, буколический университетский городок Бонн был выбран в качестве временной столицы ФРГ до воссоединения, когда столицей вновь станет Берлин. Это было также личное предпочтение Аденауэра, расположенное недалеко от его родной деревни Роендорф и вдали от политической суматохи. Аденауэр смог повлиять на выбор Бонна в сентябре 1948 года - до того, как стал канцлером - благодаря своему влиянию как лидера ХДС и президента Парламентского совета, группы немецких политических деятелей, которым союзники поручили спланировать политическую эволюцию и разработать новую конституцию, или Основной закон. Позже он шутил, что убедил совет одобрить Бонн только потому, что Рёндорф был слишком мал (население менее 2000 человек), чтобы служить столицей. Он также, менее шутливо, отверг гораздо более космополитичный Мюнхен из-за репутации Баварии, склонной к импульсивной сентиментальности, и, как он с сожалением заметил, потому что столица не должна располагаться бок о бок с картофельными полями. Аденауэр также с презрением относился к таким крупным городам, как Франкфурт, где в 1848 году недолго просуществовал парламент, где перспективы демократии могли быть искажены общественными демонстрациями и беспорядками.

Восстановление гражданского порядка и инаугурация канцлера

В 1946 году началось медленное восстановление Германии. Выборы проводились на все более высоких уровнях управления, восстанавливая структуры и постепенно перекладывая политическую ответственность на самих немцев. В январе 1947 года США и Великобритания разработали общую экономическую политику для своих зон. В следующем году к ним присоединилась Франция, в результате чего образовалась "тризона". Экономист Людвиг Эрхард был назначен директором Экономического совета и руководил плавным переходом на новую валюту - дойчмарку. Вместе с этим он отменил контроль над ценами и рационирование. Смелая экономическая политика Эрхарда способствовала восстановлению экономики, что в конечном итоге позволило провести политическую реконструкцию на основе конституции, одобренной союзными державами.

23 мая 1949 года - через четыре года после безоговорочной капитуляции - вступила в силу новая конституция Германии (Основной закон), и была официально создана Федеративная Республика, включающая три западные зоны. Германская Демократическая Республика, заменившая советскую оккупационную зону, будет официально образована несколькими месяцами позже.

Раздел Германии теперь отражал разделительные линии в Европе. Кульминацией процесса стали выборы в парламент, Бундестаг, в августе. 15 сентября бундестаг проголосовал за канцлера, который, согласно конституции, должен был получить абсолютное большинство голосов и мог быть смещен только абсолютным большинством голосов за назначенного преемника - стабилизирующая мера. Хотя Аденауэр был избран с перевесом всего в один голос (предположительно, свой собственный) в этом парламенте развалившегося государства, ему удалось выиграть четверо выборов подряд и пробыть у власти четырнадцать лет.

Однако суверенитет Германии оставался сильно ограниченным. Союзники, осуществлявшие верховную власть над оккупированной Западной Германией через своих верховных комиссаров, официально заявили , что немецкий народ будет "пользоваться самоуправлением в максимально возможной степени". Однако они определили ряд вопросов - от иностранных дел до "использования средств, продовольствия и других поставок" - по которым три верховных комиссара и другие оккупационные власти будут иметь окончательное право голоса. Оккупационный статут, из которого взяты приведенные выше цитаты и который был принят за две недели до создания Федеративной Республики в мае, стоял выше Основного закона. Связанный с ним документ, Рурский статут, устанавливал контроль союзников над одноименным промышленным центром и определял критерии для демонтажа немецкой промышленности в счет репараций. Другая промышленная база - долина реки Саар - получила особый автономный статус на сравнительно ранней стадии.

Напряжение между сохранением власти союзников и восстановлением самоуправления Германии было особенно очевидно 21 сентября 1949 года, когда три верховных комиссара собрались в Бонне, чтобы приветствовать Аденауэра как нового канцлера Федеративной Республики и первого законного преемника Гитлера. Перед началом церемонии Аденауэр заявил, что не будет оспаривать раздел Германии и ущемление ее суверенитета различными договорами, навязанными союзниками в качестве цены за безоговорочную капитуляцию. Но он воспользовался случаем инаугурации, чтобы продемонстрировать, что сделает это с достоинством и самоуважением. За границей красной ковровой дорожки, где собрались высокие комиссары, для него было отведено место. С началом церемонии, в нарушение протокола, Аденауэр покинул свое место и переместился на ковер рядом с высокопоставленными комиссарами - это свидетельствовало о том, что новая Федеративная Республика будет настаивать на равном статусе в будущем, даже принимая последствия прошлых проступков Германии.

В краткой речи о принятии Аденауэр подчеркнул, что, будучи канцлером, он принял Оккупационный статут и другие ограничения суверенитета. Подчинение Германии его положениям, отметил он, сочеталось в статуте с ее разделом; в знак признания принятия этих жертв он призвал верховных комиссаров применять положения различных статутов "либерально и великодушно" и использовать пункты, допускающие изменения и развитие, которые могут позволить немецкому народу со временем достичь "полной свободы".

Стержнем его речи о принятии был не призыв победителей к великодушию, а беспрецедентное видение Аденауэром новой Европы , к которой он обязывал новую Германию. Отвергая любой возврат к национализму или мотивам довоенной Европы, Аденауэр изложил аргументы в пользу создания "позитивной и жизнеспособной европейской федерации", призванной преодолеть узконационалистическую концепцию государств, преобладавшую в XIX и начале XX века... Если мы сейчас обратимся к истокам нашей европейской цивилизации, рожденной христианством, то мы не сможем не преуспеть в восстановлении единства европейской жизни во всех областях деятельности. Это единственная эффективная гарантия сохранения мира.

Речь Аденауэра подразумевала глубокую трансформацию его страны. В контексте безоговорочной капитуляции это был также проницательный призыв к равенству с победителями - единственное подобное требование, доступное Германии.

Речь также открыла более фундаментальные перспективы. Новый канцлер одновременно признавал бессрочное (возможно, постоянное) разделение своей страны и провозглашал внешнюю политику в партнерстве с иностранными державами, которые теперь ее оккупировали. Признавая покорность Германии, он одновременно провозглашал национальные цели федерации с историческими противниками его страны в Европе и союза с Соединенными Штатами.

Аденауэр выдвигал эти дальновидные идеи без риторических изысков. Обязанности наций, как он их рассматривал, сами себя оправдывали; ораторское приукрашивание могло лишь отвлечь от этого базового понимания. Ненавязчивый стиль Аденауэра также указывал на роль, которую он предвидел для новой Германии в формировании новой Европы на основе консенсуса.

Более чем за столетие ни один европейский лидер не сталкивался с проблемой возвращения своей страны в международный порядок. Франция потерпела полное поражение в конце наполеоновских войн, а ее столица была оккупирована иностранными войсками, но национальное единство Франции не было нарушено, и послевоенный Венский конгресс принял Талейрана как старшего представителя Франции с равными правами исторического государства. Конрад Аденауэр решал сопоставимую задачу в гораздо более сложных условиях. Его соседи не принимали его страну как равную. Для них Германия все еще была "на испытательном сроке".

Для деморализованного, побежденного общества переход к восстановлению демократического суверенитета представляет собой один из самых трудных вызовов государственного управления. Победители неохотно предоставляют бывшему врагу законные полномочия, а тем более возможности для восстановления своей силы. Проигравший оценивает прогресс по степени и скорости, с которой он может восстановить контроль над своим будущим. Аденауэр обладал внутренними ресурсами, чтобы преодолеть эти противоречия. Его стратегия смирения состояла из четырех элементов: принятие последствий поражения, восстановление доверия победителей, построение демократического общества и создание европейской федерации, которая преодолела бы исторические разногласия в Европе.

Путь к новой национальной идентичности

Аденауэр считал укрепление связей с Западом и особенно с Соединенными Штатами ключом к восстановлению места Германии в мире. В своих мемуарах Дин Ачесон с энтузиазмом описывал свою первую встречу с Аденауэром в качестве государственного секретаря США в 1949 году:

Я был поражен воображением и мудростью его подхода. Его большой заботой была полная интеграция Германии в Западную Европу. Действительно, он отдавал этой цели приоритет перед воссоединением несчастной разделенной Германии и понимал, почему ее соседи могут рассматривать это как почти предварительное условие для воссоединения... Он хотел, чтобы немцы были гражданами Европы, сотрудничали, особенно с Францией, в развитии общих интересов и мировоззрения и в похоронении соперничества последних нескольких столетий... Они должны играть ведущую роль в возрождении Европы.

Соединенные Штаты сыграли важную роль в поддержке этих целей с помощью плана экономического возрождения. 5 июня 1947 года генерал Джордж К. Маршалл, предшественник Ачесона на посту государственного секретаря и бывший начальник штаба армии, сформулировал его в Гарвардском университете:

Наша политика направлена не против какой-либо страны или доктрины, а против голода, нищеты, отчаяния и хаоса. Ее целью должно быть возрождение работающей экономики в мире, чтобы позволить возникновение политических и социальных условий, в которых могут существовать свободные институты.

Аденауэр воспринял речь Маршалла и последующий официальный план как повод для согласия с Рурским соглашением 1949 года, одним из других средств, с помощью которых союзники сохранили контроль над немецкой промышленностью. Он интерпретировал план Маршалла как тормоз на вымогательство у Германии, но, что более важно, как первый шаг к федерализации Европы:

Если [Рурский статут] используется как инструмент для удержания немецкой экономики, то план Маршалла - это нонсенс.... Если же Рурский статут будет использоваться как инструмент в немецких и европейских интересах, если он будет означать начало нового экономического порядка в Западной Европе, то он может стать многообещающей отправной точкой для европейского сотрудничества.

Ирония судьбы заключалась в том, что Социал-демократическая партия Германии (СДПГ) под руководством Курта Шумахера теперь стала главным внутренним оппонентом Аденауэра. СДПГ имела глубокую историю приверженности демократии, восходящую к созданию немецкого государства; но в имперский период она была изолирована от руководящих групп, поскольку, будучи марксистской партией, она не считалась надежно националистической. Ее нынешний лидер Шумахер, страдающий нездоровьем в результате более чем десятилетнего заключения при Гитлере, убедил себя в том, что его партия никогда не выиграет послевоенные выборы, если не утвердит себя в качестве национальной по своим целям. Поэтому он выступил против аденауэровской стратегии реставрации с подачи: «Как народ мы должны делать немецкую политику, что означает политику, которая не определяется иностранной волей, а является продуктом воли нашего народа». Своеобразный популизм стал настойчивым требованием Шумахера. Однако, понятное с точки зрения истории СДПГ, оно было несовместимо ни с безоговорочной капитуляцией, ни с европейским опытом Германии при Гитлере.

Аденауэр разделял демократические принципы СДПГ, но его принятие демократии имело и стратегическое обоснование. Он был намерен превратить покорность в добродетель и считал, что временное неравенство условий является предпосылкой для равенства статуса. Во время парламентских дебатов в ноябре 1949 года он подчеркнул это, выкрикнув (что было для него крайне необычно): Как вы думаете, кто проиграл войну? Подчинение было единственным путем вперед: 'Союзники сказали мне, что демонтаж заводов будет остановлен только в том случае, если я удовлетворю желание союзников обеспечить безопасность', - объяснил он, прежде чем язвительно спросить: Неужели Социалистическая партия хочет, чтобы демонтаж продолжался до самого конца?

Другой основной целью Аденауэра было примирение с Францией. Аденауэр впервые встретился с Робертом Шуманом, тогдашним министром иностранных дел Франции, в 1948 году. В то время политика Франции была направлена на то, чтобы вывести из строя немецкое промышленное производство и передать Саарский регион под контроль Франции . Аденауэр переосмыслил проблему; конечная задача была не стратегической или финансовой, а политической и этической. В июле 1949 года, перед тем как стать канцлером, он продолжил эту тему в письме Шуману:

По моему мнению, любые экономические преимущества, полученные [другой] страной в результате выделения ей демонтированных заводов, ничтожно малы по сравнению с тем огромным ущербом, который наносится моральному состоянию немецкого народа... Я умоляю Вас, поскольку Вы так высоко цените вопрос примирения между Францией и Германией и принцип европейского сотрудничества, найти пути и средства для прекращения этих совершенно непонятных мер.

На родине Аденауэр подчеркивал, что сотрудничество с различными карательными мерами союзников является единственно разумным курсом. 3 ноября 1949 года он дал интервью немецкому еженедельнику Die Zeit:

Если мы просто покажем негативную реакцию на устав Рура и Рурское управление, Франция интерпретирует это как признак немецкого национализма, как акт неповиновения, отвергающий любую слежку. Такое отношение будет выглядеть как пассивное сопротивление против безопасности как таковой. А этого, прежде всего, следует избегать.

Подход Аденауэра оказался эффективным. Позже в том же месяце союзники предложили ему провести переговоры о новых отношениях с оккупационной администрацией, сократив число заводов, подлежащих демонтажу, и наметив путь к вступлению Германии в Совет Европы, который был основан в том же году. 24 ноября он представил новое соглашение бундестагу, в котором все еще бушевал национализм. Шумахер был настолько увлечен, что назвал Аденауэра "канцлером союзников". Шумахер был исключен из парламента за это оскорбление, но вскоре восстановлен в должности и тут же возобновил свои нападки. В ответ Аденауэр подчеркнул, что смирение - это путь к равенству:

Я считаю, что во всем, что мы делаем, мы должны четко понимать, что мы, в результате полного краха, остались без власти. Нужно четко понимать, что в переговорах, которые мы, немцы, должны вести с союзниками, чтобы постепенно все больше и больше овладевать властью, психологический момент играет очень большую роль. Нельзя с самого начала требовать и ожидать доверия. Мы не можем и не должны предполагать, что с другими внезапно произошла полная перемена в настроении по отношению к Германии, но что вместо этого доверие может быть восстановлено только медленно, шаг за шагом.

Подход Аденауэра был более тепло встречен соседями Германии, чем его внутренними критиками. В марте 1950 года Совет Европы пригласил Федеративную Республику вступить в него, хотя и только в качестве ассоциированного члена. В меморандуме своему кабинету Аденауэр призвал к вступлению, несмотря на дискриминационный статус: «Это пока единственный путь. Я должен предостеречь Германию от одиозного обвинения в том, что она свела европейские переговоры на нет».

Три месяца спустя Роберт Шуман, стремясь привязать Германию к Франции, выдвинул план, который должен был заменить Рурскую администрацию. Опубликованный 9 мая 1950 года, план Шумана должен был привести к созданию Европейского объединения угля и стали (ЕОУС), внешне представляющего собой общий рынок этих товаров, но его основная цель была политической. С таким соглашением, заявил Шуман, "война между Францией и Германией становится не просто немыслимой, а материально невозможной".

На пресс-конференции Аденауэр одобрил план в аналогичных выражениях, заявив, что он "создал подлинную основу для устранения всех будущих конфликтов между Францией и Германией". На встрече с Жаном Монне, генеральным комиссаром Национальной комиссии по планированию Франции, а затем первым президентом (1952-5 гг.) Высшего органа ЕКЦБ, Аденауэр подтвердил слова Шумана: «Различные правительства, участвующие в реализации плана, должны быть озабочены не столько своими техническими обязанностями, сколько своей моральной ответственностью перед лицом больших надежд, которые вызвало это предложение». В письме Шуману от 23 мая 1950 года Аденауэр вновь подчеркнул нематериальные цели: На самом деле, мы добьемся успеха только в том случае, если не позволим нашей работе руководствоваться исключительно техническими и экономическими соображениями, а поставим ее на этическую основу.

План Шумана ускорил вступление Германии в объединяющуюся Европу. Как сказал Аденауэр в своей речи в феврале 1951 года в Бонне:

План Шумана служит [цели] построения единой Европы. По этой причине с самого начала мы с одобрением восприняли идею, лежащую в основе плана Шумана. Мы остались верны этой идее, несмотря на то, что иногда нам приходилось очень трудно.

Устав ЕКСК был парафирован 19 марта 1951 года. В январе следующего года Бундестаг ратифицировал его 378 голосами против 143. Бундесрат (верхняя палата, представляющая десять земель Федеративной Республики) продемонстрировал затянувшиеся национальные чувства Германии, призвав Аденауэра "обеспечить, чтобы Верховная комиссия союзников отменила все ограничения на производство чугуна и стали в Германии и чтобы Западный Берлин был прямо включен в территорию, охватываемую ЕЧЭС". В итоге Западный Берлин был включен в территорию ЕЧСК, а производство стали и угля в Германии выросло под эгидой нового сообщества. Более того, как и предлагал Шуман, ЕКСК официально заменила непопулярную (по крайней мере, в Германии) Рурскую администрацию.

Всего за два года после того, как Аденауэр стал канцлером, он добился участия Германии в европейской интеграции - и сделал это с помощью политики, направленной на преодоление прошлого Германии. Его мотивация, несомненно, была отчасти тактической и национальной, а также этической. Но тактика слилась со стратегией, а стратегия превратилась в историю.

Советский вызов и перевооружение

Советский Союз рассматривал восстановление западногерманской экономики и постепенное становление немецких политических институтов как прямой вызов. Коммунистическая угроза начала затмевать страх западных демократий перед возрождающейся Германией, когда в июне 1948 года Советский Союз блокировал пути доступа в Берлин из окружающей советской оккупационной зоны. Это стало вызовом договоренности четырех держав по управлению Берлином, которая была создана на Потсдамском саммите в 1945 году. В конце концов, воздушный мост США в Западный Берлин преодолел советский шантаж. Америка ясно дала понять, что не допустит развала Берлина и при необходимости прибегнет к военной эскалации, чтобы открыть пути доступа. В мае 1949 года Сталин отменил блокаду. 7 октября 1949 года Советский Союз превратил свою оккупационную зону в суверенное (хотя и сателлитное) государство, завершив раздел Германии.

В ходе этого процесса эскалации обязательств Соединенные Штаты и их союзники создали то, что стало основой американской политики: Организацию Североатлантического договора. В 1949 году Федеративная Республика была взята под защиту НАТО, что было равносильно односторонней американской гарантии ее территории, хотя она по-прежнему оставалась безоружной и технически не являлась членом организации. Но год спустя, в 1600 1950 году, вторжение Северной Кореи в Южную Корею убедило союзников в том, что они столкнулись с непреодолимым коммунистическим вызовом. Президент Трумэн, в ответ на просьбы европейцев, назначил генерала Дуайта Д. Эйзенхауэра верховным главнокомандующим НАТО. Генерал настаивал, что для обороны Европы требуется тридцать дивизий (примерно 450 000 солдат), число, которое не может быть достигнуто без участия Германии.

Союзники Америки по понятным причинам неоднозначно отнеслись к перспективе того, что та самая страна, от агрессии которой они пострадали несколькими годами ранее, теперь должна внести значительный военный компонент в оборону Запада. Поначалу лидеры Западной Европы настаивали на том, что войска, предназначенные для обороны Германии, должны поставляться другими странами. Но после размышлений - и под давлением Америки - большинство европейских лидеров согласились с тем, что оборона Германии не может быть обеспечена без немецкого военного вклада.

В своих мемуарах Аденауэр будет размышлять о том, как война в Корее положила конец остаткам политики ослабления Германии:

Соединенные Штаты были заинтересованы в том, чтобы Германия вновь стала сильной. Поэтому многочисленные примеры дискриминации, такие как Рурский статут, Оккупационный статут и положения о перевооружении Германии, могли носить лишь временный характер.

Аденауэр считал, что перевооружение Германии необходимо как для Европы, так и для восстановления политической идентичности Германии. Сначала он препятствовал публичным дебатам на эту тему, чтобы не мешать прогрессу в деле членства Германии в европейских институтах, но вскоре изменил свое мнение. По его мнению, доверие союзников может быть поколеблено, если Западной Германии нельзя будет доверить собственную оборону или она сама не будет доверять себе.

Перевооружение Германии было официально предложено Великобританией и США в августе 1950 года и быстро одобрено Германией. Франция отреагировала полусерьезным "Планом Плевена", который в октябре 1950 года предложил создать европейскую армию смешанной национальности, включая немецкие части. Был разработан проект договора, предусматривающий создание Европейского оборонного сообщества (EDC), в состав которого должен был войти интегрированный немецкий контингент. После того как Аденауэр ознакомил ключевых депутатов немецкого парламента с содержанием проекта договора , последовали ожесточенные споры. Шумахер дошел до того, что назвал договор "триумфом союзническо-клерикальной коалиции против немецкого народа".

В марте 1952 года, чтобы предотвратить создание европейского оборонного сообщества и перевооружение Германии, Сталин официально предложил объединение Германии на пяти условиях: (а) все оккупационные войска, включая советские, будут выведены в течение одного года; (б) объединенная Германия будет иметь нейтральный статус и не будет вступать ни в какие союзы; (в) объединенная Германия примет границы 1945 года - то есть линию Одер-Нейсе, которая представляла собой спорную послевоенную границу с Польшей; (г) экономика Германии не будет ограничена условиями, навязанными посторонними - другими словами, отмена Рурского статута, ограничивающего экономику Германии; и (д) объединенная Германия будет иметь право развивать свои собственные вооруженные силы. Эти предложения были адресованы западным союзникам, подчеркивая второстепенное положение Германии.

Было ли предложение Сталина искренним, или он пытался поставить Аденауэра в неловкое положение, маневрируя им так, чтобы казалось, что он предпочитает разделенную Германию внутри Европы объединенной, национальной, нейтральной Германии? По сути, Сталин просил Аденауэра отказаться от всего прогресса, достигнутого им на пути европейской интеграции, в обмен на объединение.

По современным данным, Сталин сделал это предложение только после того, как получил неоднократные заверения от своего министра иностранных дел, что оно будет отклонено. Тем не менее, это предложение поставило Аденауэра в трудное положение. Впервые после безоговорочной капитуляции вопрос об объединении страны был официально поставлен перед союзными державами и немецким народом. В Германии Шумахер утверждал, что нельзя упускать возможность для переговоров и что немецкий Бундестаг должен отказаться ратифицировать Европейское оборонное сообщество до тех пор, пока не будет изучена записка Сталина. Тот, кто одобряет ЕОУС в этих [нынешних] обстоятельствах, - утверждал он, - не может больше называть себя немцем.

Аденауэр стоял на своем. Он понимал, что переговоры могут зайти в тупик и перевести объединение Германии на идеологическую почву, на которой она будет стоять одна, и ее будут бояться все стороны. Если она будет действовать в одностороннем порядке, переговоры превратятся в поле боя, на котором европейцы будут вести междоусобную борьбу.

Чтобы избежать такого выбора, Аденауэр уклонился от публичной позиции по предложению Сталина, отложив его обсуждение до тех пор, пока концепция свободных выборов не будет принята всеми оккупационными странами и включена в конституцию объединяющейся Германии. В то же время он выступал за ратификацию Договора о ЕДК во имя общей обороны союзников.

Такой подход положил начало тому, что министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден назвал "битвой нот". Аденауэра поддержал Эйзенхауэр, который в то время был кандидатом в президенты Соединенных Штатов и до 30 мая 1952 года оставался верховным главнокомандующим НАТО. Великобритания и Франция, больше обеспокоенные перспективой нейтральной Германии, чем советским давлением, согласились на гамбит Аденауэра. Консенсус был выражен в нотах союзников, направленных в Кремль 25 марта и 13 мая, которые требовали проведения свободных выборов как в Западной, так и в Восточной Германии в качестве прелюдии к объединению. Советский ответ от 24 мая утверждал, что ноты союзников затормозили любую возможность объединения Германии "на неопределенный срок".

С новой настоятельной необходимостью продемонстрировать потенциал европейского проекта, теперь уже за счет очевидного объединения Германии, 26 мая 1952 года Аденауэр подписал договорные соглашения о Европейском оборонном сообществе. Но многие во Франции по-прежнему не желали примириться с тем, чтобы делить армию с нацией, с которой их страна вела войны в каждом поколении, начиная с XVI века, которая разрушила часть их страны в Первой мировой войне и оккупировала всю ее во Второй. Через два года после заключения соглашения, 30 августа 1954 года, Национальное собрание Франции отказалось ратифицировать EDC - и одновременно отбросило план Плевена.

Назвав это "черным днем для Европы", Аденауэр выразил свою озабоченность представителям Люксембурга и Бельгии:

Я твердо убежден, на 100 процентов убежден, что национальная армия, к которой нас принуждает [премьер-министр Франции Пьер] Мендес-Франс, будет представлять большую опасность для Германии и Европы. Когда меня уже не будет под рукой, я не знаю, что станет с Германией, если только нам еще удастся вовремя создать Европу.

Из-за этих предчувствий Аденауэр отказался от проекта EDC и лично вел секретные переговоры с союзниками о контурах немецкой национальной армии.

Американское лидерство оказалось решающим. Избранный президентом в ноябре 1952 года, Эйзенхауэр решил, что объединение Европы и ее совместная оборона, включая Федеративную Республику Германия, является, по словам одного историка, ключом, открывающий решение сразу нескольких проблем, и, что самое важное, обеспечивающий тип "двойного сдерживания". Советский Союз можно было не пускать в Европу, а Германию - удерживать в Европе, при этом ни одна из сторон не могла доминировать на континенте.

Вместе с министром иностранных дел Великобритании Иденом Эйзенхауэр добился внесения изменений в Договор об ОДК, которые позволили создать немецкую армию. Менее чем через десять лет после безоговорочной капитуляции НАТО будет состоять из объединенных национальных сил, включая силы Германии.

Поездка Аденауэра в Вашингтон в 1953 году стала кульминацией этих усилий. 8 апреля он посетил Могилу Неизвестного солдата. Над Арлингтонским национальным кладбищем был поднят немецкий флаг - черно-красно-золотой триколор Федеративной Республики, а не черный меченосный орел Пруссии или свастика Тысячелетнего рейха. Когда канцлер шел к могиле, прозвучал салют из двадцати одного орудия - сцена, которой Аденауэр закончит том своих мемуаров 1945-53 годов:

Американский оркестр исполнил национальный гимн Германии. Я видел, как по лицу одного из моих спутников текли слезы, и я тоже был глубоко тронут. Это был долгий и тяжелый путь от полной катастрофы 1945 года до этого момента 1953 года, когда на национальном кладбище США звучал немецкий гимн.

Аденауэр восстанавливал вооруженные силы Германии на протяжении всех оставшихся лет пребывания у власти, не воскрешая исторический прерывистый милитаризм Германии. К началу 1964 года общая численность Бундесвера достигла 415 000 офицеров и рядовых. Один историк описывает его как "острие копья" альянса НАТО и "стержень" обороны Западной Европы от обычного советского нападения. Более того, армия стала опорой для возвращения ФРГ в международную дипломатию - ощутимый знак того, что новая Германия пользовалась доверием Атлантического альянса и была ответственным участником общей обороны.

Аденауэр использовал политический капитал, накопленный во время создания НАТО, для достижения своей основной цели - положить конец оккупации Германии . Чтобы добиться полноправного членства в НАТО и приступить к демонтажу оккупационного статута, Аденауэр согласился в 1954 году отложить решение вопроса о территории Саар - которую Париж стремился сохранить в качестве нейтрального протектората под французской оккупацией - до 1957 года. Потребовались сложные парламентские маневры, чтобы склонить Бундестаг к ратификации обоих договоров в феврале 1955 г.

Когда 5 мая 1955 года договоры вступили в силу, Федеративная Республика вновь стала суверенным государством. Если шестью годами ранее избрание Аденауэра было ратифицировано верховными комиссарами союзников, то теперь они приняли свой собственный роспуск. Аденауэр стоял на ступенях своего офисного комплекса - дворца Шаумбург - и наблюдал, как над правительственными зданиями в Бонне поднимается немецкий флаг. Первая великая задача Аденауэра - обеспечить мирное, быстрое и дружественное завершение оккупационного статута - была выполнена.

Два дня спустя, чтобы символизировать приверженность своей страны полному партнерству в Европе и Атлантическом альянсе, Аденауэр возглавил делегацию в Париже, где Германия получила равный статус в НАТО. За шесть судьбоносных лет Аденауэр провел свою страну от послевоенного раздела, ограничений по Оккупационному статуту и репараций до участия в Европейском сообществе и полноправного членства в НАТО. Стратегия смирения достигла своей цели - равенства в новой структуре Европы, которую ознаменовала инаугурация Аденауэра.

Неразрывное прошлое: Возмещение ущерба еврейскому народу

Этическая основа внешней политики, на которую опирался Аденауэр в отношениях Германии с западными союзниками, была особенно сложной в отношении еврейского народа. Преступления нацистов против евреев были уникальными по своему размаху, жестокости и целеустремленности. Около шести миллионов человек, более трети еврейского населения мира, были убиты в ходе методично спланированной и осуществленной политики массового уничтожения.

Ближе к концу войны западные союзники отнесли нацистские преступления к категориям автоматического ареста, который должен был осуществляться сотрудниками разведки союзников и частично основываться на звании обвиняемого преступника в нацистской партии. К началу оккупации такая категоризация преступлений применялась к десяткам тысяч людей. По мере того, как правительство постепенно переходило под контроль Федеративной Республики, процесс денацификации становился внутриполитической проблемой Германии. Аденауэр считал репарации еврейскому народу моральным долгом, а также безоговорочно отвечал национальным интересам Германии; его приверженность процессу денацификации была более непрозрачной, поскольку он также возглавлял ХДС и в этом качестве прекрасно понимал, что жесткие меры повлияют на значительную часть избирателей.

Поэтому Аденауэр ограничил процесс денацификации политически управляемым числом и выступал не столько за возмездие, сколько за внутреннее примирение и компенсацию выжившим жертвам Холокоста. На практике это означало, что расследование военных преступлений было направлено в первую очередь на высокопоставленных бывших нацистов или на чиновников, чьи конкретные преступления могли быть доказаны в суде. Это, конечно, допускало широкий диапазон двусмысленности, иллюстрацией чему служит тот факт, что Ганс Глобке - разработчик Нюрнбергских расовых законов - стал начальником штаба Аденауэра. В то же время Аденауэр никогда не отступал от утверждения моральных обязательств, наложенных на Германию нацистским прошлым. Поэтому, как символ раскаяния и как мост к справедливости и примирению с еврейским народом, он обязал Федеративную Республику обсудить вопрос о репарациях с еврейскими лидерами, а также с Израилем, который он признавал как представителя всего еврейского народа.

В марте 1951 года правительство Израиля направило четырем оккупационным державам и двум правительствам Германии запрос о выплате репараций выжившим и наследникам на сумму 1,5 миллиарда долларов. Ни Советский Союз, ни Германская Демократическая Республика не ответили напрямую. Однако Аденауэр ответил от имени Федеративной Республики, выступив в Бундестаге 27 сентября 1951 года:

Во имя немецкого народа ... были совершены невыразимые преступления, которые требуют морального и материального возмещения [Wiedergutmachung]. Эти преступления касаются ущерба, нанесенного отдельным лицам, а также еврейской собственности, владельцев которой уже нет в живых... Первые шаги на этом уровне уже сделаны. Многое еще предстоит сделать. Правительство Федеративной Республики будет поддерживать скорейшее принятие закона о реституции и его справедливое исполнение. Часть идентифицируемой еврейской собственности должна быть возвращена. За этим последует дальнейшая реституция.

Теперь долг Германии, продолжал Аденауэр, решить этот вопрос, чтобы "облегчить путь к внутреннему очищению".

Закон о репарациях прошел Бундестаг 18 мая 1953 года. Четырнадцать членов Коммунистической партии отклонили его, апеллируя к немецкому национализму. Социал-демократическая партия поддержала репарации единогласно. Для правительства результат был более неоднозначным: 106 членов парламента от коалиции, возглавляемой ХДС, проголосовали "за"; 86, в основном от консервативного баварского крыла ХДС, воздержались.

Несмотря на эти парламентские оговорки, Аденауэр достиг своей цели. Историк Джеффри Херф подытожил выгоды, полученные Израилем от Германии:

Западногерманские поставки в Израиль судов, станков, поездов, автомобилей, медицинского оборудования и прочего составили от 10 до 15 процентов годового израильского импорта. Согласно отчетам Федеративной Республики, реституционные выплаты отдельным лицам, пережившим нацистские политические, расовые и религиозные преследования, большинство из которых были евреями, составили 40,4 млрд. марок к 1971 году, 77 млрд. марок к 1986 году, около 96 млрд. марок к 1995 году, и в целом составят около 124 млрд. марок.

Тем не менее, граждане Израиля были глубоко разделены по поводу перспективы принятия "кровавых денег" в качестве своего рода компенсации за геноцидную резню. Дебаты в Кнессете, израильском парламенте, проходили в ожесточенной борьбе и сопровождались уличными демонстрациями. На протяжении всего времени Аденауэр поддерживал личные контакты с Нахумом Гольдманом, основателем Всемирного еврейского конгресса.

Федеративная Республика установит полные дипломатические отношения с Израилем в 1965 году, через два года после ухода Аденауэра со своего поста. В следующем году Аденауэр посетил Израиль, где к тому времени проживало около 150 000 человек, переживших Холокост, в качестве частного лица. По прибытии он сказал: «Это один из самых торжественных и прекрасных моментов в моей жизни... Никогда не думал, когда стал канцлером, что однажды меня пригласят посетить Израиль».

Несмотря на это открытие, визит стал поводом для вспышки напряженности - возможно, неудивительной - между девяностолетним Аденауэром и премьер-министром Израиля Леви Эшколем. «Мы не забыли и никогда не забудем, - сказал Эшколь Аденауэру на ужине, который он давал в честь немецкого государственного деятеля, — ужасный Холокост, в котором мы потеряли 6 000 000 наших людей». Германо-израильские отношения не могут быть нормальными». Он добавил, что репарации Германии Израилю были "только символическими" и не могли "стереть произошедшую трагедию". Аденауэр ответил: "Я знаю, как трудно еврейскому народу забыть прошлое, но если вы не признаете нашу добрую волю, ничего хорошего из этого не выйдет".

Самые запоминающиеся кадры пребывания Аденауэра в Израиле были сделаны во время (для всех участников) трогательного визита в Яд Вашем, израильский мемориал и музей Холокоста, расположенный на западном склоне горы Герцля в Иерусалиме. Соблюдая достойное молчание, Аденауэра провели в Камеру памяти - пещерный, тускло освещенный зал с крышей, напоминающей полог палатки, - где его пригласили зажечь огонь и возложить венок к мемориалу неизвестным жертвам лагерей смерти. Неожиданно получив значок с надписью на иврите "помни", он ответил: «Даже без этого значка я никогда не смог бы забыть».

Два кризиса: Суэцкий и Берлинский

Для Аденауэра окончание оккупации и включение Германии в европейский и международный порядок стало кульминацией исторических усилий. Но история не дает передышки. Через год после восстановления суверенитета Германии в 1955 году ближневосточный конфликт бросил вызов предпосылкам, лежащим в основе Альянса НАТО.

В конце октября 1956 года Аденауэр был потрясен решением США выступить соавтором резолюции Генеральной Ассамблеи ООН, осуждающей франко-британскую военную операцию по отмене национализации Египтом Суэцкого канала. Аденауэр предполагал, что Альянс по определению будет защищать основные интересы каждого члена. Теперь же официальная оппозиция США Великобритании и Франции в ООН отделяла Америку от ее ключевых союзников, в то время как они участвовали в военных действиях в том, что они считали своими национальными интересами. Может быть, при каких-то будущих обстоятельствах другие страны - и особенно Германия - постигнет подобная участь?

Аденауэр выбрал случай рутинного визита в Париж в ноябре 1956 года для обсуждения Евратома (Европейского сообщества по атомной энергии), чтобы выразить это мнение - хотя и в очень узком кругу, включая премьер-министра Франции Ги Молле и министра иностранных дел Кристиана Пино. Поезд Аденауэра прибыл в Париж 6 ноября, через день после того, как премьер Булганин из Советского Союза, главный покровитель и поставщик оружия режиму Насера, пригрозил ракетными ударами по Великобритании и Франции, если они продолжат военные операции вдоль Суэцкого канала.

Французское правительство встретило Аденауэра с необычной теплотой. Рота Гражданской гвардии отдала салют. Прозвучали два национальных гимна. Один из членов свиты Аденауэра описал эту сцену:

Канцлер принял салют, как статуя, неподвижно. Я подумал о сцене на Национальном кладбище в Арлингтоне под Вашингтоном [в 1953 году]. Даже самый твердолобый должен был быть тронут значимостью момента и его символизмом. В самый серьезный час, который Франция пережила после окончания войны, два правительства стояли плечом к плечу.

Во время поездки в Париж Аденауэр узнал об отказе Америки остановить бегство фунта стерлингов, что стало серьезным ударом для его британского союзника. Он был встревожен, но не до такой степени, чтобы поставить под сомнение значение НАТО. Напротив, он считал, что для Европы крайне важно поддерживать связи с Америкой. Альянс НАТО, по его мнению, является важнейшим компонентом безопасности каждой европейской страны. Он предостерег своих хозяев от публичной полемики с Соединенными Штатами, и особенно от любого вида ответных действий, даже словесных. Напротив, европейские союзники Америки должны укреплять сотрудничество внутри Европы:

Франция и Англия никогда не будут державами, сравнимыми с Соединенными Штатами и Советским Союзом. Не будет и Германия. Для них остается только один способ играть решающую роль в мире: объединиться, чтобы сделать Европу... Мы не можем терять время: Европа будет вам мстить".

Именно во время Суэцкого кризиса Аденауэр начал рассматривать необходимость использования европейской интеграции - и особенно франко-германских отношений - в качестве защиты от колебаний Америки.

Франция в течение десятилетия после возвращения де Голля на пост президента в 1958 году следовала этому предписанию, хотя (как мы увидим в следующей главе) де Голль не нуждался в немецком поощрении, чтобы двигаться в направлении европейской автономии. Франко-германские отношения действительно стали более интенсивными во время президентства де Голля после ночного визита Аденауэра в дом де Голля в Коломбей-ле-Де-Эглиз в сентябре 1958 года - приглашение, которое никогда не распространялось ни на одного другого иностранного лидера.

Через два года после Суэца сомнения Аденауэра в надежности Америки вновь появились, когда в ноябре 1958 года советский лидер Никита Хрущев поставил под сомнение статус Берлина. Хотя оккупационная власть четырех держав формально продолжала функционировать, Западный Берлин с 1957 года де-факто управлялся по законам Федеративной Республики; его правовая структура основывалась на свободных выборах, проводимых основными партиями ФРГ в оккупированных союзниками частях города. В восточной части Берлина Германская Демократическая Республика управлялась советским навязыванием. Пережиток контроля четырех держав позволял чиновникам Запада и Востока перемещаться по городу.

Ультиматум Хрущева западным союзникам, требовавший нового статуса Берлина в течение шести месяцев, бросил прямой вызов основам внешней политики Аденауэра и Атлантического альянса. Любое значительное изменение статуса Берлина под советской угрозой означало бы окончательное коммунистическое господство в городе и поставило бы под угрозу его видение построения Федеративной Республики под ядерным зонтиком союзников, особенно американских. Однако, хотя Хрущев и угрожал силой, у него не было уверенности в том, что он сможет осуществить ее в сроки, установленные его ультиматумом.

Эйзенхауэр умело отложил конфронтацию, втянув Хрущева в длительный, в основном процедурный обмен мнениями по вопросам, которые подразумевал его ультиматум, кульминацией которого стало приглашение советского лидера совершить личное турне по США в сентябре 1959 года. Премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан придерживался аналогичной стратегии, посетив Москву в феврале 1959 года. Среди главных союзников только де Голль остался в стороне от этой стратегии, настаивая на отзыве советского ультиматума до начала переговоров.

Хрущев, не зная, как осуществить свои угрозы - или, по крайней мере, не желая столкнуться с военными последствиями - отозвал свой крайний срок в мае 1959 года. Во время своего визита в США он и Эйзенхауэр согласовали совместное коммюнике, содержащее фразу "все нерешенные международные вопросы [такие как Берлин] должны решаться не путем применения силы , а мирными средствами путем переговоров", что вызвало кратковременное потепление в американо-советских отношениях.

Несмотря на это соглашение, Хрущев продолжал упорно стремиться к изоляции и деморализации Германии Аденауэра. В мае 1960 года усилиями Хрущева был подготовлен саммит по Берлину, который должен был состояться в Париже среди лидеров четырех оккупационных держав - без Федеративной Республики, что подразумевало возможность того, что результаты могут быть навязаны Германии.

Саммит собирался по расписанию, когда вмешалась судьба или случайность. Американский самолет-шпион U-2 был сбит над Россией 1 мая 1960 года, и Хрущев использовал этот инцидент, чтобы потребовать от Америки извинений, прежде чем приступить к обсуждению вопросов по существу. Когда Эйзенхауэр отказался, Хрущев прервал встречу на высшем уровне, не подтвердив, однако, свою угрозу. Вопросы Берлина - и американской надежности - Аденауэр оставил для обсуждения с преемником Эйзенхауэра Джоном Кеннеди.

Три разговора с Аденауэром

По иронии судьбы, более чем через двадцать лет после бегства с семьей из нацистской Германии мне довелось участвовать в формировании долгосрочной американской политики в отношении этой страны - ныне входящей в Альянс НАТО - в качестве консультанта Белого дома Кеннеди.

Сначала в качестве академика в конце 1950-х годов, изучавшего историю Европы, а затем в качестве консультанта Белого дома в начале 1960-х годов я начал встречаться с официальными представителями иностранных правительств. Несмотря на мое восхищение лидерством Аденауэра, в этот период меня по-прежнему беспокоило влияние бурной политической культуры Германии на решения, навязанные ей холодной войной. Как я писал в меморандуме для президента Кеннеди в апреле 1961 года:

Страна, которая проиграла две мировые войны, пережила три революции, совершила преступления нацистской эпохи и видела, как ее материальные богатства дважды за одно поколение были уничтожены, обязательно страдает от глубоких психологических шрамов. Здесь царит атмосфера истерии, склонность к неуравновешенным поступкам. Один немецкий друг, писатель, сказал мне, что только Германия из всех крупных стран Европы не испытала заметного психологического шока после войны. Она сублимировала свои проблемы в бешеных усилиях по экономическому восстановлению. Но она остается кандидатом на нервный срыв.

Этот отрывок отражает нестабильную атмосферу, в которой действовал Аденауэр, и психологические проблемы его политики.

Впервые я встретился с Аденауэром в 1957 году во время академической поездки в Германию, и наши встречи продолжались до его смерти десять лет спустя. Последние несколько из десяти или около того встреч состоялись после его отставки в 1963 году, когда я стал сочувствующим слушателем его иногда меланхоличных размышлений о своей жизни и будущем своего народа в стране, которая - несмотря на окончание оккупации - казалось, была обречена на неопределенное время принимать британские, французские и американские армии, теперь уже в качестве сдерживающего фактора против советской агрессии.

Офис канцлера располагался во дворце Шаумбург, который когда-то был резиденцией рейнского аристократа девятнадцатого века. Сложный по тем меркам, он был слишком мал, чтобы вместить механизм современного бюрократическо-технологического государства. В кабинете канцлера преобладали мягкие кресла и диваны с минимумом видимой технической атрибутики; он имел характер скорее гостиной, чем центра власти. За исключением нескольких ключевых советников, оперативный персонал располагался в других местах Бонна, города, по правде говоря, слишком скромного, чтобы служить столицей крупного государства.

Авторитет Аденауэра отчасти проистекал из его личности, в которой достоинство сочеталось с силой. Его лицо, частично застывшее из-за травм, полученных в автомобильной аварии в сорокалетнем возрасте, и манера поведения, одновременно любезная и отстраненная, недвусмысленно говорили о том, что человек вступает в мир, руководствующийся принципами и не поддающийся лозунгам и давлению. Он говорил спокойно, лишь изредка разводя руками для акцента. Всегда хорошо подготовленный по современным вопросам, он никогда не обсуждал свою личную жизнь в моем присутствии. Не интересовался он и моей личной жизнью, хотя - учитывая непреходящую эффективность немецкой бюрократии - наверняка знал историю моей семьи и понимал, какими путями судьба направила каждого из нас.

Аденауэр обладал острым взглядом на характер, и его замечания иногда были сформулированы с сардонизмом. Во время обсуждения качеств сильного лидера он предостерег меня: "Никогда не путайте энергию с силой". В другой раз он ввел меня в свой кабинет как раз тот момент, когда другой посетитель, который недавно привлек внимание СМИ своим нападением на него, уходил. Мое удивление, наверное, было заметно по тому, как сердечно они расстались. Аденауэр начал разговор со слов: "Мой дорогой господин профессор, в политике важно хладнокровно наносить ответный удар".

Октябрь 1957 года

Первая беседа началась с отношений Запада с Советским Союзом. Аденауэр настаивал на том, что конфликт является фундаментальным и постоянным, и предостерег от уступок Советам или восточным немцам. Он сказал, что нынешний разделенный статус Берлина, хотя и сложный, но вполне приемлемый, добавив, что любое предложение советской стороны "изменить" или "улучшить" его направлено на ослабление западного единства и автономии Берлина - так же, как и хитроумное предложение Сталина об объединении пятью годами ранее.

Советский Союз также не был единственной угрозой, стоящей перед мировым порядком, каким его видел Аденауэр. Знаю ли я, спросил Аденауэр, что, по мнению серьезных наблюдателей, раскол между Китаем и Россией неизбежен? Перед лицом таких меняющихся вызовов, продолжал он, Запад должен проявлять особую осторожность, чтобы не ослабить себя межсоюзническими спорами. Поскольку открытый китайско-советский раскол не был широко распространенным ожиданием в то время, я воздержался от комментариев. Аденауэр предпочел расценить молчание как согласие. В своей вступительной беседе с президентом Кеннеди в 1961 году он повторил свое предостережение, добавив "и профессор Киссинджер согласен со мной".

Главной целью первой беседы Аденауэра со мной было выяснение надежности американской ядерной гарантии. В то время ядерному оружию было немногим более десяти лет, и никакой сопоставимый опыт в истории не мог служить прецедентом для одной страны, рискующей своими разрушениями ради другой. На ранней стадии существования альянса НАТО, по собственному признанию, не имела достаточных сил для обороны от обычных вооружений. Поэтому главным вопросом стало: возьмут ли Соединенные Штаты на себя ядерные риски?

Когда я утверждал, что в формирующемся мировом порядке Америка не будет делать различий между интересами союзников и своими собственными, Аденауэр вежливо, но твердо заметил, что во время Суэцкого кризиса всего за год до этого Америка не смогла отнестись к интересам даже своих главных союзников (Великобритании и Франции) в таком духе.

После того, как Аденауэр заговорил об этом, его беспокойство по поводу надежности США в ядерном вопросе становилось все более явным, что привело его к разработке изобретательных гипотетических сценариев, которые могли бы проверить решимость американского президента. Может ли, например, американский лидер пойти на риск ядерного опустошения в последние месяцы своего президентства? Или в трехмесячный промежуток между выборами и инаугурацией? Или после взрыва водородной бомбы над крупным американским городом? На данном этапе отношений между США и Германией вопросы Аденауэра, какими бы грубыми они ни были, были направлены, прежде всего, на успокоение. Я повторил стандартный американский ответ - безоговорочное подтверждение обязательств США. Но озабоченность Аденауэра ядерной стратегией становилась все более масштабной и интенсивной во всех наших последующих беседах.

Май 1961 - Гибкая реакция

Мой следующий разговор с Аденауэром состоялся 18 мая 1961 года, в изменившихся политических рамках. Джон Ф. Кеннеди, новый американский президент, был лидером, к которому Аденауэр не был подготовлен своим предыдущим опытом. Красноречивый, молодой и динамичный, с выдающейся службой на Тихом океане во время Второй мировой войны, Кеннеди представлял собой разрыв поколений со своими предшественниками, все из которых родились до Первой мировой войны. Проникнутый уверенностью "Величайшего поколения", Кеннеди начал направлять энергию и веру этого поколения в страну в проект достижения глобальных целей Америки. Хотя он провел время в Европе во время службы своего отца послом в Великобритании (1937-40) и неоднократно посещал Германию в качестве студента и сенатора, Кеннеди только начинал думать о том, как успокоить побежденную Германию, занятую одновременно восстановлением Европы и защитой своей политической структуры от советских угроз.

Кеннеди был вынужден проводить политику перед лицом растущего запаса советского ядерного оружия. Советский Союз впервые испытал ядерное оружие в 1949 году. К инаугурации Эйзенхауэра в 1953 году они создали около 200 единиц ядерного оружия; когда Кеннеди стал президентом в 1961 году, они обладали примерно 1500 боеголовками и начали разрабатывать межконтинентальные системы доставки - таким образом, возникли преждевременные опасения по поводу так называемого ракетного разрыва. Опасения оказались преувеличенными, поскольку в начале 1960-х годов Соединенные Штаты все еще были в состоянии одержать верх, нанеся первый упреждающий удар.

Аденауэр, со своей стороны, продолжал рассматривать Атлантический альянс как ключ к стратегическому и политическому будущему Германии. Но в Альянсе шли внутренние споры как по общим политическим целям, так и по общей военной стратегии. Как Аденауэр сказал мне в нашей предыдущей беседе, разногласия по поводу ядерной стратегии заключались в том, сможет ли Альянс всегда полагаться на почти рефлексивную американскую самоидентификацию с целями Альянса, когда союзникам будет угрожать агрессия.

Кеннеди и его советники, в первую очередь министр обороны Роберт Макнамара, пытались смягчить последствия такой головоломки с помощью доктрины гибкого реагирования, которая предусматривала создание различных порогов в бою, чтобы противники могли рассмотреть другие варианты ответа, кроме массированного возмездия. Но оружие было настолько колоссально разрушительным, что технический дизайн этих гипотетических сценариев оказался более убедительным, чем дипломатия, выдвинутая от его имени.

Министр обороны Германии Франц Йозеф Штраус стал ярым противником американской ядерной стратегии. Квинтэссенция баварца, многоречивый и страстный, с объемом, свидетельствующим о его наслаждении напитками своего региона, Штраус в разговоре со мной 11 мая, во время того же визита в Бонн, поднял вопрос о применимости "гибкого ответа" к берлинскому кризису. Сколько территории будет потеряно, спросил он, прежде чем будет достигнут "порог" ответа? Какова будет продолжительность "паузы"? Кто будет принимать решения на каждом из предусмотренных этапов, особенно на этапе перехода от обычных вооружений к ядерным? Он сомневается, что Америка сможет или захочет проводить такую сложную и неоднозначную политику. Другие немецкие участники встречи поддержали Штрауса, особенно начальник штаба вновь созданных вооруженных сил.

Аденауэр продемонстрировал влияние мышления Штрауса, открыв наш разговор, снова в своем кабинете во дворце Шаумбург, прямолинейным предложением: Вы, американцы, сильно погрешили против НАТО". Аденауэра оттолкнуло предложение США о том, чтобы союзники по НАТО разработали систему контроля над независимыми ядерными силами Великобритании и Франции и связали их в единую стратегию с помощью многосторонних сил. Как, спрашивал Аденауэр, можно ожидать, что страны, не имеющие собственного ядерного оружия, будут вносить разумные предложения? Штат генерального секретаря НАТО слишком мал и не знаком с ядерными вопросами, чтобы взять на себя такое задание. По его мнению, если мы действительно стремимся к ядерной координации, необходимо укрепить полномочия генерального секретаря и увеличить его штат.

Предложение Белого дома, на которое ссылался Аденауэр, было составлено с расчетом на то, что он и его окружение в силу своего незнания ядерной стратегии придут к выводу, что ответственность за нее должна оставаться за Америкой. Но Аденауэр пришел к неожиданному выводу, что возможности Европы по созданию автономных ядерных сил должны быть расширены.

Именно поэтому Аденауэр перешел к теме де Голля. Де Голль предупредил его, что Америка, несмотря на свои обещания, бросила Францию в Организации Объединенных Наций из-за Алжира так же, как она сделала это в 1956 году из-за Суэца. По словам Аденауэра, де Голль утверждал, что дипломатии, проводимой союзниками в отношении Берлина, не хватало решительности и направленности. Вместо того чтобы откладывать дела на потом, Америка должна смело взять на себя инициативу и категорически отвергнуть советские требования. Де Голль проинформировал его о разговоре между Эйзенхауэром и Хрущевым, который, по мнению Аденауэра, мог склонить Советский Союз к продолжению наступления, особенно учитывая мягкую позицию британского премьер-министра Макмиллана. Твердость была тем более необходима, что Аденауэр также был убежден, что Советы никогда не пойдут на самоуничтожение из-за Берлина.

Я ответил, повторив то, что сказал в нашей первой беседе: что, насколько я знаю американское мышление, свобода Берлина и Европы в целом рассматривается как неотделимая от нашей собственной. Это привело Аденауэра к вопросу о независимых ядерных силах Франции. Укрепляли ли они Союз? Были ли они необходимы? Я выразил свой скептицизм по поводу того, что Кремль будет интерпретировать самостоятельные французские ядерные силы как замену американским ядерным обязательствам. При этом Аденауэр позвал к нам министра иностранных дел Генриха фон Брентано и попросил меня повторить ему свои соображения. Как такой профессиональный военный, как де Голль, мог прийти к столь нереальным амбициям? Аденауэр пообещал обсудить это с ним во время их следующей встречи.

В следующем месяце опасения Аденауэра по поводу будущего германо-американских отношений усилились, когда Хрущев подтвердил берлинский ультиматум. В ответ Кеннеди мобилизовал подразделения Национальной гвардии и назначил генерала Люциуса Клея "личным представителем в ранге посла", фактически сделав его ключевым американским чиновником в Берлине. Хрущев еще больше обострил кризис 13 августа, построив стену через весь город, жестоко разделив его. Статус четырех держав в Берлине был уничтожен.

Параллельно с мерами по обеспечению военной готовности администрация Кеннеди разработала ряд политических предложений по передаче доступа к Берлину под юрисдикцию международного органа вместо четырех держав; он должен был состоять из равного числа уполномоченных НАТО и Варшавского договора (по восемь на каждого) - плюс три от нейтральных европейских стран. В этой схеме окончательное определение того, от чего зависит мир и война, было бы изъято у Атлантического альянса и передано в руки стран, которые объявили себя нейтральными, главным образом, чтобы отстраниться от решения повседневных вопросов. Это предложение так и не было официально рассмотрено, поскольку Аденауэр отказался рассматривать перспективу обмена американского контроля над путями доступа на контроль трех европейских нейтралов.

Другой набор идей по выходу из берлинского тупика предполагал принятие Германией линии Одер-Нейсе, которая в конце Второй мировой войны сократила довоенную территорию Германии почти на четверть. Аденауэр отверг и этот вариант, хотя на самом деле он был бы готов принять его в соответствующих рамках - например, в рамках соглашения об объединении Германии. По его мнению, изменение процедур доступа в Берлин, которые, как он считал, уже функционировали адекватно, не претендовало на столь крупную уступку. Прежде всего, постоянный поиск отдельных формул для переговоров изолировал Германию. Стратегия Аденауэра опиралась на политику сдерживания, разработанную Джорджем Кеннаном и реализованную государственными секретарями США Дином Ачесоном и Джоном Фостером Даллесом. Она предполагала, что советский блок в конечном итоге ослабнет, если будет ограничен собственными ресурсами и будет вынужден решать свои внутренние дилеммы. Это, по мнению Аденауэра, будет моментом для переговоров об объединении.

Февраль 1962 года - Кеннеди и Аденауэр

Во встречах между Кеннеди и Аденауэром присутствовал элемент меланхолии. Оба преследовали важные цели, но их политика исходила из противоположных отправных точек и искалась разными методами - выносливость Аденауэра, дипломатическая гибкость Кеннеди. Аденауэр вступил в должность на закате истории Германии; Америка, когда Кеннеди стал президентом, находилась на пике своего могущества и уверенности в себе. Аденауэр видел свою задачу в восстановлении демократических ценностей на основе христианской морали среди хаоса безоговорочной капитуляции; масштабные цели Кеннеди отражали неоспоримую веру в провиденциальную миссию Америки, основанную на ее исторических демократических ценностях и доминирующей силе. Для Аденауэра восстановление Европы предполагало подтверждение традиционных ценностей и истин; для Кеннеди это было утверждение веры в научный, политический и моральный прогресс в современном мире. Для успеха Аденауэра было необходимо стабилизировать душу Германии; для американского президента, и особенно для Кеннеди, целью была мобилизация существующего идеализма. То, что началось как историческое партнерство, постепенно стало напряженным в исполнении, поскольку американский идеализм переоценил дипломатическую гибкость, доступную Германии.

На пути к созданию Атлантического сообщества американские и немецкие цели шли параллельно. Структуры, сформированные в период творчества в конце 1940-х - начале 1950-х годов, основывались на общем видении в политической сфере и фактической американской монополии на ядерной арене. Но как только путь был пройден, и особенно под давлением повторных берлинских ультиматумов Хрущева, история потребовала своего; национальные интересы и даже национальные стили, отражающие столетия различной внутренней эволюции, вновь заявили о себе. В результате к 1962 году Вашингтон получал сообщения о том, что Аденауэр ставит под сомнение надежность американских ядерных обязательств и политики в отношении Берлина.

Макджордж Банди, советник Кеннеди по национальной безопасности, в феврале 1962 года попросил меня, уже знакомого с Аденауэром, встретиться с ним, чтобы помочь восстановить доверие в ядерных вопросах. Я ответил, что, по мнению Аденауэра, политические вопросы были первостепенными и постоянными, в то время как ядерные вопросы были символами политической и этической надежности. Чтобы преодолеть оговорки Аденауэра, было решено, что он должен получить от меня специальный брифинг по американской политике безопасности и ядерному потенциалу. Он был разработан министром обороны Макнамарой и одобрен государственным секретарем Дином Раском, и включал в себя подробности о структуре и планировании ядерных сил США, которыми ранее не делились с лидерами союзных стран (за исключением Великобритании). Из-за ядерного компонента брифинга Аденауэра сопровождал только переводчик. (Поскольку я не знал технических терминов по ядерной стратегии на немецком языке, я вел свою часть беседы на английском).

Когда я начал свою презентацию 16 февраля, подробно рассказывая о твердости американских обязательств, Аденауэр прервал меня: 'Они уже говорили мне об этом в Вашингтоне. Раз это не убедило меня там, почему это должно убедить меня здесь?" Я ответил, что я в основном ученый, а не чиновник; может ли канцлер отложить суждение, пока не услышит всю мою презентацию? Непоколебимый, Аденауэр ответил: "Сколько времени вы тратите на ваши консультации в Вашингтоне?". Когда я ответил, что примерно четверть, Аденауэр ответил: "Давайте тогда предположим, что вы скажете мне три четверти правды".

Этот залп вполне мог привести в замешательство Уолтера Даулинга, американского посла в Бонне, который сопровождал меня на встрече. Но, как профессионал, он не подал виду. По мере того, как я разрабатывал ядерную презентацию, демонстрирующую огромное несоответствие, существовавшее в то время между американскими и советскими стратегическими ядерными силами, отношение Аденауэра изменилось. Поскольку теперь я отвечал на вопросы, которые он ранее без удовлетворения задавал другим американским посетителям, в ходе брифинга было подчеркнуто, что американские силы второго удара были больше и намного эффективнее советских сил первого удара, и что американский первый удар будет ошеломляющим.

Последний абзац отчета посла Даулинга подытожил эффект, который произвел разговор на канцлера:

В двух случаях, когда Киссинджер и я хотели уйти, [Аденауэр] просил нас остаться, чтобы дать ему еще одну возможность выразить свою благодарность за то, что было сказано, и свое решительное согласие с этим. Он сказал, что испытывает облегчение, видя, какие силы существуют для защиты свободы, и что [главная] задача - следить за тем, чтобы не было человеческих провалов. Уходя, Киссинджер сказал, что когда мы говорили о нашей силе и нашей преданности [Атлантическому сообществу], это были не просто пустые фразы. Канцлер ответил: "Слава Богу за это!". На этой ноте встреча завершилась.

Человеческие недостатки", о которых говорил Аденауэр, явно включали его озабоченность разработкой соответствующей стратегии и возможное нежелание Америки применить свою подавляющую мощь.

Несколько десятилетий спустя я получу письмо из Германии, которое проиллюстрирует, какое значение Аденауэр придавал выполнению своих обязательств. В письме, имя отправителя которого я не узнал, сообщалось, что автор письма служил переводчиком во время того давнего разговора. Следуя инструкциям Белого дома, я попросил Аденауэра не распространять ядерную информацию, которой я с ним поделился, и он дал честное слово уважать эту просьбу. Сейчас писатель признался, что на самом деле он сделал запись всего брифинга - что входило в его обязанности как переводчика - и передал ее канцлеру на следующий день. Аденауэр, однако, приказал ему уничтожить ядерную часть, поскольку не мог гарантировать, что данное мне обещание будет выполнено после его ухода с поста.

История ввергла Аденауэра и Кеннеди в своего рода взаимную зависимость, но она не могла компенсировать разницу поколений и вытекающие из нее различия. Кеннеди видел свою цель в том, чтобы сначала уменьшить, а затем окончательно устранить возможность ядерной войны; в этих усилиях он намеревался вовлечь Советский Союз в долгий путь, который требовал тактической гибкости, в том числе и со стороны канцлера Германии. Однако, с точки зрения Аденауэра, тактика американского президента угрожала разрушить стабильность и прочность, которые он создал в результате распада гитлеровской Германии. Кеннеди придерживался более глобального подхода, Аденауэр - стойкости, чтобы противостоять моральному и физическому краху своей страны, жить с ее разделом и строить новый европейский порядок, основанный на атлантическом партнерстве.

Объединение Германии: Мучительное ожидание

Немецкий народ никогда не управлялся в границах, которые соответствовали бы послевоенным. В отсутствие соглашения между Востоком и Западом или краха существующего баланса сил, их установление, казалось, предвещало неопределенный раздел Германии между коммунистическим Востоком и демократическим Западом. Правда, цель создания единой Германии была молчаливо подтверждена существованием Контрольного совета четырех держав для всей оккупированной Германии и была явно поддержана тремя западными державами; но неизбежно внутренняя политика Германии будет стремиться к единству между Западом и Востоком более явно, чем оккупационные державы. Объединение стало вечным политическим вопросом в Западной Германии и использовалось Советским Союзом в качестве стратегического инструмента - начиная с предложения Сталина в 1952 году и заканчивая ультиматумами Хрущева в отношении Берлина.

Политика Аденауэра основывалась на том, чтобы рассматривать раздел страны как временный; он считал, что объединение в конечном итоге произойдет благодаря разрушению орбиты советского сателлита, превосходному экономическому росту Федеративной Республики, силе и сплоченности Атлантического альянса и внутренней напряженности, возникшей в Варшавском договоре. Это предполагало распад восточногерманского сателлита - фактически, как это произошло в 1989 году. До такого распада главными приоритетами ФРГ оставались бы Атлантический альянс, тесные отношения с Америкой и интеграция в Европу. Сложность стратегии, в которой подчинение союзникам заменялось выносливостью, заключалась в том, что Москва вряд ли останется пассивной в промежутке и, несомненно, попытается предотвратить такой исход дипломатическим и даже военным давлением, как это происходило во время различных берлинских кризисов. Возникшие противоречия постепенно ослабили внутренние позиции Аденауэра.

Когда в октябре 1949 года восточногерманский советский сателлит объявил себя суверенным, Аденауэр ответил на это так называемой доктриной Брентано (названной в честь его министра иностранных дел с 1955 по 1961 год), согласно которой Федеративная Республика приостанавливала дипломатические отношения с любой страной, признавшей ГДР. Но со временем, перед лицом внутреннего давления Германии, требующей контактов хотя бы с Восточной Европой и Восточной Германией, эту политику было все труднее поддерживать.

Оправившись от поражения на выборах и под влиянием маневров Хрущева, СДПГ начала менять курс, мобилизуя поддержку, подчеркивая свою позицию в пользу переговоров с Восточной Европой и особенно с Восточной Германией. Герберт Вехнер, самый решительный лидер партии (хотя и не имевший права занимать высший пост из-за ареста в военное время и интернирования в Швеции в качестве советского агента), возглавил внутренний процесс, который в 1959 году завершился принятием партией членства Германии в НАТО. Поскольку СДПГ все больше выдвигала себя в качестве инструмента объединения, она возродила свою непосредственную послевоенную политику, направленную на достижение большей гибкости в переговорах со странами Востока и Советским Союзом, хотя теперь и в рамках НАТО - так называемую Ostpolitik.

Аденауэр и ХДС утверждали, что прогресс на пути к объединению был подорван превращением статуса Берлина, исторической столицы Германии, в переговоры, в которых коммунисты владели всеми географическими и военными активами. Утверждение конечной цели, по мнению Аденауэра, могло парадоксальным образом сделать временный раздел терпимым - в отличие от первых дней существования Федеративной Республики, когда Аденауэр стремился отложить этот вопрос в сторону.

Дебаты между ХДС и СДПГ начали пересекаться с разногласиями внутри ХДС по поводу преемственности Аденауэра. Сочетание его возраста - к 1962 году ему было восемьдесят шесть лет - и споров с США по поводу советской стратегии постепенно ослабило его позиции внутри страны. Отказ Аденауэра выступить против вето де Голля на вступление Великобритании в ЕЭС подвергся критике со стороны значительного меньшинства в ХДС. Когда на выборах 1961 года ХДС потеряла большинство в Бундестаге, возникла необходимость в коалиционном правительстве. Либеральные демократы - умеренно-консервативная партия свободной торговли и единственный доступный партнер по коалиции - согласились, но при условии, что Аденауэр покинет свой пост до окончания срока действия коалиции в 1965 году.

Осенью 1962 года вопрос об отставке Аденауэра встал во весь рост. Министр обороны Франц Йозеф Штраус обвинил журнал Der Spiegel в нарушении национальной безопасности, когда тот опубликовал просочившиеся правительственные документы о том, что он изучает идею создания тактического ядерного оружия для обороны ФРГ. В ответ Штраус обвинил Der Spiegel в подстрекательстве к мятежу и рекомендовал полиции Гамбурга провести рейд в офис журнала. Кроме того, журналист, ответственный за статью, был арестован в Испании, где он проводил отпуск.

Все пять министров кабинета либерал-демократов подали в отставку в знак протеста 19 ноября, и Штраус тоже впоследствии был вынужден уйти в отставку. Сам Аденауэр знал о плане Штрауса - по его словам, его отвлек Кубинский ракетный кризис - и, хотя он преодолел немедленную волну отставки, его время теперь было явно ограничено.

Готовясь покинуть свой пост, Аденауэр был особенно озабочен тем, чтобы закрепить свои достижения в области внешней политики на будущее. Одним из столпов его внешней политики было сдерживание советской власти - стратегия, которую поддерживал каждый американский президент, начиная с Трумэна. Основанная на убеждении, что советская идеология и стратегическая напористость могут быть преодолены путем создания ситуаций силы союзников, особенно в Центральной Европе, эта концепция оказалась прозорливой. Однако недостатком концепции сдерживания было то, что она не предусматривала ни рецепта передачи западной силы противнику, ни дипломатии, которая могла бы ее реализовать, если бы не было прямого нападения или другого давления. В результате во внутренней политике Аденауэра его стойкость и выдержка должны были уступить место остполитике.

Другой главной опорой была убежденность Аденауэра в том, что будущее Германии и объединенной Европы зависит от моральной веры и приверженности демократическим принципам. Он объяснил это в речи 1956 года о будущем Европы:

Известное высказывание гласит: "Самые великие мысли исходят из сердца". И мы тоже должны позволить великой мысли о единой Европе исходить из наших сердец, если хотим, чтобы она осуществилась. Не в том смысле, что единство Европы - это вопрос эмоций, чувств, а в том смысле, что твердое сердце, посвященное великой задаче, может дать нам силы осуществить перед лицом всех трудностей то, что наш разум признает правильным. Если мы найдем в себе эту силу, тогда мы поступим справедливо по отношению ко всем необходимым вещам, о которых я говорил. Тогда мы завершим великое дело объединения, в котором нуждается каждый из наших народов, в котором нуждается Европа и в котором нуждается весь мир.

За время своего правления Аденауэр достиг своей цели - насаждения демократии в Германии и формирования европейской структуры, в которой Германия могла бы стать основной частью. Благодаря слиянию стратегии Аденауэра и тактики Кеннеди, конечная цель - объединение Германии - была достигнута с распадом советской империи более чем через два десятилетия после того, как они оба покинули сцену.

Заключительные беседы

Аденауэр ушел с поста канцлера в апреле 1963 года после четырнадцати лет работы.

Дин Ачесон однажды заметил, что многие лидеры после ухода с поста ведут себя так, как будто они завершили большой любовный роман. Им трудно отделить себя от вопросов, которые занимали их дни; размышления об альтернативных вариантах действий заполняют многие часы и разговоры.

С Аденауэром все было иначе, и особенно так мне показалось во время моего последнего визита 24 января 1967 года, за три месяца до его кончины. Возраст не ослабил его. Он был особенно озабочен долгосрочными тенденциями развития Германии, а не сиюминутными проблемами. Он поднял тему, которая всегда присутствовала в его мыслях, но до сих пор оставалась для меня непонятной: эволюция того, что немцы думают о себе. Аденауэр сказал, что немцы были глубоко обеспокоенным и конфликтным народом не только из-за своего нацистского прошлого, но и, в более глубоком смысле, из-за отсутствия чувства меры или исторической преемственности. Развитие истории преподнесет немцам неожиданные события, на которые они могут отреагировать непредвиденным образом. Поддержание внутренней стабильности Германии может превратиться в вечную проблему.

На мой вопрос о том, удалось ли недавно сформированной большой коалиции между двумя ведущими партиями - ХДС и СДПГ - преодолеть присущее им отсутствие национального консенсуса, Аденауэр ответил, что обе основные партии очень слабы. Он задался вопросом: "Способны ли еще лидеры проводить настоящую долгосрочную политику? Возможно ли сегодня настоящее лидерство? СДПГ, сказал он, имеет только одного сильного лидера, Герберта Вехнера, который не имел права занимать пост канцлера из-за своего коммунистического прошлого. Более того, СДПГ была разделена между политическими тактиками справа и пацифистским левым крылом. Со временем это могло привести к тому, что партия склонилась бы к восточногерманским коммунистам (СЕПГ), советскому сателлиту Восточной Германии или даже к Советскому Союзу на националистической основе.

Что касается ХДС, собственной партии Аденауэра, то ее слабость заключалась в ее оппортунизме. Тогдашний канцлер Курт Георг Кизингер, который в 1966 году сменил непосредственного преемника Аденауэра Людвига Эрхарда, был способным оратором, но не столько сильным, сколько красивым и слишком озабоченным внешностью. Тем не менее, он был лучше Эрхарда, который, по мнению Аденауэра, был слишком "глуп" для должности канцлера, несмотря на его послевоенное экономическое волшебство. Когда я заметил, что более подходящим прилагательным было бы "слишком неполитичный", Аденауэр ответил: "Для политического лидера прилагательное "неполитичный" - это определение глупости".

Аденауэр был категоричен в отношении роли Америки в войне во Вьетнаме. Для него было непонятно, почему Соединенные Штаты так далеко ушли от арены своих основных интересов и почему теперь им так трудно вырваться оттуда. В ответ на мое замечание о том, что, защищая наших партнеров в Азии, мы заботимся о защите нашего авторитета как союзника на главном театре военных действий, он сказал, что хочет подумать над этим аспектом: "Не могли бы вы прийти завтра за моей реакцией?".

На следующий день он усадил нас так, что мы оказались лицом к лицу, и торжественно сказал: "Schau mir in die Augen [Посмотри мне в глаза]". И затем, возвращаясь к моим заверениям, сделанным накануне, он сказал:

Вы думаете, я все еще верю, что вы будете защищать нас безоговорочно? ... Ваши действия в последние годы здесь дают понять, что для вашей страны разрядка с Советским Союзом также будет главным приоритетом в кризисных ситуациях. Я не верю, что какой-либо американский президент будет рисковать ядерной войной от имени Берлина при любых обстоятельствах. Но альянс остается важным. Нас защищает то, что советские лидеры сами не могут быть уверены в этом элементе сомнения.

Таким образом, в остроумном резюме Аденауэр вернулся к теме нашей первой беседы, состоявшейся десять лет назад: двусмысленности, присущей ядерной угрозе. Но он также сформулировал другой ключевой принцип, к которому пришел за годы своей службы: решающее значение Атлантического альянса.

То, что начиналось как просьба об успокоении во время кризиса, превратилось в долгосрочное стратегическое восприятие. В своих последних словах, обращенных ко мне, Аденауэр подтвердил свою приверженность Атлантическому партнерству - даже выражая при этом сомнения по поводу сложности его реализации. Принимая стратегию, которая сдерживала Советский Союз в течение почти полувека, он понимал, что именно эта двусмысленность создавала сдерживание, на которое союзники Америки могли рассчитывать в своем развитии в рамках европейской политической структуры и в партнерстве с Америкой.

Традиции Аденауэра

Великое лидерство - это не просто преходящее ликование; оно требует способности вдохновлять и поддерживать видение в течение долгого времени. Преемники Аденауэра обнаружили, что принципы его формирующего видения были важны для будущего Германии. Это относилось даже к Вилли Брандту, который в 1969 году стал первым канцлером Федеративной Республики от СДПГ.

Брандт провел гитлеровские годы в изгнании, сначала в Норвегии, а затем в нейтральной Швеции. Будучи мэром Западного Берлина во время Берлинского кризиса 1958-62 годов, он проявил сильные лидерские и ораторские способности, которые укрепили его народ и помогли поддержать его моральный дух.

Заняв пост канцлера, Брандт вел себя в манере, отличной от традиционализма Аденауэра. Самое главное, он продвигал политику Ostpolitik, которая предполагала открытость коммунистическому миру при сохранении отношений Германии с союзниками. И президент Ричард Никсон, и я, как его советник по национальной безопасности, сначала были обеспокоены потенциальной эволюцией Ostpolitik в новую разновидность немецкого национализма, замаскированного под нейтрализм, с помощью которого Федеративная Республика могла бы попытаться маневрировать между Востоком и Западом.

Хотя некоторые направления внешней политики Брандта отошли от политики Аденауэра, он был достаточно привержен Атлантическому союзу, чтобы тесно консультироваться с Вашингтоном при любых переговорах с Москвой. В первую же неделю своего правления Брандт отправил в Вашингтон своего друга и советника по внешней политике Эгона Бэра. К нашему удивлению, Бэр подтвердил приверженность Федеративной Республики НАТО и продолжению усилий по объединению Европы, предпринятых в эпоху Аденауэра. Новый канцлер, сказал нам Бэр, будет координировать Ostpolitik со своими союзниками и особенно с Белым домом. В ответ на это Никсон преодолел наши предчувствия и принял меры в соответствии с заверениями Баха через процесс консультаций, организованный через мой офис.

Брандт сдержал слово Бахра. Разрабатывая образную политику в отношении Восточной Европы, особенно Польши, он начал переговоры с Советским Союзом об общих отношениях, а также о гарантированном доступе в Берлин. Эти переговоры были завершены в 1972 году при нашем содействии в рамках политики связей. Вместе с западными союзниками Брандт заключил соглашение о доступе в Берлин, которое оставалось неизменным до объединения.

В то время как Брандт сохранил приверженность Аденауэра к консультациям в рамках НАТО, он также развивал Ostpolitik с соседними народами на востоке. В 1970 году Брандт посетил Варшаву и посетил мемориал восстания в Варшавском гетто в 1943 году, где польские евреи боролись с нацистами, пытавшимися депортировать их в лагеря смерти, но были жестоко подавлены. Брандт совершил каждение перед мемориалом, возложив венок, а затем упал на колени.

Этот молчаливый жест, представлявший собой моральную основу послевоенного примирения Германии с миром, говорил сам за себя. Брандт, конечно, считал, что отношения ФРГ с Польшей имеют большое стратегическое значение, но он также описал их как существенное "морально-историческое значение". Это было продолжением приверженности Аденауэра к покаянию и достоинству - действительно, достоинство через покаяние.

Какие бы дальнейшие амбиции ни питали сторонники Ostpolitik, они были пресечены уходом Брандта с поста президента в 1974 году. Его преемником стал Гельмут Шмидт (1974-82), социалист прежде всего по случайности своего рождения в городе-государстве Гамбург, где социал-демократы были правящей партией и где в 1960-х годах он был городским сенатором. В годы своего становления юный Шмидт пережил больше хаоса, чем стабильности. Он служил в Люфтваффе офицером зенитной артиллерии на Восточном фронте в 1941 году, но был слишком молод, чтобы проявлять политическую активность в нацистский период.

В своей внешней политике Шмидт в значительной степени опирался на принципы Аденауэра. Как и его великий предшественник, он был убежден в решающей роли морали. "Политика без совести имеет тенденцию к преступности", - сказал он однажды, добавив: «В моем понимании политика - это прагматические действия во имя моральных целей». В 1977 году Шмидт рассказал мне, как несколькими неделями ранее немецкое подразделение спецназа предприняло дерзкий рейд по спасению немецких заложников, угнанных террористами в Могадишо, Сомали, оставив его в муках в течение нескольких часов до получения сообщения об успехе рейда. Если он мог так глубоко переживать за выживание восьмидесяти шести заложников и их спасателей, размышлял он, то как же он сможет реализовать стратегию НАТО по созданию ядерного оружия?

И все же, когда в начале 1980-х годов пришло время принимать решение о размещении американских ракет средней дальности в Германии, Шмидт выполнил то, что считал своим долгом, вопреки большинству членов своей партии - даже несмотря на то, что этот смелый поступок стал непосредственной причиной его падения с поста президента.

Шмидт также был движущей силой второго аспекта политики Аденауэра: объединения Европы. Как и Аденауэр, он уделял особое внимание Франции. Он и его французский коллега президент Валери Жискар д'Эстен возобновили сотрудничество Аденауэра и Голля, вновь подкрепленное личной дружбой. Эта пара придала импульс Конференции по европейской безопасности 1975 года, которая ускорила процесс делегитимации советского господства в Восточной Европе. Они, при активной поддержке президента Джеральда Форда, выступили за проведение встреч глав правительств демократических стран - тогда G5, теперь G7 - для выражения совместного подхода к мировому порядку.

Реализация видения Аденауэра о единой Германии в рамках единой Европы произошла во время канцлерства преемника Шмидта, Гельмута Коля, когда советская власть в Восточной Европе рухнула из-за ее перенапряжения и внутренних противоречий. Вдумчивый студент, изучавший историю Германии и говоривший на диалекте своего рейнского происхождения, Коль был менее интеллектуальным, чем Шмидт, и менее философским, чем Аденауэр. Он управлял страной благодаря тому, что знал отношение своего народа. Как и Аденауэр, он был полон решимости избежать повторения колебаний Германии между различными соблазнами, которые были обусловлены ее центральным географическим положением и сложностью ее истории. Коль противостоял массовым демонстрациям, ранее невиданным в Германии, против размещения в Европе американских ракет средней дальности в противовес сопоставимому советскому развертыванию. Его стойкость была вознаграждена американо-советскими переговорами, которые к 1988 году привели к заключению соглашения о контроле над вооружениями INF, требующего взаимного вывода этого класса ядерного оружия с обеих сторон - первого и пока единственного соглашения, направленного на ликвидацию категории ядерного оружия.

Распад коммунистического режима Восточной Германии начался по мере того, как ее население все в большем количестве бежало в соседние страны. В августе 1989 года политический баланс изменился безвозвратно, когда 9 000 восточных немцев, бежавших в Венгрию, было разрешено покинуть эту страну в Западную Германию. К октябрю тысячи восточных немцев нашли убежище в посольстве Западной Германии в Праге. Окончательный распад сателлитного правительства Восточной Германии был подтвержден, когда оно сочло себя обязанным пустить беженцев на поезда, которые при содействии официальных лиц Федеративной Республики пересекли территорию Восточной Германии, прежде чем добраться до западногерманского убежища.

Падение Берлинской стены в ноябре 1989 года вновь сделало воссоединение Германии неотложным внутренним вопросом. Важные элементы в Западной Германии, включая ее президента, выдающегося Рихарда фон Вайцзеккера, утверждали, что Запад должен объявить себя удовлетворенным - по крайней мере, на начальном этапе - введением демократических выборов в бывшей советской оккупационной зоне. Коль считал иначе. В традициях Аденауэра он утверждал, что если два отдельных немецких государства продолжат существовать, даже если оба будут демократическими, они никогда не будут объединены без развития легитимности их раздельного существования, что, по сути, приглашает серию эскалационных кризисов.

Коль решил эту проблему решительным и смелым актом лидерства. Когда восточногерманский режим объявил о проведении свободных выборов, Коль вел себя так, словно ГДР больше не существовало, и просто запланировал предвыборные визиты в Восточную Германию, как будто выборы проходили в Западной Германии. Восточногерманский аналог ХДС одержал ошеломляющую победу на выборах, открыв путь к официальному объединению Германии - вместе с дальнейшим членством Германии в НАТО - 3 октября 1990 года.

Колю еще предстояло убедить Францию и Великобританию - обе страны имели понятные сомнения, обусловленные двумя мировыми войнами. Британский премьер-министр Маргарет Тэтчер была настроена особенно неохотно. Процесс не был завершен, пока в мае 1990 года Советы не согласились вывести свои войска из Восточной Германии и что объединенная Германия может остаться в НАТО. В этом сыграли свою роль советские внутренние трудности. Но это не произошло бы без политики, которую преемники Аденауэра и союзники проводили во исполнение его замысла, описанного им после безоговорочной капитуляции как способ дать своему народу и своей разделенной стране мужество начать все сначала.

Непредвиденным последствием крушения Берлинской стены стало то, что в декабре 1989 года безвестный исследователь физики в восточногерманском университете имени Гумбольдта, дочь пастора, никогда не занимавшаяся политикой, решила вступить в новую партию Восточной Германии под названием "Демократическое пробуждение". Ангеле Меркель тогда было тридцать пять лет, она не имела никакого политического опыта, но обладала сильным моральным стержнем. К концу 1990 года ее партия объединилась с ХДС. В ноябре 2005 года она была избрана канцлером Германии. Она оставалась на этом посту в течение шестнадцати лет, поддерживая свою страну во время многочисленных кризисов, поднимая ее цели в мире высоких технологий и становясь одним из главных лидеров международного порядка после холодной войны, воплощая мечту Аденауэра о будущей роли своей страны. Она ушла в отставку в декабре 2021 года, став единственным канцлером ФРГ, сделавшим это в отсутствие политического кризиса.

В 2017 году, в пятидесятую годовщину смерти Аденауэра, Ангела Меркель отдала дань уважения его историческому вкладу:

Сегодня мы чествуем великого государственного деятеля, который, проявив дальновидность и мастерство, дал нашей стране перспективу и стабильность после краха Веймарской республики и ужасов национал-социализма. Мы с огромной благодарностью преклоняемся перед Конрадом Аденауэром. Мы также воспринимаем его заслуги как обязательство для выполнения наших задач в запутанном, сложном мире. Ввиду того, чего добились Конрад Аденауэр и его современники, мы должны иметь мужество продолжать эту работу.

Конрад Аденауэр, со своей стороны, не задумывался над суждением потомков. Когда его спросили, каким он хочет, чтобы его запомнили, он ответил просто: «Он выполнил свой долг».

Шарль де Голль: Стратегия воли

Близкие встречи

В течение месяца после своей инаугурации в качестве президента 20 января 1969 года Ричард Никсон совершил, как было сказано, рабочий визит в столицы Европы, чтобы подчеркнуть то значение, которое он придает атлантическим отношениям. Никсон был тепло принят своими европейскими коллегами в Брюсселе, Лондоне и Бонне, со всеми из которых он встречался ранее и которые стремились подтвердить ведущую роль Америки в атлантических отношениях.

Атмосфера в Париже была неуловимо иной. За полдюжины лет до этого, вскоре после поражения Никсона на губернаторских выборах в Калифорнии в ноябре 1962 года, Шарль де Голль принял его на обед в президентской резиденции, Елисейском дворце. Похвала французского президента в адрес Никсона, который проявил свои способности в области внешней политики, будучи вице-президентом Дуайта Эйзенхауэра (1953-61 гг.), много значила для американца, находившегося тогда на низшей точке своей политической карьеры. Теперь де Голль лично встречал Никсона и его свиту в аэропорту, возведя это событие в ранг государственного визита.

Это был первый раз, когда я встретился с де Голлем. Он использовал этот случай для краткого, но теплого приветствия Никсона, подчеркнув отличительную и историческую идентичность Франции:

За двести лет, в течение которых произошло так много событий, ничто не могло поколебать чувство дружбы, которое наша страна испытывает к вашей. С другой стороны, вы приехали к нам, чтобы мы могли уточнить наши мысли и намерения в отношении мировых дел, а вы - свои собственные взгляды и инициативы. Как мы можем не придать этим обменам самый большой интерес и самое большое значение?

Приветствие было полностью основано на национальных интересах Франции и личном уважении де Голля к Никсону. В нем не упоминались НАТО, Общий рынок и европейская многосторонность - все это было стандартной риторикой других лидеров в европейских столицах.

Затем последовал прием в Елисейском дворце. Во время него помощник де Голля увлек меня из толпы в присутствие строгой фигуры, возвышавшейся над собравшимися. Де Голль не излучал тепла и не подавал никаких признаков предыдущего контакта или нынешнего приветствия. Его первые слова, обращенные ко мне, были вызовом: "Почему вы не уходите из Вьетнама?" - странный вопрос, учитывая, что его собственному решению уйти из Алжира, принятому всего за семь лет до этого, предшествовали почти три года интенсивных военных действий. Когда я ответил: "Потому что внезапный уход повредит американскому международному авторитету", он ответил отрывистым "Например, где?" ("Par exemple, où?") Я ответил не лучше: 'Например, на Ближнем Востоке'. Это, казалось, повергло де Голля в задумчивость, которую он прервал, сказав: "Как странно. До этого момента я думал, что именно ваши враги [то есть Советы] имеют проблему доверия на Ближнем Востоке".

На следующий день де Голль организовал содержательную встречу с Никсоном в элегантном замке Гранд Трианон на территории Версальского дворца, возведенного Людовиком XIV. Когда разговор зашел о Европе, де Голль воспользовался случаем, чтобы в течение тридцати пяти минут развивать свое приветственное заявление в изложении необычайной страсти, элегантности и красноречия.

Исторически, сказал он, Европа была ареной различных национальностей и убеждений. Не существовало такого понятия, как политическая Европа. Каждая часть Европы создала свою собственную идентичность, пережила свои собственные страдания, выработала свой собственный авторитет и миссию. Страны Европы находились в процессе восстановления после Второй мировой войны и стремились защитить себя на основе стратегии, определяющей их характер. Ситуация, сложившаяся после войны, породила необходимость и опасность, которые требовали тесного сотрудничества между государствами Европы - и между Европой и Соединенными Штатами. Франция была готова к сотрудничеству в решении общих задач и окажется верным союзником. Однако она не откажется от своей способности к самозащите и не передаст определение своего будущего многосторонним институтам.

Это были принципы, во имя которых де Голль оспаривал атлантическую политику двух предыдущих президентов США, Линдона Б. Джонсона и Джона Ф. Кеннеди. Никсон, который восхищался де Голлем и не желал вступать в аналогичные дебаты в первые дни своего президентства, пригласил меня прокомментировать это как профессора истории.

Несколько ошеломленный неожиданной просьбой, я сказал: "Это была глубокая и трогательная презентация. Но как президент де Голль предлагает удержать Германию от доминирования в Европе, которую он описал?". Он замолчал на мгновение, а затем ответил: "Par la guerre" ("Путем войны").

Еще один содержательный разговор состоялся на обеде вскоре после этого. Признав, что ему известны мои научные труды, де Голль спросил о государственной деятельности во второй половине XIX века: какая фигура произвела на меня наибольшее впечатление? Когда я упомянул канцлера Германии Отто фон Бисмарка (1871-90), он поинтересовался, какими качествами Бисмарка я больше всего восхищался. "За его умеренность, которая, к сожалению, подвела его в урегулировании после франко-прусской войны 1871 года", - сказал я. Де Голль закончил разговор, вспомнив о последствиях этого урегулирования: "Так было лучше, потому что это дало нам возможность вновь завоевать Эльзас".

Всего за шесть лет до этого де Голль подписал Договор о дружбе с канцлером Германии Конрадом Аденауэром, с которым у него были более теплые личные отношения, чем с любым другим мировым лидером. Но для де Голля дружба не отменяла ни уроков истории, ни требований стратегии. Вполне возможно, что его агрессивные высказывания были сделаны для того, чтобы посмотреть, как отреагирует его собеседник.

Через два месяца после встречи с Никсоном де Голль подал в отставку. На него не оказывалось ни внутреннего, ни международного давления. Он выбрал момент своего окончательного ухода, потому что он подходил для исторического перехода.

Кем же был этот возвышающийся человек, столь красноречивый в своих размышлениях о мировом порядке, столь уверенный в себе, что мог непринужденно ссылаться на войну с Германией за канапе, столь уверенный в своем наследии, что мог уйти в отставку, когда посчитал бы момент подходящим? Де Голль прекрасно понимал, что он поддерживал свой легендарный статус, скрывая себя под покровом тайны. Кто же был колоссом, скрывавшимся за завесой?

Начало путешествия

21 марта 1940 года, в связи с поражением французских войск, пытавшихся отразить нападение Германии на Норвегию, Поль Рейно был назначен на пост премьер-министра вместо Эдуара Даладье. За пять лет до этого Рейно интересовался взглядами тогдашнего подполковника Шарля де Голля, который стал советником высокопоставленного политика.

В середине мая 1940 года все еще малоизвестный сорокадевятилетний профессиональный военный будет повышен в звании с полковника до действующего бригадного генерала в знак признания его выдающегося руководства бронетанковым полком в борьбе за отражение немецкого вторжения в Бельгию. Две недели спустя Рейно, одновременно исполнявший обязанности министра обороны, выбрал де Голля своим заместителем министра обороны.

Де Голль открыл свой кабинет в Министерстве обороны 5 июня, в тот самый день, когда авиаудары Люфтваффе достигли окраин Парижа. В течение недели французское правительство отступило из столицы. 17 июня вновь назначенный заместитель министра, узнав об отставке Рейно и о плане заключить перемирие с Адольфом Гитлером, внезапно вылетел в Лондон из Бордо. Самолет де Голля пролетел над гаванями Рошфор и Ла-Рошель, где немцы подожгли десятки кораблей, а также над бретонской деревушкой Паимпон, где лежала при смерти его мать Жанна. Улетая, он приказал срочно выдать паспорта жене и трем детям, чтобы они могли последовать за ним в Лондон. На следующий день он выступил по Би-би-си с обращением, в котором объявил о создании движения сопротивления в противовес политике французского правительства:

На карту поставлена судьба мира. Я, генерал де Голль, находящийся сейчас в Лондоне, призываю всех французских офицеров и мужчин, которые в настоящее время находятся на территории Великобритании или могут оказаться там в будущем, с оружием или без него, и приглашаю всех инженеров и квалифицированных рабочих с оружейных заводов, которые в настоящее время находятся на территории Великобритании или могут оказаться там в будущем, связаться со мной. Что бы ни случилось, пламя французского сопротивления не должно и не должно умереть.

Это было, по меньшей мере, экстраординарное заявление человека, пока еще совершенно неизвестного подавляющему большинству французского народа. Младший министр, самый низкопоставленный генерал Франции, нагло призывал к оппозиции правительству Франции, в которое он сам вошел менее двух недель назад и членом которого номинально все еще являлся. Лаконичные фразы передачи, в отличие от возвышенной риторики, обычной для других исторических заявлений, таких как американская Декларация независимости (1776), были именно тем, чем они звучали: приглашением французским гражданам на британской земле восстать против своего правительства, сделанным от имени неопределенного предприятия.

За несколько дней до этого британское правительство было сосредоточено на том, чтобы отговорить лидеров Франции от заключения сепаратного мира с Гитлером. Чтобы предотвратить это, премьер-министр Уинстон Черчилль пошел настолько далеко, что предложил объединить суверенитет Франции и Великобритании, чтобы предотвратить самый страшный исход: полный крах с последующим поглощением Франции в сферу влияния Германии. Де Голль поддержал этот жест - даже если он с опаской относился к некоторым деталям - потому что считал, что это побудит правительство дольше продержаться без капитуляции.

Инициатива была разработана Шарлем Корбеном и Жаном Монне, которому впоследствии предстояло сыграть важную роль в разработке концепции европейского союза. План создания союза де-факто был быстро утвержден 16 июня. Де Голль, находившийся в то время в Англии для переговоров с англичанами, зачитал его по телефону Рейно, который спросил, одобрил ли его Черчилль официально. Де Голль перевел разговор на Черчилля, который повторил предложение. Рейно ответил, что через час представит это предложение своему кабинету. Как пишет один историк:

Черчилль, Эттли, Синклер и начальники штабов должны были быть доставлены крейсером "Галатея" в тот вечер в Конкарно, у побережья Бретани, чтобы обсудить с Рейно и его коллегами продление битвы - и будущее этой новой нации. Они ... добрались до вокзала Ватерлоо, где заняли свои места в специальном поезде, который должен был отправиться в 9:30 вечера в Саутгемптон.

Но... поезд так и не отправился со станции. Черчилль получил от личного секретаря переданную от руки записку о том, что поездка отменяется из-за "министерского кризиса" в Бордо [куда бежало французское правительство].

Рейно был отстранен от власти. Маршал Филипп Петен в возрасте восьмидесяти семи лет стал премьер-министром.

Пока окончательный исход переговоров о перемирии оставался неопределенным, британцы официально держали де Голля на расстоянии вытянутой руки. Его провозглашенное объединение офицеров и солдат, которые вскоре стали известны как "Свободные французы", не получило официального статуса, а предложенная последующая передача Би-би-си была отменена. Но затем решение было быстро принято: 22 июня Франция подписала соглашение о прекращении огня с Германией, согласно которому все атлантическое побережье и половина страны оказались под немецкой оккупацией. Это было именно то, что де Голль был намерен предотвратить. С этого момента его главной целью стало восстановление суверенитета Франции путем освобождения, в котором Свободные французы должны были сыграть значительную роль, а затем превратить процесс освобождения в возрождение французского общества, которое стало необходимым в результате морального и военного краха 1940 года.

23 июня, теперь уже с разрешения британского кабинета, де Голль снова выступил по Би-би-си. Он вызывающе обратился к маршалу Петену из Вишистской Франции - названной так по имени курорта в центральной Франции, где было создано отступающее правительство, которое на следующие два года стало правящей властью, в сотрудничестве с Германией, над неоккупированной Францией.

Петен, который в начале 1920-х годов был наставником де Голля, был почитаем за то, что отразил немецкую атаку под Верденом во время Первой мировой войны. Теперь, не обращая внимания на разницу в их воинских званиях, самый младший французский генерал обратился к самому старшему (и до этого наиболее высоко почитаемому) с язвительной снисходительностью. Утверждая, что прекращение огня обрекает Францию на рабство, де Голль выступил с язвительным упреком: "Чтобы принять такой акт унижения, вы нам не нужны, мсье ле Марешаль. Нам не нужен был победитель Вердена. Сгодился бы любой другой".

Это оскорбление сразу же завершило разрыв де Голля с официальной Францией и ускорило его усилия по утверждению себя в качестве главы зарождающегося движения "Свободная Франция". К тому времени несколько видных французских беженцев, в основном из академической среды, уже проживали в Лондоне в качестве изгнанников, но им не хватало ни авторитета, ни необходимой убежденности, чтобы претендовать на лидерство в движении военного времени. Со своей стороны, британская разведка рассматривала идею убедить двух видных французских политических деятелей Третьей республики в еще не оккупированной Франции - Эдуара Даладье, бывшего премьер-министра, и Жоржа Манделя, последнего министра внутренних дел - сформировать диссидентское правительство в изгнании. Но этот план был отменен, когда эти два человека, сбежав в Алжир, были помешаны французскими колониальными чиновниками, верными Виши, установить контакт с британцами, а затем были высланы в метрополию.

Именно убежденность Черчилля в необходимости символического выражения французского сопротивления разрешила все сомнения. 'Вы один', - сказал он де Голлю. Что ж, я признаю вас одного". 28 июня, спустя всего одиннадцать дней после его прибытия, правительство Соединенного Королевства признало Шарля де Голля "лидером свободных французов, где бы они ни находились". Это было характерно смелое решение Черчилля, который не мог знать взгляды де Голля досконально и не предвидел, какой шум он вызовет в лагере союзников.

Вскоре после этого Великобритания официально оформила отношения с де Голлем, приняв уникальную концепцию генерала о национальном достоинстве Франции. Он настаивал, например, на том, что хотя Британия будет снабжать Свободную Францию ресурсами и средствами, они должны поступать в виде займов, которые необходимо возвращать, а не в виде подарков. Опять же, хотя силы Свободной Франции (которые еще не существовали в каком-либо формальном смысле) будут находиться под общим британским или союзническим командованием, они будут действовать как автономные подразделения под командованием офицеров Свободной Франции. Такой устав представлял собой значительное достижение для "бригадного генерала без гроша в кармане, сосланного в страну, языка которой он не знал".

Источники и цели поведения де Голля

До 1940 года де Голль был известен как выдающийся солдат и прогрессивный стратегический аналитик, но ничто не позволяло предположить, что однажды он станет мифическим лидером. 15 августа 1914 года он стал одним из первых французских солдат, получивших ранение в Первой мировой войне, когда во время ожесточенных боев под Динантом, бельгийским городом на реке Мёз, получил пулю в колено. После короткого выздоровления он вернулся на фронт. В январе 1915 года он был награжден Круа де Герр в знак признания его руководства смелыми разведывательными миссиями, в которых он и его солдаты ползли к краю ничейной земли, чтобы прослушать разговоры в немецких окопах. 2 марта 1916 года, получив штыковую рану в бедро, де Голль попал в плен. Несмотря на пять попыток побега, он оставался в заключении в Германии до заключения перемирия 11 ноября 1918 года.

Де Голль выучил немецкий язык в школе, а в тюрьме он поглощал немецкие газеты с аппетитом жадного студента и любопытством подмастерья военного аналитика. Он много писал о военных действиях Германии, читал романы, вступал в оживленные дискуссии о военной стратегии со своими товарищами по заключению и даже прочитал серию лекций о военно-гражданских отношениях на протяжении всей истории Франции. Как бы он ни жаждал вернуться на фронт, интернирование стало его аспирантурой. Это было также горнило одиночества. В своем тюремном блокноте двадцатишестилетний де Голль писал: «Доминирование над самим собой должно стать своего рода привычкой, моральным рефлексом, приобретенным постоянной гимнастикой воли, особенно в мельчайших вещах: одежде, разговоре, образе мыслей».

Чувствительный читатель и автор стихов в школьные годы, де Голль к началу взрослой жизни, казалось, ушел в одиночество, которое, по мнению французского драматурга XVII века Пьера Корнеля, является ценой государственного правления: «Кому я могу посвятить / Секреты моей души и заботы моей жизни?» Добродетель самообладания, набросанная в его дневнике, должна была стать центральной чертой его характера. В дальнейшем стоицизм станет его публичным лицом, а нежность будет приберегаться в основном для его семьи - особенно для его жены Ивонны и их дочери-инвалида Анны.

После возвращения на военную службу в мирное время де Голль понял, что отличия, которые он больше не мог выполнять на поле боя, могут быть достигнуты интеллектуальными усилиями. В 1924 году он опубликовал книгу "Дом врага разделен" (The Enemy's House Divided), проницательный анализ причин, приведших к краху военных усилий Германии в 1918 году. Эта книга, основанная на чтении немецких газет, привлекла к де Голлю внимание маршала Петена, который назначил де Голля адъютантом, своего рода научным сотрудником для готовящейся (позже заброшенной) книги по истории французской армии. Он продемонстрировал свое уважение к способностям молодого человека, рекомендовав ему прочитать серию лекций во Французском военном колледже - и лично присутствуя на первой из них.

Способность к благодарности не относится к числу наиболее развитых черт де Голля, однако ни жест Петена, ни разница в званиях между ними не помешали молодому человеку вступить в конфликт со своим наставником по поводу того, что он считал неадекватной заслугой за свой литературный вклад. Когда его отношения с Петеном испортились, он вернулся к командованию и писательской деятельности.

В своей самой влиятельной книге "К профессиональной армии" де Голль бросил вызов оборонительной политике французских вооруженных сил, призывая вместо этого к стратегической позиции , основанной на наступательной бронетанковой войне. В то время Франция строила предположительно неприступную линию Мажино вдоль своей восточной границы с Германией, которая в 1940 году окажется потрясающе бесполезной против бронетанкового вторжения Германии через Бельгию. Его рекомендации, проигнорированные французской армией, были приняты в Германии в середине 1930-х годов и подтверждены победой Германии над Францией всего несколько лет спустя.

Де Голль уже в начале войны понял, что Америка в конечном итоге будет втянута в войну, тем самым изменив баланс сил против держав Оси. Горе той стороне, которая выступит против Америки. В свободном мире огромные державы еще не внесли свой вклад", - провозгласил де Голль в июле 1940 года, добавив:

Однажды эти силы сокрушат врага. В этот день Франция должна быть на стороне победы. Если это так, она станет тем, чем была раньше, - великой и независимой нацией. Это, и только это, является моей целью.

Но, повторяясь, де Голль был единственным среди своих французских военных современников, кто сделал этот анализ правильно.

При нормальных обстоятельствах, с его боевым опытом, повышением до бригадного генерала и интеллектуальным блеском, де Голль мог бы претендовать на высшее командование в армии и, после еще одного десятилетия службы или около того, возможно, на должность во французском кабинете министров. Вряд ли можно было представить, что вместо этого он станет символом самой Франции.

Однако лидеры, изменяющие историю, редко оказываются конечной точкой линейного пути. Можно было бы ожидать, что появление на сцене бригадного генерала низкого ранга, провозгласившего создание движения сопротивления на фоне хаоса капитуляции Франции перед гитлеровской Германией, закончилось бы, возможно, сноской, признающей его роль в качестве вспомогательного актера в будущем, которое будет определяться конечными победителями. Однако, прибыв в Лондон, не имея фактически ничего, кроме мундира и голоса, де Голль вырвался из безвестности в ряды мировых государственных деятелей. В эссе, которое я написал более пятидесяти лет назад, я назвал его иллюзионистом. Сначала как лидер Свободной Франции во время войны, а затем как основатель и президент Пятой республики, он создавал видения, выходящие за рамки объективной реальности, и убеждал аудиторию воспринимать их как факт. Для де Голля политика была не искусством возможного, а искусством воли.

Лондон военного времени кишел поляками, чехами, датчанами, голландцами и гражданами полудюжины других стран, покинувшими свои оккупированные родины. Все они считали себя частью британских военных усилий. Никто не претендовал на самостоятельную стратегию. Только де Голль сделал это с самого начала. Хотя он принял британское руководство военными операциями, поскольку его силы были еще слишком малы, чтобы поступить иначе, его конечная цель войны отличалась от целей его союзников.

Великобритания и, после 1941 года, Соединенные Штаты боролись за поражение Германии и Японии. Де Голль тоже боролся за эти цели, но в первую очередь как за путь к своей конечной цели: обновлению души Франции.

Де Голль в истории Франции

Вряд ли даже Черчилль в начале их отношений понимал масштаб видения де Голля. Согласно ему, Франция за почти два столетия утратила свое величие, то мистическое качество, которое означает материальный успех в сочетании с моральным и культурным превосходством. Теперь, в момент надира своей страны, де Голль представил себя как посланника судьбы, задача которого - вернуть Франции национальное величие. То, что он не получил и не мог предложить никаких предвестников этой миссии, не имело значения; его легитимность проистекала из врожденного чувства личного авторитета, подкрепленного непоколебимой верой во Францию и ее историю.

По мнению де Голля, Франция накопила элементы своего возвышенного положения в ходе длительного исторического процесса, начавшегося в средневековой Европе, когда феодальные княжества решали свои разногласия путем корректировки баланса сил. Таким образом, уже в шестом веке при франкском короле Хлодвиге ядро Франции превратилось в централизованно управляемое государство.

К началу XVII века, когда монархия Габсбургов в Австрии распространилась на Центральную Европу и на запад до Испании, Франция нуждалась в усилении центральной власти и сложной стратегии защиты от окружения. Эта задача выпала на долю Арман-Жана дю Плесси, кардинала Ришелье, который занимал пост главного министра Людовика XIII с 1624 по 1642 год и был главным архитектором того, как Франция впоследствии стала ведущей европейской державой при Людовике XIV. Отвергая преобладающие стратегии, основанные на династической верности или конфессиональной принадлежности, Ришелье вместо этого ориентировал внутреннюю и внешнюю политику Франции в соответствии с "государственными соображениями" (raisons d'état): то есть гибким преследованием национальных интересов, основанным исключительно на реалистичной оценке обстоятельств.

Для де Голля это ознаменовало первый по-настоящему грандиозный стратегический подход к европейским делам со времен падения Рима. Теперь Франция будет стремиться использовать множественность государств в Центральной Европе, поощряя их соперничество и используя их разногласия таким образом, чтобы обеспечить себе статус всегда более сильной, чем любая возможная их комбинация. Игнорируя католицизм Франции и свой личный, Ришелье и его преемник Жюль Мазарин поддержали протестантские государства в Тридцатилетней войне, которая опустошила Центральную Европу, оставив Францию арбитром ее соперничества.

Таким образом, Франция стала самой влиятельной страной на континенте, а Британия играла уравновешивающую роль против нее. К началу восемнадцатого века так называемый европейский порядок древнего режима состоял из двух частично пересекающихся коалиций, временами воевавших друг с другом, временами заключавших соглашения, но никогда не доводивших конфликты до крайности, угрожающей выживанию системы. Основными элементами этого порядка были равновесие в Центральной Европе, которым манипулировала Франция, и общий баланс сил, которым управляла Великобритания, бросая свой флот и финансовые ресурсы против сильнейшей европейской державы того времени, обычно против Франции.

Де Голль высоко оценил основную стратегию Ришелье и его преемников в своей речи в 1939 году:

Франция всегда находила естественных союзников, когда она этого желала. Для борьбы против Карла V, затем против Австрийского дома и, наконец, против набирающей силу Пруссии, Ришелье, Мазарин, Людовик XIV и Людовик XV использовали каждого из этих союзников по очереди.

При Наполеоне в начале девятнадцатого века, вместо того, чтобы отстаивать свои интересы с помощью союзов и ограниченных военных действий, Франция приступила к свержению господствующего порядка, завоевывая, а не просто побеждая своих соперников, ссылаясь при этом на новый принцип народной легитимности Французской революции. Но, в конце концов, даже мощь Наполеона и его "нации в оружии" была побеждена его роковым просчетом: вторжением в Россию. Де Голль считал Наполеона гением, который бывает раз в тысячелетие, но также обвинял его в разбазаривании французской власти и престижа: «Он оставил Францию меньше, чем нашел ее». Гениальность Наполеона и его способность к катастрофическим ошибкам в суждениях, по мнению де Голля, нелегко разделить; масштабные наполеоновские победы Франции заложили основу для ее последующих катастроф. Именно поэтому де Голль относил упадок Франции как мировой державы к эпохе Наполеона, хотя Франция оставалась в центре событий и после ухода Наполеона со сцены.

В то время как восходящие державы, такие как Германия, превзошли Францию по экономическим показателям, Франция продолжала демонстрировать культурное превосходство. В 1820-х годах французские ученые расшифровали иероглифы Розеттского камня, открыв древние языки. В 1869 году французские инженеры соединили Красное море со Средиземным через Суэцкий канал. В последней четверти девятнадцатого века - когда Ренуар, Роден, Моне и Сезанн подняли изобразительное искусство на новые возвышенные высоты - Франция была художественным лидером Европы и по-прежнему значительной экономической и торговой державой. Когда барон Жорж Хауссманн проложил большие бульвары через средневековое прошлое и навязал современность, Париж стал сердцем западной цивилизации, "столицей девятнадцатого века". За границей, выставив армии, оснащенные самым современным оружием, Третья французская республика создала огромную колониальную империю под знаменем цивилизаторской миссии.

Эти имперские и культурные триумфы заслоняли упадок внутренней силы Франции. По окончании Наполеоновских войн в 1815 году Франция насчитывала 30 миллионов жителей, что превосходило все европейские государства, за исключением отсталой России. К началу двадцатого века эта цифра увеличилась лишь до 38,9 миллиона, в то время как население Великобритании выросло с 16 миллионов до 41,1 миллиона, а Германии - с 21 миллиона до 67 миллионов. В промышленном производстве Франция к 1914 году отставала от США, Германии, Великобритании и России - особенно в таких ключевых отраслях, как угольная и сталелитейная.

Последовал новый, теперь уже тревожный поиск союзов для смягчения растущего дисбаланса с Германией. Наиболее значимыми стали союз с Россией в 1894 году и Антанта Кордиаль 1904 года с Великобританией. Когда основные державы объединились в две союзные группы, дипломатия стала жесткой и позволила ничем не примечательному балканскому кризису между Сербией и Австрией летом 1914 года привести к мировой войне, в которой потери всех участников были намного больше, чем в историческом опыте.

Но больше всего они пострадали для Франции, которая потеряла два миллиона убитых - 4 процента своего населения - и опустошила свои северные регионы. Россия, которая до этого была главным союзником Франции, была охвачена революцией в 1917 году и затем была отброшена на сотни миль на восток в результате различных мирных соглашений. В результате поражения Австрии в сочетании с доктриной Вудро Вильсона о национальном самоопределении и демократической идеологией, перед Германией в Восточной и Центральной Европе возникло множество государств, слабых по структуре и не обладающих достаточными ресурсами. Любое будущее возрождение военного потенциала Германии должно было быть отбито французским наступлением на Рейнскую область.

Несмотря на победу в 1918 году, Франция лучше, чем кто-либо из ее союзников, знала, насколько близко к поражению она подошла. И она потеряла свою психологическую и политическую устойчивость. Лишенная молодости, испытывая страх перед побежденным противником, чувствуя себя брошенной союзниками и предчувствуя свое бессилие, Франция переживала 1920-е и 1930-е годы как почти непрерывную череду разочарований.

Ничто не могло лучше выразить чувство неуверенности Франции после 1918 года, чем ее решение начать строительство линии Мажино в тот момент, когда ее армия была самой большой в Европе, а армия Германии была ограничена мирным договором 100 000 человек. Это решение было тем более пикантным, что Версальский мирный договор запрещал Германии размещать военные силы в Рейнской области - территории, которую необходимо было пересечь перед началом нападения на Францию. После победы Франция почувствовала себя настолько неуверенной в себе, что не думала, что сможет противопоставить вопиющему нарушению мирного договора со стороны разоруженного противника собственное наступление.

Будучи подполковником в 1934 году, де Голль подверг французскую военную доктрину основополагающей критике в книге "К профессиональной армии". Мобильность, писал он, была ключом к стратегии, а воздушная мощь и танки - главными силами реализации. Но армия, в которой он служил, разработала стратегию статической обороны, которая оказалась катастрофически неадекватной.

В отрывке из этой книги 1934 года де Голль выразил свое меланхоличное заключение:

Давным-давно существовала старая страна, вся скованная привычками и осторожностью. В свое время самый богатый, самый могущественный народ среди тех, кто находился в центре мировой сцены, после великих несчастий он как бы замкнулся в себе. В то время как вокруг него росли другие народы, он оставался неподвижным.

Это было то отношение, которое де Голль на всех этапах своей карьеры был намерен изменить.

Де Голль и Вторая мировая война

Положение де Голля в Лондоне летом 1940 года, очевидно, не давало никаких возможностей для восстановления величия. Европейское сердце было покорено Гитлером. Советский Союз, последняя оставшаяся континентальная держава, годом ранее подписал с Германией пакт о ненападении. Франция, которой теперь управлял Петен в условиях частичной немецкой оккупации, колебалась между нейтралитетом и сотрудничеством.

Де Голль не был назначен руководить "Свободной Францией" каким-либо официальным органом власти Франции и его лидерство не было подтверждено на выборах. Его притязания на командование вытекали из его провозглашения. «Легитимность правящей власти, - напишет он позже, - проистекает из ее убежденности и внушаемой ею убежденности в том, что она воплощает национальное единство и преемственность, когда страна находится в опасности». Ссылаясь на другой момент национальной опасности, он выбрал в качестве знамени своего движения двухконечный Лотарингский крест - символ мученицы Жанны д'Арк, которая своими мистическими видениями пять веков назад сплотила французов, чтобы отвоевать свою землю у иностранных оккупантов. Де Голль утверждал - без каких-либо очевидных доказательств - что он "наделен" "верховной властью" над вечной, непобедимой Францией, которая превосходит все временные трагедии, которые могли произойти в ее физических границах.

В последующие месяцы и годы де Голль вел себя уверенно и отказывался идти на компромиссы, что позволило ему добиться уступок от (часто вызывавших недовольство) лидеров Альянса - Черчилля, Франклина Д. Рузвельта и даже Сталина - всех, кого он заставил считаться с самопровозглашенной незаменимостью Франции для воссозданной Европы.

Начиная со своего обращения от 18 июня 1940 года, де Голль вел себя так, словно Свободная Франция воплощала в себе не стремление, а реальность. Он начал свое предприятие с группой советников, собранных из выдающихся французских деятелей, отправленных в ссылку в Лондон, и военными силами, набранными в основном из разложившихся французских рядов, которые были эвакуированы из Дюнкерка. К концу 1940 года, когда был сформирован Совет обороны империи из гражданских сторонников, насчитывалось всего 7000 эффективных бойцов Свободной Франции.

Как реализовать его замысел с такими мизерными силами? Де Голль понимал, что у него мало военных возможностей. Поэтому он решил сосредоточиться на создании географической базы для легитимности, сплотив на своей стороне разрозненные боевые силы Французской империи. Для этого он проехал по разрозненным колониям, чтобы отделить их от Виши в качестве первого шага к освобождению родины. На протяжении всего времени его главным врагом была не Германия, а Виши; его главная цель - не победа в войне (хотя он помог бы), а создание условий для территориального, институционального и морального обновления Франции в последующем мире.

Прошло два месяца, прежде чем территориальные усилия де Голля принесли плоды. Тем временем, союзникам предстояло принять тягостное решение: что делать с французским флотом, стоявшим на якоре на военно-морской базе Мерс-эль-Кебир возле алжирского города Оран? Если бы он попал в руки Германии, это могло бы изменить военно-морской баланс в пользу Британии или даже помочь потенциальному вторжению нацистов на Британские острова. Черчилль решил, что на такой риск он не пойдет. 3 июля, потребовав, чтобы флот отправился в британские порты, он отдал приказ о бомбардировке алжирской военно-морской базы. В результате атаки погибло около 1300 французских моряков и было потоплено три судна, включая линкор "Бретань". Де Голль, хотя и был раздосадован, отреагировал спокойно и выступил в защиту этого эпизода на Би-би-си: «Ни один француз, достойный этого имени, не может ни на секунду усомниться в том, что поражение Великобритании навсегда скрепит рабство его страны». После войны он сказал, что на месте Черчилля поступил бы точно так же.

Хорошие новости для свободных французов, наконец, пришли 26 августа, когда генерал-губернатор Чада Феликс Эбуэ, первый высокопоставленный колониальный администратор Франции африканского происхождения, заявил о поддержке де Голля со стороны колонии. На следующий день де Голль в радиопередаче на сайте похвалил это событие: «Франция есть Франция. В ней есть тайный источник, который всегда удивлял мир, и который не перестает его удивлять. Франция, раздавленная, униженная, брошенная, начинает карабкаться назад из пропасти».

Подъем будет нелегким, поскольку Французская Западная Африка оставалась в крепкой хватке Виши. В сентябре франко-британская флотилия направилась в гавань Дакара с целью склонить Сенегал и соседние колонии на сторону свободной Франции. Это закончилось фиаско. В течение нескольких дней де Голль был подавлен. Восторженный прием в Дуале, Камерун, 7 октября поднял его настроение, и вскоре Браззавиль во Французском Конго стал новой столицей Свободной Франции. Небольшая военная операция Свободной Франции увенчалась успехом и 10 ноября захватила Габон, в результате чего вся Французская Экваториальная Африка оказалась в колонне де Голля.

Какими бы ни были финансовые и военные ограничения его движения, де Голль попал в точку. В День перемирия, 11 ноября, в Париже прошли народные демонстрации в поддержку свободных французов, в том числе студентов, которые вели подрывную деятельность, неся пары удочек ("deux gaules").

Стратегически расположенный вдоль исторических транссахарских торговых путей, Чад оказался жизненно важным плацдармом для военных операций Свободной Франции, особенно в ливийской колонии Италии. В начале 1941 года полковник Свободной Франции Филипп Леклерк де Отеклок во главе колонны из 400 человек преодолел 1 000 миль запретной местности, чтобы совершить дерзкий рейд на Куфру, город-оазис на юге Ливии, где находился итальянский гарнизон в полном составе. 1 марта, после десятидневной осады, итальянцы капитулировали. В клятве, которая вскоре стала известна как "Клятва Куфры", Леклерк заставил своих людей поклясться, что они не успокоятся до того дня, когда "наши цвета, наши прекрасные цвета, будут развеваться с собора Страсбурга".

Сражение при Куфре стало первой крупной военной победой Свободной Франции в войне, значительным подъемом боевого духа и подтверждением завета де Голля: "В нашем положении тот, кто стоит на месте, отстает". Два года спустя, после высадки союзников в Северной Африке, Леклерк по приказу де Голля возглавит колонну Свободной Франции, состоящую из 4000 африканцев и 600 французов, из Чада через Ливию в Тунис, где они присоединятся к британцам в напряженной борьбе с "Африканским корпусом" фельдмаршала Роммеля.

Но прежде, чем Леклерк смог во второй раз пройти маршем через Ливию, Свободные французы должны были доказать свою силу на других театрах. Их операции были направлены на освобождение с помощью союзников территорий, контролируемых Виши, чтобы продемонстрировать всему миру, что свободные французы полны духа, способны и полны решимости восстановить положение Франции как ведущей державы в мире. В ходе этих процедур де Голль настаивал на том, что Свободная Франция будет сотрудничать в качестве партнера, а не податливого агента.

Вторжение в июне 1941 года в Сирию и Ливан, территории, которые были созданы в качестве французских мандатов Лиги Наций после Первой мировой войны, повторило африканскую модель. В то время как Великобритания пыталась предотвратить создание Германией авиабаз в Леванте, де Голль присоединился к этим усилиям со своими ограниченными силами, чтобы подтвердить историческую позицию Франции в этом регионе, что в немалой степени включало в себя ожесточенное соперничество с Великобританией.

Поскольку власти Виши в Сирии отказались иметь дело со свободными французами, британский командующий провел переговоры с Анри Дентцем, верховным комиссаром Виши. Соглашение, заключенное в июле 1941 года и получившее название "Перемирие Сен-Жан-д'Акр", фактически предоставило Великобритании сюзеренитет над всем Левантом. Однако то, что французская территория могла стать предметом переговоров Великобритании с Виши, было анафемой для де Голля. Положения договора о репатриации французских войск в Виши усугубляли его недовольство. Он надеялся пополнить свою небольшую армию за счет дезертиров из войск Виши в Сирии, и, прежде всего, его беспокоило, чтобы не был создан прецедент для возможной ликвидации самой Франции. В частности, он опасался, что после окончательной победы управление Францией перейдет под контроль союзников, а новое французское правительство будет легитимизировано союзниками, а не действиями самой Франции.

21 июля Оливер Литтелтон, министр-резидент Великобритании на Ближнем Востоке, принял де Голля в своем офисе в Каире. Де Голль ледяным тоном пригрозил вывести своих людей из состава объединенных сил - а Свободных французов из подчинения британскому командованию. «В проницаемой, полной интриг, продажной среде, которую Левант открыл для планов Англии, - напишет де Голль об этом эпизоде в своих мемуарах, - игра... была легкой и заманчивой. Только перспектива разрыва с нами и необходимость примирить чувства Франции могли навязать Лондону определенную сдержанность». Литтлтон подытожил интерпретацию перемирия, которая успокоила бы де Голля: «Великобритания не заинтересована в Сирии или Ливане, кроме победы в войне. У нас нет желания каким-либо образом посягать на позиции Франции». В своих мемуарах де Голль также признает отрезвляющую правду - "моральный и материальный ущерб, который повлечет за собой отделение от Великобритании, должен был, очевидно, заставить нас колебаться". Когда де Голль встретился с Черчиллем 12 сентября, разговор поначалу сопровождался гневом и молчанием. Один из помощников премьер-министра поинтересовался, не "задушили ли они друг друга", и хотя оба лидера вышли, покуривая сигары, они, тем не менее, не смогли договориться даже о совместных протоколах.

Бросив вызов Черчиллю, лидеру, который сделал возможным его возвышение, де Голль без колебаний выступил против еще более грозной фигуры, президента Рузвельта, по тем же самым вопросам: судьба французских территорий, отвоеванных оружием союзников. Здесь он столкнулся с менее терпимой перспективой. Рузвельт был сосредоточен на победе в войне, и споры о статусе в коалиции его раздражали, особенно когда их выдвигала фигура, чьи претензии никак не подкреплялись сопоставимой силой. Он лишь с презрением относился к тому, что де Голль считал комплексом Жанны д'Арк.

Противоречия де Голля с Америкой начались из-за Сен-Пьера и Микелона, двух крошечных островов у побережья Ньюфаундленда: рудиментарных остатков североамериканской империи Франции, которые были пощажены Парижским договором 1763 года. После нападения на Перл-Харбор Рузвельт связался с официальным представителем Виши, ответственным за владения Франции в Западном полушарии, и попросил официально нейтрализовать острова, чтобы их радиостанция не могла вещать на проходящие немецкие подводные лодки. Хотя Виши удовлетворил эту просьбу, де Голль счел неприемлемым, чтобы какая-либо иностранная страна, пусть даже благожелательная, вмешивалась во внутренние дела Франции без его согласия. Поэтому он приказал командующему своим крошечным флотом адмиралу Эмилю Мюзелье оккупировать острова от имени Свободной Франции.

Еще более дерзкой эту инициативу сделало то, что высадка произошла 23 декабря, как раз в тот момент, когда Черчилль прибыл в Вашингтон на первую встречу с Рузвельтом в качестве союзника в военное время. В письме Мюзье в канун Рождества де Голль просил его не поддаваться на протесты США:

Мы бросили брусчатку в пруд с лягушками. Оставайтесь тихо в Сен-Пьере, организуйте правительство и радиостанцию. Любого представителя любого иностранного правительства, который обратится к вам по поводу островов, вы должны попросить обратиться к Национальному комитету [Свободной Франции].

Силы Мюзелье захватили острова без сопротивления и 26 декабря организовали плебисцит, чтобы подтвердить их верность Свободной Франции.

Любая возможность внезапного нападения в Западном полушарии, даже такая незначительная, как эта, должна была расстроить Вашингтон, особенно через две недели после Перл-Харбора. Госсекретарь Корделл Халл был настолько возмущен, что в коммюнике протеста он упомянул "так называемых свободных французов" - фраза, широко раскритикованная в СМИ и Конгрессе. Де Голль в ответ стал называть Халла "так называемым госсекретарем". К февралю 1942 года Самнер Уэллс, заместитель Халла, восстановил сотрудничество между Свободными французами и Вашингтоном.

Таким образом, абсурдный на первый взгляд удар де Голля стал символом политического восстановления Франции. Действительно, его последовательный и во многом героический порыв защитить историческую идентичность Франции перед лицом огромного неравенства сил стал предпосылкой для восстановления величия Франции. Он прекрасно понимал, как это раздражало его союзников: «Возможно, они думают, что со мной нелегко работать", - размышлял он. Но если бы я был таким, то сегодня я был бы в Генеральном штабе Петена».

Вызывающее поведение де Голля коренилось в концепции величия, которую он стремился воплотить в жизнь. Как мы уже видели, эта концепция проистекала из поведения Франции в поисках превосходства на континенте - превосходства, которое всегда было на грани достижения, но которому постоянно мешала британская политика баланса сил, - она проникла в интерпретацию де Голлем его ответственности как лидера Свободных французов. Это неизбежно включало в себя попытку предотвратить любые искушения со стороны Великобритании решить исторические споры упреждающим образом в ходе войны.

Временами Черчилль с раздражением говорил: "Да, де Голль действительно считает себя Жанной д'Арк, но мои чертовы епископы не позволят мне сжечь его". Однако в конечном итоге де Голль и Черчилль на протяжении всей войны поддерживали амбивалентный тип сотрудничества. Черчилль делал усилия де Голля финансово возможными и защищал его от враждебности Рузвельта - как в мае 1943 года, когда президент полусерьезно предложил сослать де Голля на Мадагаскар.

Осенью 1943 года де Голль, казалось, осознал, что он приближается к пределам британской терпимости. Он спросил советского посла Ивана Майского, могут ли его принять на российской территории, если разногласия с Черчиллем станут слишком интенсивными. Не отвергая полностью этот подход, советский посол призвал де Голля тщательно обдумать его, прежде чем делать официальное предложение. Маловероятно, что де Голль предлагал переместить Свободных французов на российскую территорию; гораздо более вероятно, что он изучал варианты на будущее и демонстрировал Сталину, что Россия является важной частью его долгосрочных расчетов.

Де Голль понимал, что в скором времени его видение должно быть реализовано в самой Франции. Он тщательно готовился к этой битве. Основав в сентябре 1941 года Национальный комитет свободной Франции (Comité national français или CNF), он создал правовые структуры, которые можно было бы перенести в материнскую страну, когда придет время. В отсутствие законодательной власти и судов, следуя давней французской традиции, СНФ использовал газету (Journal officiel) для обнародования "законов" и декретов. Де Голль также поддерживал тесный контакт со значительной эмигрантской общиной в Лондоне, представляя себя как воплощение истинной Франции. Его легитимность никогда не оспаривалась, и он привлек выдающуюся группу поклонников. Наконец, он создал себе сторонников внутри метрополии, обхаживая различные фракции Сопротивления, включая коммунистов.

Все эти элементы удерживались вместе его личностью: властной, отстраненной, страстной, дальновидной, невыразимо патриотичной. Так, 18 июня 1942 года на митинге в Королевском Альберт-холле в Лондоне, посвященном второй годовщине основания Свободной Франции, де Голль заявил:

Когда наша задача будет выполнена, наша роль завершена, вслед за всеми теми, кто служил Франции на заре ее истории, перед всеми теми, кто будет служить ей в вечности ее будущего, мы скажем Франции, просто, как [поэт Шарль] Пеги: «Мать, взгляни на своих сыновей, которые сражались за тебя».

Свободным французам понадобится вся эта беспрекословная, почти мистическая преданность, чтобы преодолеть следующий вызов.

Североафриканский конкурс

8 ноября 1942 года в ходе операции "Факел" американские и британские войска высадились во французском Марокко и на обширной территории Алжира. Три прибрежных региона последнего управлялись не как колонии, а как департаменты Франции - часть ее внутренней территории. Алжир имел стратегическое значение для союзников, не в последнюю очередь потому, что на этой территории располагалась значительная армия, которая могла быть привлечена для пополнения сил союзников в ходе возможного вторжения в Европу. Но для свободных французов она прежде всего выдвигала на первый план вопрос об управлении самой Францией. Какая бы из противоборствующих сил внутри Алжира ни одержала верх, она могла бы претендовать на роль законного правительства французской родины после окончания войны.

Англосаксонские державы, как их называл де Голль, были мало заинтересованы в передаче столь мощного потенциала беспокойному лидеру свободных французов. Они никогда не информировали его о своих планах; он узнал о вторжении только после события. Что еще более важно, союзники привезли с собой в Алжир возможного соперника де Голля за лидерство.

Ветеран Первой мировой войны, генерал Анри Жиро командовал французскими войсками в Нидерландах во время кампании 1940 года. Попав в плен, он был заключен в крепость Кенигштайн, расположенную на вершине холма недалеко от Дрездена, откуда шестидесятитрехлетний генерал сбежал в апреле 1942 года, спустившись по канату со 150-футовой скалы. Этот дерзкий побег укрепил и без того героическую репутацию Жиро, созданную предыдущим побегом из немецкого лагеря во время Первой мировой войны. Вернувшись в Вишистскую Францию, он тщетно пытался убедить Петена в том, что Германия проиграет войну и что Франция должна перейти в лагерь союзников. Хотя Петен отверг доводы Жиро, он отказался выдать его Германии. 5 ноября 1942 года Жиро был вывезен из Франции в Гибралтар на британской подводной лодке под номинальным американским командованием. 9 ноября, после высадки десанта в рамках операции "Факел", он вылетел в Алжир, где Рузвельт и Черчилль пытались утвердить его в качестве доминирующей фигуры.

В этой критической борьбе за политическую легитимность в Алжире находился и третий претендент, прибывший по своим делам незадолго до высадки союзников. Это был адмирал Франсуа Дарлан, командующий военно-морскими силами Виши, который приехал якобы навестить своего больного сына.

Было ли это первым шагом в размежевании Петена с немцами? Или средством организации обороны Алжира от возможного англо-американского вторжения? В такой двусмысленной ситуации роли коллаборациониста и патриота могли слиться воедино. 10 ноября Эйзенхауэр, как верховный главнокомандующий союзными войсками, решил использовать присутствие Дарлана для переговоров о перемирии с войсками Виши и назначил его верховным комиссаром Франции в Африке в обмен на его сотрудничество с кампанией союзников в Северной Африке.

Власть Дарлана продержалась всего сорок один день. Он был убит в канун Рождества убийцей, мотив которого так и остался невыясненным. Все спорящие стороны были заинтересованы в устранении Дарлана, но ни одна из них не была заинтересована в раскрытии своей роли в этом.

Таким образом, Жиро оставался главным соперником де Голля. По сути, он представлял собой стремление вишистской Франции к искуплению.

Прежде чем спор между двумя генералами зашел далеко, Рузвельт, Черчилль и их штабы встретились в Касабланке в январе 1943 года для планирования англо-американской военной стратегии и разрешения спора между, как считал Рузвельт, двумя французскими примадоннами. Рузвельт изложил де Голлю свою точку зрения на этот вопрос во время их первой встречи 22 января. Он отстаивал кошмар де Голля об англосаксонской опеке над отвоеванной Францией:

Президент вновь упомянул об отсутствии у французского народа в данный момент власти для утверждения своего суверенитета. Президент указал, что поэтому необходимо прибегнуть к юридической аналогии "опеки" и что, по его мнению, союзные нации, воюющие в данный момент на территории Франции, борются за освобождение Франции и что они должны держать политическую ситуацию под "опекой" французского народа.

Вызов Рузвельта заставил неявное стать явным. Де Голль использовал архиепископа Фрэнсиса Спеллмана из Нью-Йорка, чтобы подчеркнуть свою решимость принять только французское решение. Спеллман посещал американские войска в Марокко и был привлечен Рузвельтом, чтобы убедить генерала принять подчиненную роль в структуре, где доминирует Жиро. Де Голль не покорился, а ответил угрозой: англо-американцам было бы неосмотрительно подрывать национальную волю Франции, чтобы французская политика не обратилась за спасением к третьей стороне - к Советскому Союзу. Это была вариация маневра, который он осуществил чуть раньше во время визита к советскому послу в Лондоне.

Рузвельт, поддержанный Черчиллем, отступил, предложив дуумвират из двух генералов. Де Голль отказался, опять же на том основании, что именно он представляет подлинную Францию, и эта позиция сохранялась все три дня, что он присутствовал на конференции в Касабланке.

Если бы Жиро обладал хоть малейшим политическим талантом, он мог бы добиться благоприятного для себя исхода. Его ограниченность в этой области хорошо описал Гарольд Макмиллан, в то время министр-резидент Великобритании в Алжире, а затем премьер-министр:

Я полагаю, что за всю историю политики ни один человек не растратил столь крупный капитал за столь короткий промежуток времени... Он сел играть в карты с каждым тузом, каждым королем и почти каждой королевой в колоде... но путем необычайной ловкости рук ему удалось обмануть самого себя.

Срыв Жиро ускорился благодаря политическому мастерству его соперника. Когда встал вопрос о том, как лучше удержать "англосаксонских" лидеров от навязывания решения по внутреннему французскому вопросу, де Голль вдруг проявил неожиданную гибкость. В апреле 1943 года, хотя он по-прежнему относился к Жиро с презрением – «Вся Франция со мной... Жиро следует остерегаться! . . . Даже если он в конце концов отправится во Францию с победой, но без меня, они будут стрелять в него» - он пригласил Жиро на встречу (которая наконец состоялась 31 мая). Там он принял принцип совместного руководства, отвергнутый им несколькими месяцами ранее, и предложил создать комитет, состоящий из двух председателей: себя - как главы политического департамента, и Жиро - как главы военного. Над ним должен был находиться Французский комитет национального освобождения (CFLN), состоящий из трех человек, назначенных де Голлем, трех - алжирскими властями и трех - Жиро.

Это был смелый гамбит де Голля, основанный на убеждении, что его превосходные навыки управления убедят членов CFLN, назначенных алжирскими властями, поддержать его в долгосрочной перспективе. И действительно, в общих рамках CFLN - структурное предложение де Голля было принято - он переиграл более старшего и гораздо менее тонкого генерала. В итоге, военное командование Жиро подчинилось номинальному "гражданскому" контролю Комитета, представив союзникам свершившийся факт единой французской власти. В ходе этого процесса был создан новый комитет обороны с де Голлем во главе для контроля над военными операциями, что фактически перевело Жиро в статус штаба.

Сам де Голль позже опишет политический крах Жиро так:

Поэтому было неизбежно, что Жиро постепенно окажется изолированным и отвергнутым, вплоть до того дня, когда, заключенный в рамки ограничений, которые он не принимал, и, более того, лишенный внешней поддержки, которая была источником его головокружительных амбиций, он решил уйти в отставку.

Незаметно и безжалостно, с бесконечной верой в себя и терпением, де Голль лишил Жиро всякого пути к власти и превратил сам CFLN в основу будущего республиканского правительства Франции.

Под руководством де Голля ХДСО в Алжире приступил к разработке институтов, которые будут управлять внутренними и внешними делами Франции после освобождения, предотвращая англосаксонскую опеку. Декретом ХФНО от июня 1944 года были учреждены специальные суды, которые должны были проводить необычные для французской традиции гражданского права суды присяжных над пособниками нацистов после освобождения. В качестве присяжных могли выступать только граждане, имеющие "доказательство национальных чувств" или безупречное военное прошлое, одобренное местным комитетом освобождения. С самого начала прото-государство де Голля имело форму сильной исполнительной власти, которой помогали консультативные советы с ограниченными полномочиями, все из которых подчинялись де Голлю, что делало его очевидным лидером будущего правительства.

В своих отношениях с Рузвельтом и Черчиллем де Голль вел себя так, как будто он уже был главой правительства, и никогда не терял из виду миссию, главная задача которой предстояла после победы. К тому времени, когда британские и американские союзники высадились в метрополии в июне 1944 года, жалкий, непризнанный младший генерал июня 1940 года стал неоспоримым лидером французского контингента союзников и потенциального правительства.

Достижение политической власти

Испытание наступит, когда западные союзники осуществят освобождение Франции, которое они обещали Сталину на саммите в Тегеране в конце 1943 года. В прелюдии к высадке в июне 1944 года на французском побережье Нормандии де Голль сосредоточился на том, чтобы избежать гражданской войны между своими войсками и политическими силами внутри Франции, представлявшими Сопротивление. Это было тем более важно, что его американские и британские партнеры, хотя и неохотно приняли его контроль над существующей французской армией, еще не были готовы рассматривать его как равного себе в будущем управлении Францией. И Рузвельт, и, в меньшей степени, Черчилль стремились отложить принятие окончательного решения по этому вопросу до окончания войны. Рузвельт поделился своим прогнозом политической эволюции Франции с военным министром Генри Л. Стимсоном: «Де Голль потерпит крах... По мере освобождения будут возникать другие партии, и де Голль станет очень незначительной фигурой».

Несмотря на триумф де Голля в деле сплочения французской заморской империи на своей стороне и преодоление Жиро, бросившего вызов его лидерству, контроль свободной Франции над метрополией был не предрешен. В начале немецкой оккупации власти Виши пользовались значительной поддержкой населения. Группы внутреннего Сопротивления начали объединяться в более крупные отряды только после высадки союзников в Северной Африке. Среди сил Сопротивления коммунисты были лучше всего организованы; присутствие социалистов также было значительным. В итоге различные внутренние группы так и не объединились под единым командованием.

Кошмаром де Голля было то, что союзные войска, войдя во Францию, могут сформировать переходное правительство и исполнить предсказание Рузвельта. Поэтому было очень важно, чтобы он появился во Франции при первой же возможности до создания такого правительства и в Париже как национальная фигура, преодолевающая разногласия Третьей республики.

6 июня 1944 года американские и британские войска высадились в Нормандии, вскоре создав плацдармы длиной 100 километров и глубиной 25 километров. Пройдет шесть недель, прежде чем удастся собрать достаточные силы союзников и сломить упорное сопротивление немцев.

Де Голль не стал ждать так долго, чтобы начать устанавливать свою власть. Со дня высадки он настаивал на посещении захваченной территории. Черчилль неохотно согласился на посещение британского сектора, поручив британскому командующему генералу Монтгомери встречать де Голля не на аэродроме на французской земле, а в британском штабе.

Эта мелочь оказалась полезной для цели де Голля, которая заключалась в установлении его личного политического присутствия. 14 июня, после краткого визита в британскую штаб-квартиру, он отправился в Байе, крупнейший город (население 15 000 человек) на захваченной британцами территории. Там де Голль отказался выпить бокал шампанского от все еще остававшегося там субпрефекта Виши, отстраненно поприветствовал местных вишистских сановников и направился на центральную площадь, чтобы произнести свою первую речь на земле метрополии. В тени великолепного средневекового собора Байе он обратился к собравшимся так, как будто они были членами французского Сопротивления на протяжении всей войны ("Вы никогда не прекращали [сражаться] с начала войны") и как будто он имел право отдавать им приказы:

Мы будем продолжать вести войну нашими сухопутными, морскими и воздушными силами, как мы делаем это сегодня в Италии, где наши солдаты покрыли себя славой, как они будут делать это завтра в метрополии. Наша империя, полностью собранная вокруг нас, оказывает нам огромную помощь. . . Я обещаю вам, что мы будем продолжать войну до тех пор, пока не будет восстановлен суверенитет каждого сантиметра французской территории. Никто не помешает нам сделать это.

Мы будем сражаться вместе с союзниками в качестве союзника. И победа, которую мы одержим, будет победой свободы и победой Франции.

Не было никакого упоминания о британских войсках, которые фактически освободили Байе, или об американских силах, которые понесли многие потери во время высадки. Де Голль стремился превратить в сознании своих слушателей то, что, по сути, было англо-американской экспедицией, в единственную французскую победу. Посещая Байе, он стремился не столько претендовать на территорию страны, сколько воззвать к ее духу. Не в последний раз он пытался убедить своих слушателей принять за Евангелие рассказ, имеющий мало общего с реальностью.

Де Голль завершил свой визит в высшей степени политическим жестом. Расставаясь с Монтгомери, он почти вскользь заметил, что некоторые из его партии остались. Монтгомери сообщил об этом эпизоде, добавив: 'Я понятия не имею, какова их функция'. Но де Голль знал: они должны были установить его власть с помощью нового гражданского правительства.

В последующие два месяца де Голль стремился укрепить свое положение среди союзников и посетил Рим, чтобы встретиться с французскими войсками из Алжира, которые присоединились к итальянской кампании союзников. После этого он нанес свой первый визит в Вашингтон, чтобы улучшить отношения со своим американским союзником. Оставалось всего четыре недели, чтобы подготовиться к кульминации трех лет потрясений, надежд и амбиций - быть принятым в качестве воплощения французской политической легитимности на французской земле.

Париж был единственным местом, где это можно было сделать, и только в ретроспективе его триумф там кажется неизбежным. У него не было собственных вооруженных сил. Силы Свободной Франции, которые, благодаря генералу Омару Брэдли, возглавили последние подступы к Парижу, находились под командованием союзников. Сопротивление к тому времени было достаточно сильным, чтобы самостоятельно бороться с немецкими оккупационными силами. Тем не менее, де Голль прибыл не для того, чтобы отпраздновать победу над немцами, а чтобы провозгласить свою миссию.

После прибытия на машине в Париж 26 августа 1944 года он остановился на площади Монпарнас, где Сопротивление приняло капитуляцию немецких оккупационных сил в городе, чтобы поблагодарить генерала Леклерка из дивизии "Свободная Франция". Оттуда он отправился в офис Министерства обороны, где он проработал в должности заместителя министра ровно пять дней до того, как отправился в ссылку в Лондон. Он обнаружил, что с момента его отъезда не было передвинуто ни одного предмета мебели, даже занавески. Де Голль воспринимал прошедшие четыре года как многоточие в истории Франции. В своих мемуарах он напишет: «Ничего не было, кроме государства. Моим долгом было восстановить его».

Чтобы символизировать непрерывность французской истории, следующей остановкой де Голля стал отель де Виль (резиденция городского правительства Парижа), поскольку там были провозглашены Вторая и Третья республики. Многие ожидали, что он провозгласит Четвертую республику, положив конец Третьей, проигравшей войну. Но это было бы противоположно его замыслу. Когда Жорж Бидо, титулярный глава Сопротивления, спросил, провозгласит ли де Голль республику во время своего визита в Париж, он ответил отрывисто: «Республика никогда не прекращала своего существования.... Почему я должен ее провозглашать?» - намерением было создать новую политическую реальность для французского народа, прежде чем провозглашать ее природу.

Де Голль был встречен в гостинице "Отель де Виль" эмоциональными речами Бидо и Жоржа Маррана, вице-президента парижского Комитета освобождения и высокопоставленного члена Коммунистической партии. Он ответил трогательным заявлением о значении этого дня:

Как можно скрыть эмоции, охватившие всех нас, кто находится здесь, у нас, в Париже, который встал на защиту и который сделал это сам. Нет! Мы не будем скрывать это священное и глубокое чувство. Есть моменты, которые выходят за рамки каждой из наших бедных жизней. Париж! Париж возмущен! Париж сломлен! Париж замучен! - Но Париж освобожден! Освобожденный сам, освобожденный своим народом при помощи армий Франции, при помощи и содействии всей Франции, той Франции, которая сражается, единственной Франции, истинной Франции, вечной Франции.

Необычайная метафизическая возвышенность ораторского искусства де Голля выражала его веру в уникальность своей страны. Армии союзников у ворот Парижа, которые милостиво отступили, чтобы позволить свободным французам войти перед ними, не были упомянуты. Не упоминались также Великобритания и Соединенные Штаты, хотя они вели войну с огромными потерями и жертвами. Освобождение Парижа рассматривалось как чисто французское достижение. Провозглашая его таковым, он убеждал своих слушателей, что так оно и есть: создание политической реальности силой воли.

Это кажущееся отсутствие благодарности к освободителям и навязчивый акцент на предполагаемой роли Франции отражали другую цель. Де Голль прекрасно понимал, что большая часть населения Франции свыклась с оккупацией. Подчеркивание этого периода выявило бы слишком много двойственных настроений, а подчеркивание роли американских и британских войск помешало бы его конечной цели - восстановлению веры Франции в себя.

Парад по Елисейским полям, беспрецедентный по масштабам и, возможно, никогда не имевший аналогов в истории Франции по своему пылу, закрепил легитимность де Голля. Он предоставил парижанам первую возможность увидеть физическое воплощение того, что ранее было лишь голосом на Би-би-си. Толпа, восторженная и эмоциональная, наблюдала за необычно высоким офицером, который шел по длинному маршруту от Триумфальной арки до площади Согласия. С делегатом от Парижа справа и Бидо слева, де Голль шел на полшага впереди, явно тронутый, хотя редко улыбался, изредка пожимая несколько рук. На площади Согласия толпа была настолько плотной, что его пришлось везти до Нотр-Дам. В обоих местах раздавались выстрелы снайперов. Как и во время последующих покушений - и как ранее во время войны - де Голль не сделал ни одного движения, чтобы защитить себя, и отказался от комментариев. Непоколебимое физическое мужество, проявленное им в те дни, способствовало укреплению его лидерства во Франции.

Сопротивление было быстро включено в состав нового временного правительства. В частной беседе на следующей неделе после освобождения Парижа де Голль резко оборвал одного бывшего участника Сопротивления, который предварял свой комментарий словами "Сопротивление...", ответив: «Мы вышли за рамки Сопротивления. С Сопротивлением покончено. Теперь Сопротивление должно быть интегрировано в нацию».

Двумя годами ранее, выступая в лондонском Королевском Альберт-холле в 1942 году, когда он еще только утверждался, де Голль процитировал афориста XVIII века Николя Шамфора: "Разумные выжили. Страстные живут" (то есть реализовали себя). Затем он заявил, что свободные французы победят, потому что они несут в себе два французских качества - разум и страсть. В его собственном случае разум был ответственен за бездушие, с которым он игнорировал некоторых из тех, кто сражался на его стороне. Страсть преобладала в параде на Елисейских полях и в мессе в Нотр-Даме.

К 9 сентября де Голль сформировал новый кабинет министров под своей властью президента временного правительства. Давних соратников по Свободной Франции, опытных политиков Третьей республики, не запятнанных службой в Виши, коммунистов, христианских демократов, бывших лидеров Сопротивления и технократов убедили войти в это правительство национального единства. Суровая манера, в которой де Голль открыл первое заседание кабинета - "Правительство Республики, измененное в своем составе, продолжается" - отражала его убежденность в том, что без государства будет только хаос. Убежденный в том, что разделение Франции привело к ее упадку, де Голль был полон решимости, чтобы его страна начала послевоенный период с единства, достойного ее исторического величия.

Визит в Москву

События 26 августа, по сути, ознаменовали коронацию республиканского монарха. Отвергнув любую форму оккупационной власти союзников во Франции, временное правительство де Голля установило порядок с поразительной быстротой. Он сбалансировал народные и судебные репрессии против лидеров Виши и сторонников нацизма с либеральным использованием права помилования. Если раньше он стремился к укреплению политических компонентов Сопротивления, то теперь он настаивал на создании сильной президентской системы, которая преодолела бы раскол между партиями поздней Третьей республики.

Установив свою власть во Франции, де Голль отправился в Москву 24 ноября, всего через три месяца после освобождения Парижа. Будем надеяться, что революции не будет", - полушутя-полусерьезно сказал он при отъезде. Немецкие войска все еще занимали Эльзас и Лотарингию. Война все еще бушевала на французской земле; задачи по восстановлению были грандиозными. Новое немецкое вторжение - Арденнское наступление - было неизбежным, хотя и не было замечено генералами союзников.

Де Голль рассматривал возвращение Франции в международную дипломатию как жизненно важный шаг к укреплению своей внутренней власти, а также к моральному возрождению нации. Поражение Франции в 1940 году отбросило ее на обочину международной дипломатии. Она была исключена из Тегеранской конференции в 1943 году, когда Черчилль, Рузвельт и Сталин определяли стратегию войны. Она также не будет участвовать в Ялтинской и Потсдамской конференциях в 1945 году, которые определили структуру послевоенной Европы. Де Голль не смог бы восстановить влияние Франции, если бы вел себя как поданный, добивающийся допуска на международные конференции; он должен был продемонстрировать Великобритании и США, что Франция является самостоятельным актором с независимым выбором, за чью добрую волю важно бороться. Если бы Франция хотела вернуться в первый эшелон международной дипломатии, она должна была бы создать свои собственные возможности - начиная с его смелой миссии в Москву для переговоров со Сталиным.

До этого визита Черчилль и американские дипломаты, такие как Аверелл Гарриман и Уэнделл Уилки, летали северным маршрутом в Мурманск, когда искали встречи со Сталиным. Но у де Голля не было самолетов, подходящих для этого маршрута, и истребителей с достаточным радиусом действия для сопровождения. Вместо этого он выбрал извилистый путь на французском самолете через Каир и Тегеран в Баку на Каспийском море, а затем пятидневное путешествие в специальном поезде, предоставленном Сталиным, через ландшафт, опустошенный Сталинградской битвой и боями вокруг Москвы. Дискомфорт путешествия был ценой, которую стоило заплатить. Оно позволило де Голлю обсудить с советским самодержцем вопросы послевоенного мирного урегулирования до следующей англо-американской встречи с ним, и сделать это как представитель самостоятельной державы. Таким образом, он стал первым лидером союзников, обсудившим послевоенное урегулирование со Сталиным.

Когда он добрался до Кремля, главной темой разговора стало послевоенное устройство Европы. Сталин не оставил сомнений в том, что его целью является господство в Восточной Европе. Он предложил Франции признать Люблинское правительство, которое он создал в оккупированной Советским Союзом Польше в качестве возможного преемника международно признанного польского правительства, в поддержку территориальной целостности которого Великобритания объявила войну Германии в 1939 году. Де Голль отклонил просьбу, заявив, что ему необходимо больше узнать о Люблинском правительстве, подразумевая, что одного лишь одобрения его Советским Союзом недостаточно для признания Францией, но также и то, что при соответствующем возвращении оно является целью, достижение которой для Сталина не является невозможным.

В свою очередь, де Голль выдвинул собственное предложение по Центральной Европе, которое было равносильно развороту 200-летней европейской истории. По его мнению, немецкие территории к западу от Рейна должны быть уступлены Франции, включая Саар (крупный угледобывающий регион) и часть Рурской промышленной области. В воссозданной Германии Бавария стала бы крупнейшим государством, а Пруссия была бы распущена, и ее большая часть была бы передана реорганизованной провинции Ганновер.

Де Голль не упомянул о консультациях со своими союзниками, и Сталин, несомненно, понимал, что американцы и британцы никогда не согласятся на такой переворот в карте Европы. Поэтому он ответил, что ему необходимо обсудить это предложение с англичанами - о чувствах, которых он ранее не проявлял особой заботы. Но, опустив упоминание о Соединенных Штатах, Сталин также намекнул, что возможно заключение отдельного европейского соглашения, исключающего США.

В конце концов, два лидера остановились на пакте о взаимопомощи, направленном на сдерживание послевоенной германской агрессии, но, в поразительном дополнительном пункте, обязались совместно действовать, если одна из сторон, после принятия "всех необходимых мер для устранения любой новой угрозы со стороны Германии", подвергнется вторжению. Такой договор о взаимопомощи, напоминающий франко-русский союз, предшествовавший Первой мировой войне, был лишен немедленной практической эффективности из-за географического расстояния, разделявшего две державы, и того факта, что французское правительство было создано всего тремя месяцами ранее.

В ходе этого процесса де Голль рано познакомился с советским стилем ведения переговоров, который станет стереотипным спустя годы холодной войны. Советский министр иностранных дел Вячеслав Молотов, который руководил подготовкой окончательных документов для Сталина, отклонил первый французский проект, пообещав быстро подготовить альтернативу. Два дня спустя, на обеде, который планировался как заключительный в ходе визита, проект так и не появился. Де Голль не дрогнул. Высидев ужин и серию казавшихся бесконечными тостов, он поднялся со своего места вскоре после полуночи (рано для сталинского банкета) и потребовал, чтобы его поезд отправился рано утром.

Вернуться домой с пустыми руками из такого сложного путешествия было бы унизительно, но вызов сработал. В 2 часа ночи появился советский контрпроект, который, с изменениями, оказался приемлемым для де Голля. Он был подписан в 4 часа утра в присутствии Сталина, который пошутил, что французы его перехитрили. Учитывая репутацию Сталина как хитрого и жестокого человека, подобные самоуничижительные замечания удавались многим предыдущим собеседникам, включая министра иностранных дел Гитлера Иоахима фон Риббентропа.

Возвращение де Голля из Москвы 17 декабря 1944 года отмечалось в Париже как возвращение Франции в Европу после четырехлетнего отсутствия и как личный дипломатический триумф. Соглашение также укрепило позиции де Голля внутри страны по отношению к французским коммунистам. Однако уже через несколько дней военные действия вновь вышли на первый план с началом немецкого наступления в Арденнском лесу и Эльзасе.

Де Голль и Временное правительство

На протяжении всего периода руководства Свободными французами заявления и действия де Голля были посвящены общей теме: воссозданию легитимного и могущественного французского государства, которое одно могло бы восстановить порядок после освобождения и вести себя с союзниками на равных в эндшпиле против Германии. «Государство, которое отвечает за Францию, - писал де Голль в своих президентских мемуарах, - одновременно отвечает за вчерашнее наследие, сегодняшние интересы и завтрашние надежды». Представляя себе государство как договор поколений, де Голль вторил Эдмунду Берку, который определял общество как «партнерство... между теми, кто живет, теми, кто умер, и теми, кому предстоит родиться».

Эта идея государства служила спасению самоуважения Франции, представляя Виши как ошибочный промежуток между славным прошлым и светлым будущим, а Свободную Францию - как истинную преемственность государства. Если бы де Голль не был столь же решительным борцом за французскую идентичность в годы войны - или если бы он не утверждал свое лидерство в создании французской альтернативы Виши на международной основе - миф о преемственности был бы неправдоподобен. Как мы видели, лишь сравнительно небольшая часть французской общественности активно поддерживала Свободных французов; однако заклинание, наложенное де Голлем, было достаточно сильным, чтобы изгнать этот факт из памяти французов. Забвение, как это ни парадоксально, иногда является клеем для обществ, которые в противном случае не смогли бы объединиться.

Преуменьшение значения Виши также позволило де Голлю в октябре 1944 года распустить Патриотическую милицию, группу бывших бойцов Сопротивления, занимавшихся самосудом над предполагаемыми пособниками нацистов. Вместо нее он ввел более единообразную систему правосудия, которую ранее подготовил в Алжире. Государство либо обладало монополией на законное насилие на своей территории, либо нет; во Франции де Голля не было места бессудным казням.

Военные события развивались быстрыми темпами. К концу 1944 года численность французских войск возросла до 560 000 человек. 23 ноября французская Первая армия под командованием генерала Жана де Латтра отвоевала средневековый город Страсбург, тем самым выполнив клятву, данную Леклерком в Куфре. Но наступление, начатое Германией в декабре 1944 года в Эльзасе - побратим предыдущего наступления в Арденнах - грозило теперь окружить город. Это развитие событий подняло извечный вопрос о том, должна ли военная стратегия определяться военными или политическими соображениями. Пока военное поле боя находилось на французской земле, де Голль отдавал приоритет политическим соображениям.

Американский полевой командир, генерал Брэдли, хотел создать оборонительную линию вдоль Вогезских гор, с которой можно было бы начать контрнаступление - стратегия, которая предполагала эвакуацию Страсбурга. Реакция де Голля была однозначной. Французские войска, настаивал он, не будут отступать из города, который четыре раза за предыдущее столетие переходил из рук в руки между Германией и Францией. Создав конфликт между своими национальными обязательствами и обязательствами союзников, де Голль поручил де Латтре отказаться от приказа Эйзенхауэра. В то же время он обратился к Рузвельту, Черчиллю и самому Эйзенхауэру с просьбой пересмотреть свое решение, объявив о личном визите в штаб-квартиру союзников для аргументации своей позиции.

Прибыв в штаб-квартиру в Версале 3 января 1945 года, он обнаружил там Черчилля, который стремился предотвратить открытый конфликт между союзниками в разгар немецкого наступления. В данном случае фортуна была благосклонна как к их делу, так и к месту де Голля в истории. Военная ситуация улучшилась, Эйзенхауэр уже передумал, и французским войскам было разрешено остаться в Страсбурге. Попустительский ответ Эйзенхауэра предотвратил то, что могло бы стать для де Голля зрелищем отказа французов подчиниться верховному главнокомандующему во время бушующей битвы. И все же, хотя де Голль одержал победу, его победа досталась ему дорогой ценой в виде готовности американцев идти ему навстречу в будущем.

Заключительный этап войны в апреле 1945 года вызвал еще одно проявление французской автономии: де Голль приказал своим войскам занять юго-западный немецкий промышленный город Штутгарт несмотря на то, что он был отнесен к будущей американской зоне оккупации, а в оперативных целях - к американской армии. Следуя своей обычной тактике, де Голль не изменил своего приказа, когда ему указали на это несоответствие; как обычно, его инициатива не располагала к диалогу.

Гарри Трумэн, который сменил Рузвельта на посту президента 12 апреля, не был впечатлен объяснением де Голля его неповиновения - что, по сути, Франция должна вытеснить Британию в качестве главного европейского союзника Америки. Британия, утверждал де Голль, была слишком истощена войной, чтобы играть эту роль. Трумэн, настаивая на согласованном разграничении зон оккупации, угрожал полным пересмотром существующих обязательств. Де Голлю не оставалось ничего другого, как уступить, хотя он не чувствовал себя обязанным делать это изящно.

Между тем, на домашнем фронте царили лишения. "Нам не хватало еды, чтобы удовлетворить самые необходимые потребности существования", - напишет де Голль о периоде после освобождения в своих военных мемуарах. Лица были ограничены 1200 калориями в день. Черный рынок обеспечивал некоторое облегчение для тех, у кого были средства, но почти везде царила нехватка:

Поскольку не было шерсти, хлопка и почти не было кожи, многие жители носили нитяную одежду и ходили в деревянных башмаках. В городах не было тепла, поскольку небольшое количество добываемого угля предназначалось для армии, железных дорог, электростанций, основных отраслей промышленности и больниц... Дома, на работе, в офисах и школах все дрожали от холода... Пройдут годы, прежде чем мы вернемся к довоенному уровню жизни".

Французы жили в состоянии не только духовной, но и материальной нищеты. Коммунизм представлялся как выражение солидарности с угнетенными и как сосуд престижа, благодаря своему огромному представительству в рядах Сопротивления, а также победам Сталина на Восточном фронте. Поэтому де Голль определил "ближайшую задачу" правительства как проведение, по его словам, "реформ, с помощью которых он сможет перегруппировать союзы, заручиться поддержкой рабочих и обеспечить экономическое восстановление" — все это само по себе полезные цели, и все они имеют вторичный эффект - предотвратить захват контроля над Францией коммунистической партией.

Реформы, которые в более спокойные времена могли быть достигнуты за десятилетия, были представлены за несколько недель. Временное правительство учредило семейное пособие, чтобы поддержать воспитание детей и оживить рождаемость во Франции. Французские женщины впервые смогли воспользоваться правом голоса, что соответствовало давнему убеждению де Голля в том, что современное общество требует всеобщего избирательного права. Значительно расширилась система социального обеспечения: "Так исчез старый как род человеческий страх, что болезнь, несчастный случай, старость или безработица обрушатся сокрушительным грузом на рабочих", - писал де Голль. Планирование военного времени не столько утихло, сколько превратилось в дирижистскую экономическую политику. Air France, Renault, уголь, газ и электричество - все были национализированы. Во второй половине 1945 года были созданы Высшая комиссия по атомной энергии и Национальная школа администрации, два столпа послевоенной Франции.

Де Голль продемонстрировал, что революционные изменения не требуют революции. Он стоял между коммунистами и либералами свободного рынка, арендаторами и владельцами собственности, напоминая о том, как афинский законодатель Солон относился к богатым и бедным членам своего общества: «Перед ними обоими я держал свой щит могущества, / И пусть ни один из них не коснется права другого».

Однако каким бы мощным ни был щит де Голля, он грозил сломаться под воздействием внутриполитического стресса. Политические институты послевоенной Франции оставались в зачаточном состоянии; де Голль не мог опереться ни на одну структуру, поддерживающую то, что он позже назовет своей "определенной идеей Франции". Чтобы сдержать жестокие расколы, которые долгое время разделяли Францию на католиков и секуляристов, монархистов и республиканцев, социалистов и консерваторов, легитимная центральная власть была крайне необходима.

Де Голль не выступал за диктатуру: центральная власть может быть проверена периодическими народными волеизъявлениями. Скорее, он представлял себе сильную исполнительную власть в рамках республиканской системы с двухпалатным законодательным органом и независимой судебной системой:

Для того чтобы государство было, как оно должно быть, инструментом французского единства, высших интересов страны, преемственности в национальной политике, я считал необходимым, чтобы правительство получало легитимность не от парламента, то есть партий, а, помимо них, от лидера, непосредственно уполномоченного всей нацией и наделенного правом выбирать, решать и действовать.

21 октября 1945 года французские избиратели избрали Учредительное собрание, временный законодательный орган, которому было поручено разработать новую конституцию. Три недели спустя почти единогласным голосованием оно утвердило де Голля главой правительства, что, как он язвительно заметил в своих мемуарах, было скорее признанием прошлых заслуг, чем пониманием его видения будущего.

Как только правительство начало работать, вновь возникли исторические дилеммы Третьей республики. Они начались с самого формирования правительства 21 ноября, которое, согласно конституции, должно было быть утверждено парламентом. Будучи крупнейшей партией в Учредительном собрании, коммунисты потребовали три самых важных портфеля в кабинете министров: внешней политики, обороны и внутренних дел. Хотя де Голль отказался удовлетворить это требование, он все же посчитал себя обязанным предоставить коммунистам важные внутренние министерства, такие как экономика и труд.

В течение нескольких недель де Голль понял, что он проигрывает борьбу за формирование новой конституции. Обычный политический лидер мог бы принять такое разочарование как цену за удержание власти, но де Голль не был готов променять свои убеждения на то, что другие считали практичным. На протяжении всего своего извилистого военного пути он демонстрировал, что невероятное можно превратить в реальное; если бы он не смог добиться морального обновления своего общества, он отказался бы от того, что большинство политических лидеров посчитали бы достижением, и от того, ради чего он боролся и страдал.

19 ноября он спросил канадского посла, предоставит ли Канада ему место жительства в случае его отставки. В речи перед Ассамблеей 1 января 1946 года, выступая в защиту своего оборонного бюджета, он предположил, что, возможно, это последний раз, когда он выступает "в этом полуцикле". Через пять дней он уехал в отпуск, вернувшись 14 января, чтобы доверительно сообщить министру внутренних дел Жюлю Моху:

Я не чувствую, что создан для такой борьбы. Я не хочу, чтобы на меня каждый день нападали, критиковали, оспаривали люди, единственным притязанием которых является избрание в каком-то маленьком уголке Франции.

20 января, в воскресенье, спустя неполных восемнадцать месяцев после своего триумфального возвращения в освобожденный Париж, де Голль созвал специальное заседание кабинета министров. Там он зачитал краткое заявление, в котором выразил свое презрение к "исключительному режиму партий" и свое "бесповоротное" решение уйти в отставку, не сообщая о своих дальнейших планах. Пожав руки своим коллегам, он сел в машину и уехал. Его ошеломленные соратники остались с задачей, которую никто не мог себе представить, входя в комнату: выбрать преемника уже ставшей мифической личности. Они избрали Феликса Гуэна из Социалистической партии, который проработал на этом посту пять месяцев.

Историки ломают голову над тем, когда де Голль подал в отставку. Очевидно, что он был не согласен с процедурами Третьей республики, действующей до тех пор, пока Учредительное собрание не завершит работу над конституцией, которая сама по себе имела тенденцию к изменению в направлении, которое ему не нравилось. Но атака на институты, которыми он руководил как глава правительства, могла показаться демонстрацией политического бессилия или, возможно, приглашением к бонапартистскому перевороту. Однако, как это ни парадоксально, если он намеревался реализовать свое видение, которому он неуклонно следовал сквозь все невзгоды и сомнения, а именно: взять власть, чтобы придать республиканскому правительству широкую легитимность, - ему нужно было уйти в отставку до завершения работы Ассамблеи, а не в знак протеста против существующей конституции.

Что этот мастер выбора времени, возможно, просчитался, так это промежуток времени, необходимый для того, чтобы политическое руководство признало его незаменимость и исправилось.

Пустыня

Резкая отставка де Голля, как и его переезд в Лондон пятью с половиной годами ранее, подтвердила его готовность порвать с официальной Францией, когда его убеждения больше не могли поддерживать ее направление. Тем самым он решил "уйти от событий, пока они не ушли от меня". Но если переезд в Лондон вознес его в центр мировых исторических событий и эпической задачи поддержания Франции в изгнании, то теперь он оказался окутанным провинциальным одиночеством, изгнанником в собственной стране.

Этот жест соответствовал тщательно культивируемому образу де Голля как человека судьбы, стоящего в стороне от привычной политики, не заинтересованного во власти ради власти. Семья де Голля поселилась в "Ла Буассери", загородном доме начала XIX века, который находился в деревне Коломбей-ле-Де-Эглиз, примерно в 140 милях к востоку от Парижа. Канцлер Германии Конрад Аденауэр позже опишет его как "очень простой дом, в котором есть только несколько хорошо обставленных комнат на первом этаже, но в остальном ... очень примитивный". ... очень примитивный". Зимы были серыми и суровыми, поскольку центрального отопления не было. Это не место для геев", - сказал де Голль одному из посетителей. Сюда не приходят смеяться.

В военных мемуарах, которые он написал во время своего изгнания, он описал, как он нашел покой в своем суровом существовании:

Эта часть Шампани пропитана спокойствием - широкие, скорбные горизонты; меланхоличные леса и луга; фриз старых гор; спокойные, непритязательные деревни, где ничто не изменило своего духа или места в течение тысяч лет. Все это можно увидеть из моей деревни... С возвышения в саду я смотрю вниз на дикие глубины, где лес огибает обработанную землю, как море, бьющееся о мыс. Я смотрю, как ночь покрывает пейзаж. Затем, глядя на звезды, я погружаюсь в ничтожность земных вещей.

За этот период де Голль сделал только одно публичное выступление, имевшее долгосрочное значение: речь 16 июня 1946 года в Байе, в которой он изложил свое видение политических институтов Франции. Двумя годами и двумя днями ранее, когда через неделю после вторжения плацдарм союзников был еще непрочным, де Голль впервые посетил этот нормандский город. Спустя шесть месяцев после своей отставки он вспоминал, как важно было назначить здесь префекта: «Именно здесь, на земле предков, вновь появилось государство». Однако работа по согласованию институтов Франции с ее исторической миссией была не завершена; в то время разрабатывалась конституция для того, что станет Четвертой республикой, и де Голль по-прежнему был убежден, что, что бы ни было принято Учредительным собранием, это будет тупик.

Де Голль изложил свой диагноз недомогания Франции с характерной прямотой: "За период, не превышающий двух поколений, Франция семь раз подвергалась вторжению и прошла через тринадцать режимов". Такие "многочисленные беспорядки в нашей общественной жизни" усилили "древнюю галльскую склонность Франции к разделениям и ссорам", что в конечном итоге привело к "недовольству граждан институтами". Необходимо сильное президентство, "расположенное над партиями", которое представляло бы "ценности преемственности", как это делал сам де Голль, будучи лидером Свободных французов.

Следуя Монтескье, де Голль также выступал за строгое разделение властей. Было очень важно, чтобы президент не находился во власти законодательной власти, так как это привело бы к "путанице полномочий, в которой правительство вскоре стало бы не более чем собранием делегаций"; в которой национальные интересы не нашли бы защитника; и в которой любой министр кабинета министров был бы сведен к простому "представителю партии". Двухпалатный законодательный орган обеспечил бы избирателям верхнюю палату, имеющую право рассматривать и изменять законы, принятые нижней палатой, а также предлагать законопроекты Национальному собранию. Таким образом, французская конституция использовала бы "плодородные возможности свободной нации, объединенной под эгидой сильного государства".

Эта вторая речь в Байе была также примечательна тем, что в ней де Голль изложил свои мысли о демократии, о которой он редко говорил. В отличие от своих американских коллег, де Голль чаще отождествлял демократию с ее институциональной основой, чем с перечислением индивидуальных свобод. Именно поэтому в своей основополагающей речи в Байе он отстаивал демократию в форме язвительного анализа недостатков и конечной бесполезности диктатуры:

Судьба диктатуры - преувеличивать то, что она предпринимает. По мере того, как граждане становятся нетерпимыми к его ограничениям и ностальгируют по утраченной свободе, диктатура должна, чего бы это ни стоило, уметь компенсировать все более широкими и масштабными достижениями. Нация становится машиной, которой хозяин навязывает режим бесконтрольного ускорения. В конце концов, что-то должно уступить. Грандиозное сооружение рушится в крови и несчастьях. Нация остается разбитой и еще более несчастной...

В целом, республиканское правительство служило лучшим оплотом между хаосом и тиранией. Обращение де Голля в Байе мало чем помешало окончательному проекту конституции Четвертой республики, которая сохранила верховенство парламента и слабую исполнительную власть своего предшественника. Она была ратифицирована на референдуме в октябре 1946 года.

Несмотря на то, что де Голль ожидал, что страна быстро отзовет его, повестка не пришла. Он боролся с приступами уныния с демонстративным стоицизмом, временами доходя до апокалипсических настроений. В 1947 году он попытался запустить национальное политическое движение, которое стояло бы отдельно от устоявшихся партий; оно вызвало кратковременное оживление, но затем рассыпалось.

Между тем, общие внутренние условия стабилизировались и улучшились. Несмотря на то, что во Франции происходила карусель премьер-министров, источники жизненной силы вновь ожили. Экономика, с помощью возглавляемой США Программы восстановления Европы (или Плана Маршалла), начала восстанавливаться, и к началу 1950-х годов хорошо образованная рабочая сила, технический опыт и интеграция Франции в систему открытой торговли, спонсируемой США, позволили достичь исторического процветания.

Четвертая республика рухнула в 1958 году не столько из-за внутренних проблем, сколько из-за неспособности выработать политику в отношении своих колониальных владений. Она потратила слишком много политических достижений экономического подъема на три колониальных кризиса: попытку удержать Индокитай, Суэцкую интервенцию и, прежде всего, алжирский кризис.

Неудача в Индокитае и разочарование на Ближнем Востоке

Индокитай стал первым в серии послевоенных испытаний, проверяющих притязания Четвертой республики на бывшие сферы геополитического влияния Франции. Завоеванная Францией по частям с 1862 по 1907 год, колония находилась под двойной японской оккупацией и управлением Виши с момента падения Франции в июне 1940 года. В марте 1945 года, опасаясь вторжения союзников и подозревая, что французские колонисты могут поднять восстание, японцы свергли своих бывших коллаборационистов и установили прямое правление.

К моменту капитуляции Японии в августе 1945 года две мощные силы готовились использовать образовавшийся вакуум: коммунистическое повстанческое движение Хо Ши Мина "Вьетминь", которое во время войны противостояло и французам, и японцам, и военная кампания союзников по возвращению колонии, в которой участвовали китайские, британские и индийские войска, а также французский экспедиционный корпус под командованием генерала Леклерка.

К началу 1946 года французские войска, казалось, в значительной степени восстановили контроль над Индокитаем. Но упорные усилия Франции привели лишь к кратковременному спокойствию. В ночь на 19 декабря 1946 года вьетминьцы устроили драматические взрывы в Ханое, что стало сигналом к началу еще одной долгой и кровопролитной войны.

К 1954 году колониальное правление во Вьетнаме стало несостоятельным. За год до этого Лаос и Камбоджа получили независимость от Франции. Администрация Эйзенхауэра, пришедшая в себя после войны в Корее, не желала поддерживать Францию в военном отношении во Вьетнаме. Стратегия генерала Анри Наварра по выманиванию вьетминьского генерала Вы Нгуен Гиапа в открытое сражение путем концентрации сил в похожей на котел долине Дьен Бьен Фу закончилась провалом. В течение восьми недель северовьетнамские войска, снабжаемые из Китая, загнали французов в ловушку и в начале мая добились их капитуляции.

После этой катастрофы Пьер Мендес-Франс, единственный премьер-министр Четвертой республики, к которому де Голль позже выразил уважение, быстро провел переговоры в Женеве о будущем Вьетнама. Согласно достигнутому соглашению, Франция должна была отказаться от колонии, которая была разделена по 17-й параллели между коммунистическим севером и антикоммунистическим югом.

Де Голль, который не был на посту президента во время этой драмы, никогда не забыл этот урок. Встретившись с президентом Кеннеди в мае 1961 года, он предостерег молодого американского президента от вмешательства в дела региона. Как записано в официальном меморандуме,

Президент де Голль напомнил о войне, которую Франция вела в Индокитае. Он заявил, что новая война не приведет ни к чему хорошему, даже если ее будут вести США. Если США сочтут, что их безопасность или честь вынуждают их вмешаться, французы не будут возражать против такого вмешательства, но не будут участвовать в нем, за исключением, конечно, случаев, когда это приведет к мировой войне, и в этом случае Франция всегда будет на стороне США.

Второй послевоенный шок для Франции стал результатом совместной франко-британской военной операции по восстановлению позиций Запада на Ближнем Востоке путем вторжения в регион Суэцкого канала в 1956 году в союзе с Израилем, который преследовал свои собственные, отдельные национальные цели.

В 1954 году Гамаль Абдель Насер захватил власть в Египте, свергнув генерала Мухаммеда Нагиба, который двумя годами ранее сменил монархию. Насер создал националистический режим, который все больше ориентировался на советскую экономическую поддержку и вооружался советским оружием. В июле 1956 года он национализировал Суэцкий канал, который до этого принадлежал Франции и Великобритании. Таким образом, Великобритания оказалась перед лицом конца своего господства в регионе, а Франция - перед перспективой того, что ободренный Насер может удвоить свою поддержку повстанцев-националистов в своих владениях в Северной Африке, особенно в Алжире.

В октябре 1956 года, в рамках тайно согласованной координации, британские и французские силы двинулись на захват канала через несколько дней после того, как израильские войска вторглись на Синайский полуостров. Администрация Эйзенхауэра, рассматривавшая холодную войну как идеологическое соревнование за верность развивающегося мира, была охвачена страхом, что Советский Союз воспользуется случаем, чтобы захватить Ближний Восток. Именно поэтому 30 октября, через двадцать четыре часа после первого нападения Израиля, Соединенные Штаты представили в Совет Безопасности резолюцию, предписывающую израильским вооруженным силам "немедленно отступить... за установленные линии перемирия". Когда на эту резолюцию наложили вето Великобритания и Франция, Эйзенхауэр передал вопрос на рассмотрение Генеральной Ассамблеи. 2 ноября Генеральная Ассамблея потребовала прекращения военных действий подавляющим большинством голосов - 64 против 5. На ночной сессии 3-4 ноября она приняла еще более сильную резолюцию и начала обсуждение вопроса о создании миротворческих сил ООН для канала. 6 ноября курс фунта стерлингов принял угрожающие масштабы. В отличие от предыдущей практики, Америка стояла в стороне и отказалась вмешаться и успокоить рынок. Эти меры убедили Великобританию и Францию отменить операцию.

Отказ Вашингтона от англо-французских действий в Суэце показал ограниченность НАТО как межправительственного военного альянса - и обязательств Америки перед своими союзниками. Лондон и Париж извлекли из своего злоключения противоположные уроки. Великобритания, потрясенная падением своей исторической роли и уязвленная расколом с Вашингтоном, стремилась восстановить особые отношения с Америкой. Она вернется к модификации элементов исторической политики в обмен на усиление своего влияния на принятие решений в США. Франция, напротив, имея гораздо меньше перспектив добиться подобного влияния на американский выбор, гноилась в разочаровании, создавая раскол в восприятии Атлантического альянса, который достигнет своего полного выражения после возвращения де Голля.

Однако прежде, чем это произошло, хроническая нестабильность Четвертой республики соединилась с колониальным кризисом Франции в Северной Африке.

Алжир и возвращение де Голля

Завоеванный Францией в 1830 году, Алжир имел особый статус среди французских заморских территорий. В течение десятилетий после аннексии Алжира вдоль его побережья селились волны французских и южноевропейских колонистов. К 1950-м годам их насчитывалось около миллиона человек, в основном французов, известных как pieds-noirs.

Североафриканское побережье, как мы видели, сыграло решающую роль в военной стратегии союзников во время Второй мировой войны; в частности, Алжир способствовал реализации личной стратегии де Голля по достижению власти. В отличие от Туниса, Марокко или колоний Франции к югу от Сахары, алжирское прибрежье конституционно рассматривалось как неотъемлемый компонент метрополии, со статусом, сравнимым с Корсикой. Оно настолько считалось частью французской родины, что еще в 1954 году премьер-министр Мендес-Франс планировал переместить туда французские оружейные заводы, вне пределов досягаемости Советов.

Представление об Алжире как о своего рода убежище не переживет и года. В ноябре того же года по территории страны прокатилась волна партизанских атак, организованных Фронтом национального освобождения (ФНО), который призывал к созданию независимого государства, "суверенного, демократического и социального, в рамках принципов ислама". В ответ на вызов Мендес-Франс заявил: «Никогда ни одно французское правительство не отступит от принципа, что Алжир - это Франция». Хотя французский губернатор Жак Сустель и другие считали, что инициативы по экономическому развитию могут остановить зарождающееся восстание, в последующие месяцы убеждения усилились.

ЦРУ сначала предсказывало "алжирское урегулирование" в течение года. Через несколько месяцев его аналитики изменили свое мнение и утверждали, что унижение Франции при Дьенбьенфу и ее нежелание "смотреть в лицо реалиям" - так и не определенным - способствовали разжиганию конфликта в Алжире. Даже левые французские правительства оказались втянуты в цикл военной эскалации. Франсуа Миттеран, будущий кандидат от Социалистической партии и президент Франции, который в то время занимал пост министра внутренних дел Мендес-Франса, говорил от имени многих левых, когда повторил утверждение премьер-министра: "Алжир - это Франция". Но теперь он добавил: "Единственный вариант переговоров - это война".

То, что изначально приобреталось как плацдарм для проецирования французской власти, превратилось в раковую опухоль, разъедающую страну изнутри. Pieds-noirs, разгневанные неспособностью французского правительства в Париже защитить их, сформировали группы дружинников, не подчиняющихся избранной власти. Французская армия все больше возмущалась политическим классом, нерешительность которого она винила в тупиковой ситуации. По мере того, как правительство за правительством рушилось - шесть правительств рухнули между нападениями НФО в ноябре 1954 года и возвращением де Голля в июне 1958 года - французское общественное мнение становилось все более раздраженным этим, казалось бы, неразрешимым кризисом. Поскольку ключевые элементы французского общества восстали против государственной власти, то, что началось как восстание арабских националистов против французского колониализма, рисковало перерасти в гражданскую войну во Франции.

Алжир стал последним актом в саге об имперском отступлении Франции и первым актом в возвращении де Голля, чтобы спасти Францию во второй раз. Де Голль наблюдал за нарастающим параличом из Коломбея. Сначала он ожидал, что его незаменимость будет быстро признана. Но ни один партийный лидер не взял на себя ответственность поощрять, а тем более поддерживать, пересмотр конституции, совместимый с публичным списком предварительных условий возвращения де Голля.

К маю 1958 года внутренняя ситуация достигла той критической фазы, которую предусматривал де Голль. Группа генералов, включая командующего десантными войсками генерала Жака Массу, в обращении к президенту Франции Рене Коти, похожем на переворот, потребовала назначить де Голля главой правительства национальной безопасности. Одновременно Национальное собрание искало сильного премьера. Оно остановилось на Пьере Пфлимлене, члене Христианско-демократической партии, который оказался сначала нерешительным, а затем неспособным сформировать стабильное большинство. Алжир продолжал кипеть.

Де Голль мастерски маневрировал между враждующими фракциями, отказываясь принимать чью-либо сторону. Он объявил себя готовым к вступлению в должность только после того, как все партии зашли в тупик из-за своих несовместимых целей. Ассамблея все больше опасалась военного переворота и надеялась на де Голля, чтобы предотвратить его; армию привлекала идея возвращения де Голля, поскольку бывший военный выступал за сильное государство, что она интерпретировала как решимость подавить алжирских повстанцев. Чтобы усилить страх перед парашютным спуском в Париже, офицеры алжирских частей бескровно захватили Корсику, что вызвало отставку Пфлимлена.

Каждый из сторонников де Голля в той или иной степени неправильно его понимал. Он использовал давление армии как инструмент, но не стремился захватить власть из-под дула пистолета. На самом деле его целью был не новый бонапартизм, а конституционное государство, достаточно сильное, чтобы вернуть армию в казармы. Точно так же де Голль стремился быть отозванным на пост президента конституционным путем и упразднить, а не обслуживать существующую политическую систему.

Де Голль не выдвигал конкретных требований; вместо этого он сохранял искусную двусмысленность, делал себя доступным для изучения каждой фракцией и, не ограничивая свою гибкость, представлялся каждой из них как лучшее последнее решение ее худших опасений. Маневрируя каждой из противоборствующих сил в позиции уступчивости, он всегда вел переговоры с позиции цели.

Как хорошо понимал де Голль, политическая констелляция весной 1958 года к этому времени привела к тому, что, вероятно, это была его последняя возможность выполнить то, что он считал задачей, поставленной перед Францией историей. Но у него хватило мудрости сыграть в нее, как в китайскую игру вэй-чи или го, которая начинается на чистой доске, где каждая сторона имеет 180 фигур, и где успех достигается терпением и превосходным пониманием развивающейся тактической ситуации.

Если бы он поделился своей конечной программой, то рисковал бы оттолкнуть все фракции или подтолкнуть их к поспешным действиям. Вместо этого он убедил каждую группу в том, что продвижение его кандидатуры - лучший способ помешать соперникам. В конце концов, 29 мая 1958 года президент Коти предложил де Голлю стать последним премьер-министром Четвертой республики, передав приглашение через секретаря президента.

За весь этот период де Голль провел только одну пресс-конференцию, 19 мая - ближе к концу кризиса - на которой он назвал себя "человеком, который не принадлежит никому и который принадлежит всем" и заявил, что вернется к власти только в результате исключительного акта Национального собрания, которое отзовет его для введения новой конституции. У него было слово для всех проблем. Армии он сказал, что ее нормальная роль - быть слугой государства, при условии, что государство существует. Тем, кто беспокоился о том, что он может представлять угрозу для демократии, он указал, что в 1944 году восстановил демократические институты во Франции. Почему я должен в 67 лет начинать карьеру диктатора? Он закончил пресс-конференцию словами: «Я сказал то, что должен был сказать. Теперь я вернусь в свою деревню и буду распоряжаться страной».

1 июня многочисленные консультации завершились, и де Голль предстал перед Национальным собранием впервые после своей отставки в январе 1946 года. Он без эмоций зачитал указ, который распускал палату и давал ему полную власть на шесть месяцев для разработки новой конституции, которая затем будет вынесена на референдум. Дебаты продолжались всего шесть часов. В итоге 329 голосами против 224 было принято решение о назначении де Голля премьер-министром, что стало временным трамплином к его конституционному президентству.

Дважды в жизни де Голль брал на себя руководство Францией: первый раз в 1940 году, чтобы спасти ее от последствий национальной катастрофы; второй - в 1958 году как единственное средство избежать гражданской войны. В первый раз никому не известный бригадный генерал привел четыре года одинокого видения к кульминации - освобождению Парижа. Во второй раз, уже будучи легендарной личностью, он был отозван из внутренней ссылки, чтобы спасти конституционное правительство от самого себя и повести французский народ к постимперской, но тем не менее динамичной и независимой роли в мире. В этой великой задаче де Голль предусмотрел четыре этапа: восстановление конституционной структуры Франции с целью создания правительства, обладающего властью; завершение колониальных авантюр Франции таким образом, чтобы устранить их как раковую опухоль в теле политики; разработка французской военной и политической стратегии, которая ясно показала международную незаменимость Франции как в обороне, так и в дипломатии; и, наконец, защита этой стратегической концепции перед союзниками, особенно перед неохотно идущей навстречу Америкой.

Пятая республика

Де Голль объяснил процесс свержения Четвертой республики тремя факторами. Для того чтобы "спасти страну, сохранив республику", необходимо было, во-первых, "изменить дискредитировавшую себя политическую систему"; во-вторых, вернуть армию "на путь повиновения без промедления"; и, в-третьих, поставить себя на ведущую роль как единственного человека, способного осуществить необходимые изменения.

Вступив в должность, де Голль должен был превратить свою намеренную тактическую двусмысленность в стратегический замысел по преодолению революционных потрясений, которые он унаследовал. Левые внутренние критики представляли себе радикальное отделение Франции от Алжира как простую и однозначную задачу; в действительности же процессы французского управления и урегулирования, длившиеся более века, а также война, продолжавшаяся с 1954 года, не могли быть выключены с быстротой переключения телевизионного канала. Стремление армии сохранить Алжир французским привело де Голля к власти; теперь он действовал, исходя из убеждения, что возвращение армии к роли инструмента национальной политики не может быть достигнуто одним драматическим решением. Для этого потребуется процесс, который, постепенно снижая роль военных в гражданском устройстве, исключит возможность военного доминирования.

Де Голль получил шесть месяцев на разработку новой конституции. В соответствии с принципами, изложенными в его речи в Байе в 1946 году, новая конституция заменила парламентское верховенство Третьей и Четвертой республик и сопутствующую ему тенденцию к фракционности на преимущественно президентскую систему. В Пятой республике контроль над обороной и внешней политикой оставался за президентом, который избирался на семилетний срок путем косвенного голосования через выборщиков (в 1962 году выборы стали прямыми). Для контроля за функционированием правительства президент назначал премьер-министра, представляющего большинство во всенародно избранном Национальном собрании. Однако для предотвращения тупика между исполнительной и законодательной ветвями власти президент также имел право распустить Собрание и назначить парламентские выборы.

По вопросам государственной важности президент мог прибегнуть к народным референдумам - метод, который де Голль, если не его преемники, использовал с удовольствием. В октябре 1962 года он возглавил кампанию по проведению референдума, позволившего проводить прямые выборы президента. Во время вывода Франции из Алжира он провел два референдума, продемонстрировав, что большинство населения страны одобряет его программу.

Вполне вероятно, что в начале президентства де Голль не имел точного представления о своей конечной цели в Алжире, хотя он был полон решимости положить конец войне, которая мешала Франции выполнять свои международные и внутренние задачи. Вернувшись к власти, он предпринял несколько одновременных стратегий, каждая из которых соответствовала этим двум желаемым целям, благодаря которым он занял свой пост, и все они не предполагали конкретного результата.

Искусная двусмысленность де Голля в полной мере проявилась во время его визита в Алжир в июне 1958 года, вскоре после того, как он стал главой правительства. Обращаясь к восторженной толпе pieds-noirs, которые считали его своим спасителем, де Голль сказал: "Je vous ai compris" ("Я вас понял"). Эта фраза ободрила веру тех, чья приверженность французскому Алжиру помогла ему занять пост, и в то же время не ограничила его возможности. Выбор слов, возможно, также спас ему жизнь: потенциальный убийца находился на месте преступления в соседнем здании, когда де Голль говорил, но опустил винтовку, услышав слова де Голля.

В качестве первого шага де Голль приказал командующему генералу Морису Шалле начать тотальное наступление, чтобы очистить сельскую местность от повстанцев. Цель состояла в том, чтобы выкристаллизовать два варианта: либо интегрировать Алжир в состав Франции посредством военной победы, либо, если это не удастся, дискредитировать аргументы армии против политического урегулирования.

В то же время де Голль сопровождал вооруженную силу масштабными внутренними реформами. Его план Константина, названный по имени восточного алжирского города, в котором он был объявлен в октябре 1958 года, ознаменовал собой амбициозные усилия по гуманитарному и экономическому развитию, направленные на индустриализацию и модернизацию Алжира. Таким образом, он одновременно обошел левые силы и голоса Алжирской французской партии.

Реализуя свой стратегический курс, де Голль обратился к процедуре референдума, на этот раз блестяще увязав ратификацию новой конституции с новым порядком в отношении колониальных владений Франции. И метрополии, и колониям было предложено проголосовать всеобщим голосованием за новую конституционную основу. Выдвинув концепцию "французского сообщества", де Голль смог обойти острые конституционные дебаты между двумя лидерами французской колониальной Африки: Леопольдом Седаром Сенгором (впоследствии президентом Сенегала), который выступал за федеративное решение, при котором африканцы станут полноправными гражданами Франции, а колонии будут объединены в две региональные группы, и Феликсом Уфуэ-Буаньи (бывшим министром здравоохранения Франции и впоследствии президентом Берега Слоновой Кости), который предпочитал более свободную конфедерацию.

Перед каждой колонией стоял выбор: одобрить конституцию и присоединиться к Французскому сообществу или получить немедленную независимость. Все колонии, кроме Гвинеи под руководством Секу Туре, предпочли остаться во Французском сообществе - учреждении, выполнявшем неясные функции по обеспечению безопасности. Но ветры политической независимости дули по всей Африке, и соглашение о создании Сообщества распалось в течение двух лет. В 1960 году, в "Год Африки", четырнадцать франкоязычных государств обрели независимость, избежав, таким образом, национально-освободительных войн. Двумя исключениями стали Камерун, где в течение девяти лет шла кровавая борьба между националистическими повстанцами и французскими военными, и Алжир, который сохранил промежуточный статус, совместимый либо с военным, либо с дипломатическим исходом.

Чтобы заручиться поддержкой Африки в отношении Сообщества, де Голль предпринял пятидневную межконтинентальную кампанию в августе 1958 года, во время которой он говорил в необычно восторженных тонах о новой миссии Франции. В столице Мадагаскара, указывая жестом на древний дворец неподалеку, он заявил: «Завтра вы снова станете государством, каким вы были, когда дворец ваших королей был обитаем!» Его "Мемуары надежды" описывают его прием в столице Французской Конго Браззавиле: будь то на "запруженных улицах центра города" или "в кипящих пригородах Бас-Конго и Потопото", толпы людей "бредили энтузиазмом" по поводу референдума.

В меморандуме президенту Ричарду Никсону в мае 1969 года я описал значение чрезвычайного конституционного референдума де Голля:

В ней было нечто большее, чем симпатия к африканским националистам или проницательное пристрастие к антиколониальному течению. Африканская политика де Голля отражала его концепцию величия, а также благодарности. В его мемуарах четко прослеживается одержимость цивилизаторской миссией Франции, а независимость колоний он подкреплял политическими, экономическими и личными связями, в которых французское влияние и культура оставались доминирующими. В свою очередь, франкоязычные африканцы стали полагаться на его особую марку покровительства. В результате в Африке, если где-либо еще, де Голль сделал Францию великой державой.

Окончание алжирского конфликта

Завершив создание конституционных рамок, де Голль довел свою алжирскую политику до конца. Одним из тех, кто ясно видел затруднительное положение Франции, был Мао Цзэдун, который предсказал лидеру НФО Ферхату Аббасу, что Франция не сможет поддерживать военные обязательства в конфликте в его нынешних масштабах: «Вы увидите, что они сталкиваются со многими трудностями. Франции необходимо содержать 800 000 военных и тратить три миллиарда франков в день. Если так будет продолжаться долгое время, они потерпят крах».

Де Голль не оставил никаких записей о том, когда именно он пришел к такому же выводу. Это не было для него необычным. При всей своей драматической манере провозглашать конечные цели, он обычно представлял их таким образом, чтобы скрыть характер путешествия.

Этот аспект его поведения иллюстрируют несколько примеров, один из которых мне рассказал Поль Стелин, в то время начальник ВВС Франции. На встрече, где обсуждалась национальная стратегия Франции, де Голль попросил участников высказать свое мнение о его политике в отношении НАТО. Вскоре после этого Штелин, хранивший молчание, был приглашен в кабинет де Голля. 'Было ли ваше молчание выражением несогласия?' Затем Штехлин изложил причины своего несогласия, на что де Голль загадочно ответил: «А откуда вы знаете, что я еду не в тот же пункт назначения, а по своему собственному маршруту?»

Второй пример отстраненного стиля де Голля в принятии решений появился в декабре 1958 года, во время разработки его программы реформирования внутренней налоговой системы. Предложенный план, работа высокопоставленного государственного служащего и экономиста Жака Рюффа, оказался весьма противоречивым. Во время его рассмотрения де Голль вызвал к себе Роже Гетце, помощника по финансовым вопросам, и заметил, что, оценивая перспективы даже самого хорошо продуманного предложения, политик должен оставлять в нем одну треть сомнений. «Вы - эксперт, - сказал де Голль. Завтра утром вы сообщите мне, считаете ли вы, что у этого плана есть две трети шансов на успех. Если да, я его приму». На следующее утро Гетце подтвердил свою уверенность в плане Рюффа, и де Голль принял его. Провозглашенный указом и представленный французской общественности в радиообращении, он стал экономической основой президентства де Голля, которое официально началось 8 января 1959 года.

16 сентября 1959 года де Голль в своем телеобращении резко сформулировал алжирский выбор, стоящий перед Францией. Он выдвинул три варианта, не приняв окончательно ни одного. Как пишет его биограф Джулиан Джексон:

Первым вариантом была независимость или "отделение" (scission), как назвал это де Голль.... Вторым вариантом было то, что он назвал неологизмом "франкизация", который был его способом описать то, что сторонники французской Алжирии называли "интеграцией"... Третьим вариантом, было "управление Алжиром алжирцами при поддержке Франции и в тесном союзе с ней", с федеральной системой внутри Алжира, где различные общины будут мирно сосуществовать.

Де Голль отдавал предпочтение третьему варианту, который он называл "ассоциацией", но в частном порядке он размышлял о том, что может быть слишком поздно, чтобы избежать первого варианта - полного разрыва Алжира с Францией. Первый и третий варианты предполагали существенный элемент самоопределения для мусульманского большинства населения страны, в то время как второй вариант предусматривал постепенное слияние французов и алжирцев в единый народ.

Четыре месяца спустя, в январе 1960 года, когда военная ситуация все еще существенно не улучшилась, активисты "пье-нуар", недовольные выбором де Голля, начали строить баррикады в Алжире. Когда об этом впервые стало известно, я был в Париже, проведя первую половину дня с группой французских военных офицеров, которые пригласили меня обсудить мою книгу "Ядерное оружие и внешняя политика". Понятно, что воздействие баррикад превзошло озабоченность ядерной стратегией. Несколько моих собеседников (в основном в звании полковника или бригадного генерала) обвинили своего президента в симпатиях войск к повстанцам "пье-нуар", утверждая, что всякий раз, когда де Голль появлялся на сцене, он разделял Францию, и поэтому его нужно было убрать.

В тот же день я обедал с Раймоном Ароном, великим французским политическим философом. В кафе на Левом берегу он выразил свое возмущение по поводу баррикад: "Мне становится стыдно быть французом; мы ведем себя как испанцы, находящиеся в состоянии перманентной революции". При этих словах один из посетителей за соседним столиком поднялся, подошел к нашему, представился офицером запаса и потребовал извинений от имени французской армии.

К 29 января многие во Франции - и все мои знакомые там - ожидали военного переворота, возможно, даже спуска парашютистов на Париж. В тот вечер де Голль вышел на телевидение в военной форме. После сурового описания ситуации в Алжире он обратился к французской армии, приказав ей безоговорочно снести баррикады: "Меня должны слушаться все французские солдаты. Ни один солдат не должен в любой момент и даже пассивно связывать себя с мятежом". В конце концов, общественный порядок должен быть восстановлен. На следующий день баррикады пали. Это была экстраординарная демонстрация харизматического лидерства.

В апреле 1961 года неудачный переворот, устроенный армией, ознаменовал последнее выступление алжирских поселенцев против того, что де Голль понимал как свою историческую задачу: разъединение. Он снова выступил по телевидению, чтобы осудить беззаконные действия в Алжире:

Теперь государство попирается, нации брошен вызов, наша мощь деградирует, наш международный престиж падает, наша роль и место в Африке поставлены под угрозу. И кем? Увы! Увы! Людьми, чей долг, честь и смысл существования заключался в служении и повиновении.

Путч провалился, но оппозиционные настроения не исчезли. 22 августа 1962 года де Голль и его жена Ивонна удивительным образом избежали смерти от пулеметного огня убийц из Секретной вооруженной организации (OAS) в парижском пригороде Пти-Кламарт. (Как и в случае со снайперским огнем во время мессы в соборе Нотр-Дам 26 августа 1944 года, де Голль отказался уворачиваться). Другим повезло меньше: за два года в результате бомбардировок и заказных убийств ОАГ было убито около 2 000 французских граждан.

В августе 1961 года - через три года своего президентства - де Голль начал процесс подготовки французского народа к окончательному исходу. Он начал выводить войска из Алжира, обосновывая это тем, что они необходимы для обороны Европы. Для французских колонистов подчинение безопасности того, что юридически являлось провинцией Франции, европейской обороне означало удар по их самооценке и революционное изменение приоритетов Франции. Французская общественность могла быть истощена колониальными войнами, но сами колонисты, и прежде всего армия, несли основную тяжесть жертв и чувствовали себя глубоко обманутыми.

Эндшпиль наступил в форме Эвианских соглашений, тайно согласованных между министрами де Голля и представителями НФО в начале 1962 года. Этот документ на девяноста трех страницах создал независимое государство, сохранив при этом французские стратегические права на его территории, включая доступ к военным объектам и преференциальный режим для энергетических компаний. Из трех вариантов, которые де Голль рассматривал ранее, этот был "сецессией лайт". Де Голль объявил апрельский референдум по пакту в метрополии. Он набрал более 90 процентов голосов - подавляющая поддержка, которая была подкреплена недовольством населения террористическими атаками остатков ОАГ, стремящихся сорвать соглашение. Последующее голосование в самом Алжире 1 июля одобрило Эвианские соглашения с 99,72% поддержки. Два дня спустя Франция признала новое государство. Однако обещанные права на полезные ископаемые не были реализованы, и Франция проведет свое последнее ядерное испытание в алжирской пустыне четыре года спустя, в 1966 году.

Де Голль превратил Алжирскую Францию из самоочевидного факта середины 1950-х годов в экстремистский лозунг, который пять лет спустя произносили в основном "пьедс-нуар". Но к тому времени широкомасштабные интеграционистские силы, которые в 1958 году помогли де Голлю занять пост президента, были сведены к периферийному террористическому движению. 800 000 французских колонистов были изгнаны из Алжира новым режимом - сочетавшим в себе аспекты исламизма, социализма и арабского национализма - или брошены на произвол судьбы вскоре после подписания мирных соглашений. Опасаясь насилия, 150 000 из оставшихся 200 000 человек решили эмигрировать к 1970 году. Что касается алжирских мусульман, сохранивших верность Франции - харкисов, то уход из страны оставил их беззащитными перед репрессиями со стороны НФО, который считал их предателями. Около 40 000 смогли бежать во Францию, но десятки тысяч остались в Алжире и были уничтожены.

Де Голль рассматривал свой поступок как патриотическое служение делу восстановления национального самоуважения Франции и ее голоса в международных делах. Отсоединение Алжира позволило получить больше ресурсов для экономического развития и военной модернизации Франции. Приступив к этому процессу, он проявил ту же непримиримость, которая двигала его вперед с момента прибытия в Лондон в 1940 году.

Де Голль так и не ответил на несколько предложений проявить сострадание к французским поселенцам, бежавшим от того, что они считали своей родиной; также нет никаких записей о том, что он когда-либо обсуждал влияние своей алжирской политики на себя. Хотя он иногда выражал эмоции на публике - например, в речах в Байе и Париже в июне и августе 1944 года - де Голль придерживался практики никогда не позволять личным чувствам преобладать над чувством долга или требованиями исторического процесса, как он это видел. По его мнению, Алжир стал для Франции "сливом", изолировав ее среди союзников и предоставив Советскому Союзу и другим радикальным силам неотразимую возможность для вмешательства. Ампутация Алжира спасла жизнеспособность Пятой республики; это была цена, которую Франция должна была заплатить за возможность проводить собственную независимую внешнюю политику и реализовать видение де Голля о своей роли в формирующемся мировом порядке. Вряд ли он преувеличивал, когда в 1959 году, когда его политика в Алжире разворачивалась, он в частном порядке назвал ее "возможно... самой большой услугой, которую я окажу Франции". Де Голль бросил вызов истории, чтобы направить ее в другое русло.

Германия как ключ к политике Франции: Де Голль и Аденауэр

14 сентября 1958 года, через три месяца после вступления в должность премьер-министра, де Голль сделал важный шаг в продвижении политики примирения с Германией, начатой его предшественниками по Четвертой республике. Со времен Тридцатилетней войны каждая страна считала другую своим наследственным врагом. Только в двадцатом веке Франция и Германия сражались друг с другом в двух мировых войнах.

Следуя этой традиции, де Голль во время своего визита в Москву в 1944 году выступил за то, чтобы побежденная Германия была разделена на составляющие ее государства, а Рейнская область стала частью экономических владений Франции. Аналогичный план он представил своим европейским союзникам в 1945 году.

Но в 1958 году, вернувшись из изгнания, де Голль повернул вспять политику веков, начав франко-германское партнерство. Чтобы высвободить силы для более масштабных задач и создать блок, который мог бы привести к европейской автономии, де Голль пригласил канцлера Германии Конрада Аденауэра на ночлег в la Boisserie в Коломбей-ле-Де-Эглиз. Ни один другой лидер, ни иностранный, ни отечественный, никогда не получал подобного приглашения; когда посол Франции в Великобритании Жан Шовель предложил параллельный визит для премьер-министра Гарольда Макмиллана, де Голль дерзко сообщил ему, что Коломбей слишком мал для соответствующей встречи.

Любезности, оказанные Аденауэру - такие как личное проведение его по дому - были символом того значения, которое де Голль придавал новым отношениям. Другим жестом в отношении Аденауэра, не менее уникальным, было проведение их дискуссий без присутствия помощников и в основном на немецком языке. Действительно, этикет всей встречи был искусно срежиссирован, чтобы обратиться к психологии гостя и позволить двум пожилым людям, родившимся в XIX веке, чувствовать себя непринужденно друг с другом, соблюдая традиционные правила вежливости.

Конкретные соглашения между ними не были ни предложены, ни заключены. Вместо этого, спустя всего тринадцать лет после окончания Второй мировой войны, де Голль стремился полностью перевернуть прошлые отношения между странами. Он не предлагал взаимного стирания воспоминаний, многие из которых обязательно останутся. Но вместо многовековой вражды он предложил французскую поддержку реабилитации Германии и ее стремлению к европейской идентичности. Кроме того, он предложил установить тесные отношения, способствующие балансу сил и единству Европы. Взамен он попросил Германию признать существующие европейские границы (включая Польшу) и положить конец стремлению Германии доминировать в Европе. Как он выразился позже в своих мемуарах:

Франции, со своей стороны, нечего требовать от Германии в отношении единства, безопасности или ранга, но она может помочь реабилитировать своего бывшего агрессора. Она сделала бы это - с каким великодушием! - во имя антанты, которая будет установлена между двумя народами, во имя баланса сил, единства и мира в Европе. Но чтобы оправдать свою поддержку, она будет настаивать на выполнении определенных условий с немецкой стороны. Это были: признание существующих границ, позиция доброй воли в отношениях с Востоком, полный отказ от атомных вооружений и неослабевающее терпение в отношении воссоединения [Германии].

То, что де Голль потребовал в качестве "услужливой цены" за эту революционную реконфигурацию французской внешней политики, было отказом от традиционной внешней политики национальной Германии, с которой де Голль столкнулся в молодости. Аденауэр пошел навстречу основным тенденциям Организации Североатлантического договора как открывающим Германии дорогу в европейскую систему. Для обоих мужчин это был шаг в будущее.

Де Голль и Атлантический альянс

Сопоставимая трансформация устоявшихся политических тенденций с еще большим влиянием на мировой порядок произошла с созданием Атлантического альянса. В конце Второй мировой войны Америка вышла из своей исторической изоляции и стала играть беспрецедентную глобальную роль. Ее 6 процентов мирового населения занимали экономическое превосходство; она обладала половиной мирового промышленного потенциала и монополией на атомное оружие.

До этого времени поведение Америки на международной арене за пределами Западного полушария сводилось к сплочению только против стратегических угроз и уходу в изоляцию, когда уменьшение опасности делало это безопасным. Теперь же, в период между 1945 и 1950 годами, в рамках двух великих инициатив - НАТО и плана Маршалла - Америка отказалась от прежней модели поведения и взяла на себя постоянную роль в мировых делах. Новая модернистская штаб-квартира ООН, расположенная вдоль Ист-Ривер в центре Манхэттена, символизировала, что Америка стала частью международного порядка.

Новые инициативы по-прежнему основывались на предпосылках о природе международных отношений, которые были столь же уникальными и даже идиосинкразическими, как и сама американская история: сотрудничество между странами было естественным, всеобщий мир был неотъемлемым результатом международных отношений, а принципиальное разделение труда обеспечивало адекватную мотивацию и ресурсы для ведения Атлантического союза.

Исторический опыт де Голля привел его к диаметрально иным выводам. Он руководил страной, которая стала осторожной из-за слишком большого количества разрушенных энтузиазмов, скептической из-за слишком большого количества мечтаний, оказавшихся хрупкими, и обусловленной ощущением не национальной мощи или сплоченности, а скрытой уязвимости. Он также не верил, что мир является естественным состоянием государств: «Мир полон противоборствующих сил. . . Соревнование усилий - это условие жизни... Международная жизнь, как и жизнь вообще, - это борьба».

Вашингтон, уверенный в доминировании Америки, сосредоточился на ближайших, практических задачах; он призывал к созданию структуры альянса, которая, во имя интеграции, поощряла бы совместные действия союзников и препятствовала автономным инициативам. Де Голль, управляя страной, измученной поколениями международных и гражданских конфликтов, настаивал на том, что способ сотрудничества так же важен, как и цель. Франция, если она хочет восстановить свою идентичность, должна восприниматься как действующая по выбору, а не по принуждению, и поэтому ей необходимо сохранить свободу действий.

Проникнутый этими убеждениями, де Голль отвергал любой взгляд на НАТО, который ставил бы французские войска под международное командование, или взгляд на Европу, который растворял бы французскую идентичность в наднациональных институтах. Он предостерегал против наднационального подхода, который (как будто "самоотречение отныне является единственной возможностью и даже единственным стремлением") противоречит национальному характеру и целям Франции.

Парадоксально, но де Голль считал эту точку зрения совместимой с объединенной Европой - "чтобы постепенно по обе стороны Рейна, Альп и, возможно, Ла-Манша образовался самый мощный, процветающий и влиятельный комплекс в мире". Даже если он всегда подтверждал практическую важность американского альянса, он сомневался, что он применим ко всем вызовам, актуальным для Франции. В частности, он сомневался, что Америка сможет или захочет сохранить свои тотальные обязательства перед Европой на неопределенный срок - особенно в области ядерного оружия.

Утвердительный стиль де Голля был результатом сочетания личной уверенности и исторического опыта, смягченного осознанием того кошмара, в котором неожиданности сформировали центральный опыт Франции. В отличие от них, американские лидеры, хотя лично они вели себя скромно, основывали свои взгляды на уверенности в том, что они владеют будущим.

Во время визита в Париж в 1959 году президент Эйзенхауэр обратился к французским оговоркам с вопросом: «Почему вы сомневаетесь, что Америка определит свою судьбу с Европой?» Это был странный вопрос в свете поведения Вашингтона по отношению к Великобритании и Франции во время Суэцкого кризиса несколькими годами ранее. Избегая искушения затронуть тему Суэца, де Голль напомнил Эйзенхауэру, что в Первой мировой войне Америка пришла на помощь только после того, как Франция три года терпела смертельную опасность, и что Америка вступила во Вторую мировую войну только после того, как Франция уже была оккупирована. В ядерный век оба вмешательства были бы слишком поздними.

Географическая уязвимость Франции также беспокоила де Голля. Он выступал против различных схем переговоров о выводе американских войск из Центральной Европы, среди которых наиболее заметной была схема, выдвинутая Джорджем Кеннаном в лекциях Рейта в 1957 году. Де Голль отвергал любой симметричный вывод войск с разделительных линий в Европе, поскольку это оставило бы американские войска слишком далеко, а советскую армию - слишком близко: «Если разоружение не охватит зону, которая находится так же близко к Уралу, как и к Атлантике, как будет защищена Франция?»

Оценка де Голлем советского вызова стала очевидной, когда в 1958 году советский премьер Никита Хрущев повторил ультиматум, угрожающий союзникам доступом в Берлин. Де Голль был непреклонен и отказался вести переговоры под угрозой. С характерным красноречием он объяснил этот вызов советской внутренней системой:

В этом грохоте обвинений и требований, организованных Советами, есть нечто настолько произвольное и искусственное, что напрашивается вывод, что это либо преднамеренное высвобождение бешеных амбиций, либо желание отвлечь внимание от больших трудностей. Эта вторая гипотеза кажется мне тем более правдоподобной, что, несмотря на принуждения, изоляцию и акты силы, которыми коммунистическая система окружает страны, находящиеся под ее игом... на самом деле ее пробелы, ее нехватка, ее внутренние провалы, и прежде всего ее характер бесчеловечного угнетения, все больше ощущаются элитой и массами, которых все труднее обмануть и подчинить".

Исходя из этой оценки, де Голль был готов к сотрудничеству во всех случаях, когда, по его мнению, французские и американские интересы действительно совпадали. Так, во время Кубинского ракетного кризиса 1962 года американские официальные лица были поражены всесторонней поддержкой де Голля их силовой реакции на советское размещение баллистических ракет в островном государстве; действительно, это была самая безоговорочная поддержка, оказанная им любым союзным лидером. Когда Дин Ачесон, бывший государственный секретарь, выступавший в качестве специального эмиссара президента Кеннеди, подтвердил неизбежность блокады Кубы и предложил ему провести брифинг в Белом доме, де Голль отказался на том основании, что, когда великий союзник действует в трудную минуту, эта срочность сама по себе является достаточным оправданием.

Ядерный директорат

После вступления в должность де Голль ускорил существующую французскую военную ядерную программу. В течение нескольких месяцев он начал свою атлантическую политику с предложения реорганизовать НАТО по вопросу ядерной стратегии. Соединенные Штаты имели серьезные возражения против независимых европейских ядерных сил в принципе; по мнению Вашингтона, такие силы не нужны и должны быть интегрированы в планы НАТО и объединенные командования; они рассматривались как отвлечение от обычных сил, предпочитаемых Америкой. Де Голль рассматривал воздержание от развития крупного военного потенциала как форму психологического отречения. 17 сентября 1958 года он направил Эйзенхауэру и Макмиллану предложение о трехстороннем соглашении между Францией и двумя ядерными державами НАТО: Великобританией и Соединенными Штатами. Чтобы предотвратить втягивание каждой страны в ядерную войну против ее воли, де Голль предложил предоставить каждой из них право вето на применение ядерного оружия, кроме как в ответ на прямое нападение. Кроме того, трехсторонний директорат должен был разработать общую стратегию для конкретных глобальных регионов за пределами Европы.

Задумывал ли де Голль создание директората как временную меру, пока французский ядерный арсенал не станет достаточно мощным для автономной стратегии? Или он стремился к новым и беспрецедентным отношениям с Вашингтоном и Лондоном, которые обеспечили бы Франции особую роль лидера на континенте, основанную на ядерном оружии? Ответ на этот вопрос никогда не будет известен, потому что, что удивительно, предложение о создании директората так и не получило ответа.

Эйзенхауэр и Макмиллан имели дело с де Голлем в Алжире, когда он еще был претендентом на лидерство - и, следовательно, не мог реализовать свои взгляды в одностороннем порядке. Поэтому они считали, что могут позволить себе игнорировать его без последствий. Однако их тактика имела смысл только при условии, что де Голль вел себя величественно легкомысленно и не имел практической альтернативы. Эти предположения оказались ошибочными.

Для де Голля этот вопрос лежал в основе роли Франции в мире. Его решимость сохранить контроль над решениями, влияющими на судьбу его нации, была центральной чертой его стратегии.

Де Голль отреагировал на молчание американцев и британцев, продемонстрировав, что, по сути, у него есть варианты. В марте 1959 года он вывел французский средиземноморский флот из состава объединенного командования НАТО; в июне того же года он приказал убрать американское ядерное оружие с французской земли; в феврале 1960 года Франция провела свое первое ядерное испытание в алжирской пустыне; а в 1966 году он вообще вывел Францию из структуры командования НАТО. Он, должно быть, считал, что у Великобритании и США не будет иного выбора, кроме как поддержать его в случае советского нападения, пока он сохраняет свободу принятия решений.

В телевизионном выступлении 19 апреля 1963 года де Голль объяснил причины, побудившие его быстро перейти к созданию независимых сил ядерного сдерживания:

Чтобы разубедить нас, как всегда одновременно раздаются голоса неподвижности и демагогии. 'Это бесполезно', - говорят одни. 'Это слишком дорого', - говорят другие... Но на этот раз мы не позволим рутине и иллюзиям пригласить вторжение в нашу страну. Более того, посреди напряженного и опасного мира, в котором мы живем, наш главный долг - быть сильными и быть самими собой".

24 августа 1968 года Франция провела первое испытание термоядерной (водородной) бомбы. Теперь она технологически стала полноценной ядерной державой.

Гибкое реагирование и ядерная стратегия

В 1961 году недавно вступивший в должность президент Джон Ф. Кеннеди приказал пересмотреть американскую оборонную политику. Он был особенно озабочен изменением распространенной в то время доктрины массированного возмездия (впервые выдвинутой госсекретарем Эйзенхауэра Джоном Фостером Даллесом), которая провозглашала, что Соединенные Штаты будут противостоять агрессии посредством подавляющего ядерного возмездия в местах по собственному выбору.

До тех пор, пока Соединенные Штаты обладали значительно превосходящим ядерным арсеналом, доктрина была весьма правдоподобной, хотя даже тогда возникали вопросы о возможной готовности Америки реально использовать такое оружие в любой ситуации. С расширением советского ядерного потенциала доверие к массированному возмездию уменьшилось; союзники сделали вывод из собственной нерешительности в применении ядерного оружия, что Америка будет так же сдержана.

В то же время Великобритания, чье ядерное оружие должно было доставляться в основном самолетами, опасалась, что растущая советская противовоздушная оборона может поставить под угрозу способность Великобритании нанести ответный удар. Поэтому она стремилась приобрести американское оружие, находившееся тогда в процессе разработки: противоракету воздушного базирования под названием "Скайболт". Сначала Кеннеди преодолел сопротивление своего министра обороны Роберта Макнамары, который был против автономного ядерного потенциала в принципе.

Кеннеди вскоре изменил свое мнение. Одновременное функционирование различных автономных сил казалось ему и, прежде всего, Макнамаре слишком опасным, и он настаивал на том, чтобы страны-союзники полностью отказались от своих ядерных сил. В июле 1962 года Макнамара выступил с заявлением против независимых ядерных сил: «ограниченный ядерный потенциал, действующий независимо, опасен, дорог, подвержен устареванию и не заслуживает доверия как средство сдерживания».

Обеспокоенность по поводу полезности независимых британских ядерных сил никогда ранее не поднималась на поверхность; особые отношения с Америкой, казалось, исключали автономные ядерные действия Великобритании. Но в ноябре 1962 года Макнамара отменил американо-британскую программу Skybolt - якобы по техническим причинам. В Британии отмена программы "Скайболт" была воспринята с негодованием, как ликвидация статуса ядерной державы и как подрыв особого статуса Британии среди американских альянсов.

На встрече в Нассау в декабре 1962 года президент Кеннеди и премьер-министр Макмиллан пришли к компромиссу: Соединенные Штаты предложили Британии помощь в строительстве подводных лодок "Поларис", ракеты которых были бы способны преодолеть советскую противовоздушную оборону. Подводные лодки будут находиться под командованием НАТО, но в случаях, связанных с "высшими национальными интересами", Британия сможет использовать их автономно. Аналогичное соглашение было предложено Франции.

Макмиллан согласился, полагаясь на оговорку о "высших национальных интересах", чтобы дать Британии свободу действий, поскольку автономное применение ядерного оружия по определению будет иметь место только в случае, когда речь идет о высшем национальном вызове.

Реакция де Голля была прямо противоположной. Он воспринял соглашение в Нассау как оскорбление, тем более что оно было сообщено ему публично, без каких-либо предварительных консультаций. На пресс-конференции 14 января 1963 года он отверг американское предложение так же публично, как и получил его, едко заметив: «Конечно, я говорю об этом предложении и соглашении только потому, что они были опубликованы и их содержание известно».

В этом процессе де Голль также отверг мнение Кеннеди о том, что атлантические отношения должны быть основаны на концепции двух опор, а европейская опора должна быть организована по наднациональному принципу: «Такая система, несомненно, оказалась бы бессильной вести за собой народы, и для начала наш собственный народ, в тех областях, где речь идет об их душах и плоти».

Наконец, на той же пресс-конференции несмотря на то, что Макмиллан старательно добивался его в течение двух предыдущих лет, де Голль наложил вето на членство Великобритании в Европейском экономическом сообществе, тем самым подрывая собственную великую стратегию Макмиллана и американскую концепцию двухстороннего партнерства.

Что такое альянс?

Альянсы исторически создавались для установления соответствия между возможностями страны и ее намерениями пятью способами: 1) собрать силы, достаточные для поражения или сдерживания возможного агрессора; 2) передать этот потенциал; 3) провозгласить обязательства, выходящие за рамки расчета силовых отношений - если бы они были однозначными, не требовалось бы такого формального выражения; 4) определить конкретный casus belli; и 5) устранить, как средство дипломатии в кризисной ситуации, любые сомнения относительно намерений сторон.

Все эти традиционные цели были изменены появлением ядерного оружия. Для стран, полагающихся на ядерные гарантии Америки, никакое развертывание сил сверх тех, что уже были развернуты, не имело смысла; все зависело от надежности американских заверений. Поэтому усилия по укреплению НАТО путем наращивания обычных вооруженных сил союзников так и не достигли своей цели. Союзники не считали, что обычные вооружения значительно увеличивают общую мощь, и никогда не выполняли свои обязательства по обычным вооружениям, отчасти из-за страха, что таким образом они могли бы сделать американскую ядерную мощь бесполезной. Когда они все же принимали участие в американских военных действиях - например, в Афганистане и Ираке - это было не столько преследованием своих стратегических интересов в этих странах, сколько средством продолжения защиты под американским ядерным зонтиком.

Де Голль действовал на стыках этих амбивалентностей. Чтобы оправдать независимые французские силы ядерного сдерживания, он ссылался на неопределенность, присущую ядерным гарантиям. Но он продолжал бы курс на ядерную автономию независимо от формулировок американских гарантий. Для де Голля лидерство было выработкой национальной цели на основе тщательного анализа сочетания существующих отношений власти с исторической эволюцией. Если бы Франция полагалась на "иностранное оружие" в обеспечении своей безопасности, писал он в своих военных мемуарах, "это отравило бы ее душу и жизнь многих поколений". В 1960-е годы он стремился восстановить мощную армию с независимым ядерным сдерживанием, что позволило бы его стране выполнить свой долг по формированию будущего. Вспомогательная роль никогда не была бы уместна для Франции. И это был моральный, а не технический вопрос:

Что касается ближайшего будущего, то, во имя чего некоторые из сыновей [Франции] должны были быть выведены на борьбу, уже не принадлежащую ей? Какой смысл снабжать вспомогательными войсками войска другой державы? Нет! Для того чтобы усилия оправдали себя, необходимо было вернуть в войну не просто французов, но Францию.

По мнению де Голля, международные обязательства были по своей сути условными по двум причинам: обстоятельства, в которых они могут развиваться, по определению непредсказуемы, а сами обязательства будут меняться в зависимости от изменений в геополитической обстановке или восприятия лидеров. В результате де Голль, с одной стороны, был одним из самых твердых сторонников Атлантического союза, когда существовал реальный советский вызов международному порядку, как во время Кубинского ракетного кризиса 1962 года или советского ультиматума о статусе Берлина. Но, с другой стороны, он никогда не отказывался от своего настаивания на свободе своей страны судить о последствиях тех или иных событий по мере их возникновения.

Американская концепция НАТО сохраняла мир во всем мире на протяжении более полувека. Президенты США относились к альянсам как к форме юридического договора, который должен выполняться на основе квази-юридического анализа условий Альянса. Суть договора заключалась в единообразии обещанного ответа на вызов, который рассматривался как недифференцированный по отношению к Альянсу в целом. Для де Голля суть альянсов заключалась в душе и убеждениях его страны.

Президент Никсон положил конец теоретическим спорам о контроле над ядерным оружием, и напряженность между Францией и США существенно снизилась. После этого автономные французские ядерные силы развивались без противодействия со стороны Соединенных Штатов и с эпизодической помощью, когда это было совместимо с американским законодательством. Хотя Французская Пятая Республика начала ряд обычных военных операций - особенно в Африке и на Ближнем Востоке - она никогда не угрожала самостоятельным применением своего ядерного оружия, а ядерная политика США и Франции варьировалась от совместимой до скоординированной. Продолжая идти по пути, проложенному де Голлем, Франция сохранила голлистскую автономию своей ядерной стратегии и тесную координацию с США.

Конец президентства

К концу 1960-х годов де Голль возродил Францию, восстановил ее институты, устранил последствия алжирской войны и стал центральным участником нового европейского порядка. Он поставил Францию в положение, позволяющее предотвращать международную политику, которая ей была неприятна, в то же время способствуя созданию ряда соглашений, в управлении которыми Франция стала незаменимой. Ришелье заложил основы этого стиля государственного управления в XVII веке; в XX веке де Голль возродил его.

После десяти лет пребывания на посту президента де Голль выполнил доступные ему исторические задачи, и ему оставалось управлять повседневными событиями. Но не такие обыденные дела были причиной его легендарного путешествия. Наблюдатели начали замечать, что в нем поселилась скука, почти меланхолия. В 1968 году тогдашний канцлер Германии Курт Георг Кизингер рассказал мне об одном разговоре, в котором де Голль намекнул на отставку: "Веками мы и немцы путешествовали по миру, обычно соперничая, в поисках спрятанного сокровища только для того, чтобы обнаружить, что никакого сокровища нет, и нам осталась только дружба". Начались спекуляции по поводу очередного ухода из общественной жизни и возможной преемственности.

Но история не позволила одиссее де Голля просто остановиться. В мае 1968 года студенческий бунт, переросший во всеобщий протест - одно из проявлений общеевропейского движения - охватил большую часть Парижа. Студенты заняли Сорбонну, где украсили окна и колонны маоистскими плакатами. Они возвели баррикады в Латинском квартале и вступили в уличные бои с полицией. Повсюду граффити провозглашали анархические чувства протестующих: «Запрещено запрещать». Воодушевленные студентами и чувствуя бездействие правительства, профсоюзы начали общенациональную забастовку.

Конец президентства де Голля казался неизбежным. Франсуа Миттеран и Пьер Мендес Франс - два олицетворения предыдущих режимов - начали предварительные переговоры о преемственности, причем первый был намечен на пост президента, а второй - на пост премьер-министра. Премьер-министр Жорж Помпиду начал переговоры с протестующими, хотя с какой целью - организовать переходный период или заменить де Голля - так и не было ясно. В Вашингтоне государственный секретарь Дин Раск сообщил президенту Джонсону, что дни де Голля сочтены.

Но де Голль не задумывал государство как центральный элемент возрождения Франции, чтобы позволить распустить его власть в маневрах в стиле Третьей республики. 29 мая, в среду, он внезапно покинул Париж вместе с женой и вылетел в Баден-Баден, чтобы встретиться с генералом Жаком Массу, командующим французским гарнизоном в Западной Германии времен холодной войны.

Массу был командиром французских десантников в Алжире и имел все основания чувствовать себя преданным де Голлем. Более того, де Голль фактически отстранил его от командования за публичное заявление о том, что он не будет автоматически выполнять приказы главы государства. Но в Алжире он также познакомился с национальным мифом, которым де Голль наполнил свои действия и который оказался достаточно сильным, чтобы вернуть верность Массу. Когда де Голль намекнул на отставку, Массу ответил, что его долг - не покидать арену и одержать победу. Президент не имел права бежать, когда фронт сражения находился внутри Франции. Время для отставки может прийти, но не сейчас; долг требовал, чтобы он продолжал борьбу - предприятие, в котором он имел полную поддержку Массу.

С этим заверением в руках де Голль прилетел в Париж и восстановил государственную власть - в основном без применения силы. Как и во время своего прихода к руководству Францией десятилетием ранее, он решил бросить вызов политической структуре путем обращения к французской общественности - на этот раз путем призыва к новым национальным выборам, а не путем принятия чрезвычайных полномочий - и несмотря на то, что поддержка Массу обеспечила ему последнее обращение к армии (к которой ему так и не пришлось прибегнуть).

На следующий день де Голль выступил перед массовой демонстрацией на площади Согласия, в которой приняли участие не менее 400 000 человек, собравшихся для поддержания общественного порядка. Лидеры Свободной Франции, Третьей и Четвертой республик и Сопротивления сплотились вокруг де Голля и, как следствие, конституционного порядка Пятой республики. Париж не видел такого выражения единства со времен марша в августе 1944 года, который де Голль провел по Елисейским полям на следующий день после освобождения города.

Помпиду, прочитав сигналы на следующий день после митинга, сразу же предложил свою отставку. Затем, через день, он попытался отозвать его - только для того, чтобы помощник де Голля сообщил ему, что Морис Куве де Мюрвиль был назначен на его место часом ранее. На последующих выборах сторонники де Голля получили подавляющее большинство - первое абсолютное большинство для одной политической группировки за всю историю Французской Республики.

Единственной проблемой, оставшейся для де Голля, было управление его уходом. Утверждать, что должность стала слишком обременительной, было несовместимо с позой, которая вознесла его из низкого чина бригадного генерала в царство мифов. Но отставка после политического поражения также была несовместима с этим мифом.

Де Голль выбрал в качестве средства передвижения технический вопрос. Национальный референдум был назначен по поводу двух мер по реформированию провинций, которые некоторое время задерживались в законодательном календаре. Хотя ни одна из них не имела конституционного значения, де Голль объявил о предпочтениях в формулировке каждой меры, которые было трудно согласовать с другой. Референдум был назначен на 27 апреля 1969 года, воскресенье. Перед отъездом в свой обычный уик-энд в Коломбей-ле-Де-Эглиз де Голль приказал упаковать свои вещи и бумаги.

Де Голль объявил из Коломбея, что уходит с поста президента на следующий день после проигрыша на референдуме, не предложив никаких объяснений. Он больше не возвращался в Елисейский дворец и не делал никаких публичных заявлений. Когда позже де Голля спросили, почему он выбрал именно эти вопросы в качестве повода для ухода с поста президента, он ответил: "Из-за их тривиальности".

Моя последняя встреча с де Голлем произошла четырьмя неделями ранее в связи с похоронами президента Эйзенхауэра в марте 1969 года. Де Голль объявил о своем намерении присутствовать, и Никсон попросил меня встретить его в аэропорту от имени президента. Он прибыл около восьми часов вечера, то есть в два часа ночи по парижскому времени. Он выглядел очень уставшим. Я сообщил ему о некоторых технических мерах, которые Никсон принял для облегчения его поездки, особенно в части организации связи для него. Я говорил по-английски, и он ответил на английском, который он использовал только в редких случаях: "Пожалуйста, поблагодарите президента за то, как он приветствовал меня, и за все любезности, которые он оказал". Дальнейшего разговора не было.

На следующий день де Голль провел час с Никсоном, а затем посетил прием в Белом доме для иностранных лидеров и вашингтонских высокопоставленных лиц, присутствовавших на похоронах. Присутствовали около шестидесяти глав государств и премьер-министров, а также члены Конгресса и другие американские лидеры. Среди вашингтонского контингента было довольно много либералов, которые в принципе не испытывали особого энтузиазма по отношению к де Голлю.

Когда прием уже шел полным ходом, прибыл де Голль в форме французского бригадного генерала. Его присутствие изменило характер мероприятия. Сцена разрозненных групп, занятых случайным общением, собралась в круг вокруг де Голля, что заставило меня заметить помощнику, что я надеюсь, что де Голль не отойдет к окну, чтобы не опрокинуть всю комнату. Казалось, он вежливо, но с минимальной заинтересованностью отвечал на комментарии и вопросы; он приехал выразить уважение Франции Эйзенхауэру, а не для того, чтобы поболтать. Спустя не более пятнадцати минут он подошел к Никсону, чтобы выразить свое сочувствие, и покинул приемную, чтобы отправиться в аэропорт.

Через месяц он вышел на пенсию.

Характер государственного мышления де Голля

Сегодня американцы часто вспоминают де Голля - если вообще вспоминают - как карикатуру: эгоистичный французский лидер с манией величия, вечно обиженный на реальные и воображаемые обиды. Как правило, он был занозой в боку своих коллег. Черчилль периодически гневался на него. Рузвельт строил планы по его маргинализации. В 1960-е годы администрации Кеннеди и Джонсона постоянно враждовали с ним, считая его политику хронической оппозицией американским целям.

Критика была небезосновательной. Де Голль мог быть надменным, холодным, резким и мелочным. Как лидер он излучал мистику, а не тепло. Как человек, он вызывал восхищение, даже благоговение, но редко привязанность.

Однако в своей государственной деятельности де Голль остается исключительным. Ни один лидер двадцатого столетия не демонстрировал большего дара интуиции. По каждому главному стратегическому вопросу, стоявшему перед Францией и Европой на протяжении не менее трех десятилетий, вопреки подавляющему консенсусу, де Голль рассудил правильно. Его необыкновенная прозорливость сочеталась с мужеством действовать в соответствии со своей интуицией, даже когда последствия казались политическим самоубийством. Его карьера подтвердила римскую максиму о том, что фортуна благоволит храбрым.

Уже в середине 1930-х годов, в то время как остальные французские военные придерживались стратегии статической обороны, де Голль понял, что в следующей войне все решат моторизованные наступательные силы. В июне 1940 года, когда почти весь французский политический класс пришел к выводу, что сопротивление немцам бесполезно, де Голль высказал противоположное суждение: рано или поздно Соединенные Штаты и Советский Союз будут втянуты в войну, их объединенная мощь в конце концов одолеет гитлеровскую Германию, и поэтому будущее на стороне союзников. Но, настаивал он, Франция сможет сыграть свою роль в будущем Европы только в том случае, если восстановит свою политическую душу.

После освобождения Франции он вновь пошел на разрыв со своими соотечественниками, признав, что зарождающаяся политическая система не соответствует требованиям. Поэтому он отказался оставаться во главе временного правительства, резко уйдя в отставку с главенствующего поста, который он так тщательно создавал во время службы в военное время. Он удалился в свой дом в Коломбей-ле-Де-Эглиз, рассчитывая, что его призовут обратно, если наступит предсказанный им политический паралич.

Этот благоприятный момент наступил лишь через двенадцать лет. На фоне надвигающейся гражданской войны де Голль осуществил преобразование французского государства, которое восстановило стабильность, отсутствовавшую на протяжении всей его жизни. Одновременно, при всей своей ностальгии по исторической славе Франции, он безжалостно вычеркнул Алжир из политического тела, придя к выводу, что его сохранение будет фатальным.

Государственная мудрость де Голля уникальна. Непоколебимая в своей приверженности национальным интересам Франции, трансцендентная в своем наследии, его карьера дала мало формальных уроков по формированию политики, никаких подробных указаний, которым следовало бы следовать в конкретных обстоятельствах. Но наследие лидерства должно быть вдохновляющим, а не только доктринальным. Де Голль вел и вдохновлял своих последователей примером, а не предписаниями. Более чем через полвека после его смерти французскую внешнюю политику все еще можно адекватно назвать "голлистской". А его жизнь - это пример того, как великие лидеры могут преодолевать обстоятельства и ковать историю.

Де Голль и Черчилль в сравнении

В первой главе этой книги содержатся размышления о классификации великих лидеров как пророков или государственных деятелей. Пророк определяется своим видением, государственный деятель - аналитическими способностями и дипломатическим искусством. Пророк стремится к абсолюту, и для него компромисс может быть источником унижения. Для государственного деятеля компромисс может быть этапом на пути, состоящем из сопоставимых корректировок и накопления нюансов, но направляемом видением цели.

Де Голль определял свои цели в провидческом режиме пророка, но его исполнение было в режиме государственного деятеля, жесткого и расчетливого. Его стиль ведения переговоров заключался в том, чтобы действовать в одностороннем порядке, чтобы создать свершившийся факт, и вести переговоры в основном о модификации своих целей, а не об их изменении. Он придерживался этого стиля даже по отношению к Уинстону Черчиллю, от которого в 1940 году он полностью зависел в финансовой и дипломатической поддержке и которому он был обязан своим положением и продолжением пребывания на посту.

Одним из показателей величия Черчилля было то, что он признал способности де Голля сразу после прибытия последнего в Англию без ресурсов, оружия, электората и даже языка, и принял его в качестве лидера Свободных французов, существовавших тогда как политическая сила в основном в воображении одного француза. Вскоре он узнал, что это воображение хранило память о веках воинственного соперничества между их двумя нациями, и что де Голль считал британское доминирование на сопредельных с Европой театрах, таких как Ближний Восток или Африка, достойным сожаления, даже оскорбительным.

Тем не менее, несмотря на их периодически возникающие серьезные конфликты, Черчилль поддерживал де Голля по ключевым вопросам. Без его поддержки де Голль не смог бы выдержать противодействие Рузвельта, которое продолжалось до самых ворот Парижа.

Черчилль поддержал создание Свободной Франции как пережиток его глубокого и романтического опыта франко-британского альянса в Первой мировой войне, который завершился предложением Великобритании официально объединить два государства, когда Франция стояла на краю катастрофы во Второй. Черчилль поддерживал и укреплял эту приверженность по мере того, как де Голль превращался из удобства в величие.

Оба этих гиганта лидерства обладали необычными аналитическими способностями и особым чутьем на нюансы исторической эволюции. Тем не менее, они оставили разное наследие и черпали из разных источников. Черчилль вырос из участия в британской политике; как и де Голль, он понимал свое время и перспективы лучше - и шел на больший риск - чем почти все его современники. Поскольку его видение опережало понимание его нации, ему пришлось ждать высшей должности, пока вызовы, с которыми столкнулись его современники, не подтвердили его предвидение. Когда его час наконец настал, он смог провести свой народ через самый тяжелый период благодаря своему характеру, который вызывал уважение и привязанность, а также потому, что он рассматривал усилия, которые им пришлось приложить, как часть непрерывной британской истории, которую он смог передать с уникальным мастерством. Он стал символом их стойкости и триумфа.

Если Черчилль рассматривал свое лидерство как возможность процветания британского народа и кульминации его истории, то де Голль представлял себя как единичное событие, призванное поднять его народ к величию, которое было значительно рассеяно. Вызывающе несовместимый с временем, в котором он жил, де Голль стремился к консенсусу, провозглашая моральную и практическую важность исчезнувшего величия; он апеллировал не столько к историческому континууму, сколько к тому, что было веками ранее и может быть снова. Этим повествованием он помог Франции оправиться от падения, а затем привел ее к новому видению самой себя. Как описал его Андре Мальро, он был "человеком позавчерашнего и послезавтрашнего дня".

В XVII веке Ришелье разрабатывал политику великого государства, но делал это от имени короля, которого нужно было убедить в правильности курса. Де Голль должен был определить концепцию, пока он находился в процессе ее реализации, и именно французский народ он должен был убедить на разных этапах. Поэтому его высказывания не носят характер максим; они предназначены не столько для того, чтобы направлять, сколько для того, чтобы вдохновлять. И он всегда говорил о себе в третьем лице, как будто его взгляды не были его собственными, а должны были восприниматься как выражение судьбы.

Хотя и Черчилль, и де Голль спасли свои общества и народы, в их стилях руководства была фундаментальная разница. Черчилль отражал квинтэссенцию британского лидерства, которое основано на высоком, но не исключительном уровне коллективной деятельности, из которого, при удаче, в момент большой необходимости может появиться исключительная личность. Лидерство Черчилля было экстраординарной эманацией традиции, соответствующей обстоятельствам; его личный стиль был энергичным и пропитанным восхитительным юмором. Лидерство де Голля было не развитием исторического процесса, а уникальным выражением личности и особого набора принципов. Его юмор был сардоническим, призванным подчеркнуть своеобразие, а также неповторимость его предмета. Если Черчилль рассматривал свое лидерство как кульминацию исторического процесса и личное удовлетворение, то де Голль относился к своей встрече с историей как к долгу, который должен быть рожден как бремя, отделенное от любого личного удовлетворения.

В 1932 году сорокадвухлетний де Голль, служивший в то время майором во французской армии, далекий от возможного личного возвышения, набросал концепцию величия не для слабонервных:

Отстраненность, характер, олицетворение величия - эти качества ... окружают престижем тех, кто готов нести бремя, слишком тяжелое для низших смертных. Цена, которую им приходится платить за лидерство, - это постоянная самодисциплина, постоянный риск и вечная внутренняя борьба. Степень страданий зависит от темперамента человека, но она не может быть менее мучительной, чем волосяная рубашка кающегося. Это помогает объяснить те случаи абстиненции, которые иначе так трудно понять. Постоянно случается, что люди с непрерывным послужным списком успеха и публичных оваций внезапно слагают с себя ношу... Довольство, спокойствие и простые радости, которые называются счастьем, не даются тем, кто занимает властные позиции. Выбор должен быть сделан, и он нелегок: откуда это смутное чувство меланхолии, которое витает вокруг юбок величества... Однажды кто-то сказал Наполеону, когда они смотрели на старый и благородный памятник: "Как он печален!" «Да, - последовал ответ, - печален, как величие».

За тайной

Шарль де Голль привлекал поклонников, которые были ему полезны, но отношения с ним не предполагали ни взаимности, ни постоянства. Он вошел в историю как одинокая фигура - отстраненная, глубокая, мужественная, дисциплинированная, вдохновляющая, приводящая в ярость, полностью преданная своим ценностям и видению и отказывающаяся принижать их личными эмоциями. Будучи военнопленным в Германии во время Первой мировой войны, он записал в своем дневнике: «Нужно стать человеком с характером. Лучший способ добиться успеха в действиях - это уметь вечно властвовать над собой».

И все же. Размышляя о смене времен года в Коломбее в середине 1950-х годов, де Голль закончил свои военные мемуары стихотворением, в котором единственный раз за все время своего творчества он использовал личное местоимение: "По мере того как возраст торжествует, природа становится ближе ко мне. Каждый год, в четыре сезона, которые являются столькими уроками, я нахожу утешение в ее мудрости". Весна делает все ярким, "даже снежные хлопья", и делает все молодым, "даже поникшие деревья". Лето провозглашает славу щедрости природы. Природа уходит на покой осенью, все еще прекрасная в своем "одеянии из пурпура и золота". И даже зимой, когда все "бесплодно и замерзло... совершается тайный труд", подготавливая почву для нового роста, возможно, даже воскресения:

Старая Земля, изношенная веками, измученная дождями и бурями, истощенная, но готовая производить все, что необходимо для продолжения жизни!

Старая Франция, отягощенная историей, измученная войнами и революциями, бесконечно колеблющаяся от величия к упадку, но возрождающаяся век за веком благодаря гению обновления!

Старик, измученный испытаниями, отрешенный от человеческих дел, чувствующий приближение вечного холода, но всегда наблюдающий в тени за отблеском надежды!

Кажущаяся непробиваемой броня де Голля скрывала глубокий резервуар эмоций, даже нежность, которую мы можем увидеть наиболее отчетливо в его отношениях с дочерью-инвалидом Анной.

У Анны был синдром Дауна, но Шарль и Ивонна де Голль решили воспитывать ее в своем доме, бросив вызов современной практике отправки детей-инвалидов на воспитание в психиатрическую больницу. На фотографии 1933 года запечатлена нежность их отношений: Де Голль и Анна сидят на пляже, он в возрасте сорока двух лет, одетый в темный костюм-тройку с галстуком и шляпой, лежащей на боку - в форме даже в гражданской одежде - и она в белой пляжной одежде. Кажется, что они играют в пятнашки.

Анна умерла от пневмонии в 1948 году в возрасте двадцати лет. Без Анны, возможно, я никогда бы не сделал того, что сделал. Она дала мне сердце и вдохновение", - позже признался де Голль своему биографу Жану Лакутюру. После ее смерти он до конца жизни носил ее фотографию в рамке в нагрудном кармане.

Де Голль умер от аневризмы менее чем через два года после отставки с поста президента, 9 ноября 1970 года, в Буассери. Он, как и положено, раскладывал пасьянс. Он был похоронен рядом с Анной в приходском церковном дворе Коломбей-ле-Де-Эглиз.

Ричард Никсон: Стратегия равновесия

Мир, в который пришел Никсон

Ричард Никсон был одним из самых противоречивых президентов в американской истории и единственным президентом, вынужденным уйти в отставку. Он также оказал решающее влияние на внешнюю политику своего периода и его последствий, как президент, который перестроил разрушающийся мировой порядок в разгар холодной войны. После пяти с половиной лет пребывания у власти Никсон завершил американское участие во Вьетнаме, утвердил Соединенные Штаты в качестве доминирующей внешней державы на Ближнем Востоке и придал трехстороннюю динамику ранее биполярной холодной войне, открыв доступ к Китаю, что в конечном итоге поставило Советский Союз в решительно невыгодное стратегическое положение. С декабря 1968 года, когда он попросил меня стать его советником по национальной безопасности, и до конца его президентства в августе 1974 года я был близким сотрудником в его руководстве и принятии решений. Мы оставались в постоянном контакте в течение оставшихся двадцати лет его жизни.

В возрасте девяноста девяти лет я возвращаюсь к Никсону не для того, чтобы повторить противоречия полувековой давности (которые я рассмотрел в трех томах мемуаров), а чтобы проанализировать мышление и характер лидера, который вступил в должность в условиях беспрецедентных культурных и политических потрясений и который изменил внешнюю политику своей страны, приняв геополитическую концепцию национальных интересов.

К 20 января 1969 года, когда Никсон принял президентскую присягу, холодная война достигла полной зрелости. Обязательства, которые Соединенные Штаты взяли на себя за рубежом в послевоенный период своего, казалось бы, безграничного могущества, начали оказываться выше их материальных и эмоциональных возможностей. Внутренний конфликт вокруг Вьетнама приближался к апогею интенсивности, подстегивая в некоторых кругах призывы к выводу американских вооруженных сил и политическому отступлению. И США, и Советский Союз развертывали ракеты, отличавшиеся повышенной полезной нагрузкой, улучшенной точностью и межконтинентальной дальностью. Советский Союз приближался к паритету с США по количеству стратегического ядерного оружия дальнего действия и, по мнению некоторых аналитиков, мог даже достичь стратегического превосходства, что вызывало опасения внезапных атак Судного дня и длительного периода политического шантажа.

За несколько месяцев до избрания Никсона в ноябре 1968 года проблемы, с которыми столкнется его президентство, начали формироваться на трех основных стратегических театрах: Европа, Ближний Восток и Восточная Азия.

В августе 1968 года Советский Союз вместе со своими восточноевропейскими сателлитами оккупировал Чехословакию, грехом которой была либерализация системы в советской орбите. В Германии сохранялась советская угроза Западному Берлину - начало которой положил ультиматум премьера Никиты Хрущева 1958 года западным оккупационным державам вывести свои войска в течение шести месяцев, периодически повторяясь в виде угрозы Москвы блокировать осажденный город. Европа и Япония, восстановившиеся после разрушительной войны под зонтиком безопасности США, начали экономически конкурировать с США и вынашивать свои собственные, иногда отличающиеся друг от друга, представления о развивающемся мировом порядке.

В то же время Китайская Народная Республика (КНР) стала пятой страной, обладающей самым разрушительным в мире оружием - после Соединенных Штатов, Советского Союза, Великобритании и Франции - после успешного ядерного испытания в октябре 1964 года. Пекин колебался между взаимодействием с международной системой и выходом из нее, обучая и финансируя маоистских партизан по всему миру, а к весне 1967 года отозвал своих послов почти из всех стран мира на фоне потрясений, вызванных "культурной революцией".

На Ближнем Востоке Никсон столкнулся с регионом, находящимся в муках конфликта. Соглашение Сайкса-Пико 1916 года, по которому Великобритания и Франция согласились подчинить территории ослабевающей Османской империи своим сферам влияния, привело к образованию преимущественно арабских и мусульманских государств, которые на первый взгляд казались членами государственной системы, сравнимой с той, что была создана Вестфальским миром. Но только на поверхности: в отличие от европейских территорий, все еще находящихся в рамках Вестфальской системы, государства Ближнего Востока середины XX века не отражали общей национальной идентичности или истории.

Несмотря на историческое превосходство Франции и Великобритании на Ближнем Востоке, после кровопролития двух мировых войн каждая из них становилась все менее способной проецировать свою власть там. Местные волнения, первоначально вызванные антиколониальными движениями, перерастали в более крупные конфликты внутри арабского мира - и между арабскими странами и государством Израиль. Последнее, признанное большинством западных стран в течение двух лет после обретения независимости в 1948 году, теперь добивалось признания со стороны соседей, которые считали его, по сути, незаконным и оккупировавшим территорию, принадлежащую им по праву.

В течение десятилетия, предшествовавшего инаугурации Никсона, Советский Союз начал использовать этот собирающийся ближневосточный водоворот и усугублять его, устанавливая связи с авторитарными военными режимами, которые заменили в основном феодальную структуру управления, оставшуюся от Османской империи. Вновь оснащенные советским оружием арабские армии распространили холодную войну на Ближний Восток, где ранее доминировал Запад, обостряя споры в регионе и усиливая риск того, что они могут привести к глобальному катаклизму.

Когда Никсон вступил в должность, все эти проблемы были омрачены кровавым тупиком во Вьетнаме. Предшествующая администрация Джонсона направила более 500 000 американских войск в регион, столь же отдаленный от Америки культурно и психологически, как и географически. На момент инаугурации Никсона еще более 50 000 человек находились на пути туда. Задача вывести Соединенные Штаты из безрезультатной войны - и сделать это в самых неспокойных внутренних условиях со времен Гражданской войны в США - выпала на долю Никсона. За пять лет до избрания Никсона внутриполитические разногласия были такими острыми, каких не было в постбеллумной истории Америки: убийства президента Джона Кеннеди, его брата (и тогдашнего кандидата в президенты от демократов) Роберта и лидера движения за гражданские права Мартина Лютера Кинга-младшего. Жестокие протесты против Вьетнама и демонстрации против убийства Кинга захлестнули улицы американских городов и на несколько дней остановили работу Вашингтона.

Американская история изобилует бурными внутренними противоречиями, но ситуация, в которой оказался Никсон, была беспрецедентной, поскольку впервые формирующаяся национальная элита убедила себя в том, что поражение в войне было одновременно стратегически неизбежным и этически желательным. Такое убеждение означало разрушение многовекового консенсуса о том, что национальные интересы представляют собой законную и даже моральную цель.

В некоторых отношениях этот набор убеждений ознаменовал собой возрождение более раннего изоляционистского импульса, согласно которому "ввязывание" Америки в иностранные неприятности было не только ненужным для благополучия страны, но и разрушительным для ее характера. Но теперь, вместо того чтобы утверждать, что ценности нации слишком возвышенны, чтобы допустить участие в далеких конфликтах, новое направление изоляционизма утверждало, что сама Америка стала слишком порочной, чтобы служить моральным ориентиром за рубежом. Сторонники этой позиции, закрепившись - и в конечном итоге получив почти доминирующее влияние - в высших учебных заведениях, рассматривали вьетнамскую трагедию не в рамках геополитики и не как идеологическую борьбу, а как предвестник национального катарсиса, который подстегнет давно назревший поворот вовнутрь.

Непредвиденное приглашение

Преподавая в Гарвардском университете, я также работал по совместительству советником по внешней политике губернатора Нью-Йорка Нельсона Рокфеллера, главного соперника Никсона в борьбе за республиканскую номинацию в 1960 и 1968 годах. Следовательно, я не ожидал приглашения работать в штате новоизбранного президента. Однако такое приглашение поступило, и мне предложили должность советника по национальной безопасности - второе по рангу назначение президента, не подлежащее утверждению Сенатом (после руководителя аппарата Белого дома). Решение Никсона возложить такую ответственность на гарвардского профессора, имевшего опыт противостояния ему, иллюстрировало как щедрость духа избранного президента, так и его готовность порвать с общепринятым политическим мышлением.

Вскоре после своей победы на выборах в ноябре 1968 года Никсон пригласил меня на нашу первую встречу по существу в его нью-йоркскую переходную штаб-квартиру в отеле "Пьер". (До этого я встречался с ним лишь однажды, мимолетно, на рождественской вечеринке, устроенной грозной Клэр Бут Люс). Встреча дала возможность рассмотреть текущую международную ситуацию в ходе вдумчивого, непринужденного променада по основным проблемам внешней политики, в ходе которого Никсон поделился своими взглядами и предложил мне высказаться. Он не намекнул, что встреча была связана с комплектованием его администрации, не говоря уже о том, чтобы оценить мою пригодность на ту или иную должность.

Когда я уходил, Никсон представил меня долговязому калифорнийцу, которого назвал своим начальником штаба Г. Р. Холдеманом; без объяснений Никсон затем приказал Холдеману установить прямую телефонную связь с моим офисом в Гарварде. Холдеман записал приказ избранного президента на желтом блокноте, но ничего не предпринял - таким образом, наряду с моим знакомством с многогранной личностью будущего президента, я получил предварительный урок о природе бюрократического поведения в Белом доме Никсона: некоторые заявления президента были символическими, указывающими направление, но не призывающими к немедленному действию.

Заинтригованный, но несколько неуверенный, я вернулся в Гарвард и стал ждать развития событий. Через несколько дней Джон Митчелл, юридический партнер в той же фирме, что и Никсон, и находящийся на грани выдвижения на пост генерального прокурора, позвонил мне с вопросом: 'Вы собираетесь принять эту работу или нет?' Когда я ответил: "Какую работу?", он пробормотал что-то похожее на "очередную лажу", после чего пригласил меня встретиться с избранным президентом на следующий день.

На этот раз должность советника по национальной безопасности была предложена недвусмысленно. Неловко, но я попросил время на размышления и консультации с коллегами, знакомыми с моими предыдущими политическими позициями. Другие президенты или руководители, которых я знал, услышав такой колеблющийся ответ, избавили бы меня от необходимости размышлять, прекратив дискуссию на этом месте. Вместо этого Никсон сказал мне взять неделю и - трогательно - предложил мне проконсультироваться с Лоном Фуллером, своим бывшим профессором договорного права в Дьюке, который в то время преподавал в Гарвардской школе права и был знаком с образом мыслей и поведением Никсона.

На следующий день я проконсультировался с Нельсоном Рокфеллером, который только что вернулся из поездки на свое ранчо в Венесуэле. Реакция Рокфеллера не только положила конец любым сомнениям, но и продемонстрировала, что в стране все еще сохранялось единство. Он укорил меня за то, что я откладывал свое решение, и призвал меня немедленно принять предложение Никсона; когда президент приглашает вас на важную службу, заметил он, промедление не является подходящим ответом. "Имейте в виду, - добавил Рокфеллер, - что Никсон рискует вами гораздо больше, чем вы им". Я позвонил Никсону во второй половине дня и сказал, что для меня будет честью служить в его администрации.

Никсон и я в конечном итоге установили отношения, которые по своему оперативному характеру можно было бы назвать "партнерством" - хотя настоящее партнерство редко существует, когда власть так неравномерно распределена между двумя сторонами. Президент может уволить своего советника по безопасности без процедуры или предупреждения и имеет право навязывать свои предпочтения без официального уведомления или обсуждения. И какой бы вклад ни внес советник по безопасности, президент несет конечную ответственность за принятые решения.

Несмотря на эти реалии, Никсон никогда не относился ко мне как к подчиненному, когда дело касалось вопросов национальной безопасности и внешней политики; скорее, он относился ко мне как к академическому коллеге. Такое же отношение не распространялось на внутреннюю политику или избирательную политику. Меня никогда не приглашали на встречи по этим вопросам (за исключением эпизода с "Бумагами Пентагона", когда произошла утечка секретных документов Министерства обороны).

Наши отношения с самого начала приняли коллегиальную форму. На протяжении всего времени Никсон избегал уничижительных упоминаний о моей предыдущей связи с Нельсоном Рокфеллером. Даже когда он находился под сильным давлением, его поведение по отношению ко мне было неизменно вежливым. Эта неизменная любезность была тем более примечательна, что рядом с решительным и вдумчивым Никсоном, описанным на этих страницах, был другой Никсон - неуверенный в своем имидже, неуверенный в своем авторитете и мучимый ноющим сомнением в себе. Этого другого Никсона сопровождала версия "беспристрастного зрителя" Адама Смита: то есть второй "вы", стоящий вне себя, наблюдающий и оценивающий ваши действия. Мне показалось, что Никсона всю жизнь преследовал такой критический самоанализ.

В этой части Никсон неустанно добивался одобрения - награды, которую ему часто не давали те самые группы, которые имели для него наибольшее значение. Даже в устоявшихся отношениях ощущался элемент сдержанности, в то время как встречи за пределами его внутреннего круга - особенно те, в которых участвовали известные люди - могли рассматриваться как требование своего рода представления. Никсон не всегда стремился передать информацию; скорее, его язык часто был призван передать впечатление о какой-то цели, которая не обязательно была раскрыта другой стороне.

Учитывая эти сложности, Никсон иногда делал заявления, которые не отражали всего объема его замыслов. Такое поведение не следует путать с нерешительностью. Он четко понимал свои цели и преследовал их решительно и тонко. В то же время, однако, он часто стремился сохранить свои возможности, выбирая наиболее благоприятное время и форум для обсуждения.

Сочетание этих качеств породило особые черты администрации Никсона. Чрезвычайно осведомленный, особенно в вопросах внешней политики, и очень эффективный в представлении своих анализов, Никсон, тем не менее, избегал личных столкновений. Не желая отдавать прямые приказы несогласным членам кабинета, он выбирал для этой задачи Холдемана или Митчелла - или меня, по вопросам внешней политики.

Работа в качестве помощника Никсона требовала понимания этого способа действия: не каждое высказывание или распоряжение президента должно было быть истолковано или выполнено буквально. В качестве примера можно привести указание Холдеману установить прямую телефонную линию в мой кабинет в конце нашей первой встречи: он хотел довести до сведения своих сотрудников, что будет стремиться включить меня в свою команду, но еще не был готов предложить мне эту должность в обстоятельствах, при которых я мог бы отказаться от нее в присутствии других.

Другой более значимый пример: в августе 1969 года американский авиалайнер, направлявшийся из Рима в Израиль, был захвачен палестинскими террористами и отправлен в Дамаск. Когда я сообщил эту новость Никсону, который в субботу вечером ужинал со старыми друзьями во Флориде, он ответил: "Разбомбите аэропорт Дамаска". Это заявление не было официальной директивой, оно должно было произвести впечатление на его советников и сотрапезников своей решимостью положить конец угонам самолетов.

Однако, как хорошо знал Никсон, для начала любых подобных военных действий требуется нечто большее, чем простой приказ президента. Необходима последующая директива, содержащая оперативные инструкции для ведомств-исполнителей. В ожидании такого последующего решения министр обороны Мелвин Лэрд, председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Эрл Уилер и я провели большую часть вечера, обеспечивая предварительные шаги для такого удара - в частности, перемещение авианосца Шестого флота к Кипру, чтобы он мог выполнить приказ. Хотя персонал президента обязан выполнять его приказы, он также обязан предоставить ему полную возможность обдумать последствия своих действий.

В данном случае Никсон решил этот вопрос на следующее утро. В рамках его утреннего брифинга я проинформировал его о ситуации с заложниками в аэропорту Дамаска, сообщив, что корабли Шестого флота сейчас находятся вблизи Кипра. "Что-нибудь еще произошло?" - спросил он. Когда я ответил, что ничего не произошло, он ответил единственным словом - "Хорошо", - произнесенным без движения лицевых мышц. Больше об авиаударе ничего не было сказано или сделано.

Таким образом, ближайшее окружение Никсона узнало, что категоричные заявления не обязательно должны были привести к конкретным действиям. Часто они передавали настроение или использовались для оценки взглядов собеседника. Чтобы отложить необратимые действия до того момента, когда президент сможет принять взвешенное решение, Холдеман создал штабную систему, обеспечивающую, чтобы встречи Никсона в Овальном кабинете проходили в присутствии помощника президента. Старшие советники, в свою очередь, были обязаны передавать директивы через руководителя аппарата Белого дома. Неприятности могли возникнуть, когда те, кто не имел постоянного контакта с президентом, оказывались в его компании, когда он обсуждал с самим собой варианты решения того или иного вопроса. Показательным здесь является язвительное объяснение бывшего помощника Эйзенхауэра - и друга Никсона - Брайса Харлоу по поводу Уотергейтского фиаско: "Какой-то чертов дурак попал в Овальный кабинет и делал то, что ему говорили".

Неудивительно, что оценка Никсоном своих качеств была менее косвенной, чем можно предположить из вышесказанного. Вскоре после моего секретного визита в Китай в июле 1971 года - и объявления Никсона о том, что он сам совершит это путешествие в следующем году - Никсон прислал мне рекомендации по проведению брифингов для прессы. Обращаясь к себе в третьем лице, он написал:

Одна из эффективных линий, которую вы могли бы использовать в разговорах с прессой, заключается в том, что РН уникально подготовлен к этой встрече и что, по иронии судьбы, во многих отношениях он имеет схожие характеристики и происхождение с [китайским премьером Чжоу Эньлаем]. Я просто перечисляю несколько пунктов, на которых можно сделать акцент.

Сильные убеждения.

Прошел через трудности.

Лучше всего проявляет себя в кризисных ситуациях. Крутой. Невозмутимый.

Жесткий смелый сильный лидер. Готов рисковать, когда это необходимо.

Человек, который смотрит в будущее, никогда не беспокоится о завтрашних заголовках, а думает о том, как будет выглядеть политика спустя годы.

Человек с философским складом ума.

Человек, который работает без записей - на встречах с 73 главами государств и главами правительств RN часами беседовал без всяких записей . . .

Человек, который знает Азию, который особенно много путешествовал по Азии и изучал Азию.

Человек, который с точки зрения своего личного стиля очень силен и очень жесток, когда это необходимо - стальной - но при этом утончен и кажется почти нежным. Чем жестче его позиция, тем ниже его голос.

То, что записка свидетельствует как о значительной неуверенности в себе, так и о решительной саморекламе, не требует уточнений. Тем не менее, самооценка Никсона была в основном точной: у него был богатый опыт внешней политики; он был наиболее эффективен в условиях кризиса; он был смел, но склонен к тщательному, иногда мучительному обдумыванию и анализу; у него был огромный аппетит к информации; он принимал долгосрочную перспективу, тщательно обдумывал проблемы страны и часто проявлял себя с лучшей стороны на встречах с другими мировыми лидерами под высоким давлением - по крайней мере, на тех, которые предполагали презентацию, а не переговоры. То, что он был озабочен созданием видимости того, что он главный - до такой степени, что иногда приукрашивал отчетность - не противоречит достижениям его администрации.

Учитывая национальные ставки и временные рамки, в которых часто приходится принимать решения, ни одни отношения между высокопоставленными сотрудниками Белого дома не могут быть полностью свободными от трений. В моем случае неуверенность Никсона в себе иногда приводила к недовольству президента, когда СМИ подчеркивали мой вклад в национальную политику в ущерб его собственному. Французский философ Раймон Арон - мой друг и интеллектуальный наставник на всю жизнь - однажды заметил, что заметное освещение моей роли в прессе служило алиби для его враждебного отношения к Никсону. Возникшая в результате напряженность открыто обсуждалась лишь в редких случаях - и даже тогда не самим Никсоном, а его помощниками, такими как Холдеман или советник по внутренним делам Джон Эрлихман.

Тем не менее, я никогда не сталкивался с такой бранью, которую, как я узнал позже, Никсон иногда обрушивал на других. Когда стенограммы разговоров Никсона в Овальном кабинете стали достоянием общественности, я позвонил Джорджу Шульцу (который работал директором по бюджету и министром финансов), чтобы спросить, не стал ли я настолько отвыкшим от ненормативной лексики, что не помню, как Никсон ее использовал. Воспоминания Шульца были сопоставимы с моими; в нашем общении с ним язык Никсона был вежливым и аккуратным.

Недостатки Никсона - его тревожность, неуверенность в себе, которая побуждала его добиваться максимального уважения, его нежелание противостоять разногласиям лицом к лицу - в конечном итоге повредили его президентству. Но достижения Никсона требуют признания как потрясающее усилие преодолеть запреты, которые победили бы меньшего лидера.

Принятие решений по вопросам национальной безопасности в Белом доме Никсона

Каждый Белый дом устанавливает рамки для принятия решений, чтобы облегчить выбор, который может сделать только главнокомандующий. Как только Холдеман был назначен начальником штаба, он создал организацию Белого дома, которая позволила Никсону найти баланс между его убеждениями и его запретами, скрывая его слабости и достигая при этом значительной степени согласованности.

Доступ к президенту, как правило, осуществлялся в присутствии одного из двух помощников президента в Белом доме: Эрлихмана по вопросам внутренней политики и меня - по вопросам национальной безопасности. Наши офисы отвечали за подготовку президента к каждой предстоящей встрече, набрасывая как вопросы, которые могут быть подняты, так и возможные ответы на них. Никсон внимательно изучал эти рекомендации перед встречами, но никогда не имел перед собой записей во время реальной беседы.

Когда мы с Никсоном оба были в Вашингтоне, я, как правило, был его первым назначением на день. Я сопровождал его в зарубежных поездках и присутствовал на всех официальных встречах. Когда кто-то из нас путешествовал внутри страны, мы, как правило, общались по телефону не реже одного раза в день. Первой темой нашей повестки дня обычно была президентская ежедневная сводка, подготовленная Центральным разведывательным управлением. Если не было кризиса, Никсон уделял относительно мало времени повседневным вопросам и гораздо больше - историческим предпосылкам или динамике конкретного региона или ситуации. Он всегда был сосредоточен на том, что представляло собой потенциальные поворотные моменты или ключевые предстоящие решения. В ходе этих дискуссий, которые часто продолжались в течение многих часов, формировалось стратегическое мышление администрации Никсона.

Будучи вице-президентом Эйзенхауэра, Никсон стремился повторить процедуры национальной безопасности своего предшественника, адаптировав их к своим требованиям. С этой целью он попросил генерала Эндрю Гудпастера, который некоторое время координировал работу Совета национальной безопасности Эйзенхауэра, поработать со мной над созданием аналогичной структуры. При Эйзенхауэре сотрудники СНБ в основном готовились к совещаниям, собирая мнения департаментов. В последующие периоды Кеннеди и Джонсона штат Гудпастера был преобразован Макджорджем Банди и Уолтом Ростоу и насчитывал около пятидесяти профессионалов, включая ученых, которые участвовали в предметной подготовке заседаний СНБ. В администрации Никсона он сохранил аналогичный размер; в современный период его численность достигла 400 человек.

Когда в начале переходного президентского периода мы с Гудпастером обратились к Эйзенхауэру, который в то время лежал в больнице Уолтера Рида с неизлечимой болезнью сердца, я все еще придерживался мнения (унаследованного еще со времен учебы в Гарварде), что ум бывшего президента был столь же неопределенным, как и грамматика, которую он иногда использовал на своих пресс-конференциях. Я быстро убедился в обратном. Он был знаком как с вопросами национальной безопасности по существу, так и с их административными последствиями. Черты лица Эйзенхауэра были яркими и выразительными, излучающими уверенность в себе, выработанную десятилетиями командования. Его манера говорить была решительной, прямой и красноречивой.

Поприветствовав Гудпастера, Эйзенхауэр не стал тратить время на изложение своей первоначальной точки зрения. Я могу узнать, что он не поддержал мое назначение на пост советника по безопасности, сказал он, поскольку не считал академиков достаточно подготовленными для принятия решений на высоком уровне. Тем не менее, он окажет мне любую посильную помощь. По его мнению, подход президента Джонсона, при котором Госдепартамент возглавлял межведомственный аспект процесса национальной безопасности, не сработал, потому что Министерство обороны сопротивлялось лидерству государства, и в любом случае сотрудники Госдепартамента лучше подходили для диалога, чем для принятия стратегических решений.

Затем Эйзенхауэр изложил свои рекомендации, суть которых заключалась в том, чтобы передать операцию по обеспечению национальной безопасности в ведение советника по безопасности Белого дома. Советник по безопасности или назначенное им лицо возглавлял бы различные региональные и технические подкомитеты. Затем комитет на уровне заместителя секретаря должен был проверять обсуждения групп для Совета национальной безопасности.

Гудпастер разработал эти рекомендации, а Никсон их принял. С тех пор эта структура остается практически неизменной. Однако в рамках любой конкретной администрации нематериальные личностные характеристики неизбежно влияют на фактическое распределение власти.

Во время заседаний СНБ, на которых присутствовали назначенные члены кабинета министров (государственные секретари, министры обороны и финансов, а также директор ЦРУ), Никсон был искусен в формулировках, которые подразумевали желаемую цель без обязательства конкретной реализации. Изучение вариантов стало его способом получения информации о потенциальных направлениях действий без конфронтации по поводу решения; такой подход позволил президенту отделить долгосрочную политику от повседневных процессов. Он также позволял ему понять диапазон вариантов, как если бы он имел дело с абстрактной интеллектуальной проблемой, не зависящей от личных предпочтений или прерогатив ведомств. Там, где это было возможно, фактическое решение Никсона передавалось впоследствии, когда - я не могу представить ни одного исключения - ему не приходилось сталкиваться с разногласиями лицом к лицу.

Принятие плана СНБ Эйзенхауэра способствовало давнему стремлению Никсона контролировать внешнюю политику из Белого дома. Меморандум о принятии решения, изданный от его имени, объявлял его план действий. В особо спорных ситуациях - как, например, в случае вторжения в Камбоджу в 1970 году для преследования дислоцированных там северовьетнамских дивизий - Холдеман или генеральный прокурор Джон Митчелл лично подкрепляли окончательное решение соответствующим секретарем кабинета, указывая, что оно не подлежит дальнейшему обсуждению.

Запреты Никсона не сдерживали его решительность. В моменты кризиса он управлял процессом, если и косвенно, то через моих сотрудников. И в нескольких ключевых моментах - например, во время ответа на "пасхальное наступление" Северного Вьетнама на Юг в 1972 году или стратегической переброски по воздуху оружия и предметов снабжения в Израиль в октябре 1973 года во время войны Йом-Кипур - он вмешался, отдав прямой приказ.

К январю 1969 года, когда Никсон вступил в должность, характер американских дебатов о Вьетнаме претерпел потрясение. Первые внутренние споры о Юго-Восточной Азии оставались традиционными: они касались разногласий по поводу средств достижения согласованных целей. В университетах Вьетнам обсуждался на "учебных занятиях", где добросовестность противоборствующих сторон принималась как должное. К моменту президентства Джонсона суждения о поведении американцев во Вьетнаме сводились именно к вопросу о добросовестности. Противники объявили войну аморальной и противоречащей традиционным американским ценностям. Их ответом был вызов как устоявшейся политике, так и моральной легитимности сменявших друг друга администраций - вплоть до того, что некоторые антивоенные активисты стремились подорвать саму работу правительства с помощью огромных публичных демонстраций, иногда длившихся несколько дней подряд. Другой тактикой была массовая утечка секретной правительственной информации, оправдываемая определением открытого правительства, несовместимым с любым элементом секретности.

Секретность", - признал Никсон в своих мемуарах, - "несомненно, требует высокой цены в виде менее свободного и творческого обмена идеями внутри правительства". Но, добавил он, в определенном количестве она всегда необходима в государственных делах: «Я могу однозначно сказать, что без секретности не было бы ни открытия Китая, ни соглашения SALT с Советским Союзом, ни мирного соглашения, завершившего войну во Вьетнаме».

В этой связи Эйзенхауэр преподал мне важный урок о службе в Вашингтоне. В середине марта 1969 года, когда бывший президент явно слабел, Никсон пригласил меня присоединиться к брифингу его предшественника о недавнем заседании СНБ по Ближнему Востоку, на котором обсуждалось растущее советское военное присутствие в регионе и баланс в нашем ответе между дипломатическими и другими мерами. Поскольку он находился в процессе принятия решения, Никсон попросил меня изложить Эйзенхауэру варианты, обсуждавшиеся на заседании СНБ.

На следующее утро содержание заседания СНБ появилось в СМИ. Генерал Роберт Шульц, военный помощник Эйзенхауэра, позвонил очень рано утром, чтобы соединить меня с бывшим президентом. Выпустив поток эксплицитных выражений, которые обычно не ассоциируются с его благодушной публичной персоной, Эйзенхауэр обрушился на меня за ограничение возможностей Никсона, вызванное утечкой информации о заседаниях СНБ. Когда я спросил, считает ли он, что утечка произошла из моего офиса, он перешел к другому каталогу ругательств, чтобы подчеркнуть, что моя задача заключалась в защите тайны секретной информации во всей системе национальной безопасности. Я не выполнял это задание, если считал, что оно относится только к безопасности моего собственного офиса.

Мой ответ - что мы находились у власти всего два месяца и за это время сделали все возможное, чтобы контролировать утечку информации - не нашел большего одобрения. "Молодой человек" - мне тогда было сорок шесть лет - "позвольте дать вам один фундаментальный совет, - сказал Эйзенхауэр почти отеческим тоном. Никогда никому не говорите, что вы не в состоянии выполнить порученное вам задание". Это были последние слова, которые я услышал от Эйзенхауэра. Он умер через две недели.

Мировоззрение Никсона

Оценки Никсона прошлого и его интуиция относительно будущего были основаны как на его значительном международном опыте как политического деятеля, так и на годах размышлений, проведенных вне офиса. Международные поездки в качестве вице-президента - и предполагаемого будущего кандидата в президенты - привели его в контакт с мировыми лидерами, которые стремились понять американское мышление и оценить его собственные будущие перспективы. В этих кругах к нему относились как к серьезной фигуре - отношение, которое не всегда было характерно для внутренних противников или журналистов.

Убеждения Никсона в отношении внешней политики не укладывались в рамки существующих политических категорий. В своей карьере в Конгрессе он принимал заметное участие в дебатах по поводу суда над бывшим сотрудником Госдепартамента и предполагаемым советским агентом Алджером Хиссом, которого большая часть политического истеблишмента считала жертвой "охоты на ведьм" - до (и даже после) того, как он был осужден за лжесвидетельство и заключен в тюрьму. Таким образом, к моменту инаугурации Никсона и консерваторы, и либералы имели о нем вполне сформированное представление. Консерваторы видели в нем убежденного антикоммуниста и жесткого "холодного воина", ожидая от него конфронтационного стиля дипломатии. Либералы опасались, что он может начать период наращивания американских мускулов за рубежом и внутренних разногласий внутри страны.

Внешнеполитические взгляды Никсона были гораздо более тонкими, чем это представлялось его критикам. Под влиянием опыта государственной службы на флоте во время Второй мировой войны, в Конгрессе и в качестве вице-президента, он был непоколебимо убежден в основной законности американского образа жизни, особенно в возможностях социальной мобильности, которые олицетворяла его собственная жизнь. В соответствии с верованиями внешней политики того времени, он верил в особую ответственность Америки защищать дело свободы на международном уровне, и особенно свободу демократических союзников Америки. Стремясь положить конец конфликту во Вьетнаме, который он унаследовал, он руководствовался призраком последствий американского отступления для авторитета страны как союзника, а также как силы и присутствия в мире в целом.

Взгляд Никсона на международные обязанности Америки был выдвинут во время выступления 6 июля 1971 года, когда он объяснил обязательства США во Вьетнаме в по сути беспартийных терминах, не обвиняя ни своих предшественников-демократов, ни антивоенных левых. Он признал и уточнил распространенные в то время критические замечания в адрес политики США:

Соединенным Штатам нельзя доверять власть; Соединенные Штаты должны уйти с мировой арены, заняться своими проблемами и оставить мировое лидерство кому-то другому, потому что мы занимаемся безнравственностью в проведении нашей внешней политики.

Признав, что США допустили первые ошибки во Вьетнаме, как и в других войнах, он затем задал главный вопрос: "Какую другую нацию в мире вы хотели бы видеть в качестве ведущей державы?". Америка была:

нация, которая не стремилась к главенствующему положению в мире. Она пришла к нам благодаря тому, что произошло во Второй мировой войне. Но вот нация, которая помогала своим бывшим врагам, которая сейчас великодушна к тем, кто мог бы быть ее противником... которой очень повезло... иметь позицию мирового лидера".

В то время как Никсон повторял свое послевоенное видение глобального лидерства США, он бросил вызов преобладающим американским внешнеполитическим предположениям. Тогда, как и сейчас, важная школа мысли утверждала, что стабильность и мир являются нормальным состоянием международных отношений, а конфликты - следствие либо недопонимания, либо злого умысла. Как только враждебные державы будут решительно побеждены или разгромлены, вновь возникнет основополагающая гармония или доверие. В этой квинтэссенциально американской концепции конфликт был не врожденным, а искусственным.

Восприятие Никсона было более динамичным. Он рассматривал мир как состояние хрупкого и изменчивого равновесия между великими державами, шаткого баланса, который, в свою очередь, является жизненно важным компонентом международной стабильности. В интервью журналу Time в январе 1972 года он подчеркнул, что баланс сил является необходимым условием мира:

Именно тогда, когда одна нация становится бесконечно более могущественной по отношению к своему потенциальному конкуренту, возникает опасность войны. Поэтому я верю в мир, в котором Соединенные Штаты сильны. Я думаю, что мир будет безопаснее и лучше, если у нас будут сильные, здоровые Соединенные Штаты, Европа, Советский Союз, Китай, Япония, каждый из которых уравновешивает другого, а не играет один против другого, в равновесии.

Любой из великих британских государственных деятелей XIX века сделал бы аналогичное заявление о расстановке сил в Европе.

Хотя Европа и Япония так и не материализовались как державы сопоставимого потенциала в период правления Никсона, "триангуляция" между Китаем и Советским Союзом стала принципом политики США со времени пребывания Никсона у власти до конца холодной войны и после нее; более того, она внесла важный вклад в успешный исход конфликта.

Никсон вписал свою стратегию в специфический американский контекст. На заре двадцатого века Теодор Рузвельт выразил мнение, что однажды Америка унаследует роль Великобритании в поддержании мирового равновесия - что само по себе было основано на опыте поддержания баланса сил на европейском континенте. Но последующие президенты уклонились от такого анализа. Вместо этого стало преобладать видение, отстаиваемое Вудро Вильсоном (1913-21 гг.), а именно, что международная стабильность должна быть достигнута посредством коллективной безопасности, определяемой совместным применением международного права: по словам Вильсона, "не баланс сил, а сообщество сил; не организованное соперничество, а организованный общий мир".

Никсон стремился восстановить в американской внешней политике мышление Теодора Рузвельта, основанное на балансе сил. Как и Рузвельт, он считал национальные интересы определяющей целью в реализации национальной стратегии и внешней политики. Признавая, что национальные интересы часто находятся в противоречии друг с другом и не всегда могут быть примирены в так называемых "выигрышных" результатах, он видел задачу государственного деятеля в выявлении и управлении этими противоречиями; это может быть достигнуто либо путем их смягчения, либо, в случае необходимости и в качестве последнего средства, путем их силового преодоления. В таких крайних случаях он был склонен применять максиму, которую часто повторял своим коллегам: "За половинчатое или нерешительное проведение политики приходится платить ту же цену, что и за правильное и убежденное ее проведение".

Согласно внешнеполитическому видению Никсона, Соединенные Штаты должны были быть главным формирователем изменчивой системы баланса. Эта роль не имеет определенной конечной точки, но если Америка откажется от нее, считал он, то наступит глобальный хаос. Постоянной обязанностью Америки было участие в международном диалоге и, при необходимости, руководство этим диалогом. Поэтому в своей первой инаугурационной речи Никсон провозгласил "новую эру переговоров".

Дипломатия и связи

Внешняя политика Никсона подчеркивала двойной подход к противникам: первый заключался в создании американской силы и альянсов, особенно Атлантического союза; второй - в поддержании постоянного диалога с противниками, такими как Советский Союз и Китай, через "эпоху переговоров". Увязывая геополитические и идеологические замыслы, Никсон стремился преодолеть два препятствия, которые затрудняли американцам решение их международных задач.

В книге "Дипломатия" (1994) я бы назвал эти концепции психиатрическим и теологическим подходом. Согласно первому, переговоры являются самоцелью, поэтому, когда государственные противники встречаются лицом к лицу, их спор может быть рассмотрен как управляемое и потенциально разрешимое недоразумение, почти аналогичное личным ссорам. Теологический подход рассматривает противников как неверных или отступников и считает сам факт переговоров с ними своего рода грехом.

В отличие от него, Никсон воспринимал переговоры как аспект общей стратегии, часть бесшовной паутины соответствующих факторов - среди них дипломатические, экономические, военные, психологические и идеологические. Несмотря на то, что Никсон был убежденным антикоммунистом, он не считал идеологические разногласия с коммунистическими государствами препятствием для дипломатического взаимодействия. Скорее, он рассматривал дипломатию как предпочтительный метод для пресечения враждебных замыслов и преобразования враждебных отношений либо в сотрудничество, либо в изоляцию противника. Так, открытие Китая было основано на убеждении, что коммунистическая жесткость Мао Цзэдуна может быть компенсирована за счет использования советской угрозы безопасности Китая. Аналогичным образом, во время арабо-израильской войны в октябре 1973 года его убежденность в том, что ближневосточные клиенты Москвы не смогут добиться своих региональных целей силой, создала стратегическую и психологическую возможность ослабить советское влияние и поставить Америку в положение посредника в достижении мира.

Никсона никогда не прельщало самомнение о том, что установление личных отношений с иностранными лидерами может выйти за рамки конфликтующих национальных интересов. 'Мы все должны признать, что у Соединенных Штатов и Советского Союза есть очень глубокие и фундаментальные различия', - сказал Никсон во время выступления на Генеральной Ассамблее ООН в 1970 году, объяснив, что думать иначе 'означало бы преуменьшить серьезность наших разногласий. Подлинный прогресс в наших отношениях требует конкретики, а не просто атмосферы". Настоящая разрядка строится рядом действий, а не поверхностным изменением видимого настроения. Переговоры с идеологическими противниками с позиции силы приведут к порядку, благоприятному для американских интересов и стремления к безопасности.

Следуя этим принципам, Никсон в начале своего первого срока добился одобрения Конгрессом национальной противоракетной обороны - инициативы, которую многие расценили как ястребиную провокацию Москвы. Однако в последующие десятилетия противоракетная оборона оказалась незаменимым компонентом стратегии. Аналогичным образом, когда в 1970 году поддерживаемые и оснащенные советскими войсками сирийские войска вторглись в Иорданию, Никсон объявил региональную тревогу; а когда советский премьер Леонид Брежнев пригрозил интервенцией в конце войны Йом-Кипур в октябре 1973 года, он объявил глобальную тревогу. Хотя он был непреклонен в вопросе сдерживания Советского Союза, его конечной целью было построение структуры мира. Объясняя свою точку зрения на Генеральной Ассамблее ООН в 1970 году, Никсон сказал: «Сила — это факт международной жизни. Наше взаимное обязательство - дисциплинировать эту силу, стремиться вместе с другими странами к тому, чтобы она использовалась для поддержания мира, а не для угрозы миру»;

И все же, как должен был быть определен и достигнут "мир"? Джордж Кеннан, дальновидный архитектор политики сдерживания после Второй мировой войны, вместе с государственными секретарями Дином Ачесоном и Джоном Фостером Даллесом, казалось, довольствовался тем, что пережидал Советский Союз, наращивая американскую мощь, уверенный, что история в конце концов приведет к трансформации или краху СССР. Но два десятилетия, отмеченные напряженным термоядерным тупиком, усугубленным травмой Вьетнама, привели к тому, что США нуждались в более активной стратегии. Политика Никсона была направлена на то, чтобы заставить Москву и Пекин признать легитимность международной системы и вести себя в соответствии с принципами, совместимыми с интересами и ценностями безопасности Америки, используя свои разногласия с помощью дипломатии.

Никсон называл себя искусным переговорщиком. Это было верно в отношении дискуссий о больших перспективах, призванных вовлечь собеседника в стратегический диалог. Но его нежелание иметь дело с прямой конфронтацией не позволяло ему участвовать во взаимном балансировании и корректировке нюансов, с помощью которых работает дипломатия.

В любом случае, ведение подробных дипломатических переговоров - это ремесло, от которого президентам лучше воздержаться. Учитывая огромную уверенность в себе, необходимую для достижения высокого положения, президенты как переговорщики могут оказаться либо слишком уступчивыми, либо слишком конфронтационными (или и то, и другое) - первое, когда они полагаются на свою способность манипулировать личным обаянием, второе, когда, опираясь на давление, обеспечившее их внутренний подъем, они отождествляют дипломатию с конфронтацией.

Дипломатический тупик между высшими лидерами осложняет любые корректировки в рамках внутреннего управления обеих сторон - еще одна причина, по которой детальные вопросы должны решаться на более низких уровнях, где технические знания более сконцентрированы, а размещение менее опасно для личности. Если на заключительном этапе останется лишь несколько вопросов, лидеры получат возможность увенчать существенный результат символической корректировкой и праздничным торжеством.

Сильные стороны Никсона как государственного деятеля находились на двух концах геополитической стратегии: аналитическая строгость в разработке и большая смелость в исполнении. Лучше всего он проявлял себя в диалогах по поводу долгосрочных целей и в попытках привлечь своего партнера на края стратегического начинания. Если во время переговоров с Брежневым на московском саммите 1972 года Никсон был неугомонен, обсуждая с Чжоу Эньлаем (и добился в этом успеха) принципы американо-китайской геополитики на саммите в Пекине в том же году, заложив основу для параллельной американо-китайской стратегии, призванной помешать советскому стремлению к мировой гегемонии.

Никсон объединил свое отношение к переговорам со стратегией, которая была неприемлема для внешнеполитического истеблишмента: увязка. 4 февраля 1969 года он направил письмо госсекретарю Уильяму Роджерсу и министру обороны Мелвину Лэрду, в котором подчеркивался подход новой администрации. Его суть заключалась в резком отходе от склонности предыдущих администраций к разделению, казалось бы, разрозненных вопросов:

Я понимаю, что предыдущая администрация придерживалась мнения, что если мы видим взаимный интерес по какому-либо вопросу с СССР, мы должны добиваться соглашения и пытаться максимально оградить его от взлетов и падений конфликтов в других странах. Это может быть разумным в многочисленных двусторонних и практических вопросах, таких как культурные или научные обмены. Но по важнейшим вопросам современности, я считаю, мы должны стремиться продвигаться вперед, по крайней мере, на достаточно широком фронте, чтобы ясно показать, что мы видим определенную взаимосвязь между политическими и военными вопросами.

Меморандум вызвал, мягко говоря, беспокойство среди сторонников преобладающей точки зрения, которая заключалась в том, чтобы вести переговоры по вопросам по мере их возникновения, чтобы предотвратить их загрязнение сфер потенциального сотрудничества. Такой подход отражал ведомственную структуру правительства, в которой разрозненные департаменты и управления лоббируют свою предпочтительную "линию поведения". Никсон признавал, что в тот период такая сегментация была чревата тем, что Советский Союз мог определять повестку дня и использовать переговоры как прикрытие для достижения своих имперских целей.

В конце концов, подход Никсона сильно изменил советские расчеты. Через три недели после объявления 15 июля 1971 года о намерении Никсона посетить Китай, он был приглашен на саммит в Москву. В мае 1972 года - всего через три недели после приказа о бомбардировке Северного Вьетнама и минировании гавани Хайфон и через три месяца после саммита в Пекине - недельный американо-советский саммит в Москве продемонстрировал стремление Советского Союза стабилизировать отношения с Америкой. Договор об ограничении стратегических вооружений (SALT I), Договор по противоракетной обороне (ПРО) и Соглашение об инцидентах на море были подписаны Никсоном и Брежневым во время этого саммита как шаги к цели, которую Никсон выдвинул в своей первой инаугурационной речи: укрепление "структуры мира". Договор о запрещении пороговых испытаний 1974 года продолжил этот процесс, как и Хельсинские соглашения 1975 года, которые были согласованы во время смены администрации Джеральда Форда.

Эти соглашения высветили другой термин - разрядка, который стал ассоциироваться с внешней политикой Никсона и вызвал споры. Происходящий от французского инфинитива détendre ("ослаблять") и поэтому окутанный непостижимыми последствиями, он подразумевал ослабление напряженности между сверхдержавами. Основным возражением против него было утверждение, что американская дипломатия должна сосредоточиться на подрыве и, в конечном счете, разрушении советской системы и систем других противников. Напротив, Никсон и я утверждали, что провозглашение свержения всей системы в качестве определяющей цели затмит все разногласия с риском окончательной конфронтации в век оружия массового уничтожения и революционных технологий в других областях. Вместо этого мы выступали за сильную военную позицию в сочетании с дипломатией, которая добивалась защиты американских стратегических интересов с помощью многочисленных вариантов.

Еще одной целью разрядки было предоставление Советскому Союзу доли в ключевых аспектах американо-советских отношений. Отношения должны были укрепляться, когда советское поведение было ответственным, и сокращаться или изменяться в периоды стресса. Силовой и дипломатический подходы одновременно оставались на столе и осуществлялись как часть одной и той же стратегии. Как мы увидим, Соединенные Штаты решительно реагировали на рискованные вызовы, создавая максимальный стимул для сдержанности другой стороны - как в Иорданском кризисе 1970 года, Южноазиатском конфликте 1971 года и Ближневосточной войне 1973 года. В то же время они всегда сохраняли открытое видение сосуществования с противниками.

Поездка в Европу

Первая зарубежная поездка Никсона в качестве президента состоялась через месяц после его инаугурации, с 23 февраля по 2 марта 1969 года. Провозглашенной целью поездки было "восстановление нового духа сотрудничества" после того, как разногласия по поводу Вьетнама и ближневосточной политики обострили отношения Америки с ее европейскими союзниками.

Но возвышенная цель поездки натолкнулась на сложности растущего поиска Европой новой идентичности. Хотя континент в значительной степени восстановился экономически после разрушительных последствий Второй мировой войны, он все еще только начинал процесс создания общих институтов и был далек от своей провозглашенной цели - выработки общей геополитической стратегии. На протяжении четырех веков военная доблесть европейцев и их вклад в политическую философию формировали мир. Однако теперь европейские страны, прежде всего, опасались советского давления, подкрепленного военной силой. В результате, хотя союзники считали американскую военную поддержку через НАТО незаменимой, они также стремились получить большую автономию в формировании своего политического и особенно экономического будущего.

Впервые Никсон начал заниматься внешней политикой в качестве конгрессмена в составе комитета Хертера в 1947 году - предтечи плана Маршалла 1948 года. Поездка комитета в Европу осенью 1947 года помогла сформировать у Никсона устойчивое стремление к органической связи между Америкой и континентом. В то время Европа жаждала более глубокой связи с Америкой. Четверть века спустя, когда Никсон стал президентом, европейские лидеры все еще были озабочены внутренним развитием континента и лишь номинально стремились к укреплению политического партнерства с США.

Все осложнилось тем, что в течение года после визита Никсона каждое крупное европейское правительство сменилось по внутренним причинам. Два месяца спустя Шарль де Голль, который дважды накладывал вето на членство Великобритании в Европейском сообществе, предшественнике ЕС, ушел в отставку, и его сменил Жорж Помпиду. Аналогичным образом, канцлер Курт Георг Кизингер, наш хозяин в Германии, который в основном следовал курсу Аденауэра, до конца года будет заменен Вилли Брандтом, который примет более гибкую политику в отношении Советского Союза под эгидой Ostpolitik. Премьер-министр Гарольд Вильсон, наш британский хозяин, проиграет выборы лидеру консерваторов Эдварду Хиту, который будет стремиться установить дистанцию между Лондоном и Вашингтоном, уделяя больше внимания обеспечению членства в объединенной Европе, чем укреплению устоявшихся связей Великобритании с Америкой. Таким образом, Никсон оказался в ситуации, когда ему предстояло донести долгосрочные заверения Америки до группы лидеров, сосредоточенных на своих внутриполитических горизонтах.

Это были не единственные иронии его восьмидневного визита. Даже когда его хозяева призывали его начать переговоры о контроле над ядерным оружием с Советским Союзом и об окончании войны во Вьетнаме, они стали беспокоиться, когда он принял их рекомендации на широкой основе. 'В надлежащее время и при надлежащей подготовке Соединенные Штаты вступят в переговоры с Советским Союзом по широкому кругу вопросов', - заявил Никсон во время выступления в штаб-квартире НАТО в Брюсселе, признав, что такие переговоры 'затронут наших европейских союзников', хотя они будут вестись Соединенными Штатами самостоятельно. Учитывая это, он подчеркнул важность сохранения сотрудничества и единства: «Мы будем делать это на основе полных консультаций и сотрудничества с нашими союзниками, поскольку мы признаем, что шансы на успех переговоров зависят от нашего единства».

Обращение вызвало двойственное отношение. Европейские союзники приветствовали поддержку против советской угрозы, но в то же время оставались обеспокоенными тем, что на самом деле могут повлечь за собой американо-советские переговоры. Предполагаемое намерение Никсона привнести дипломатическую текучесть в застывшую международную ситуацию вызвало смесь одобрения и тревоги, а его призыв к "подлинным консультациям с союзниками перед фактом" породил вопросы о сплоченности альянса, которые сохраняются и по сей день.

Отношения США с Европой при Никсоне развивались на уровне сотрудничества и консультаций, а личная приверженность Никсона к НАТО была повсеместной. Были изучены, но не решены более глубокие структурные вопросы: какая степень сотрудничества необходима за пределами зоны действия Договора, например, на Ближнем Востоке или в Азии? Насколько необходимо единство Альянса в условиях фрагментации мира и взрыва технологий? Сколько разнообразия он может выдержать?

Отчасти амбивалентность можно приписать войне во Вьетнаме, которую европейские лидеры в целом воспринимали как отвлечение от собственных центральных интересов безопасности. Различия в оценках глобального риска между Америкой и Европой создали дополнительные проблемы, такие как немецкая Ostpolitik, которая выступала за опережающий политический подход к Советскому Союзу.

На третьем году президентства Никсона произошла значительная трансформация атлантических отношений в экономической сфере. Бреттон-Вудское соглашение 1944 года установило фиксированные обменные курсы между иностранными валютами и долларом и позволило правительствам обменивать доллары на золото по цене 35 долларов за унцию. Оно хорошо работало в течение двух десятилетий, но к концу 1960-х годов стало испытывать все большую нагрузку. По мере того, как Западная Европа и Япония восстанавливались после Второй мировой войны, они накапливали долларовые резервы - 40 миллиардов долларов к 1971 году, по сравнению с золотыми запасами США в размере 10 миллиардов долларов. Не будучи уверенными в способности США поддерживать конвертируемость золота, иностранные правительства, во главе с Францией, потребовали обменивать все больше долларов на золото.

Никсон отреагировал с характерной для него решительностью. В течение трех дней в Кэмп-Дэвиде в августе 1971 года он советовался со своими экономическими советниками. Председатель Федеральной резервной системы Артур Бернс стремился сохранить Бреттон-Вудскую систему, в то время как министр финансов Джон Коннелли и директор Офиса управления и бюджета Джордж Шульц выступали за прекращение связи доллара с золотом, причем Шульц зашел так далеко, что предложил новую систему плавающих валютных курсов. Встав на сторону Коннелли и Шульца, Никсон решил, что конвертируемость доллара в золото не может быть сохранена и что любая попытка сохранить ее приведет к спекулятивным атакам на доллар. Он объявил о временной приостановке конвертируемости доллара в золото в воскресенье, 15 августа.

Как это решение, так и односторонний способ его принятия вызвали недовольство некоторых союзников. Франция была категорически против приостановки связи. Министр финансов Франции Валери Жискар д'Эстен (впоследствии ставший президентом) опасался, что без привязки американская экономическая инфляция может распространиться по всей мировой финансовой системе. Со своей стороны, Западная Германия была обеспокоена тем, что внезапное и одностороннее изменение предвещало возрождение экономического национализма. Чтобы развеять эти опасения и разработать контуры нового долгосрочного валютного соглашения, заместитель министра финансов Пол Волкер встретился с европейскими коллегами.

Кульминацией этих усилий стало Смитсоновское соглашение от декабря 1971 года, которое девальвировало доллар и установило новые обменные курсы. Однако фиксированные валютные курсы оказалось трудно поддерживать без золотого стандарта, и соглашение распалось к февралю 1973 года, в результате чего крупнейшие экономики перешли к плавающим валютным курсам. Несмотря на первоначальные опасения, система продолжает существовать. Драматические решения Никсона в Кэмп-Дэвиде изменили мировой валютный порядок в сторону более гибкого - но в конечном итоге более устойчивого - равновесия.

В 1973 году Никсон ответил на продолжающиеся дебаты о валютной системе, а также на беспокойство Европы по поводу ядерного оружия и войны во Вьетнаме, предложив "Год Европы". Это подразумевало декларацию о долгосрочном партнерстве между Европой и США после приближающегося завершения войны во Вьетнаме.

В речи, произнесенной в Нью-Йорке в апреле 1973 года, я предложил от имени Никсона, чтобы США и их европейские партнеры до конца года выработали заявление об общих целях в политической и стратегической областях - по образцу Атлантической хартии, подписанной Франклином Рузвельтом и Уинстоном Черчиллем 14 августа 1941 года. Цель заключалась в том, чтобы привести общие усилия по обеспечению безопасности в соответствие с технологическим развитием и определить общие политические цели в свете развития кризиса в различных частях мира. Предложение оказалось преждевременным. Наши союзники с пониманием отнеслись к переформулированию стратегических целей, которые касались их непосредственной безопасности, но сопротивлялись глобальным определениям трансатлантического политического единства.

Никсон поддерживал структуру НАТО, энергично отстаивал свободу Берлина и добился повышения статуса этого города, что положило конец более чем десятилетнему кризису и угрозам доступа в Берлин. Он также поддерживал постоянный политический диалог с НАТО и главными лидерами Европы. После его президентства инициативы США за пределами зоны НАТО - как, например, операции по борьбе с повстанцами в Афганистане или Ираке - получили европейскую поддержку, но больше для того, чтобы сохранить американскую приверженность европейской обороне против России, чем для выражения общей глобальной цели. Поэтому конечная цель Никсона - органичные отношения с Европой по глобальным вопросам - остается на повестке дня и по сей день.

Война во Вьетнаме и ее завершение

К моменту вступления Никсона в должность президента США были вовлечены во Вьетнам уже почти два десятилетия; когда в январе 1969 года проходила его инаугурация, в боях уже погибли 30 000 американских военнослужащих, а по всей стране прошли многочисленные антивоенные протесты, некоторые из которых носили насильственный характер. На моей первой встрече с Никсоном после выборов в отеле "Пьер" он подчеркнул, что твердо намерен закончить войну во Вьетнаме в течение своего первого срока. Он пообещал семьям погибших военнослужащих результат, совместимый с честью Америки. Он будет стремиться достичь его с помощью дипломатии связей с Советским Союзом. Возможно, его идея об открытии Китая также сыграет свою роль. Но он не продастся. Безопасность свободных народов, а также международный мир и прогресс зависели от восстановления и, в конечном счете, возобновления американского лидерства. Военные и политические усилия должны были оставаться одновременными.

США присоединились к защите Южного Вьетнама от коммунистических повстанцев, направив военных советников еще во времена президентства Гарри Трумэна. Эйзенхауэр увеличил американскую помощь и увеличил число военных советников при посольстве США в Сайгоне с 35 до почти 700 к 1956 году. К концу своего президентства Эйзенхауэр пришел к выводу, что новые пути снабжения, открывающиеся в результате вторжения северовьетнамцев в Лаос и Камбоджу, две слабые и нейтральные страны, граничащие с Южным Вьетнамом, постепенно угрожают безопасности Сайгона и им необходимо противостоять.

Эта система снабжения, позже получившая название "Тропа Хо Ши Мина", тянулась через труднопроходимые джунгли вдоль 600-мильной западной границы Южного Вьетнама, что затрудняло ее обнаружение, нацеливание или перехват. Она стала стержнем северовьетнамской стратегии по подрыву и, в конечном итоге, свержению правительства Южного Вьетнама.

Во время смены президента в 1960 году Эйзенхауэр посоветовал своему преемнику Джону Ф. Кеннеди развернуть американские боевые силы в регионе и, в случае необходимости, противостоять вторжению в нейтральные пограничные страны. Кеннеди не сразу последовал совету Эйзенхауэра, вместо этого он искал политическое решение путем переговоров с Ханоем. Результатом стало Международное соглашение о нейтралитете Лаоса 1962 года. Но когда Ханой впоследствии нарушил нейтралитет Лаоса путем усиления инфильтрации, Кеннеди в ответ направил 15 000 американских солдат для обучения и консультирования южновьетнамских боевых подразделений. Полагая, что автократический правитель Южного Вьетнама Нго Динь Дьем не имел широкой поддержки и политической воли к победе, администрация Кеннеди призвала военных заменить его. Этот переворот, который привел к убийству Дьема 2 ноября 1963 года, ослабил правительство Южного Вьетнама на фоне гражданской войны, в которой, по определению, главным призом является осажденное правительство. Северовьетнамцы воспользовались этой возможностью, чтобы ввести регулярные боевые части для усиления своих партизанских сил.

После убийства Кеннеди 22 ноября 1963 года Линдон Б. Джонсон активизировал военные действия США во Вьетнаме по совету команды национальной безопасности, унаследованной им от Кеннеди (единственным несогласным был Джордж Болл, заместитель государственного секретаря). Джонсон, однако, вскоре понял, что политическая двусмысленность в регионе усугубляется сложностью разработки военной стратегии.

Масштабы развертывания американских войск в столь отдаленном месте создали для Америки настоятельную необходимость быстро закончить войну. Но стратегия Ханоя заключалась в затягивании конфликта, чтобы психологически истощить американцев. В борьбе между механизированной армией и партизанскими отрядами, базирующимися в джунглях, последние имеют преимущество, поскольку они выигрывают до тех пор, пока не проигрывают. К январю 1969 года Северный Вьетнам закрепил западную треть Лаоса и часть Камбоджи вне досягаемости американской мощи в качестве баз, через которые он отправлял большую часть своих поставок в Южный Вьетнам, угрожая самой южной части Южного Вьетнама, включая Сайгон. Таким образом, он находился в материально-техническом положении, чтобы проверить американскую внутреннюю выносливость, применив стратегию, которая, как сказал корреспонденту New York Times Харрисону Солсбери северовьетнамский премьер Фам Ван Донг, была основана на убеждении, что северовьетнамцы более глубоко преданы Вьетнаму, чем американцы - по существу, что больше вьетнамцев будут готовы умереть за Вьетнам, чем американцы.

Тупик на поле боя и растущие потери привели к гражданскому расколу на американском внутреннем фронте. Он начался в студенческих городках во время правления Джонсона как дебаты о целях и возможностях. К тому времени, когда Никсон принял присягу, он перерос в противостояние между американскими ценностями и американскими методами: была ли война справедливой? Если она несправедлива, то не лучше ли отказаться от всей затеи? Хотя последняя позиция поначалу считалась радикальной, вскоре она стала общепринятой среди широких слоев американской элиты.

Американская исключительность была перевернута с ног на голову; праведный идеализм, который вдохновлял и поддерживал принятие страной международных обязанностей после Второй мировой войны, теперь, в свете Вьетнама, был использован для полного отрицания глобальной роли Америки. Кризис веры, разгоревшийся после Вьетнама, вышел далеко за пределы войны и затронул сам характер и суть американских целей.

По мере того, как учебные собрания в колледжах перерастали в массовые демонстрации, была достигнута точка, когда в год выборов 1968 года президенту Джонсону было запрещено появляться на публике, кроме как на военных базах. Тем не менее, односторонний выход из войны оставался непопулярным среди широкой общественности, и Хьюберт Хамфри, кандидат в президенты от демократов, и его соперник от республиканцев Ричард Никсон отвергли односторонний выход, но в ходе предвыборной кампании обещали, что будут искать способ закончить войну путем переговоров.

Никсон не уточнил метод, сказав лишь, что это будет новый подход; платформа протеста демократов говорила о выводе войск без конкретики. Вопрос, который расколол Демократическую партию и вызвал беспорядки на президентском съезде в августе, был связан с планом, призывающим к взаимному выводу обоих (американских и северовьетнамских) военных сил из Южного Вьетнама. Размер предлагаемого вывода американских войск, как предполагал сенатор Эдвард "Тед" Кеннеди и другие "голубоватые" демократы, был оговорен только как "значительное количество".

С нашей первой встречи Никсон настаивал на почетном исходе во Вьетнаме как компоненте американского мирового лидерства. В переходный период после выборов мы определили "почетный" как предоставление народу Индокитая, который боролся за свободу, возможности определить свою судьбу. К тому времени протест внутри страны перешел в призыв к одностороннему выводу войск; Никсон категорически отверг это. По его мнению, национальные интересы требовали выбора между победой и отступлением. Безоговорочное отступление, по мнению Никсона, было дорогой к духовному и геополитическому отречению; другими словами, к серьезному снижению значимости Америки для международного порядка.

После инаугурации Никсон обнаружил практические причины для отказа от одностороннего вывода войск. По оценкам Объединенного комитета начальников штабов, подготовка к выводу полумиллиона военнослужащих и их оборудования займет шестнадцать месяцев. Даже если допустить, что на оценку начальников штабов повлияла их неприязнь к этой идее в целом, хаотичный опыт вывода 5000 американских войск из Афганистана в 2021 году демонстрирует потенциальный беспорядок одностороннего вывода войск в условиях войны. Во Вьетнаме в 1969 году американские войска численностью более 150 000 человек столкнулись по меньшей мере с 800 000 северовьетнамцев - и сопоставимым числом южновьетнамцев, поведение которых, если они почувствовали, что их предали, могло варьироваться от враждебности до паники.

Поэтому Никсон, как он и говорил во время предвыборной кампании, решил осуществить дипломатию через связь с Советским Союзом. Он придерживался этой стратегии даже перед лицом северовьетнамского наступления, которое началось в течение трех недель после инаугурации Никсона - до того, как он предпринял какой-либо крупный военный шаг - и привело к гибели более 6000 американцев в течение первых шести месяцев его президентства.

Никсон пытался путем сочетания дипломатии и давления побудить Москву прекратить поддержку Ханоя. Мои сотрудники разработали предварительный дипломатический план, согласно которому мы должны были представить уступки, на которые мы были готовы пойти, северовьетнамцам, возможно, через Москву. Одновременно они также разработали варианты военной эскалации (в основном состоящей из блокады и возобновления бомбардировок) под кодовым названием "Утиный крючок". Если бы наше предложение было отвергнуто Москвой, Никсон попытался бы навязать его военной силой. (Так и случилось, военные меры были в основном реализованы три года спустя, в мае 1972 года, в ответ на тотальное "пасхальное" наступление Ханоя).

Сайрус Вэнс, который вел переговоры с Северным Вьетнамом в администрации Джонсона, казалось, с пониманием отнесся к идее быть назначенным специальным переговорщиком в случае, если наше предложение получит поддержку. С одобрения Никсона я представил концепцию (без подробностей) Анатолию Добрынину, советскому послу в США. Мы так и не получили ответа из Москвы, но на встрече в августе 1969 года - моей первой встрече с северовьетнамцами - заместитель министра иностранных дел Суан Тхуи добровольно подтвердил свою осведомленность о предложении, отклонив его на том основании, что Ханой никогда не будет вести переговоры через третью сторону.

Пока рассматривался дипломатический путь, Никсон 25 июля 1969 года представил миру всеобъемлющую стратегическую концепцию для Юго-Восточной Азии. Для места своего выступления он выбрал маловероятное место - западный тихоокеанский остров Гуам во время дневной остановки в кругосветном путешествии - вскоре после приветствия американских астронавтов, только что вернувшихся с Луны.

В заявлении на пресс-конференции, которое, казалось бы, прозвучало случайно, но на самом деле было тщательно подготовлено в Белом доме и доработано в пути, Никсон представил свою политику в Юго-Восточной Азии как способ подчеркнуть американские отношения с региональными партнерами. Ссылаясь на опасность, исходящую от коммунистического Китая, Северной Кореи и Северного Вьетнама, Никсон продолжал утверждать, что Соединенные Штаты "должны избегать такой политики, которая сделала страны Азии настолько зависимыми от нас, что мы оказались втянутыми в конфликты, подобные тому, который мы имеем во Вьетнаме". Путешествующая пресса неизбежно попросила больше подробностей, которые Никсон был готов предоставить. Он ответил:

Я считаю, что пришло время, когда Соединенные Штаты в отношениях со всеми нашими азиатскими друзьями должны быть весьма категоричны по двум пунктам: во-первых, что мы будем выполнять наши договорные обязательства... но, во-вторых, что в том, что касается проблем внутренней безопасности, в том, что касается проблем военной обороны, за исключением угрозы со стороны крупной державы с ядерным оружием, Соединенные Штаты будут поощрять и вправе ожидать, что эта проблема будет все больше решаться самими азиатскими странами, и ответственность за нее будут нести они сами.

То, что стало известно как "доктрина Никсона", содержало три основных принципа:

Соединенные Штаты сохранят все свои договорные обязательства.

Он стал бы щитом, если бы ядерная держава угрожала свободе союзного с нами государства или государства, выживание которого Соединенные Штаты считают жизненно важным для нашей безопасности и безопасности региона в целом.

В случаях, связанных с другими видами агрессии - то есть с обычной агрессией со стороны неядерных держав - США будут оказывать военную и экономическую помощь по запросу. Но они будут рассчитывать на то, что страна, которой непосредственно угрожает опасность, возьмет на себя основную ответственность за обеспечение своей обороны рабочей силой.

В рамках "вьетнамизации", как ее стали называть, США должны были в соответствии с третьим из этих принципов предоставить военное оборудование и обучение, а также постоянную поддержку с воздуха, чтобы Сайгон мог держаться до тех пор, пока не станет достаточно сильным, чтобы защищать себя самостоятельно. Целью доктрины Никсона было продемонстрировать американскую решимость и вызвать достаточный потенциал Южного Вьетнама, чтобы Ханой согласился на политический исход, который позволил бы народу Южного Вьетнама самому определять свое будущее.

Никсон пообещал выполнить американские обязательства перед союзниками по договору, такими как Южная Корея и Таиланд, но также защитить другие страны Азии, которым угрожали ядерные державы, подразумевая Китай и Советский Союз. В чем он отличался от своих предшественников, так это в привязке уровня американской помощи к принятию угрожаемыми странами ответственности за свою собственную оборону. Основной целью было заверить страны, которые основывали свое выживание на вере в роль Америки, что переговоры о прекращении войны во Вьетнаме не означают стратегического отступления из Азии.

Между тем, официальные переговоры с Северным Вьетнамом были начаты в самом конце президентства Джонсона и продолжались во время президентства Никсона. В соответствии с ним представители Ханоя, США, сайгонской администрации и Национального фронта освобождения Южного Вьетнама еженедельно встречались в парижском отеле "Мажестик". Ханой никогда не рассматривал эти переговоры как часть дипломатического процесса, а скорее как очередной этап своей психологической стратегии, направленной на подрыв американской воли и свержение "нелегитимного" правительства Южного Вьетнама.

В этих переговорах, о которых с такой надеждой объявил президент Джонсон в последние дни президентской кампании 1968 года, цель Ханоя была двоякой: в отношении правительства Южного Вьетнама делегитимизировать его, сначала отказавшись иметь с ним дело вообще, а затем настояв на том, чтобы коммунистический Национальный фронт освобождения был южновьетнамским партнером по переговорам. После компромисса, позволившего обоим претендентам на легитимность Южного Вьетнама присоединиться к официальным переговорам, Ханой вообще отказался обсуждать какие-либо существенные вопросы. Его целью оставалось затягивание переговоров до тех пор, пока истощение или внутренние разногласия не заставят Соединенные Штаты отказаться от своего южновьетнамского союзника. Официальный форум в отеле "Маджестик", где северовьетнамцев возглавлял Суан Тхуи, добился необычного результата: за четыре года так называемых переговоров он не достиг никакого прогресса, оставив после себя лишь череду пустых формальных заявлений.

К лету 1969 года Никсон исследовал московский канал, чтобы добиться того, что мы считали почетным результатом. Но прежде, чем прибегнуть к варианту усиления давления, он решил предпринять еще одну попытку запустить переговоры. Она состояла из двух частей: меня оторвали от кругосветного путешествия, чтобы я встретился в Париже 4 августа 1969 года с Суан Тхуи. Это была первая тайная встреча, которая к апрелю следующего года превратилась в секретный канал между мной и Ле Дык Тхо.

Франция была единственной страной НАТО, поддерживающей дипломатические отношения с Ханоем, и эту встречу организовал Жан Сентени, посол Франции в Ханое. Жена Сентени стала его личной подругой после того, как провела три месяца на международном семинаре, который я вел в летней школе Гарварда. В результате первая секретная встреча между представителями Белого дома Никсона и вьетнамскими чиновниками состоялась в элегантной квартире Сентени на улице Риволи. Он представил нас вьетнамцам с напутствием не ломать мебель.

Затем состоялась дискуссия, которая предвосхитила последующие три года тупика. Суан Тхуи выступил с речью об эпическом характере борьбы Вьетнама за независимость и решимости Ханоя вести ее до конца. В последующие годы я бесчисленное количество раз слышал повторения, которые завершались изложением предварительных условий Ханоя. Я, свою очередь, объяснил нашу готовность вести переговоры на основе политического процесса, в котором могли бы участвовать все группы, включая коммунистов.

Никсон поручил мне использовать этот случай для смелого шага: Я должен был передать, что, если до 1 ноября мы не получим значимого ответа на наше предложение ни по одному из каналов переговоров, нам придется рассмотреть другие, кроме дипломатических, меры - подразумевая военную силу. Суан Тхуи, который, как и все вьетнамские переговорщики, с которыми я сталкивался, вел себя с безупречной вежливостью, в ответ повторил предварительные условия Ханоя: вывод всех американских войск и свержение сайгонского правительства до начала любых значимых переговоров.

Поскольку Никсон не собирался обсуждать такие условия, он решил повторить ультиматум советскому послу Добрынину в Белом доме 20 октября. Взяв со своего стола в Овальном кабинете желтый блокнот, Никсон передал его послу, сказав: «Вам лучше сделать некоторые записи». Добрынин задавал уточняющие вопросы и признавался в незнании сути дела. Чтобы подчеркнуть крайний срок для Москвы и Ханоя, Никсон пошел настолько далеко, что запланировал выступление по Вьетнаму на 3 ноября, подчеркнув крайний срок. Эта речь оказалась одной из его самых красноречивых.

Бросив вызов протестам, парализовавшим Вашингтон на несколько недель, Никсон обратился к "великому молчаливому большинству" в Америке с призывом выступить за честный мир:

Пусть историки не записывают, что, когда Америка была самой могущественной нацией в мире, мы прошли по другой стороне дороги и позволили последним надеждам на мир и свободу миллионов людей быть задушенными силами тоталитаризма.

И поэтому сегодня - к вам, великому молчаливому большинству моих соотечественников-американцев - я обращаюсь с просьбой о поддержке.

Но теперь, единственный раз за все время моего общения с Никсоном, он отступил от провозглашенного им курса. Поскольку мы приближались к ноябрьскому сроку без изменения позиции Ханоя или принятия президентом важного решения, я написал два меморандума по принципу, согласно которому советник по безопасности должен анализировать вопросы, имеющие последствия для президента.

В первом меморандуме задавался вопрос, может ли вьетнамизация на самом деле достичь наших согласованных целей. Второй меморандум днем позже анализировал стимулы для дипломатического решения в рамках существующей стратегии. Никсон решил придерживаться своего курса де-факто.

Избегая военной эскалации, которой он угрожал и к которой готовились его сотрудники, а также одностороннего вывода войск, которого требовали Ханой и протестующие внутри страны, он, по сути, выбрал процесс "вьетнамизации", который он описал на пресс-конференции на Гуаме. В своей речи 3 ноября он описал свою стратегию как постепенный вывод американских войск, пока продолжаются переговоры - до тех пор, пока Сайгон не станет достаточно сильным для достижения политического результата, который позволил бы народу Южного Вьетнама определить свою собственную судьбу. Вьетнамизация, разработанная министром обороны Мелвином Лэрдом и объявленная Никсоном, включала процесс постепенного вывода американских войск и замены их южновьетнамскими войсками. К моменту выступления Никсона уже осуществлялся вывод около 100 000 американских военнослужащих.

В то время я был обеспокоен решением Никсона. С годами, размышляя над альтернативами, я пришел к выводу, что Никсон выбрал более мудрый курс. Если бы он последовал своим первым инстинктам, у него был бы кризис кабинета министров, усугубленный национальным параличом из-за демонстраций протеста в крупных городах. Открытие Китая все еще оставалось только идеей; первый ответ из Пекина еще не был получен. Советский Союз еще не столкнулся на Ближнем Востоке или в Берлине, и переговоры с ним все еще находились на исследовательской стадии. Кроме того, ранее в том решающем году наши европейские союзники продемонстрировали свое неприятие войны в Юго-Восточной Азии во время поездки Никсона в Европу.

Поэтому, несмотря на мои первоначальные сомнения, в последующие годы я убежденно выполнял решение Никсона. И Никсон, и я были убеждены, что стабильность развивающейся международной структуры должна быть подкреплена американским стратегическим авторитетом, а не растрачена, особенно когда дело касалось Китая и России. Несмотря на презрение элиты, Никсон стремился выполнить свои обещания, данные "молчаливому большинству" Америки: избежать унизительного поражения во Вьетнаме и прекратить посылать своих сыновей в безрезультатные боевые действия. Вопрос о том, совместимы ли эти цели, находился в центре непрекращающихся национальных дебатов, к которым подталкивали ограничения, налагаемые атмосферой потрясений в университетских городках и на улицах, а также постоянные размышления в окружении Никсона.

Что касается Ханоя, то он десятилетиями боролся против Франции и Америки не ради политического процесса или компромисса на основе переговоров, а для достижения полной политической победы. Чтобы изучить все пути переговоров, Никсон возобновил секретные политические переговоры с Ханоем. Ханой посылал своего главного переговорщика и члена Политбюро Ле Дук Тхо в Париж, где я встречался с ним каждые три месяца или около того. Но эти встречи были содержательными только по сравнению с официальными переговорами, да и то незначительно. На каждом заседании Ле Дык Тхо зачитывал заявление, в котором перечислялись предполагаемые проступки американцев против Вьетнама. Минимальные и максимальные условия Ханоя оставались идентичными: замена сайгонского правительства миролюбивыми личностями и вывод всех американских войск в качестве прелюдии к переговорам. Когда мы выяснили его определение "миролюбия", оказалось, что ни один известный южновьетнамский политический деятель не соответствует его критериям.

Никсон не дрогнул. Два года спустя, 25 января 1972 года, к изумлению СМИ, которые долгое время обвиняли его в пренебрежении мирным процессом, он опубликовал запись моих двухлетних секретных переговоров с Ле Дык Тхо. В речи, произнесенной в тот же вечер, он выдвинул, по сути, окончательное предложение, сочетающее прекращение огня, самоуправление Южного Вьетнама и уход американцев - стратегию, спокойно принятую после речи 3 ноября 1969 г.

Ответом Ханоя стало начало 30 марта 1972 года "пасхального наступления" на Южный Вьетнам, в котором были задействованы все его боевые дивизии, кроме одной, и в ходе которого впервые после инаугурации Никсона была взята столица провинции Куанг Три. Вероятно, Америка посчитала, что не станет рисковать саммитом, запланированным на май в Москве, на фоне военной эскалации в год выборов.

Однако к этому моменту мы приблизились к достижению наших целей по вьетнамизации: к концу 1971 года все боевые подразделения были выведены. К концу 1972 года в стране оставалось менее 25 000 американских военнослужащих, по сравнению с более чем полумиллионом в день вступления Никсона в должность. Наземные силы Южного Вьетнама при поддержке американской авиации теперь вели все сражение, отражая последнее наступление Ханоя. Число погибших американцев резко сократилось с 16 899 в 1968 году до 2 414 в 1971 году и до 68 в 1973 году, когда США вывели свои оставшиеся войска после заключения Парижских мирных соглашений.

Время Пасхального наступления повысило ставки любых действий, которые Никсон мог предпринять в ответ. Его государственный визит в Китай стал первым историческим шагом в трансформации холодной войны; встречи на высшем уровне в Москве в конце мая станут еще одним знаковым событием. Вашингтон единодушно выступал за военную сдержанность. Как и предсказуемо, Никсон отверг этот подход.

Во время заседания СНБ в Белом доме утром 8 мая 1972 года президент признал, что эскалация возмездия может поставить под угрозу московский саммит и месяцы подготовительной работы, которая шла к нему. Но ничего не делать или быть изгнанным из Вьетнама означало, что мы вступим в переговоры с Москвой с рекордом национального отречения.

Обращаясь к нации в этом духе, Никсон изложил американскую позицию - по сути, повторив мирное предложение, которое он сделал в январе: прекращение огня и вывод американских войск в обмен на то, что Ханой примет правительство Сайгона, сформированное в ходе согласованного политического процесса. Никсон объяснил:

В этой войне у нас осталось только два вопроса. Во-первых, перед лицом массированного вторжения мы останемся в стороне, подвергнем опасности жизни 60 000 американцев [включая гражданский персонал] и оставим южных вьетнамцев на долгую ночь террора? Этого не произойдет. Мы сделаем все необходимое, чтобы сохранить жизни американцев и честь Америки. Во-вторых, перед лицом полной непримиримости за столом переговоров, объединимся ли мы с нашим врагом, чтобы установить коммунистическое правительство в Южном Вьетнаме? Этого тоже не произойдет. Мы не перейдем грань от великодушия к предательству.

Следуя часто озвучиваемой им максиме о том, что за половинчатое выполнение чего-либо приходится платить ту же цену, что и за полное, Никсон приказал принять комплекс мер, первоначально разработанных в 1969 году, включая минирование гаваней Севера и бомбардировку его линий снабжения, где бы они ни находились, тем самым отменив соглашение о прекращении бомбардировок, действовавшее с 1968 года.

Москва предпочла проигнорировать вызов, и саммит состоялся, как и было запланировано. Хотя Советы осудили эскалацию, а также блокаду, они ограничили свою критику одним ужином на даче Брежнева, не высказывая никаких угроз и закончив тем, что министр иностранных дел Андрей Громыко и я в тот же вечер возобновили обсуждения по SALT. Вскоре после саммита Ханой посетил титулярный глава советского государства Николай Подгорный. Никаких ответных действий предпринято не было; Москва пришла к выводу, что она не может отказаться от своих усилий по уравновешиванию нашей китайской инициативы.

В июле наши южновьетнамские союзники отвоевали Куанг Три. Ханой оказался в изоляции; ни Советский Союз, ни Китай не пришли ему на помощь, кроме публичных протестов. В том же месяце возобновились переговоры с Ле Дык Тхо. Хотя его официальные позиции остались неизменными, его тон стал несколько более примирительным. Он поднял вопрос о том, как быстро может быть достигнуто окончательное соглашение, если предположить, что нам удастся добиться прорыва. Затем, во время встречи 8 октября, он неожиданно представил официальный документ, который он описал как принятие Ханоем окончательного предложения Никсона, сделанного в январе, заявив: «Это новое предложение в точности соответствует тому, что предложил сам президент Никсон: прекращение огня, окончание войны, освобождение пленных и вывод войск».

Это было в основном верно, хотя в ходе переговоров возникло бы много ловушек. Тем не менее, признание сайгонского правительства в качестве постоянной структуры отвечало одной из наших главных целей. Когда Тхо закончил, я попросил перерыв. После того как он вышел из комнаты, я повернулся к Уинстону Лорду, моему другу и специальному помощнику, пожал ему руку и сказал: "Возможно, мы сделали это".

Ле Дык Тхо, оттягивавший почти три года, повел себя совсем иначе теперь, когда Ханой стремился завершить переговоры до приближающихся президентских выборов в США, после которых, как он опасался, ему придется иметь дело с президентом, переизбранным подавляющим большинством голосов.

Никсон осознавал, что во время своего второго срока он, скорее всего, столкнется с враждебным Конгрессом, который уже сейчас находится в процессе прекращения финансирования военных действий. На короткий миг стратегические расчеты обеих сторон стали параллельными; конфликт наконец-то достиг того, что ученые, занимающиеся вопросами урегулирования путем переговоров, называют "зрелостью". В результате мы с Ле Дук Тхо провели три дня и ночи за составлением окончательного текста (подлежащего утверждению Никсоном и Сайгоном). Мир был дразняще близок, и Ханой настаивал на немедленном завершении нашей работы.

Но ни Никсон, ни я не хотели заканчивать войну, навязывая ее народу, который сражался на нашей стороне в течение двадцати лет. И Сайгон, понимая, что его борьба за выживание не закончится мирным соглашением, настаивал на длительных переговорах о деталях, доказывая тем самым, что способность к выдержке присуща не только северянам. Но промедление Сайгона на самом деле имело более глубокий смысл: страх остаться один на один с решительным врагом, для которого слово "мир" имело лишь тактическое значение.

Сейчас ситуация была прямо противоположной той, что была на протяжении почти всего первого срока Никсона. Ханой, требуя от нас заключить соглашение, от которого он уклонялся в течение десятилетия, и обязать нас выполнять то, что мы обсуждали, опубликовал весь текст переговоров. На пресс-конференции 26 октября 1972 года я рассказал о ходе переговоров, подчеркнув, что мы по-прежнему привержены конечной цели переговоров, которую я представил (с одобрения Никсона), используя фразу "Мир близок". Я закончил абзацем, призванным отразить как нашу срочность, так и наши ограничения:

Нас не заставят заключить соглашение, пока его положения не станут правильными. Мы не будем отклоняться от соглашения, если его положения верны. И при таком отношении и при определенном сотрудничестве с другой стороны мы верим, что сможем восстановить мир и единство в Америке очень скоро.

После переизбрания Никсона 7 ноября Ле Дык Тхо, считая, что время теперь на его стороне, вернулся к своей тактике затягивания переговоров до прорыва. К началу декабря Никсон пришел к выводу, что Ханой пытается затянуть переговоры на второй срок, и приказал провести воздушную кампанию против военных объектов с помощью бомбардировщиков B-52. Она подверглась широкой критике в СМИ, Конгрессе и на международном уровне. Однако через две недели Ханой вернулся к переговорам и согласился на изменения, которые потребовал Сайгон. Парижские мирные соглашения были подписаны 27 января 1973 года; они включали основные условия, выдвинутые Никсоном годом ранее.

Девять стран - а также правительства Сайгона и Ханоя и южновьетнамские коммунисты - официально одобрили Соглашения, что стало вершиной вьетнамской политики Никсона. К марту, однако, грубо нарушая соглашение, Ханой снова начал использовать тропу Хо Ши Мина для проникновения огромного количества военной техники в Южный Вьетнам. В начале апреля 1973 года Никсон решил возобновить воздушную атаку на линии снабжения Ханоя. Она была запланирована на начало апреля, когда все американские пленные должны были вернуться из северовьетнамского плена.

Но затем, в середине апреля, советник Белого дома Джон Дин начал сотрудничать с федеральными прокурорами в связи с обвинениями в участии его офиса в прослушивании телефонных разговоров и других действиях, находящихся под следствием. Это быстро переросло в скандал, известный сегодня как Уотергейт. Под его влиянием оговорки Конгресса превратились в массовые запреты на военные действия в Индокитае.

Вьетнамское соглашение всегда зависело от желания и способности обеспечить выполнение его положений. Оно было основано на предположениях, что во время северовьетнамского наступления 1972 года Сайгон продемонстрировал свою способность противостоять северовьетнамскому военному потенциалу при условии, что он будет получать поставки, разрешенные договором (а именно, замену один к одному); и что в случае тотальной атаки американская авиация будет доступна.

На фоне Уотергейтского расследования измученная общественность не поддержала бы новый конфликт в Индокитае. Конгресс полностью прекратил военную помощь Камбодже, обрекая ее на управление со стороны кровожадных красных кхмеров; сократил экономическую и военную помощь Южному Вьетнаму на 50 процентов; и запретил любые военные действия "на берегах Северного Вьетнама, Южного Вьетнама, Лаоса или Камбоджи или над ними". В этих условиях соблюдение ограничений вьетнамского соглашения стало невозможным, и ограничения для Ханоя исчезли.

Заключив Парижские соглашения, Никсон привел свою страну к результату, объединившему честь и геополитику, хотя позже его постигла внутренняя катастрофа. В августе 1974 года он ушел в отставку с поста президента. Восемь месяцев спустя Сайгон пал в результате вторжения всех вооруженных сил Северного Вьетнама, включая все боевые дивизии. Кроме США, ни один из девяти международных гарантов соглашения не выразил ни малейшего протеста.

Война во Вьетнаме положила начало внутреннему расколу американского общества, который раздирает его и по сей день. Этот конфликт привел к появлению стиля общественных дебатов, которые все чаще ведутся не столько, по существу, сколько по политическим мотивам и личностям. Гнев заменил диалог как способ ведения споров, а разногласия превратились в столкновение культур. В ходе этого процесса американцы оказались в опасности забыть, что общество становится великим не благодаря триумфу фракций или уничтожению внутренних противников, не благодаря победам друг над другом, а благодаря общей цели и примирению.

Дипломатия великих держав и контроль над вооружениями

Значение Никсона как государственного деятеля вытекает из его фундаментального геостратегического подхода. После поездки в Европу в начале 1969 года он начал дипломатическое наступление с целью ослабить контроль Москвы над ее восточноевропейскими сателлитами, вовлекая их по отдельности в орбиту американской дипломатии.

В августе того же года, предложив встречу с Николае Чаушеску, автократическим лидером Румынии, он стал первым президентом США, посетившим члена Варшавского договора. Чаушеску так стремился к символизму присутствия американского президента, что отложил съезд Коммунистической партии, ранее запланированный на предложенную Никсоном дату, и отменил визит советского лидера Леонида Брежнева, который планировал посетить съезд. Плакаты, приветствующие Брежнева в Румынии, были сняты или закрашены.

Никсон был встречен восторженной публикой, что отчасти было срежиссировано для продвижения усилий самого Чаушеску по достижению автономии в советской орбите, но также отражало стремление румынского народа к национальной свободе. (Как часть свиты Никсона, я пользовался роскошью коммунистического руководства: большой люкс с крытым бассейном). Никсон поощрял эти положительные эмоции в своих тостах, публичных комментариях и, прежде всего, в разговорах с Чаушеску. Он также использовал Чаушеску как средство для открытия диалога с Китаем, рассказав ему о своей заинтересованности в таком проекте. Через пять месяцев мы узнали, что это было передано Пекину, который впоследствии иногда использовал Румынию - в редких случаях - в качестве альтернативного канала связи с Вашингтоном.

Стратегическая цель Никсона заключалась в том, чтобы увеличить затраты Советов на поддержание их европейской империи до такой степени, чтобы их продолжение потребовало отвлечения средств и внимания от других ключевых целей. В ходе своего президентства Никсон посетит еще несколько стран Восточной Европы, стремящихся к автономии от Москвы, включая Югославию в 1970 году и Польшу в 1972 году. Когда Вилли Брандт стал первым социал-демократическим канцлером Западной Германии, Белый дом согласился с контурами Ostpolitik, его инициативы, направленной на нормализацию отношений с Восточной Германией, советскими сателлитами и, в конечном итоге, с Советским Союзом. Никсон пошел на это отклонение от политики Аденауэра в первые дни канцлерства Брандта, обязав Брандта участвовать в консультациях с союзниками. Мы стремились сохранить Ostpolitik совместимой с целями НАТО и добиться влияния на советские замыслы. Эта стратегия оказалась эффективной как для Соединенных Штатов, так и для Федеративной Республики.

В конце первого месяца своего президентства и незадолго до поездки в Европу Никсон пригласил посла Анатолия Добрынина в Овальный кабинет и сообщил о своей готовности иметь дело непосредственно с советскими лидерами. Через несколько дней президент назначил меня главным каналом связи с советским послом по чувствительным вопросам.

Это соглашение установило схему на весь оставшийся срок пребывания Никсона у власти. Прямой контакт с Москвой был установлен через так называемый "Канал" - канал Киссинджера-Добрынина, который вел от Никсона к советскому руководству. Одной из главных тем стало влияние огромных запасов ядерного оружия двух стран на мировой порядок - и как предотвратить глобальную катастрофу, либо в случае упреждения, либо в случае эскалации конфликта между ними.

Будучи вице-президентом в администрации Эйзенхауэра, Никсон размышлял о влиянии ядерных технологий на стратегию - рассматривал как способы реагирования на ядерные угрозы, так и теоретические возможности применения такого страшного оружия. Он унаследовал доктрину массированного возмездия, которая основывала ядерное сдерживание на способности нанести ущерб, считающийся неприемлемым для противника. Эта концепция, впоследствии модифицированная в "взаимное гарантированное уничтожение", стремилась свести парализующую дилемму к трезвому расчету с обеих сторон рисков эскалации. На практике, однако, эта теория - как расчет "приемлемых" и "неприемлемых" разрушений - подразумевала подсчет жертв, которые в считанные часы могли превысить общее количество жертв двух мировых войн.

Однажды Никсон сказал журналисту, что исполнительное лидерство в ядерную эпоху требует, помимо прочих качеств, готовности заявить о своей готовности совершать иррациональные действия во имя национальных интересов. Хотя это заявление было примером того, как Никсон пытался произвести впечатление на собеседника, а не передать оперативное сообщение, оно, тем не менее, вызвало резкую критику его предполагаемого безрассудства. И все же по своей сути оно отражало фундаментальную и непреходящую истину о разрушительности в руках ядерных держав.

Как мы видели в предыдущих главах, Шарль де Голль и Конрад Аденауэр опасались основывать свою безопасность на оружии в руках союзников, которое не предлагало надежного способа разрешения конфликта без катаклизмических разрушений. В связи с применением ядерного оружия возникли три вопроса: Можно ли убедить противника или союзника в своей готовности вести войну, которая может нарушить гражданский порядок в стране? Возможно ли привнести рациональный расчет в иррациональный поступок? И возможно ли найти баланс между самоуничтожением и дипломатией?

Эти дилеммы, возникшие почти восемьдесят лет назад на заре ядерной эры, до сих пор не решены. После Нагасаки ни одно ядерное оружие не было приведено в действие. Даже вступая в конфликты с неядерными странами, ядерные державы предпочитают нести потери в обычной войне, а не прибегать к ядерному оружию для ускорения успеха. Об этом свидетельствуют примеры Советского Союза в Афганистане, а также Соединенных Штатов в Корее, Вьетнаме и Ираке.

Никсон понимал, что к моменту его вступления в должность американский ядерный потенциал стал вызывать споры в рамках процедуры выделения ассигнований в Конгрессе. Поэтому он назначил министром обороны Мелвина Лэрда, который в течение нескольких лет был председателем подкомитета по обороне Комитета по ассигнованиям Палаты представителей. Никсон был полон решимости предотвратить ситуацию, в которой агрессор мог бы создать правдоподобную стратегическую угрозу, развивая превосходный ядерный потенциал. Лэрд помог провести через Конгресс приверженность Никсона противоракетной обороне и его стремление к большему разнообразию в конструкции и мощности стратегического оружия. Лэрд также повысил гибкость и неуязвимость американских стратегических сил, разработав крылатые ракеты и мобильное оружие наземного базирования.

Во-вторых, Никсон серьезно относился к контролю над вооружениями. Договор о запрещении испытаний, подписанный Кеннеди и Брежневым в 1963 году, стал первой формальной мерой в области контроля над ядерными вооружениями. Через четыре дня после убийства президента Кеннеди президент Джонсон предложил возобновить переговоры о стратегических вооружениях с Советским Союзом. Однако предварительные переговоры по определению повестки дня оказались настолько заторможенными из-за ежедневных разногласий, что только летом 1968 года - незадолго до избрания Никсона - обе стороны договорились об условиях, позволяющих начать переговоры. Однако запланированный саммит был отменен после советского вторжения в Чехословакию в августе 1968 года.

Таким образом, на раннем этапе Никсон решал, стоит ли вообще продолжать переговоры о контроле над вооружениями с Советским Союзом. Это решение стало символическим для более широкого направления деятельности его администрации. Применяя увязку, Никсон официально согласился бы начать переговоры по ограничению стратегических вооружений (SALT) с Советами только после того, как он определился бы со стратегией по Вьетнаму. Присоединение США к переговорам по контролю над вооружениями, о котором было объявлено в октябре 1969 года, потребовало адаптации существующих административных институтов. Для Пентагона контроль над вооружениями был новой темой: до этого министерство делало упор на развитие ядерного потенциала, а не на его сдерживание. Переговоры по контролю над вооружениями с участием высокопоставленных военных, которые сами только сейчас знакомились с этой темой, требовали новых командных структур.

Предложение Никсона, сделанное в начале его президентства, о создании системы противоракетной обороны из двенадцати объектов, охватывающей всю страну, также бросило вызов преобладающему интеллектуальному консенсусу, согласно которому стратегическое равновесие будет достигнуто исключительно путем взаимного гарантированного уничтожения. Оборонительная инициатива, по мнению критиков, подорвала бы сдерживание за счет ослабления взаимной уязвимости. Эта критика, а также опасения по поводу стоимости и эффективности программы привели к тому, что многие в Конгрессе выступали против нее и стремились сократить ее бюджет.

На другой стороне холодной войны Советский Союз завышенно оценивал наш развивающийся потенциал противоракетной обороны (ПРО) и опасался, что американская оборона подорвет наступательный потенциал Советов. Если в результате создания противоракетной обороны Америка будет меньше опасаться советского второго удара, рассуждали советские специалисты, то США с большей вероятностью смогут предпринять внезапную атаку, направленную на упреждающее разоружение своего противника.

Начало переговоров по SALT превратилось в тупик из-за процедуры и последовательности. Советы выступали за то, чтобы сначала договориться об ограничениях на оборонительные вооружения, и только потом переходить к наступательным вооружениям. Никсон настаивал на сохранении оборонительного варианта, чтобы обеспечить необходимое давление для переговоров об ограничениях наступательных вооружений - и обеспечить защиту нашего гражданского населения.

Неминуемость переговоров по ограничению ядерных вооружений породила новый набор внутренних дебатов. Либеральный консенсус выступал сначала за быстрое открытие переговоров по ОСВ, а затем за их ускорение как способ ослабления напряженности. Но теперь, когда контроль над вооружениями утвердился в международной повестке дня, появившаяся комбинация либералов и консерваторов начала критиковать их на том основании, что контроль над вооружениями имеет дело только с симптомами, а не с первопричинами: авторитарным характером коммунистической системы и нарушениями прав человека.

Кроме того, характеристики противоборствующих систем ядерного оружия затрудняли любое работоспособное определение равновесия. Советские стратегические системы были большими и неточными; американское оружие было более мобильным и более точным. Это равновесие было бы нарушено, если бы Америка добавила бросковый вес к своей точности, или Советы увеличили бы свой бросковый вес за счет точности.

После нескольких месяцев препирательств Никсон вмешался напрямую. Установив первоначальную цель в четыре оборонительных объекта, 11 марта 1971 года он отклонил советскую просьбу о "нуле" и попросил меня выйти из тупика повестки дня по соотношению оборонительных и наступательных вооружений путем частных переговоров с Добрыниным. Он не раскрыл эти переговоры - отчасти для того, чтобы помешать Конгрессу сократить систему противоракетной обороны в промежутке и заставить нас потерять ее ценность на переговорах.

Решение Никсона сделать инъекцию ускорило переговоры. В конце марта 1971 года я задействовал канал Добрынина, предложив от имени Никсона одновременно вести переговоры об ограничениях как наступательного, так и оборонительного характера. Последующие обмены мнениями положили начало процессу - через переговоры, которые вели Джерард Смит с американской стороны и Владимир Семенов с российской стороны в Венес- который привел к соглашению SALT I, заключенному между Никсоном и Брежневым на московском саммите в мае 1972 года.

Хотя Никсон играл центральную роль в планировании переговоров, детали его интересовали меньше. В начале каждого переговорного цикла я и мои сотрудники составляли резюме внутренних обсуждений, включая прогнозы потенциального развития событий. Никсон делал незначительные комментарии, в основном сводившиеся к общим принципиальным вопросам. Во время переговоров я каждый вечер отправлял ему сводку наших позиций. В целом он приберегал свои мнения для моментов, когда прорыв был неизбежен. Хотя технические обсуждения баланса вооружений вряд ли привлекли бы его внимание, он всегда был предельно ясен в отношении трех своих главных целей: предотвратить достижение противником способности нанести первый удар; избежать автоматического процесса эскалации в случае конфликта; и продемонстрировать американской общественности свою приверженность прекращению или, по крайней мере, ослаблению гонки вооружений.

Результатом московского саммита стали первые в ядерный период всеобъемлющие соглашения по контролю над стратегическими вооружениями. Соглашения ограничивали противоракетную оборону двумя объектами (Договор по ПРО), ограничивали количество наступательных стратегических вооружений существующими уровнями (SALT I) и устанавливали способы решения проблем, связанных с инцидентами на море и ядерными авариями. В качестве побочного продукта этих переговоров США (вместе с Францией и Великобританией) взяли на себя инициативу в переговорах с Советским Союзом по выработке нового соглашения, которое сохранило бы доступ к Берлину беспрепятственным до падения Берлинской стены в 1989 году.

До конца своей жизни Никсон считал контроль над вооружениями важнейшим компонентом международного порядка. И в той или иной форме переговоры по этому вопросу велись во время каждого последующего президентства вплоть до администрации Трампа. Администрация Форда в 1975 году завершила Хельсинские соглашения, переговоры по которым были начаты Никсоном. В них все европейские страны, кроме Албании, вместе с Советским Союзом и Америкой договорились об общих принципах в области безопасности, экономики и прав человека. Администрация Картера заключит второе соглашение по СНВ, которое так и не было ратифицировано Сенатом, хотя и соблюдалось по существу. Администрация Рейгана заключила с Советским Союзом единственное соглашение по контролю над вооружениями, которое предусматривало ликвидацию целого класса вооружений - вооружений средней дальности. Наконец, администрация Джорджа Буша-младшего провела переговоры по Договору о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ-1), в результате которых Вашингтон и Москва сократили свои стратегические ядерные арсеналы почти на 60 процентов - с 48 000 боеголовок в 1991 году до примерно 20 000 в 2001 году. То, что при Никсоне было в новинку, после него стало обычным делом.

Эмиграция из Советского Союза

Когда Никсон вступил в должность, еврейская эмиграция из СССР составляла всего несколько сотен человек в год. Никсон уполномочил меня поставить вопрос перед Добрыниным в практических, а не идеологических терминах. Я сказал советскому послу, что мы уделяем пристальное внимание советской практике эмиграции; уважение СССР к нашим заботам будет отражено в нашем отношении к советским приоритетам. Другими словами, улучшение условий для еврейской эмиграции будет способствовать американскому сотрудничеству.

Добрынин так и не дал официального ответа, но согласился на обсуждение конкретных трудных случаев. К 1972 году, концу первого срока Никсона, ежегодная еврейская эмиграция из Советского Союза достигла более 30 000 человек. Никсон никогда не ставил себе в заслугу это событие в предвыборных кампаниях и не объявлял об увеличении числа евреев; Советы никогда не признавали это как согласованный результат.

Американская внутренняя политика подорвала эту негласную договоренность. Сенатор Генри "Скуп" Джексон из Вашингтона, серьезный знаток международных отношений, который, будучи демократом, обеспечил двухпартийную добросовестность усилий администрации Никсона по поддержанию адекватных расходов на оборону, переформулировал вопрос о еврейской эмиграции в идеологических терминах. Утверждая, что поощрение эмиграции должно стать официальной частью американской дипломатии, он выдвинул поправку к Закону о торговле 1974 года, обуславливающую торговые отношения США с Восточным блоком результатами деятельности СССР в отношении эмиграции. После этого эмиграция пошла на устойчивый спад, сократившись с примерно 35 000 человек в 1973 году до менее чем 15 000 к 1975 году.

Цели Никсона в отношении еврейской эмиграции совпадали с целями его преемников, но его методы были более широкомасштабными и более тонкими, подчиняя идеологические противостояния специальным практическим договоренностям.

Открытие для Китая

В 1967 году Никсон - в то время уже не занимавший свой пост - опубликовал новаторскую статью в журнале Foreign Affairs, в которой поднял вопрос о том, что Китай не может остаться "навсегда вне семьи народов". Он сформулировал это предложение в великих стратегических терминах, подчеркивая преимущества для мира во всем мире, если Китай сможет сократить свою поддержку революционных повстанцев по всему миру и в один прекрасный день вступить в дипломатические отношения с Западом. В эссе Никсона, однако, не было определено никакого конкретного способа достижения возможного дипломатического открытия.

Два года спустя, когда Никсон стал президентом, открытие стало практическим. В то время Китай находился в муках Культурной революции. В рамках грандиозного плана идеологического очищения Мао Цзэдун отозвал китайских послов из всех стран, кроме Египта. (Хотя в нескольких странах, например, в Польше, китайские дипломаты в ранге ниже посла оставались). Первый подход исходил от самого Никсона. Во время своего визита в Румынию в июне 1969 года, как мы уже видели, он передал свое намерение привлечь китайцев через Чаушеску, который сказал, что передаст это предложение. Ответа не последовало, вероятно, потому, что китайцы опасались советского проникновения в страну-сателлит, даже такую вызывающе автономную, как Румыния.

Во время Женевской конференции 1954 года в конце войны Франции за сохранение Вьетнама посольство в Варшаве было назначено контактным пунктом между Вашингтоном и Пекином. Фактически было проведено 162 встречи послов. Они закончились тем, что каждая сторона отвергла предварительные условия другой: США отказались обсуждать безоговорочное возвращение Тайваня Китаю; Пекин отказался дать гарантии достижения своей цели только мирными средствами. В течение нескольких лет не проводилось даже этих проформа-встреч. Но в январе 1970 года мы решили активизировать этот канал. Я поручил послу в Польше Уолтеру Стоесселу обратиться к китайскому дипломату на ближайшем светском мероприятии, на котором они оба присутствовали, с нашим предложением о диалоге. Полагая, что это указание было моей частной инициативой, Стоессел проигнорировал его - символ соперничества между Белым домом и Госдепартаментом. Отозванный для консультации, Стоессел оказался в Овальном кабинете, где президент лично передал ему инструкции. После этого Стоессел представил предложение на югославском светском приеме, где китайский дипломат сначала убегал от него, но, когда его наконец загнали в угол, принял наше предложение.

Две недели спустя посол Китая в Польше без предупреждения явился в американское посольство с инструкциями начать диалог. Состоялось четыре встречи. С американской стороны прогресс натолкнулся на формальную систему разрешений бюрократии, сначала в правительстве, а затем в Конгрессе, и Никсон в какой-то момент воскликнул: "Они собираются убить этого ребенка еще до его рождения".

В любом случае, вскоре после американского вторжения в Камбоджу в мае 1970 года китайцы в знак протеста разорвали варшавский канал. Однако в октябре того же года Никсон повторил свою заинтересованность в установлении прямых контактов Яхья Хану, президенту Пакистана, который обратился к нему в Белый дом в связи с визитом в ООН.

На этот раз Никсон получил ответ непосредственно от китайского премьера Чжоу Эньлая, писавшего от имени Мао. 9 декабря 1970 года в четырех загадочных предложениях Чжоу возвел разговор Никсона с Яхья Ханом в ранг официального послания, охарактеризовав его как первый случай, когда США обратились к Китаю на президентском уровне, "от головы через голову к голове".

Чжоу указал, что Китай готов вести переговоры с Соединенными Штатами о возвращении Тайваня на родину. Мы загадочно ответили, что если диалог будет продолжен, то каждая сторона должна иметь право поднимать вопросы, представляющие для нее интерес. Последующие сообщения отправлялись туда и обратно без бланков и подписей, чтобы свести к минимуму риск раскрытия информации, реакции в Москве и неопределенности в остальном мире. Возвращаясь к историческим дипломатическим методам, сообщения доставлялись посыльным из Вашингтона в пакистанскую столицу Исламабад, а затем из Пакистана в Пекин, причем китайские ответы следовали тем же путем в обратном направлении.

Темп этого обмена был замедлен из-за решимости обеих сторон не позволить своим коллегам использовать их соответствующее стремление и максимально скрыть его от Кремля. В результате диалог между Никсоном и Мао велся в течение многих недель через мои обмены с Чжоу, каждый раз передаваясь в нескольких предложениях. Советский просчет помог ускорить решение вопроса.

Весной 1971 года наши секретные обмены приносили плоды, и была достигнута договоренность о моем визите в Пекин. Мы вели переговоры на высшем уровне одновременно с обоими противниками. Никсон решил тактическую дилемму, дав указание направить предложения обоим противникам, начав с Советов. Если бы оба предложения были приняты, мы бы приняли их в порядке поступления ответов.

Я представил Добрынину наше предложение о встрече на высшем уровне в Кэмп-Дэвиде в июне 1971 года. Советы решили эту проблему за нас, поставив принятие в зависимость от нашей поддержки в переговорах с Федеративной Республикой Германия, Великобританией и Францией по новому Берлинскому соглашению. Напротив, во время моего тайного визита в Пекин в июле 1971 года Чжоу Эньлай предложил Никсону посетить Китай без каких-либо предварительных условий. Через три дня после моего возвращения из Китая Никсон принял приглашение из Пекина. Через месяц Добрынин предложил безусловное приглашение в Москву. Как и планировалось, мы разместили его через три месяца после того, что было предусмотрено для Пекина.

Тайная поездка была организована путем составления графика посещения мною Вьетнама, Таиланда, Индии и Пакистана. В Исламабаде время для последнего круга было найдено путем объявления о недомогании, что позволило бы объяснить мое последующее двухдневное отсутствие как визит на горную станцию для восстановления. Весь процесс - от разговора Никсона с Яхья Ханом 25 октября 1970 годасдо моего прибытия в Пекин 9 июля 1971 года - занял восемь месяцев. Сама поездка, от вылета из Вашингтона до прибытия в Пекин, заняла восемь дней. В Пекине я провел всего сорок восемь часов.

Как лучше использовать этот короткий период? Для посольских переговоров в Варшаве у правительства США была хорошо разработанная повестка дня. В список вопросов входили Тайвань, финансовые претензии и активы, возникшие в результате экспроприации американской собственности, заключенные и навигация в Южно-Китайском море. Но мы с Никсоном пришли к выводу, что эти и подобные темы могут завести в технические или идеологические тупики, которые могут помешать прогрессу в достижении цели продолжения отношений. Мне было поручено выразить готовность обсудить Тайвань, но только в связи с общими китайско-американскими отношениями после окончания войны во Вьетнаме.

В рамках этого акцента на геополитике Никсон выступил с речью в Канзас-Сити, штат Миссури, 6 июля 1971 года, пока я был в пути. Развивая свой взгляд на мировой порядок, основанный на равновесии между великими державами, и опуская любые ссылки на Тайвань, он сказал:

Вместо того чтобы просто Америка была номером один в мире с экономической точки зрения, главной мировой державой, и вместо того чтобы было только две сверхдержавы, когда мы думаем в экономических терминах и экономических потенциалах, есть ... пять великих экономических сверхдержав: США, Западная Европа, Советский Союз, континентальный Китай и, конечно, Япония.

Единственным соглашением, достигнутым в ходе секретного визита, было приглашение Никсону посетить Китай. Обе стороны сосредоточились на изложении своего общего подхода как основы для дальнейшего обсуждения. Я подробно остановился на речи Никсона; Чжоу начал разговор с цитаты Мао: 'Под небом неспокойно, но ситуация прекрасная'.

Более конкретный дипломатический диалог начался во время моего второго визита три месяца спустя, в октябре 1971 года. Его целью была подготовка саммита и составление коммюнике для него. Четырехмесячный интервал между моим вторым визитом и саммитом Никсона отражал нашу убежденность в том, что не следует рисковать зайти в тупик между Никсоном и Мао во время первой личной встречи, где разговор был бы ограничен внутренними требованиями каждой из сторон и ожидающими снаружи средствами массовой информации.

Я привез с собой стандартное коммюнике, подтверждающее наши общие намерения, но лишенное конкретики. Чжоу вернулся на следующее утро с четким посланием председателя: избегая контактов на высоком уровне в течение стольких лет, наши страны не должны теперь притворяться, что мы приближаемся к общей гармонии. Мао предложил включить в коммюнике полное изложение наших разногласий по конкретным вопросам, а также некоторые четко сформулированные соглашения. В таком контексте коммюнике привлекло бы гораздо больше внимания к соглашениям, а не к шаблонным декларациям доброй воли. Общее заявление относительно будущего Тайваня было оставлено на усмотрение глав государств на предстоящем саммите, но, в качестве предупреждения Советскому Союзу, мы с Чжоу остановились на соглашении о совместном противостоянии гегемонии в Азии.

Внезапная активность Пекина, несомненно, была обусловлена давлением, которое оказывали более сорока советских бронетанковых дивизий, развернутых вдоль маньчжурской и синьцзянской границ Китая. Сотрудничество с Китаем на высоком уровне в установлении глобального равновесия теперь будет объявлено открыто и изменит характер холодной войны.

Прецедента для появившегося перед саммитом проекта не было; не будет и сопоставимого преемника. Как и было решено, обе стороны представили длинные списки своих разногласий в сочетании с некоторыми заявлениями о согласии. Каждая сторона взяла на себя ответственность за свои собственные формулировки. Поскольку ни одна из сторон не просила наложить вето на другую сторону, такой подход дал нам возможность четко изложить американские взгляды на Тайвань в рамках совместного коммюнике. Затем проект подлежал утверждению Никсоном и Мао.

На саммите Мао пробыл всего сорок пять минут, что было вызвано - как нам позже сказали китайские врачи - серьезным медицинским кризисом, случившимся за неделю до этого. Но он одобрил октябрьский проект коммюнике, в котором излагалась полная американская позиция по Тайваню и другим вопросам. В свете этого заявление, которое он затем добровольно сделал на короткой встрече с Никсоном, приобрело особое значение: Китай не хотел сразу же получить Тайвань, объяснил он, потому что тайваньцы «были кучкой контрреволюционеров... Мы можем пока обойтись без них, и пусть это произойдет через 100 лет».

Снятие остроты с вопроса, который долгое время мешал переговорам между двумя странами, на саммите позволило сделать заявление, выражающее то, что остается руководящим принципом отношений между США и Китаем на протяжении пятидесяти лет: «Соединенные Штаты признают, что все китайцы по обе стороны Тайваньского пролива считают, что существует только один Китай и что Тайвань является частью Китая. Правительство Соединенных Штатов не оспаривает эту позицию».

После официального предложения Никсона на саммите эта формулировка была добавлена в так называемое Шанхайское коммюнике, которое было опубликовано по окончании его визита.

Ни Никсон, ни я не изобретали этот язык; вместо этого мы взяли его из заявления, составленного во время администрации Эйзенхауэра в рамках подготовки к переговорам с Пекином, которые так и не состоялись. Достоинством этого заявления было то, что оно точно передавало заявленные цели как Тайбэя, так и Пекина. Отказавшись от поддержки США решения "два Китая", коммюнике оставалось двусмысленным в отношении того, какой Китай будет выполнять постулированные желания китайского народа.

Через несколько дней Чжоу принял нашу формулировку. Ее двусмысленность позволяла обеим сторонам проводить политику стратегического сотрудничества, которая бы склонила международное равновесие в сторону от Советского Союза. Заявление подразумевало, что в обозримом будущем Тайвань будет рассматриваться как автономная территория. Обе стороны подтвердили бы принцип "одного Китая", в то время как США не стали бы делать заявлений или действий, подразумевающих "два Китая", и ни одна из сторон не стремилась бы навязать свои предпочтения. Настойчивость США в отношении мирного решения была четко выражена в американской части коммюнике. Два дополнительных коммюнике, согласованных во время администраций Картера и Рейгана, расширили эти договоренности. Все вместе они остаются основой отношений через Тайваньский пролив. Если бы одна из сторон поставила их под сомнение, риск военной конфронтации значительно возрос бы.

В течение двадцати лет после визита Никсона Соединенные Штаты и Китай проводили широкомасштабную совместную политику по сдерживанию советской мощи. В этот период американо-китайское сотрудничество распространялось даже на сферу разведки, хотя и в ограниченной степени. Демонстрируя степень приверженности Китая во время последующего визита в феврале 1973 года, Мао призвал меня сбалансировать время, проведенное в Китае, с временем, посвященным Японии, чтобы японцы не чувствовали себя обделенными вниманием и не стали менее преданными общей обороне против Советского Союза: «Вместо того чтобы Япония имела более тесные отношения с Советским Союзом, - сказал Мао, - мы бы предпочли, чтобы они улучшили свои отношения с вами».

В следующем месяце премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю использовал лекцию в университете Lehigh в Пенсильвании как повод поразмышлять о значении дипломатии администрации Никсона:

Мы живем в волнующее время. Уже давно мир не был свидетелем таких драматических изменений в отношениях великих держав, как за последние два года. Мы наблюдаем сдвиги в балансе сил, поскольку весы изменились. И великие державы учатся жить мирно друг с другом...

Старые фиксированные разделения "холодной войны" казались текучими и туманными. Вашингтон перешел от конфронтации к переговорам как с Пекином, так и с Москвой. По разным причинам обе коммунистические державы хотели сократить масштабы войны во Вьетнаме и позволить Америке уйти с честью...

Китай, со своей стороны, проявляет больше сердечности по отношению к капиталистической Америке и Японии, чем к коммунистической России...

Идеологические разногласия кажутся менее значимыми. В настоящее время национальные интересы представляются наиболее надежным ориентиром для действий и политики правительств.

Никсон не мог желать лучшей оценки своей политики.

Мао умер в 1976 году. Два года спустя Дэн Сяопин вернулся после второй чистки и начал проводить политику реформ, которую он начал в 1974 году после возвращения после первой чистки. С этого момента и до прихода администрации Трампа в 2017 году американская политика в отношении Китая основывалась на беспартийных принципах, установленных в этот период.

Сегодня Китай стал грозным экономическим и технологическим конкурентом Соединенных Штатов. В сложившихся обстоятельствах иногда задают вопрос, не пожалел ли бы Никсон, будь он жив сегодня, об открытии Китая. Этот вызов он предвидел. Его речь, произнесенная в июле 1971 года в Канзас-Сити, свидетельствует об остром осознании того, что Китай может повлиять на международную систему:

Сам успех нашей политики прекращения изоляции материкового Китая будет означать огромную эскалацию их экономического вызова не только нам, но и другим странам мира... 800 миллионов китайцев, открытых миру, со всеми коммуникациями и обменом идеями, которые неизбежно произойдут в результате этого открытия, станут экономической силой в мире с огромным потенциалом.

Премьер-министр Великобритании Пальмерстон знаменито сказал: "У нас нет вечных союзников, и у нас нет вечных врагов. Наши интересы вечны и неизменны, и мы обязаны следовать этим интересам". Налаживание сотрудничества с Китаем для противодействия Советскому Союзу было главным американским интересом во время холодной войны; сегодня любая политика США в отношении Китая должна проводиться в контексте его огромной экономики, сравнимой с экономикой Соединенных Штатов, растущей военной мощи и мастерства дипломатии, основанной на сохранении тысячелетней самобытной культуры.

Открытие Китая, как и любой стратегический успех, было не только ответом на современные проблемы, но и "входным билетом" в будущие вызовы. Наиболее яркий из них таков: поскольку современные технологии продолжают увеличивать разрушительный потенциал ядерной войны благодаря появлению разнообразных видов высокотехнологичного оружия и радикальному совершенствованию искусственного интеллекта, Китай, Россия и США начали модернизацию своих военных арсеналов. В условиях, когда оружие приобретает способность самостоятельно искать цели и учиться на собственном опыте, а кибероружие способно скрыть быстрое определение своего происхождения, установление постоянного диалога бок о бок с технологическим развитием является императивом для обеспечения стабильности мирового порядка - и, возможно, выживания человеческой цивилизации. (См. дальнейшее обсуждение в Заключении).

Ближний Восток в смятении

В начале своего президентства Никсон столкнулся с парой вопросов, одновременно вечно связанных и кажущихся противоречивыми: как сохранить позиции Запада на (в основном арабском) Ближнем Востоке и одновременно выполнить обязательства Америки по обеспечению безопасности Израиля. Как и его предшественники, Никсон принял обе цели, но он также начал преследовать их с новой стратегической точки зрения.

Последний год правления Джонсона определил форму ближневосточного кризиса, который унаследует Никсон. Война 1967 года между Израилем и его арабскими соседями - Египтом, Сирией и Иорданией - закончилась тем, что Израиль захватил Синайский полуостров у Египта, Голанские высоты у Сирии и палестинский Западный берег у Иордании. Эти завоевания изменили переговорную позицию обеих сторон. Израиль начал бы мирный процесс - если бы его вообще можно было начать - с осязаемым территориальным призом, который он намеревался использовать для достижения неосязаемых стратегических целей: а именно, признания его легитимности и существования, а также безопасных границ, что подразумевало корректировку линий перемирия 1949 года.

ООН попыталась создать международные рамки для этого процесса с помощью резолюции Совета Безопасности 242. Принятая в 1967 году, она содержала все сакраментальные слова - "мир", "безопасность", "политическая независимость" - но в такой последовательности, которая лишала их оперативного значения, позволяя каждой стороне применять свои собственные определения. Он гласил:

Совет Безопасности...

1. Подтверждает, что выполнение принципов Устава [ООН] требует установления справедливого и прочного мира на Ближнем Востоке, который должен включать применение следующих принципов:

(i) Вывод вооруженных сил Израиля с территорий, оккупированных в ходе недавнего конфликта;

(ii) прекращение всех претензий или состояния воинственности и уважение и признание суверенитета, территориальной целостности и политической независимости каждого государства в этом районе и их права жить в мире в пределах безопасных и признанных границ без угроз или актов силы...".

Объем территорий, с которых Израиль должен был уйти, остался неясным, как и определение "справедливого и прочного мира" - условия, которое в мире суверенных государств в любом случае оказалось трудно поддерживать. Как следствие, каждая сторона интерпретировала текст на фоне своих существующих убеждений.

В марте 1969 года президент Египта Насер попытался ускорить этот процесс, обстреляв израильские позиции вдоль Суэцкого канала из тяжелой артиллерии. Израиль ответил глубокими воздушными налетами на внутренние районы Египта. Никсон сразу же принял ряд решений: он поручил переговоры по Ближнему Востоку государственному секретарю Уильяму Роджерсу, но в то же время поручил мне обеспечить такую последовательность действий, при которой ближневосточная дипломатия будет завершена только после наших дипломатических усилий в отношении Вьетнама, чтобы избежать одновременных внутренних разногласий по двум столь различным вопросам.

Посреднические усилия Роджерса привели к подписанию под эгидой ООН соглашения о прекращении огня вдоль Суэцкого канала, которое устанавливало демилитаризованную зону шириной 50 км (32 мили) по обе стороны канала. Это соглашение было предложено Роджерсом 19 июня 1970 года и объявлено им 7 августа. Насер и Советы немедленно нарушили его, перебросив пятьдесят предоставленных Советским Союзом батарей современных зенитных ракет в демилитаризованную зону вдоль западного берега канала.

Таким образом, военный конфликт вдоль канала казался неизбежным, и подгруппа Совета национальной безопасности пришла к выводу, что наиболее вероятным его инициатором будет Израиль. Никсон отверг эту оценку. Он не одобрял инициацию Израилем конфликта вдали от своих границ; такие действия, по его мнению, могут спровоцировать конфронтацию с Советским Союзом или более масштабный конфликт. Конфликт вдоль Суэцкого канала затрагивал интересы американской безопасности; в случае необходимости, американские силы должны быть задействованы для максимального сдерживания Советского Союза. Он оставил за собой право инициировать такие действия и запретил изучать их до тех пор, пока он не одобрит их. После этого вопрос затих на несколько недель, пока центр тяжести ближневосточного кризиса не переместился с Суэцкого канала на будущее иорданского государства.

В этот период Никсон в поисках комплексного подхода сосредоточился на уменьшении той решающей роли, которую советская военная помощь играла в стимулировании радикальных арабских замыслов.сВ ежедневных утренних обсуждениях в личном кабинете Никсона в Белом доме мы рассуждали, что Египет и Сирия изменят свое давление, как только поймут, что США готовы помешать советской помощи, которая варьировалась от поставок самолетов МиГ и тяжелой артиллерии до примерно 20 000 советников наземных войск. В качестве дополнения к блокированию этой стратегии и стеснению зенитных батарей мы планировали поддержать серьезные переговоры о мире на Ближнем Востоке при условии, что арабские государства будут иметь дело с Израилем напрямую.

Воодушевленный этим подходом, Никсон призвал меня начать упоминать о нем публично; соответственно, я объяснил в разговоре с журналистом в начале правления Никсона: «Мы пытаемся изгнать советское военное присутствие, не столько советников, сколько боевых летчиков и боевой персонал, прежде чем они прочно закрепятся».

Первая проверка стратегии произошла в сентябре 1970 года, когда Организация освобождения Палестины (ООП), антиизраильская террористическая группа, сформированная в Каире в 1964 году, угнала четыре западных пассажирских самолета и посадила три из них в Иордании. (Четвертый, приземлившийся в Каире, был взорван вскоре после освобождения пассажиров). Этим действием, положившим начало серии событий, которые в арабском мире стали называть "черным сентябрем", палестинские террористы оказались на грани превращения суверенной Иордании в оперативную базу.

Король Хусейн, смелый монарх, который десятилетиями справлялся с враждебностью арабских соседей, а также с проблемами безопасности Израиля с дипломатическим искусством и мужеством, бросил перчатку. Он закрыл лагеря палестинских беженцев на территории Иордании, которые стали базами ООП, и выселил их жителей в основном в Ливан.

На фоне растущей напряженности сирийская и иракская армии начали концентрировать силы на границах с Иорданией. Последовал ряд встреч Вашингтонской группы специальных действий (WSAG) с нашей стороны. (WSAG - это гибкая межведомственная группа на уровне заместителя секретаря, которая координировала управление кризисом под председательством советника по безопасности). Мы пришли к выводу, что Хусейн не уступит и что Израиль не потерпит военного нападения на Иорданию со стороны своих соседей. Когда эти соображения были доведены до Никсона, он категорически повторил свои указания, данные во время Суэцкого кризиса: Иордания должна быть сохранена, но действия Израиля в этом направлении не должны предприниматься без одобрения США, а военные действия США не могут иметь место или подвергаться конкретной угрозе без его согласия.

18 сентября сирийская бронетанковая дивизия пересекла иорданскую границу и двинулась на город Ирбид. Король Хусейн оказал сопротивление и попросил американской поддержки.

Кризис перерос в прямой стратегический вызов. В случае распада Иордании и появления арабских армий на восточной границе Израиля могла начаться война, в результате которой советские войска могли бы войти в регион, чтобы поддержать советских советников, уже находящихся в сирийских и иракских вооруженных силах. Поэтому военная оппозиция Израиля была вероятна, а американская поддержка, по крайней мере, дипломатическая, была необходима.

Управление кризисами иногда приводит к нестыковкам. Когда в воскресенье вечером я сообщил Никсону новости о сирийском вторжении в Иорданию, он играл в боулинг в подвале здания исполнительного офиса Эйзенхауэра (очень редкое событие). Было важно предотвратить эскалацию кризиса в Иордании, но мы не могли допустить, чтобы сирийская оккупация стратегических районов Иордании, достигнутая с помощью советского оружия и советников, стала свершившимся фактом. Когда я поставил перед ним эти вопросы, Никсон санкционировал первые шаги по сдерживанию кризиса и обращению вспять сирийской авантюры. В его присутствии - все еще в кегельбане - я позвонил Ицхаку Рабину, тогдашнему послу Израиля в Вашингтоне, чтобы сообщить ему, что мы не позволим сирийскому вторжению остаться в силе. Мы готовы поддержать мобилизацию израильских сил для угрозы сирийскому флангу, но военные действия должны подождать дальнейших обсуждений. Затем я позвонил госсекретарю Роджерсу, чтобы сообщить ему о том, что думает президент. Он ответил, что ему не по душе военные действия, но что он попросит Джо Сиско, помощника госсекретаря, прийти в ситуационную комнату в Белом доме, чтобы помочь координировать дипломатию. Характерно, что Никсон не был готов управлять кризисом в Белом доме в одежде для боулинга. Он исчез на несколько минут, чтобы переодеться в деловой костюм и присоединиться к Сиско и мне в ситуационной комнате.

Обычная дипломатия предложила бы призвать обе стороны к сдержанности и организовать какую-нибудь дипломатическую конференцию для урегулирования нерешенных вопросов. Но в существующих обстоятельствах такие шаги, скорее всего, ускорили бы кризис, дав агрессору время расширить свои завоевания. Призыв к проведению международной конференции до вывода сирийских войск вознаградил бы и захват, и вторжение. Это также привело бы к установлению сирийского военного присутствия глубоко на территории Иордании. И вместо того, чтобы отделить арабские режимы от их советских сторонников, как предусматривала наша политика, такие действия США, скорее всего, усилили бы их зависимость от Москвы.

Чем больше конференция, тем сложнее достичь консенсуса. Отказ признать право Израиля на существование был заложен в арабской дипломатии с момента основания Израиля. Хотя, со своей стороны, большинство европейских стран поддерживают легитимность Израиля, они выступают против его настойчивого требования прямых переговоров до прекращения огня. И даже если бы все это было не так, темпы дипломатии все равно были бы по своей сути медленнее, чем продвижение сирийских вооруженных сил с их советскими советниками на земле в Иордании.

Поэтому Никсон решил в ситуационной комнате, что любые призывы к сдержанности со стороны других стран должны быть направлены в первую очередь на сирийских захватчиков и их советских спонсоров. Мы будем настаивать на выводе сирийских войск из Иордании в качестве предварительного условия для переговоров. Такая политика требовала определенной демонстрации приверженности США. Поэтому Никсон повысил уровень боеготовности американских сил в Европе на одну ступень. Моряки Шестого флота были отозваны на свои корабли в Средиземноморье, а в США 82-я воздушно-десантная дивизия была готова к возможным действиям. Тревога - почти исключительно для обычных сил - была призвана предупредить заинтересованные стороны, особенно Советский Союз и Сирию, о том, что рассматривается возможность военных действий США.

Определив стратегию, Никсон последовал своей обычной практике, оставив ее реализацию подчиненным. Он покинул ситуационную комнату, оставив Сиско, генерала Александра Хейга (в то время моего заместителя) и меня разбираться с деталями. В послании премьер-министру Израиля Голде Меир от имени Никсона говорилось, что Соединенные Штаты будут противостоять вмешательству внешних держав - имеется в виду Советский Союз - и призывалось не выходить за рамки существующей мобилизации, чтобы дать нашей стратегии время устояться. В послании королю Хусейну указывалось, что он может рассчитывать на нашу поддержку в восстановлении статус-кво. Также были разосланы сообщения союзникам по НАТО, информирующие их о решениях по готовности и их обосновании.

Перед лицом этой демонстрации американского отказа терпеть сирийское военное давление, поддержанное Советским Союзом, Москва прекратила свое участие в кризисе. Найдя меня на дипломатическом приеме в посольстве на следующий день, 21 сентября, заместитель Добрынина отвел меня в сторону, чтобы сообщить, что советские советники покинули сирийские войска, когда те переходили границу с Иорданией. После того как советская поддержка была в значительной степени отменена, сирийские войска вернулись на свои базы, а Хусейн восстановил контроль над своей страной.

Эта стратегия управления иорданским кризисом отразила модель, которая будет повторяться в последующем кризисном управлении Никсона: период размышлений, за которым следует внезапный шаг, достаточно широкий, чтобы убедить противника в том, что дальнейшая эскалация представляет неприемлемый риск. В обоих отношениях опыт сентября 1970 года предшествовал еще более значимому ближневосточному кризису в октябре 1973 года.

Ближневосточная война 1973 года

Даже когда Советский Союз начал искать пути сосуществования с Соединенными Штатами, из Москвы в арабские страны-клиенты шли потоки помощи и оружия, что повышало перспективу новой конфронтации. Внутри Соединенных Штатов также произошли значительные изменения. В ноябре 1972 года Никсон был переизбран на второй по величине в американской истории срок. Он намеревался заменить Роджерса на посту государственного секретаря, но еще не определился с преемником, что отчасти объясняло замедление темпов ближневосточной дипломатии. Но основной причиной была решимость Никсона избежать одновременных внутренних дебатов по Вьетнаму и Ближнему Востоку, и поэтому отложить ближневосточную дипломатию до окончания выборов. В августе 1973 года Никсон решил назначить меня на должность секретаря; 21 сентября я был утвержден.

Две недели спустя, 6 октября, началась война на Ближнем Востоке, когда Египет и Сирия вторглись на Синай и Голанские высоты. В то же время Уотергейтский кризис стремительно ускорился после того, как Джон Дин, советник Белого дома, сообщил генеральному прокурору о нарушениях в Белом доме (и о своей собственной роли в них).

На Ближнем Востоке баланс арабских стимулов изменился под влиянием Иорданского кризиса и смерти в сентябре 1970 года египетского лидера Гамаля Абдель Насера, который был движущей силой политики арабской конфронтации. Его сменил Анвар Садат, который сначала придерживался стратегии своего предшественника, полагаясь на Советы, чтобы вызвать американское давление на Израиль с целью заставить его уйти с Синайского полуострова. Но затем, летом 1972 года, Садат резко выслал более 20 000 советских военных советников, которые были размещены в Египте, и приказал захватить их объекты и тяжелое оборудование. В феврале 1973 года он направил своего советника по безопасности Хафиза Исмаила в Белый дом, чтобы выяснить отношение Америки к возобновлению переговоров.

Условия Исмаила остались в основном теми же, которые ранее привели к тупику в отношениях с Израилем: отход Израиля к границам 1967 года как предварительное условие для признания и прямых переговоров. Одним из новых аспектов послания был намек на то, что Египет может предпринять эти шаги на национальной основе отдельно от своих арабских союзников.

Никсон принял Исмаила в Овальном кабинете и сказал ему, что мы начнем мирные усилия после израильских выборов в ноябре, выполняя договоренность, достигнутую Никсоном в 1972 году с Голдой Меир. Я повторил заверения Никсона на последующей частной встрече и набросал возможные варианты применения. Для Садата это была слишком неопределенная перспектива, поскольку за израильскими выборами обычно следовали (и следуют) недели - иногда месяцы - переговоров по формированию кабинета. Вместо этого 6 октября - в Йом Кипур, самый святой день еврейского календаря, когда большинство израильтян находятся в синагогах - Садат преподнес шокирующий сюрприз как Израилю, так и Соединенным Штатам. Египетские войска пересекли Суэцкий канал, а сирийские войска продвинулись на Голанские высоты. Внезапное нападение застало израильтян, американцев и весь мир врасплох и неподготовленными.

В тот самый момент Никсон разбирался с Уотергейтом и его последствиями. 6 октября, в первый день войны, он столкнулся с предстоящей отставкой вице-президента Спиро Агню, который был обвинен в коррупции на своем предыдущем посту губернатора Мэриленда. 20 октября, в результате того, что СМИ назвали "бойней субботнего вечера", Никсон уволил генерального прокурора Эллиота Ричардсона и заместителя генерального прокурора Уильяма Рукельсхауса, которые не захотели уволить специального прокурора Арчибальда Кокса. Исполняющий обязанности генерального прокурора Роберт Борк сделал это, что привело к началу процедуры импичмента Никсона в Палате представителей.

Несмотря на эту череду внутриполитических катастроф, Соединенные Штаты взяли на себя центральную роль в обеспечении прекращения огня и запуске мирного процесса на Ближнем Востоке, который продлится в ближайшие десятилетия. Никсон никогда не терял из виду центральные стратегические цели: продолжать творческую дипломатию с арабскими странами, поддерживать безопасность Израиля, ослабить позиции Советского Союза и выйти из войны с устойчивой американской дипломатией, работающей в направлении мира. Главная особенность этой дипломатии была предрешена иорданским кризисом тремя годами ранее: чтобы избежать тупика и умножения напряженности, мы были полны решимости избежать громоздкой конференции всех сторон и по всем вопросам. Альтернативой был поэтапный подход, в котором участвовали стороны, искренне готовые двигаться к миру. Осуществимость этого подхода будет определяться результатами битв, которые в то время бушевали.

Внезапное нападение выбило из колеи израильский военный истеблишмент. Точно так же неподготовленность наших собственных разведывательных служб была раскрыта в их ранней оценке, предполагавшей, что именно Израиль, а не Египет и Сирия, начал внезапное нападение, и что разгром арабских армий был неизбежен. На самом деле египетские вооруженные силы пересекли Суэцкий канал и закрепились в полосе глубиной 10 миль на Синайском полуострове, которую они удерживали перед лицом массированных израильских контратак благодаря прикрытию советских ракет "земля-воздух", нейтрализовавших израильские ВВС. Сирийская армия тем временем захватила часть Голанских высот; в какой-то момент сирийский прорыв в сам Израиль казался возможным.

Но к четвертому дню, 9 октября, израильские резервы были полностью мобилизованы, и войска были в движении. В Вашингтоне рано утром того же дня считали, что победа Израиля неминуема.

Преследуя свои цели, Никсон со второго дня войны разрешил перевозить высокотехнологичное военное оборудование израильскими коммерческими воздушными судами. Проблема заключалась в том, как восполнить значительные потери израильских танков и самолетов. Израильский военный атташе генерал Мордехай Гур вызвал меня 9 октября со срочной просьбой. Потери Израиля оказались неожиданно большими - настолько большими, что премьер-министр был готов прилететь в Вашингтон, чтобы лично изложить свою позицию. Я сказал ему, что такой визит произведет впечатление отчаяния. Прежде всего, Никсон имел дело со скорой отставкой вице-президента Агню. К концу того же дня Никсон уполномочил меня заверить израильского посла, что мы восполним все потери Израиля после войны и что израильтяне должны использовать свои резервы на время организации и проведения пополнения запасов.

В результате возник технический и политический тупик. Возможности США по воздушным перевозкам в мирное время расширяются благодаря полномочиям Пентагона реквизировать гражданские самолеты. Но гражданские авиакомпании не хотели работать в зоне боевых действий, и техническое препятствие превратилось в политическое: чтобы добраться до Израиля из США, гражданским самолетам нужно было останавливаться для дозаправки, а Португалия и Испания - наиболее подходящие для этого места - отказались разрешить остановки для дозаправки из-за опасений реакции арабских стран и советского давления.

Когда такие осложнения растянулись на седьмой день войны (12 октября), Никсон принял характерное решение: он приказал использовать военные самолеты, которые не нуждались в дозаправке, для доставки необходимого. Это не было простым тактическим решением, оно предоставило израильтянам средства, чтобы обратить вспять их первые неудачи, и представляло собой серьезную эскалацию участия США в войне. Во время встречи в Белом доме, посвященной обсуждению кризиса утром 12 октября, Никсон отверг предложения об ограниченном использовании военной авиации, заметив: "Нас будут винить как за три самолета, так и за триста". В конечном итоге, отметил президент, наша стратегия будет оцениваться по ее политическим результатам, пояснив: "Наша роль должна быть такой, чтобы мы могли сыграть конструктивную роль в дипломатических инициативах по достижению реального урегулирования". Я согласился, добавив: «Если мы сможем сохранить нашу позицию, мы будем в лучшем положении, чем когда-либо, чтобы способствовать урегулированию».

Доминирующей целью оставалось восстановление баланса сил сначала на поле боя, а затем в качестве прелюдии к дипломатии. Никсон подтвердил этот общий принцип во время телефонного разговора со мной два дня спустя:

Мысль в основном такова - цель поставок не просто разжигать войну, цель [заключается] в поддержании баланса ... потому что только при наличии баланса в этой области может быть достигнуто справедливое урегулирование, не ущемляющее одну или другую сторону ...

Дипломатия прекращения огня

Пока в Вашингтоне обсуждался вопрос о поставках воздуха, посол Израиля Симха Диниц сообщил мне о новой инициативе, предложенной из Иерусалима. Голда Меир получила предложения от своего министра обороны Моше Даяна и начальника генерального штаба Давида Элазара попросить о прекращении огня. Они утверждали, что новую египетскую линию вдоль Суэца будет слишком трудно преодолеть, пока Израиль не найдет способы победить советские зенитные ракеты. Она была готова согласиться, но только после того, как продолжающееся контрнаступление Израиля на Голанских высотах создаст угрозу Дамаску. Я сказал, что посмотрю, поддержит ли Великобритания соответствующую резолюцию Совета Безопасности, и назначил встречу на субботу, 13 октября.

Окончание боевых действий было ускорено воздушной переброской США и облегчено просчетом Садата. Когда израильское наступление на Голанских высотах направлялось в сторону Дамаска, президент Сирии Хафез аль-Асад обратился к нему за помощью. Исходя из своих обязательств перед сирийским союзником и переоценивая достижения Египта в прорытии канала, Садат отклонил предложение о прекращении огня, которое рассматривала Великобритания. Вместо этого он приказал атаковать Синай двумя бронетанковыми дивизиями с целью захвата перевалов в центральной части нагорья. Но это наступление вывело египетские бронетанковые силы за пределы пояса ракет класса "земля-воздух" вдоль канала, тем самым подвергнув себя воздействию всей мощи израильских ВВС. В воскресенье, 14 октября, было уничтожено 250 египетских танков. Это позволило израильской бронетехнике выйти из тупика вдоль Суэцкого канала - который ее собственное командование считало замороженным тремя днями ранее - и пересечь канал в Египет 16 октября.

К четвергу, 18 октября, Садат говорил о прекращении огня, а Добрынин изучал формулировки прекращения огня в Вашингтоне. В пятницу, 19 октября, Советы пригласили меня в Москву для завершения процесса с Брежневым.

Военная ситуация в Египте к этому времени была достаточно сложной, чтобы отговорить Советы от использования наших внутренних проблем. В Москве предложение о прекращении огня было завершено с одобрения Никсона в воскресенье, 21 октября, и одобрено Советом Безопасности ООН в понедельник, 22 октября. Прекращение огня, которое должно было вступить в силу через двенадцать часов после его утверждения, также включало положения о начале переговоров между сторонами с целью политического урегулирования.

Несмотря на то, что тремя днями ранее мы обратились к нам с предложением о прекращении огня, израильское руководство не решалось его принять, стремясь использовать свой прорыв через Суэцкий канал дальше. В результате я вернулся в Вашингтон из Москвы через Израиль, в ходе которого Израиль принял предложение о прекращении огня. Прибыв в Вашингтон в тот же день, что и в Москву, я обнаружил, что прекращение огня оказалось легче провозгласить, чем ввести в действие. Оно сорвалось почти сразу. На переговорах о прекращении огня стороны часто ищут выгодные для себя линии прекращения огня. Однако этот конкретный срыв был не тактическим, а стратегическим. Израильские войска, продвигавшиеся к Суэцу, оказались на грани того, чтобы загнать египетскую Третью армию в ловушку к востоку от канала.

В Москве такое развитие событий, произошедшее через несколько дней после совместной работы над предложением о прекращении огня, расценили как прямой и преднамеренный вызов. К вечеру среды, 24 октября, сообщения из Москвы становились все более угрожающими, и кульминацией стало зловещее послание Брежнева около 21:00. После изложения советской версии событий, произошедших после переговоров в предыдущие выходные, он предложил советским и американским вооруженным силам предпринять совместные действия для обеспечения прекращения огня. Он предупредил:

Скажу прямо: если Вы сочтете невозможным действовать совместно с нами в этом вопросе, мы должны быть поставлены перед необходимостью срочно рассмотреть вопрос о принятии соответствующих мер в одностороннем порядке. Мы не можем допустить произвола со стороны Израиля.

Мы столкнулись с самым драматичным и сложным с человеческой точки зрения периодом президентства Никсона. Разведка сообщила нам, что советские воздушно-десантные дивизии находятся в состоянии готовности и что советское высокотехнологичное оружие поступает в Средиземное море на кораблях. Я созвал совещание главных руководителей WSAG в ситуационной комнате. (В то время я одновременно исполнял обязанности госсекретаря и советника по национальной безопасности). Задача состояла в том, чтобы отказаться от совместного с Советами военного развертывания на Ближнем Востоке, направленного против крупного союзника (что в данных обстоятельствах резко изменило бы политический баланс), и удержать Москву от односторонних военных действий.

Наша встреча проходила в атмосфере драматизма. Недели личного и международного напряжения довели Никсона до изнеможения, вынудив врачей Белого дома призвать его уйти в отставку до получения послания от Брежнева. Поэтому возникла необходимость принимать решения необычным образом. СНБ был убежден, что Соединенные Штаты не могут рассматривать возможность развертывания сил в качестве буфера между Израилем, американским союзником, и Египтом, страной, чьи военные операции были обеспечены советским оружием и снабжались по советским воздушным линиям. Но США также не могли допустить, чтобы советские боевые силы в регионе в одностороннем порядке навязывали советские стратегические замыслы. Мнения по этим вопросам были единодушны.

СНБ достиг необходимого консенсуса, чтобы отклонить предложение Брежнева. Но это оставляло возможность сдерживания односторонних советских мер. Затем заседание проходило в отсутствие президента, генерал Хейг (сменивший Холдемана на посту начальника штаба) выступал в качестве связного с ним, а я занимался дипломатическими контактами. Я вызвал посла Добрынина с заседания, чтобы предостеречь от односторонних советских действий, и сообщил ему, что готовится официальный ответ на ноту Брежнева. Следуя процедурам, основанным на предыдущих решениях и опыте Иорданского кризиса, СНБ рекомендовал меры по предотвращению немедленных советских действий, включая повышение уровня ядерной тревоги до DEFCON 3, что означало серьезный кризис, но не подготовку к ядерной войне.

В ответе на письмо Брежнева от имени президента мы отклонили предложение о совместном развертывании американо-советских войск в Египте, но подтвердили американскую приверженность консультативной дипломатии по мирному процессу. Мы задержали письмо на несколько часов, чтобы последствия тревоги дошли до адресата, и чтобы провести внутренние и союзнические консультации. В промежутке я проинформировал послов стран НАТО и других союзников, особенно Израиль.

Из-за частого взаимодействия между сторонами я оставался в ситуационной комнате, в то время как генерал Хейг время от времени покидал ее для связи с президентом. Таким образом, благодаря единодушному убеждению СНБ - никогда не оспоренному впоследствии в утечках или мемуарах - в том, что время было крайне важно для предотвращения необратимого советского шага, стратегические цели Никсона были реализованы.

На рассвете Никсон вернулся в Овальный кабинет и одобрил детали рекомендации СНБ. К полудню Брежнев, полностью отступив, ответил президенту, изменив свое требование о совместном военном вмешательстве на встречное предложение о том, чтобы обе страны направили ограниченное число наблюдателей для составления отчетов о прекращении огня. На пресс-конференции Никсон подвел итог произошедшему, подчеркнув американскую оппозицию введению советских войск в существующий конфликт, а также нашу готовность играть важную роль в поисках мира.

Что побудило Брежнева отступить? Его решение соответствовало общей модели поведения Советского Союза во время всего кризиса 1973 года, который старался оказать дипломатическую и материальную поддержку своим ближневосточным партнерам посредством воздушной переброски, но не ставить под угрозу разрядку, вступая в военную конфронтацию с Соединенными Штатами. Это также могло предвещать ослабление цели и более общий экономический и общественный упадок, который восемнадцать лет спустя завершится падением советской империи.

Ближневосточный мирный процесс

Для того чтобы любой мирный процесс в регионе имел шанс продвинуться вперед, первой задачей было сближение очевидно непримиримых предварительных условий воюющих сторон. Израиль настаивал на дипломатическом признании в качестве предварительного условия для прекращения военных действий; предварительным условием Египта и Сирии было согласие Израиля вернуться к границам 1967 года. Ни одна из сторон не приняла предварительное условие другой стороны, и каждая сторона отвергла промежуточное соглашение в качестве отправной точки.

Это были не единственные сложности. Если бы все стороны перемирия, включая Советский Союз, участвовали в мирном процессе, то самые непримиримые из них получили бы право вето на итоговой конференции, что дало бы Советам или радикальным арабским государствам возможность помешать Западу в достижении своих целей в холодной войне. Тем не менее, мы решили узаконить переговоры путем проведения многосторонней конференции с участием всех сторон. Однако если бы возник тупик, мы бы превратили процесс в поэтапное предприятие с теми сторонами, которые были готовы продолжать переговоры.

На 22 декабря 1973 года в Женеве была назначена конференция с приглашением всех сторон перемирия. Асад отказался участвовать в конференции. Садат, не желая, чтобы стал объектом советского вето, взял на себя дипломатическую инициативу и призвал к поэтапному подходу. Израиль настаивал на параллельном курсе действий, основанном на серии взаимных уступок, процесс, который позже был описан премьер-министром Ицхаком Рабином как обмен "куска земли на кусок мира". На этом этапе не было возможности достичь общего соглашения, и это была единственная встреча. Далее последовал поэтапный подход.

Во время президентства Никсона при американском посредничестве был достигнут ряд ближневосточных соглашений. В январе 1974 года Египет и Израиль заключили соглашение о разъединении, которое создало буферную зону вдоль Суэцкого канала, разделило военные силы и наложило ограничения на их военные передвижения и арсеналы в каждой зоне. В июне 1974 года между Сирией и Израилем было достигнуто соглашение о разъединении, по сути, военного характера. Его технические и наблюдаемые положения основывались на запрете размещения тяжелых вооружений одной из сторон в пределах досягаемости линии фронта другой стороны. Этого ограничения оказалось достаточно для поддержания существенных взаимных ограничений между двумя странами на протяжении полувека с момента заключения соглашения о разъединении - в том числе во время гражданской войны в Сирии, начавшейся в 2011 году.

Эти соглашения стали возможны благодаря тому, что все вовлеченные стороны приняли поэтапный подход, а также потому, что они стали доверять Америке в роли посредника. Всем сторонам пришлось пойти на жертвы, чтобы принять этот путь: Египту и Сирии - изменить требование о возвращении территорий, которые они считали своими, в качестве цены входа в переговоры; Израилю - отказаться от территории на Синае и своих передовых позиций в Сирии в обмен на обещания о мире, которые по определению были бы обратимыми.

В 1975 году эти соглашения были дополнены еще одним египетско-израильским соглашением, по которому израильские войска должны были уйти на горные перевалы Синая в обмен на политические уступки Каира, которые позволили бы открыть Суэцкий канал и включить в него израильский транзит. За выполнением соглашения должен был наблюдать американский радарный пост на Синае. К концу 1976 года Египет и Израиль вели переговоры о прекращении состояния войны в обмен на дальнейший отвод израильских войск с перевалов в центре Синая до линии, проходящей от Рас-Мохаммеда до Эль-Ариша, который находится в 20 милях от египетско-израильской границы.

Согласие Кремля на этот процесс представляло собой крупную геополитическую трансформацию в стратегически важном регионе, где СССР совсем недавно был на подъеме. Это было также подтверждением связи и подхода Никсона к переговорам. Во время кризиса дипломатия разрядки обеспечила постоянный канал связи с Москвой, что помогло предотвратить ненужные столкновения. Что еще более важно, этот дипломатический подход дал Советам возможность участвовать в других вопросах, которые они не хотели ставить под угрозу, включая переговоры о статусе Берлина и то, что стало Хельсинскими соглашениями 1975 года.

В 1979 году на драматической церемонии на лужайке Белого дома президент Картер, премьер-министр Израиля Бегин и президент Садат подписали официальное мирное соглашение между Израилем и Египтом. Мирный процесс, набросанный в 1974 году во время встреч за завтраком в личном кабинете Никсона, был реализован.

Бангладеш и взаимосвязанная холодная война

Во второй половине двадцатого века международная система, основанная на европейском равновесии в девятнадцатом веке, вновь претерпела изменения. В ходе развития, предвосхищенного столетием ранее подъемом индустриализирующейся Японии, традиционные азиатские цивилизации, такие как Индия и Китай, начали входить в международную систему в качестве самостоятельных великих держав. Вместо того чтобы полагаться на борьбу союзов, которая в XIX веке была характерна для конкуренции за европейское превосходство, эти новые державы продемонстрировали способность самостоятельно бросить вызов глобальному равновесию. Если деколонизация Азии и Африки впервые распространила Вестфальскую государственную систему на весь мир, то теперь рост могущества Индии и Китая еще больше уменьшил относительную силу старых имперских держав. Международный порядок - до сих пор определявшийся отношениями западных держав - становился мировым порядком.

Решение Никсона ввести Китай в Вестфальскую систему - ведя с ним переговоры не как с дополнением к блоку, возглавляемому СССР, а как с противовесом ему и как с новым игроком, заслуживающим серьезного внимания, - открыло поле для беспрецедентных стратегических комбинаций. Используя нарастающую враждебность между двумя главными коммунистическими державами, этот шаг превратил поиски мирового порядка в подлинно многополярное предприятие.

В марте 1971 года эта зарождающаяся реальность заявила о себе. Почти в тот же самый момент, когда обмен мнениями с Чжоу Эньлаем привел к включению Китая в международную систему - хотя на данный момент все еще тайно - то, что началось как региональные беспорядки в Южной Азии между Пакистаном и Индией, быстро привлекло Соединенные Штаты, Китай и Россию. Таким образом, возникшая проблема в Восточном Пакистане представляла собой беспрецедентное событие: кризис с участием трех великих держав, обладающих ядерным оружием, которые соперничают между собой как равные суверенные державы.

Истоки кризиса были заложены более чем двумя десятилетиями ранее в результате раздела Индийского субконтинента в условиях ужасающего кровопролития. Управляемая в колониальный период как единая огромная единица, Британская империя в 1947 году была разделена в результате деколонизации на два суверенных государства, Индию и Пакистан; последний сам был разделен на два образования, оба из которых находились под суверенитетом Пакистана, но были отделены друг от друга 1200 милями индийской территории.

Из этих двух государств Индия была светской по исповеданию и в основном индуистской по своему населению, хотя и со значительным и растущим мусульманским элементом. Пакистан был явно мусульманским, но его половины, этнически и лингвистически разнообразные и географически разделенные, включали народы, для которых общая исламская вера не обеспечивала общего чувства единства, не говоря уже о политической сплоченности.

Это разделенное пакистанское государство управлялось из Исламабада в Западном Пакистане, где пенджабское меньшинство доминировало в национальной армии и других важных институтах управления. Исторически сложилось так, что преимущественно бенгальское население Восточного Пакистана было расколото на множество фракций, которые центральное правительство в Исламабаде регулярно разыгрывало друг с другом. Но в январе 1969 года в Восточном Пакистане вспыхнули массовые протесты, которые привели к провозглашению 26 марта 1971 года нового независимого государства - Бангладеш.

Начало кризиса не вызвало немедленной стратегической реакции ни одного из основных международных игроков, за исключением Индии. В октябре 1970 года президент Пакистана Яхья Хан позвонил Никсону в связи с сессией Генеральной Ассамблеи ООН, в тот самый случай, когда он должен был передать Пекину выраженную президентом заинтересованность в открытии отношений с Китаем. Он сказал нам, что намеревался провести выборы в декабре, после которых, как он ожидал, Восточный Пакистан окажется разделенным на фракции, что позволит ему продолжать эксплуатировать разногласия среди бенгальцев.

Но выборы в декабре 1970 года дали результат, противоположный ожиданиям Яхья Хана. В Восточном Пакистане абсолютного большинства голосов добилась Авами Лиг, политическая партия, выступающая за автономию Бангладеш. К марту следующего года порядок в Восточном Пакистане был нарушен, и под руководством шейха Муджибура Рахмана была провозглашена его независимость - или, как считал Западный Пакистан, отделение.

Стремясь восстановить контроль в Восточном Пакистане с помощью систематического насилия, Яхья Хан отменил избирательную систему и объявил военное положение. Результатом стало ужасающее кровопролитие и потоки беженцев, бежавших из Восточного Пакистана, в основном через границы Индии. В то время как Исламабад рассматривал всю проблему как внутреннее дело и отвергал иностранное вмешательство, Индия увидела в кризисе возможность положить конец стратегическому окружению. Заявив, что растущее число бангладешских беженцев на ее территории истощает ее финансы, она начала организовывать их в антипакистанские партизаны.

В Соединенных Штатах новости о разрушительных человеческих жертвах конфликта произвели немедленный эффект, поскольку борьба в далекой Южной Азии слилась с существующими внутренними дебатами о характере американской власти и моральных проблемах, поднятых Вьетнамом. Администрация Никсона подверглась страстной критике за то, что ее реакция не включала, как многие хотели, публичное осуждение Западного Пакистана с большой силой. В американском дискурсе о ситуации в Восточном Пакистане продолжали доминировать защитники прав человека, некоторые из которых вышли на страницы крупных газет, чтобы призвать Никсона к принятию в основном символических жестов.

Предложения варьировались от поддержки миссии ООН по установлению фактов и присутствия Красного Креста в Восточном Пакистане до приостановки всей военной и экономической помощи США Западному Пакистану. Для американских руководителей того времени, однако, расчеты были гораздо сложнее. Западный Пакистан уже был достаточно вооружен, и, к сожалению, ни эмбарго на поставки оружия, ни приостановка помощи не могли отвлечь пакистанских лидеров от того, чтобы повернуть свою армию против народа Восточного Пакистана. Конечно, такие меры продемонстрировали бы неодобрение США пакистанских бесчинств, но они также ослабили бы американские рычаги влияния и поставили бы под угрозу зарождающийся путь к Китаю, для которого Пакистан был нашим главным посредником.

Парадоксально, но критики приравнивали реакцию администрации на этот последний кризис к ее поведению во Вьетнаме - но на диаметрально противоположных основаниях: в Восточном Пакистане виной было отсутствие вмешательства США в далекий кризис, описанный так, как будто Америка потворствовала беззаконию; во Вьетнаме Америка была осуждена за продолжающееся участие.

Сдержанность Вашингтона в публичном участии в кризисе не была связана с бесчувственностью (хотя некоторые внутренние обсуждения не отражали морального возвышения); Белый дом Никсона был сосредоточен на открытии Китая, а трагедия, разворачивающаяся в Восточном Пакистане, совпала с датой и повесткой дня моей предстоящей секретной поездки в Пекин и осложнила наше общение. Более того, Пакистан был союзником США по договору в рамках соглашения SEATO (Организация договора Юго-Восточной Азии), заключенного госсекретарем Джоном Фостером Даллесом в 1954 году.

Ни одна политика Никсона никогда не была настолько одномерной, как это приписывалось нам в развитии пакистанского кризиса, в котором обвиняли его неприязнь к премьер-министру Индии Индире Ганди. Конечно, ее яростная критика политики США в холодной войне, и особенно во Вьетнаме, долгое время была раздражителем - но и только. В любом случае, реальная политика была гораздо сложнее. Как только в начале марта начался кризис, сотрудники СНБ пришли к выводу, что вероятным - и желательным - результатом будет автономия Восточного Пакистана и в конечном итоге независимость. Но мы хотели достичь этой цели, не бросая прямого вызова Пакистану и не разрушая наши каналы связи с Китаем.

Белый дом одобрил масштабную продовольственную помощь для облегчения положения беженцев из Восточного Пакистана. Мы также провели тайные переговоры ЦРУ с представителями Авами Лиги с целью установления контактов для возможных последующих официальных переговоров. Госдепартамент также был уполномочен установить контакты между Авами Лиг и Индией; однако эти усилия были отвергнуты Индией, целью которой было побудить Восточный Пакистан не просто добиваться политической автономии, но и отделиться. В целом, суть американской политики на первом этапе (примерно с марта по июль 1971 года) заключалась в том, чтобы предотвратить перерастание регионального кризиса в глобальный и поддержать возможную трансформацию холодной войны через открытие Китая.

Обе цели были осложнены моим тайным визитом в Китай. По пути в Пекин в июле 1971 года через Сайгон, Бангкок, Нью-Дели и Исламабад - и особенно во время пребывания в двух последних столицах - я познакомился с различными взглядами на кризис в Южной Азии. Индийская позиция - особенно позиция премьер-министра Ганди - была сосредоточена не столько на проблеме беженцев, сколько на создании Восточного Пакистана как независимой страны. Находясь в Индии, я рассказал об американской поддержке в вопросе беженцев, особенно посредством поставок продовольствия, и о наших усилиях по налаживанию диалога с Авами Лиг. Хотя мои индийские собеседники были внимательны и вежливы, они в основном - и очень сильно - стремились превратить то, что в то время было половиной заклятого врага на их восточной границе, в новую страну, которая будет нейтральной или даже дружественной по отношению к Индии. В своем докладе Никсону я поднял вопрос о том, что Индия может действовать в соответствии со своими геополитическими взглядами и разрешить кризис путем решительного военного вмешательства в Восточном Пакистане - агрессивный шаг, который может вызвать ответную реакцию со стороны Китая, давнего союзника Пакистана.

На следующей остановке, в Исламабаде, откуда следующим утром я должен был вылететь в Китай, я встретился с президентом Яхья Ханом и министром иностранных дел Султан Ханом. В своем отчете Никсону я подвел итог обсуждению вопроса о Восточном Пакистане:

Я подчеркнул важность попытки разрядить эту проблему [Восточного Пакистана] в течение следующих нескольких месяцев. Одним из способов сделать это, как я предположил, может быть попытка максимально отделить, по крайней мере, в международных глазах, проблему беженцев от проблемы восстановления политической структуры Восточного Пакистана. Если попытаться это сделать, то для Пакистана было бы важно собрать в единый пакет несколько крупных шагов, призванных оказать значительное влияние как на беженцев, так и на мировое сообщество, и, возможно, придать этим усилиям международный характер.

Таким образом, наша рекомендация заключалась в том, чтобы объединить различные меры по реформированию, к которым мы призывали, в один пакет, чтобы помочь восстановить политическую структуру Восточного Пакистана. Практическим результатом этого стала бы автономия.

Об открытии отношений с Китаем было объявлено в июле 1971 года, а поездка Никсона в Пекин была запланирована на февраль следующего года. К тому лету бангладешский кризис вступил во вторую фазу. В Восточном Пакистане систематические нарушения прав человека были существенно ограничены. Ганди , чтобы противостоять потенциальной перестройке международной системы в результате открытия Америки Китаю, больше не пыталась скрывать свой собственный замысел по содействию отделению Восточного Пакистана. Она ускорила поддержку Индией партизанской кампании в Бенгалии, а в августе сделала еще один шаг к разборкам, заключив соглашение о дружбе и военной помощи с Советским Союзом.

Этот договор стал первой инициативой СССР в южноазиатской стратегии, которая предусматривала значительное расширение военной помощи и дипломатической поддержки Индии. Это был прямой ответ как Китаю, так и американской стратегии, превративший конфликт в Бангладеш из регионального и гуманитарного вызова в кризис глобального стратегического масштаба, именно тот, которого мы стремились избежать. Если бы Пакистан распался под советско-индийским давлением так скоро после того, как мы способствовали открытию Китая, не только предстоящий саммит Никсона в Пекине оказался бы под угрозой, но и сама предпосылка китайской стратегии, которая заключалась в том, чтобы уравновесить Советский Союз, была бы поколеблена.

Никсон находился под сильным внутренним давлением, чтобы встать на сторону Индии, чья демократия вызывала всеобщее восхищение. Однако вопрос для Белого дома заключался не во внутреннем устройстве Восточного Пакистана, а в поддержании соответствующего международного равновесия. Я подчеркнул этот момент индийскому послу Лакшми Джа во время ряда встреч летом 1971 года. 9 августа я доложил Никсону о следующем разговоре с Джха:

Американцы были заинтересованы в сильной, самодостаточной независимой Индии... Восточная Бенгалия получила бы автономию даже без вмешательства Индии. Мы, в свою очередь, не были заинтересованы в субконтиненте, кроме как видеть сильную и развивающуюся Индию и независимый Пакистан. Действительно, существовала разница в нашем подходе к Индии и в нашем подходе к Пакистану. Индия была потенциальной мировой державой; Пакистан всегда будет региональной державой. По всем этим причинам проблема разрешится сама собой, если мы отделим вопрос помощи от вопроса беженцев, а вопрос беженцев от вопроса политического обустройства. Посол сказал, что ему не трудно отделить помощь от беженцев, но он не видит возможности отделить беженцев от политического размещения.

11 сентября, когда напряженность нарастала, я повторил послу Джха позицию США:

Мы не были заинтересованы в том, чтобы Восточная Бенгалия оставалась в составе Пакистана. Мы были заинтересованы в том, чтобы предотвратить начало войны и не допустить перерастания этого вопроса в международный конфликт. Что касается остального, мы не занимали бы никакой активной позиции в том или ином случае.

По мере нарастания кризиса стали прослеживаться определенные параллели с неделями перед началом Первой мировой войны, когда две коалиции великих держав противостояли друг другу из-за регионального конфликта, который в своем начале их не затрагивал. С американской точки зрения, мы считали, что было бы нежелательно унижать Пакистан так скоро после того, как он позволил нашей инициативе перейти к Пекину. Также было важно сохранить стратегический замысел, который лежал в основе визита Никсона в Китай - а именно, ослабить советское давление в глобальном масштабе и восстановить равновесие международного порядка. Позволение Советскому Союзу проникнуть в Южную Азию через его новый союз с Индией подорвало бы эту вторую цель.

Но нашей непосредственной, главенствующей целью было предотвратить начало войны на субконтиненте". В октябре 1971 года Яхья Хан снова нанес визит в Вашингтон, во время которого Никсон поднял тему автономии для Восточного Пакистана. Потрясенный развертыванием военных сил по всему Пакистану и международным неодобрением, Яхья Хан пообещал автономию для Восточного Пакистана после создания Учредительного собрания, запланированного на март 1972 года. Мы интерпретировали автономию для Восточного Пакистана как прелюдию к скорейшему появлению независимого Бангладеш.

После Яхья Хана последовал катастрофический визит Ганди в Вашингтон 3-6 ноября 1971 года. Неразрешимость проблем усугублялась сдержанным отношением двух лидеров друг к другу. Когда Никсон сообщил Ганди, что Хан согласился заменить военное положение гражданским правлением и автономией в Бангладеш, она не проявила особого интереса. Она была заинтересована в независимой Бангладеш, а не в автономном регионе, спонсируемом Соединенными Штатами. Будучи блестящим и жестким реалистом, она пришла к выводу, что существующий баланс сил позволит ей навязать Индии предпочтительный стратегический результат.

4 декабря, после этих холодно-формальных встреч в Белом доме, Индия вторглась в Восточный Пакистан, вновь изменив форму конфликта и начав его третью и последнюю фазу. Как и Садат два года спустя, Ганди понимал, как одностороннее применение силы может изменить условия окончательного урегулирования. Пока Восточный Пакистан неумолимо дрейфовал в сторону автономии, которая, казалось, могла привести к независимости под ударом превосходящих индийских сил, Никсон ограничивал публичную критику заявлениями в ООН о пренебрежении Индией международно признанными границами. Но когда Ганди решил урегулировать территориальные споры вдоль западной границы Индии мерами против оккупированной Пакистаном части Кашмира - гималайской провинции, которая сама была разделена в 1947 году, причем Индии досталась большая и наиболее исторически значимая часть, - Никсон стал проявлять все большую активность. Индия, поддерживаемая советской военной и дипломатической помощью, имела возможность расчленять Пакистан провинция за провинцией. И если бы Пакистан оказался на грани распада в результате индийско-советского союза, Китай мог бы принять непосредственное участие в боевых действиях, что привело бы к крупной войне, которая нарушила бы мировой порядок. В любом случае, такая последовательность событий продемонстрировала бы своего рода американскую нерелевантность в стратегически важном регионе.

Никсон был готов оставить внутреннюю эволюцию Восточного Пакистана на усмотрение внутреннего руководства Бангладеш, которая стремилась к независимости. Но он подвел черту под индийско-советским сговором, угрожающим существованию Западного Пакистана. Характерно, что он не допустил никакой двусмысленности в американской позиции. Чтобы дать понять, что Соединенные Штаты привержены стратегическому балансу в Южной Азии, он приказал перебросить в Бенгальский залив оперативную группу Седьмого флота во главе с авианосцем USS Enterprise. Он также уполномочил меня намекнуть на брифинге, что успех предстоящего московского саммита будет зависеть от поведения Советского Союза в южноазиатском кризисе, подразумевая готовность приостановить саммит в случае советских проблем. Чтобы публично поставить точку, Никсон обратился ко всем сторонам с официальным предложением о немедленном прекращении огня.

Наступил драматический момент принятия решения - за два месяца до пекинского саммита и за пять месяцев до московского. В ночь на пятницу, 10 декабря 1971 года, я встретился с Хуан Хуа, первым послом Пекина в ООН. Во время встречи, о которой попросил Китай, его посол предупредил, что Китай не может оставаться спокойным, если сохранятся существующие военные тенденции. В воскресенье утром напряжение усилилось, когда он запросил еще одну встречу, что вызвало опасения, что ее целью может быть информирование нас о каком-то военном шаге Китая. Запрос поступил, когда Никсон и я собирались вылететь на Азорские острова для встречи с президентом Франции Жоржем Помпиду, чтобы обсудить недавний отказ Америки от золотого стандарта. Никсон не думал, что сможет отменить встречу в такой короткий срок, не вызвав финансовой паники, и попросил меня сопровождать его, если ситуация на субконтиненте обострится.

Поэтому Александр Хейг, тогда мой заместитель, представлял Америку на второй встрече с Хуан Хуа. Что сказать, если Китай объявит о военных действиях? И если Советский Союз ответит? Никсон поручил Хейгу использовать формулу, которую мы применили в отношении Израиля во время вторжения Сирии в Иорданию в 1970 году: Хейг не должен был делать конкретных комментариев, но был уполномочен сказать, что Америка не останется равнодушной к советским военным действиям.

В итоге инструкции не понадобились. Китайское сообщение просто повторяло то же самое предупреждение, сделанное двумя днями ранее, теперь смягченное поддержкой нашего предложения о прекращении огня. В четверг, 16 декабря 1971 года, Индия объявила о прекращении огня на западном театре военных действий, по крайней мере, частично в ответ на призыв Никсона.

Разрешение конфликта оказалось поворотным пунктом в холодной войне, хотя оно не было признано таковым ни в то время, ни сегодня. Предложение Индии о прекращении огня отчасти стало результатом готовности Никсона использовать военные сигналы и дипломатию высокого уровня, чтобы изменить баланс стратегического уравнения и тем самым разрядить кризис. Его поведение рисковало запланированными встречами на высшем уровне как с Пекином, так и с Москвой. В то же время оно продемонстрировало готовность решительно использовать американскую мощь в геополитических целях - урок, который не остался без внимания традиционных союзников.

Бангладешский кризис часто описывают в терминах дебатов 1960-х годов о моральных обязанностях Америки в мире. Его также можно рассматривать как первый в мировой истории кризис, связанный с формой первого подлинно глобального порядка. В обоих отношениях, моральном и стратегическом, относительно быстрое завершение кризиса в Восточном Пакистане - менее чем за год - в благоприятном для мирового порядка и гуманных ценностей ключе резко контрастирует с гражданской войной в Сирии, которая длилась более десяти лет, начиная с 2011 года, не говоря уже о продолжающихся гражданских конфликтах в Ливии, Йемене и Судане.

В Бангладеш Соединенные Штаты действовали на основе тщательно продуманного определения национальных интересов. Они сосредоточились на своих главных стратегических целях, корректируя их с учетом меняющихся обстоятельств и американских возможностей. Они серьезно учитывали гуманитарные соображения и принимали значительные достижимые меры в их интересах.

Бангладешский кризис стал важным шагом в трансформации холодной войны из жесткой биполярной структуры в более сложное глобальное равновесие с участием Азии как растущего элемента. Благодаря сочетанию дипломатии, смелости и сдержанности, проявленным в нужные моменты, шансы на глобальную войну из-за Бангладеш снизились с возможных до немыслимых. В конечном итоге каждый участник кризиса достаточно выиграл - или, в случае Пакистана, потерял слишком мало, - так что в течение десятилетий после этого ни одна крупная страна не нарушала сложившуюся ситуацию.

В течение двух месяцев встреча на высшем уровне с Мао прошла, как и было запланировано, результатом чего стало Шанхайское коммюнике, в котором и Китай, и США заявили о своей оппозиции попыткам любой державы достичь гегемонии в Азии. Бангладеш добилась независимости; США признали новый статус Бангладеш менее чем через четыре месяца после прекращения огня. Несмотря на напряженные отношения США как с Индией, так и с Советским Союзом, московский саммит состоялся в мае 1972 года в соответствии с графиком, установленным до южноазиатского кризиса, и привел к результатам, определившим будущее холодной войны в сторону мирного исхода. Отношения США с Индией начали улучшаться в течение двух лет и с тех пор оставались на позитивной траектории. Во время моего визита в Нью-Дели в 1974 году обе страны создали Комиссию по сотрудничеству между США и Индией, которая стала институциональной основой для синхронизации интересов, которая продолжает ускоряться и по сей день.

Никсон и американский кризис

Историческая память часто наделяется видимостью неизбежности; исчезли сомнения, риск и условный характер событий, которые сопровождают - и, в некоторых случаях, угрожают захлестнуть - участников момента. Лидерство Никсона заключалось в том, что он сумел преодолеть собственное скрытое чувство обреченности и, среди мук неопределенности, объединить сложные геополитические тенденции в широкое определение национальных интересов и поддержать его перед лицом трудностей. Никсон исходил из убеждения, что мир — это хрупкое и опасно эфемерное следствие усердного государственного управления в мире, где напряженность и конфликты почти предопределены. Долг государственного деятеля - стремиться к разрешению конфликтов на основе вдохновенного видения будущего.

На похоронах Ричарда Никсона в 1994 году я сказал, что он "продвинул видение мира своей квакерской юности". Это правда в очевидном и непосредственном смысле: он вернул американские войска домой из Вьетнама, помог прекратить войны на Ближнем Востоке и в Южной Азии и ввел стимулы для сдержанности в соревновании сверхдержав с Советами посредством дипломатических инициатив, а не односторонних уступок. Но его видение мира проявилось и в том, как он перестроил мировой порядок, внедрив многополярность в глобальную систему путем открытия Китая, при этом отстаивая американские интересы и общую стабильность.

Перестроив роль Америки с неустойчивого доминирования на творческое лидерство, Никсон на какое-то время добился успеха. Но крах его администрации в августе 1974 года из-за Уотергейтской трагедии, усугубленный падением Сайгона восемь месяцев спустя, не позволил его подходу к внешней политике добиться того влияния на американскую мысль, которого он заслуживал. В результате окончательный триумф Соединенных Штатов в холодной войне и распад советской империи были восприняты скорее в идеологических, чем в геополитических терминах, и понимались как подтверждение американских истин о мире.

Эти истины, в свою очередь, во многом определяли подход США к периоду после окончания холодной войны. Среди них - вера в то, что противники потерпят крах в силу своей собственной динамики или могут быть разбиты; что трения между странами чаще всего являются результатом недопонимания или злонамеренности, а не различия интересов или ценностей, которые каждая сторона считает обоснованными; и что, если Соединенные Штаты лишь подтолкнут их, основанный на правилах мировой порядок будет развиваться естественным образом как выражение неумолимого человеческого прогресса.

Сегодня, спустя полвека после президентства Никсона, эти импульсы привели Соединенные Штаты к ситуации, которая поразительно похожа на ту, которую Никсон унаследовал в конце 1960-х годов. Это снова история о том, как чрезмерная уверенность породила перенапряжение, а затем перенапряжение породило изнурительную неуверенность в себе. Вновь, почти в каждом регионе мира, Соединенные Штаты сталкиваются с серьезными взаимосвязанными вызовами как своим стратегиям, так и своим ценностям. Долгожданный всеобщий мир так и не наступил. Вместо этого вновь возник потенциал для катастрофической конфронтации.

И снова колебания между безрассудным триумфализмом и праведным отречением сигнализируют об опасности для позиции Америки в мире. Никсоновская гибкость, одновременно реалистичная и творческая, необходима для американской внешней политики. Несмотря на многие важные различия между временем правления Никсона и сегодняшним днем, три знакомых принципа его государственной политики будут и впредь приносить пользу Соединенным Штатам: центральная роль национальных интересов, поддержание глобального равновесия и создание устойчивых и интенсивных дискуссий между ведущими странами для построения рамок легитимности, в которых баланс сил может быть определен и соблюден.

Определенные качества Никсона помогли бы актуализировать эти принципы: понимание того, как различные аспекты национальной власти соотносятся друг с другом; осознание минутных сдвигов в глобальном равновесии и умение уравновешивать их; воображение для тактической смелости; умение связать управление региональными беспорядками с глобальной стратегией; и видение, чтобы применить исторические ценности Америки к современным вызовам.

Управление глобальным порядком требует от США острой чувствительности к развивающимся и зачастую неоднозначным событиям. Оно также требует способности определять стратегические приоритеты. Мы должны спросить себя: какие угрозы и возможности требуют союзников? А какие из них настолько важны для американских национальных интересов и безопасности, что, если потребуется, мы справимся с ними в одиночку? В какой момент многосторонние обязательства усугубляют силу, а когда они умножают право вето? Чтобы достичь цели мира, конфронтационные формы соперничества должны оставить место для чувства общей легитимности. Вместе сбалансированная власть и согласованная легитимность создают самую надежную структуру для мира.

Ближе к концу своего первого президентского срока Никсон выступил на совместном заседании Конгресса, на котором он представил результаты внешней политики, достигнутые его администрацией к этому моменту, сформулировав их как одновременно национальное достижение и всемирную миссию:

В руки Америки попала беспрецедентная возможность. Никогда еще не было такого времени, когда надежда была бы более оправданной - или когда самоуспокоенность была бы более опасной. Мы положили хорошее начало. И поскольку мы начали, история теперь возлагает на нас особое обязательство довести его до конца.

Суть дипломатии Никсона заключалась в его дисциплинированном применении американской силы и национальной цели после того, как она оказалась на грани поглощения внутренними противоречиями. После выборов 1972 года существовала возможность того, что методы и мышление, лежащие в основе дипломатических достижений администрации в первый срок, могут быть преобразованы в долгосрочную "школу" американской внешней политики - перекалибровку не только стратегии, но и мышления. В этом сценарии исключительность Америки будет пониматься как заслуга умелого и взвешенного использования присущей ей силы, а также ее решимости подтвердить свои основополагающие принципы.

Но всего через две недели после того, как Никсон произнес эту речь, в Уотергейте произошел взлом.

Анвар Садат: стратегия трансцендентности

Особое качество Анвара Садата

Шесть лидеров, о которых пойдет речь в этом томе, схожи в своем стремлении найти новую цель для своих обществ и в каждом случае пытаются связать эту цель со значимой традицией. Даже когда их наследие вызывало споры, пятеро из них были признаны потомками и вошли в историю своих стран.

Иначе обстояло дело с Анваром Садатом, президентом Египта с 1970 по 1981 год. Его победы носили в основном концептуальный характер, и их реализация была прервана его убийством; его региональные наследники, число которых было невелико, взяли на вооружение только практические, а не провидческие аспекты его усилий и не проявили того единодушного мужества, которым он их наполнил. В результате его великое достижение - мир с Израилем - помнят немногие, а его более глубокая моральная цель игнорируется почти всеми, хотя она легла в основу израильско-палестинских соглашений Осло, мира между Израилем и Иорданией и дипломатической нормализации отношений Израиля с Объединенными Арабскими Эмиратами, Бахрейном, Суданом и Марокко.

В период казавшегося неразрешимым регионального конфликта и дипломатического тупика вклад Садата заключался в смелом видении мира, беспрецедентном по замыслу и смелом по исполнению. Невыразительный в своей ранней жизни, революционер в годы становления, казавшийся второстепенной фигурой даже после достижения высоких государственных постов и не воспринимавшийся всерьез после своего восхождения на пост президента, Садат выдвинул концепцию мира, обещание которой еще предстоит выполнить. Ни один другой современный деятель на Ближнем Востоке не исповедовал подобных устремлений и не продемонстрировал способности их реализовать. Таким образом, его короткий эпизод остается потрясающим восклицательным знаком в истории.

Будучи президентом Египта, Садат не вписывался в форму своих региональных современников: национальных лидеров, стремящихся объединить арабский Ближний Восток и Северную Африку под единым знаменем. В отличие от своего харизматичного предшественника Гамаля Абдель Насера, его гистрионного ливийского соседа Муаммара Каддафи или мрачного военного реалиста Хафеза аль-Асада из Сирии, Садат, изучив их подход к международной системе, резко перешел к методам дипломатии, практикуемым на Западе. В его стратегии приоритет отдавался национальному суверенитету и союзничеству с США, а не панарабскому национализму и неприсоединению, охватившим в то время арабский и исламский мир. К своему стратегическому воображению Садат добавил необыкновенные человеческие качества: стойкость, сочувствие, смелость и серьезность, одновременно практическую и мистическую. Его политика органично вытекала из его личных размышлений и его собственных внутренних преобразований.

Эта глава - попытка проследить эти изменения, понять, как он сделал себе прививку от общепринятой мудрости своего времени и таким образом преодолел идеологии, которые десятилетиями извращали Ближний Восток и обескровливали Египет.

Влияние истории

История Египта наделила его исключительным чувством преемственности и цивилизационной целостности. На протяжении тысячелетий долина Нила к северу от Асуана оставалась ядром территории страны. И несмотря на двадцать три века номинального иностранного правления - сначала при Птолемеях, затем при римлянах, византийцах, череде халифов, мамлюках, османах и, наконец, британцах - Египту обычно удавалось вырвать местный контроль у своих мнимых завоевателей. Хотя Египет никогда не был полностью независимым со времен Александра Македонского, он также никогда не был полностью покорным колонией; вместо этого он был цивилизацией, практикующей вечность в фараоновском обличье. Такой отличительный характер всегда провозглашал нечто большее, чем просто провинциальный статус. В этом смысле главная миссия Садата, до и во время его президентства, была выражением стремления египетской цивилизации к прочной независимости.

Несмотря на свою преемственность, Египет на протяжении веков колебался между двумя цивилизационными идентичностями. Одна из них возникла в древнем Средиземноморье, когда в Египте было основано королевство династии Птолемеев, ориентированное на Грецию и Рим. В этих рамках Египет занимал видное место в период эллинизма и ранней Римской империи. Александрия служила центральным портом древнего мира, а плодородные берега Нила производили большую часть зерна в Средиземноморском бассейне.

Вторая, более поздняя идентичность страны - исламское государство, ориентированное на Мекку - была возрождена экспансионистами восемнадцатого и начала девятнадцатого веков, такими как мамлюк Али Бей и османский полководец Мухаммед Али, которые стремились повлиять и завоевать Аравию и Левант. В 1805 году, после краткого появления Наполеона в Египте, Мухаммед Али стал первым хедивом - по сути, наместником под сюзеренитетом Османской империи - и основал династию, которая будет править Египтом в течение следующих 150 лет; его потомки также будут известны как хедивы. Таким образом, современный египетский взгляд в значительной степени, хотя и не полностью, сформировался под влиянием ислама.

На протяжении всего XIX века дух египетской независимости переплетался с западными идеалами. Египет пережил расцвет либеральной арабской мысли (el nahda, Египетский ренессанс), в значительной степени вдохновленной переводами из либеральных и революционных французских трудов. В конце 1870-х годов османы, управлявшие страной с XVI века, временно ввели письменную конституцию, которая одобряла народное политическое представительство и экспериментировала с парламентским правлением.

В этот момент вдохновения самобытность Египта наслоилась друг на друга и породила интеллектуальный сплав, примером которого стали великие философы-реформаторы Джамаль аль-Дин аль-Афгани и его ученик Мухаммад Абдух, которые сформулировали возрожденный ислам, совместимый с принципами западных политических структур. Но эти провидцы оказались исключением из правил. Страна три четверти века ждала другого, кто смог бы подняться над разногласиями в египетской мысли.

Египетские хедивы, которые ко второй половине XIX века добились фактической независимости от слабеющего османского правления, обременяли страну долгами, что привело в 1875 году к продаже Великобритании доли Египта в Суэцком канале и передаче Египту прав на его эксплуатацию. Таким образом, начиная с 1876 года, Париж и Лондон установили контроль над финансами Египта. В 1882 году Великобритания оккупировала Египет и назвала себя его "защитником". [4] Отныне египетский национализм начал выражать себя против тех же европейских держав, чьи писатели когда-то вдохновляли его. Национализм, вновь объединенный с чувством арабской солидарности и подпитываемый негодованием по поводу продолжающегося вмешательства Великобритании, характеризовал умонастроения большей части Египта в первой половине двадцатого века.

Именно в такой обстановке родился Анвар Садат в декабре 1918 года.

Ранняя жизнь

Анвар Садат был одним из тринадцати детей, родившихся у отца, частично турецкого происхождения, который работал государственным клерком в армии, и матери, чей отец-суданец был насильно привезен в Египет и обращен в рабство. Семья жила в Мит-Абу-эль-Кум, сельской деревне в дельте Нила, пока Анвару не исполнилось шесть лет, после чего они переехали в пригород Каира.

Период в Каире был трудным: отец Садата взял другую жену, низведя мать Садата и ее детей до статуса второго сорта в семье. Нужно было кормить много ртов, и семья иногда была слишком бедна, чтобы купить хлеб. Это было время, о котором Садат почти никогда не говорил публично, предпочитая вспоминать детство в идиллической сельской местности, а не в переполненной и очень обычной городской квартире. В публичных выступлениях позже он часто представлялся как дитя Нила и фермер.

В юности Садат проявлял инстинктивный патриотизм, который предшествовал любому политическому теоретизированию или идеологии. В детстве в Мит-Абу-эль-Куме он боготворил антиколониальную икону Махатму Ганди, одеваясь в белую простыню и "делая вид, что не хочет есть". Он знал о сохраняющейся власти Великобритании, поскольку она определяла характер работы его отца; например, после того, как в 1924 году Великобритания вынудила египетские войска уйти из Судана, его отец вернулся домой.

Юный Анвар иногда воровал абрикосы из королевского сада для своих закусок. В восемь лет он присоединился к уличным демонстрациям за смещение пробританских министров Египта. В подростковом возрасте он презирал британского констебля, который ездил на мотоцикле по каирскому району Садата.

В семье придавали большое значение образованию: Дед Анвара по отцовской линии был грамотным (редкость для египетских деревень того времени), а его отец был первым человеком в Мит-Абу-эль-Куме, получившим образование. Несмотря на стесненные финансовые возможности, семье удалось оплатить обучение Анвара и его старшего брата. Воспитанный набожным мусульманином, он изучал как коранические, так и христианские традиции, учась в двух разных школах среднего класса. Он много и жадно читал.

Садат еще больше осознал свое классовое отличие, когда поступил в Королевскую военную академию в Каире, которая только недавно начала принимать студентов из низших и средних классов. Его принятие должно было быть достигнуто через трудоемкий и унизительный процесс обращения за рекомендациями к дальним знакомым, достаточно высоко стоящим в государственной иерархии, чтобы иметь влияние.

В юном возрасте его патриотические инстинкты начали перерастать в политическую философию и чувство собственного достоинства. На стене каирской квартиры висел портрет Кемаля Ататюрка; биографию турецкого героя он прочитал еще в военной академии. После этого он часто посещал книжные магазины, чтобы продолжить свое образование.

Садат провел свою юность, чувствуя себя неполноценным, как в семье, так и в школе. Обстоятельства его ранних лет научили его выживать, будь то с помощью воровства или мелких обманов конформизма. Эти навыки адаптации пригодились ему как революционеру и в начале его президентства.

Хотя молодой Садат был умным и духовно настроенным с детства, он был далеко не полностью сформирован, и в его начале не было идей, которые он только позже разовьет. Тем не менее, он был открыт для нового понимания и искренне любопытен. Его природная открытость позволила ему охватить широкий спектр возможностей. И ему хватало упорства, чтобы довести до конца то, что предполагали новые мысли.

Подростковый и ранний юношеский возраст Садата проходил на фоне противоречивых политических тенденций. С 1882 по 1914 год Османская империя сохраняла Египет в качестве автономной провинции, хотя фактический контроль Великобритании превратил его в "завуалированный протекторат". В 1914 году, с началом Первой мировой войны, Великобритания объявила Египет султанатом под британской защитой и поощряла арабское восстание против остатков османского правления. В 1922 году, после многолетних волнений, вызванных тем, что Великобритания отстранила от власти популярную партию Вафд, Египту была нехотя предоставлена давно обещанная официальная независимость, превратившая его из протектората и султаната в королевство. Султан Фуад I, девятый из династии Али, стал королем Фуадом I. Поначалу это было лишь номинальное изменение; Великобритания по-прежнему оставляла за собой эксплуатацию Суэцкого канала, предотвращение иностранного вмешательства в дела Египта и "защиту" египетской безопасности, иностранных дел и международных коммуникаций.

Постепенно символическая независимость привела к реальным достижениям в области самоуправления, как, например, в англо-египетском договоре 1936 года, который расширил некоторые полномочия египетского правительства и сократил британское военное присутствие в стране. Но оптимизм по поводу этого прогресса был сведен на нет растущим разочарованием населения в связи с неспособностью партии Вафд обеспечить полную независимость или восстановление египетского контроля над Суданом, который оставался под британским правлением.

Общественное отчаяние по поводу реформ и оппозиция британцам достигли крещендо в феврале 1942 года, когда британские войска и танки окружили дворец Абдин, вынудив короля Фарука, преемника Фуада, утвердить правительство, выбранное британцами. Египетские националисты позже указывали на унижение короля как на прямую причину революции в следующем десятилетии.

Принципы, проповедуемые революционными группами в Египте, отвечали самым ранним религиозным и политическим убеждениям Садата. Веря в исламский Египет, он боготворил шейха Хасана аль-Банну, основателя "Братьев-мусульман", и встречался с ним. Аль-Банна также занимал бескомпромиссную позицию в отношении достижения реальной независимости. Благодаря своему суданскому происхождению Садат воспринимал продолжающееся британское правление в Судане как личное оскорбление. Для него британцы были преступными интервентами, а Уинстон Черчилль - "вором" и "ненавистным врагом", который унизил Египет.

В 1939 году, будучи девятнадцатилетним лейтенантом, только что окончившим академию, Садат познакомился с другим молодым офицером по имени Гамаль Абдель Насер. Насер сформировал "Свободных офицеров", подпольную революционную группу в египетских вооруженных силах. Как и "Братья-мусульмане", "Свободные офицеры" планировали использовать вооруженные усилия для достижения независимости. Садат охотно принял приглашение Насера присоединиться к движению.

Антибританский пыл Садата привел его на путь революционного насилия. В июне 1940 года, после краха Франции и растущего аппетита Италии к экспансии, Северная Африка оказалась полем битвы Второй мировой войны. Садат, стремившийся изгнать британцев даже тогда, когда его страна номинально воевала вместе с ними, черпал вдохновение у Азиза аль-Масри, выдающегося лидера арабского восстания против Османской империи во время Первой мировой войны. Аль-Масри сотрудничал с британцами, чтобы изгнать османов с Аравийского полуострова.

Опираясь на пример аль-Масри - относиться к врагу своего врага как к другу - Садат начал переписываться с немецкими войсками, действующими в Северной Африке, и оказывать им поддержку. Находясь рядом с британскими солдатами, Садат вынашивал мысли о восстании. В своих мемуарах он вспоминал, что "в то время, летом 1941 года... я фактически изложил первый план революции".

Затем, летом 1942 года, он попытался отправить сообщения соратникам генерала Эрвина Роммеля, который возглавлял наступление нацистов из Ливии в Египет. В этом он был не одинок: в феврале 1942 года толпы людей в Каире кричали о поддержке Роммеля и его войск. Но сообщения Садата были перехвачены, он был арестован британцами и заключен в тюрьму.

Размышления в тюрьме

В течение следующих шести лет, во время войны и после нее, Садат находился в тюрьме и выходил из нее (1942-4 и 1946-8). Он не раз бежал из первого заключения, живя в эти промежутки времени как беглец и продолжая активно участвовать в движении "Свободные офицеры". В январе 1946 года ему было предъявлено обвинение в причастности к убийству пробританского министра финансов Амина Османа. Он ожидал суда двадцать семь месяцев, часто находясь в одиночной камере, пока его окончательно не оправдали - хотя позже он признал, что действительно был причастен к этому.

Пока он терпел тюремное заключение и длительную изоляцию, другие Свободные офицеры продолжали свою деятельность. Они превратили зарождающееся движение в хорошо финансируемую, иерархически организованную организацию. Большинство, хотя тайно замышляли революцию, оставались в рядовых рядах египетских военных. Их ждало потрясение, которое должно было изменить их цели: а именно, создание государства Израиль 14 мая 1948 года.

После опубликования декларации о независимости нового государства, зачитанной Давидом Бен-Гурионом на собрании в Тель-Авиве, и немедленного признания Израиля президентом США Гарри Трумэном, соседние арабские государства вступили в гражданскую войну, которая поглотила арабов и евреев подмандатной Палестины. Египет, Трансиордания, Сирия и Ирак вторглись в страну, что стало началом безуспешной десятимесячной кампании, пытавшейся предотвратить образование независимого израильского государства. Затем последовали двадцать пять лет периодических военных действий.

К октябрю 1948 года египетские войска несли тяжелые потери; к январю 1949 года они были оттеснены и окружены в секторе Газа; к февралю они подписали перемирие - первыми, но не последними из арабских воюющих сторон, сделавшими это.

Поражение стало позором для Лиги арабских государств за неспособность скоординировать разрозненные национальные армии своих членов. Ветераны войны 1948-9 годов, включая будущих президентов Египта Нагиба и Насера, считали, что поражение стало результатом разобщенности арабов. Это послужило катализатором нового, панарабского проекта: военного союза арабских государств, призванного противостоять Израилю и бороться с влиянием Запада. Возможно, потому что создание Израиля было воспринято многими египтянами как дальнейшее навязывание региона европейцами, последовало еще большее отождествление египтян с арабскими идеями и еще большее недовольство Западом.

Когда Садат вышел из тюрьмы и воссоединился со Свободными офицерами (теперь уже в качестве члена руководящего органа, Учредительного совета), он в некотором смысле остался отделенным от них. Многие из Свободных офицеров участвовали в войне 1948 года. Садат же имел лишь косвенное отношение к войне, и его энтузиазм в отношении арабского единства был также ослаблен.

Более того, в тюрьме он претерпел глубокую трансформацию. Вместо того чтобы томиться в одиночном заключении, он развил в себе то, о чем позже вспоминал как о "внутренней силе". Уже сформированный медленными ритмами своего сельского детства, он признавался, что в тюрьме обрел еще большее спокойствие. Но это было не то спокойствие, которое способствует неподвижности. Скорее, это была "способность ... к переменам". В своих мемуарах Садат размышляет: «Мое созерцание жизни и человеческой природы в этом уединенном месте научило меня тому, что тот, кто не может изменить саму ткань своего мышления, никогда не сможет изменить реальность и, следовательно, никогда не добьется прогресса».

Когда в августе 1948 года Садата наконец освободили, он по-прежнему был предан революционному делу, но уже не был некритичным приверженцем идей своих соотечественников. Он воспитал в себе уверенность, чтобы подвергнуть сомнению свои прежние убеждения.

Независимость Египта

Опала египетского монарха, напряжение Второй мировой войны и позор поражения 1948 года усилили антибританские настроения египетской общественности. В октябре 1951 года парламент страны в одностороннем порядке аннулировал англо-египетский договор 1936 года, который, при всех его очевидных преимуществах для суверенитета Египта, служил основой для сохранения британского военного присутствия вокруг Суэцкого канала. Когда британцы отказались уходить, египтяне блокировали оставшиеся войска на канале.

Противостояние переросло в активные столкновения. 25 января 1952 года британские танки разрушили отделение египетской полиции в Исмаилии, убив сорок три человека. Два дня спустя тысячи возмущенных кайренцев вышли на улицы. В результате последовавших беспорядков большая часть центра Каира оказалась в дыму; этот день стал известен как "черная суббота". В последующие месяцы управление страной парламентским большинством стало невозможным; три правительства подряд были сформированы, а затем распущены.

Свободные офицеры увидели, что ситуация достигла критической точки: народ был готов, а правительство было беспомощно. Надеясь "нейтрализовать британцев", убедив американского союзника Британии в свершившемся факте, офицеры послали в посольство США сообщение о неизбежности серьезного шага. 23 июля 1952 года они совершили успешный переворот против Фарука, который отрекся от престола в пользу своего малолетнего сына, короля Фуада II.

Именно Садат подготовил заявление об отречении короля от престола и объявил по радио о триумфе офицеров. В его сдержанном заявлении подчеркивалось внутреннее восстановление правительства и вооруженных сил Египта, изгнание иностранного влияния и установление дипломатических отношений с другими государствами на основе равенства.

Для управления монархией, как это было принято при малолетнем короле, был создан совет регентов. Но реальная власть теперь принадлежала Совету революционного командования (СРК), главой которого был генерал Нагуиб. РКС провозгласил новую конституционную хартию, согласно которой он будет править в течение переходного периода в три года. Летом 1953 года РСС упразднил монархию, объявил Египет республикой и назначил Нагиба президентом и премьер-министром. Насер был назначен заместителем премьер-министра.

Вскоре между Насером и Нагуибом возникло соперничество за лидерство. Последний пользовался широкой национальной поддержкой, но он был представителем старшего поколения; между тем, харизма Насера продолжала разжигать воображение свободных офицеров. Весной 1954 года Насер убедил ключевых армейских офицеров - основной электорат Нагиба - в том, что приверженность их лидера плюрализму и парламентаризму привела Египет в один шаг от анархии.

Победив в армии, Насер мог свободно реализовывать свои амбиции. В октябре 1954 года, когда он выступал на трибуне, в него было выпущено восемь пуль. Все они чудом не попали в него. Не пострадав, Насер закончил свою речь: «Давайте, стреляйте в меня", - произнес он. Вы не можете убить Насера, потому что весь египетский народ станет Насером».

Некоторые утверждают, что стрельба была инсценирована. Так это было или нет, но это имело большое значение. В ноябре 1954 года Насер на последовавшей волне популярности стал президентом в соответствии с трехлетней переходной конституцией и возглавил РСС, сместив при этом Нагиба.

Борьба между Насером и Нагуибом была также битвой за будущее демократии в Египте. В 1954 году крыло РСС, возглавляемое Нагуибом, разработало проект конституции, предоставляющей значительные полномочия парламенту. Но эта фракция была побеждена сторонниками Насера, и в июне 1956 года первая республиканская конституция Египта создала относительно бесконтрольную исполнительную власть - одно из проявлений беспокойства военных по поводу разделения власти. Одновременно Насер был переизбран президентом.

Благодаря проницательному маневрированию и необычайному панибратству Насер отодвинул на второй план своего главного конкурента. Совет рано завоевал расположение простых египтян рядом популярных политических мер: инвестиции в индустриализацию и образование, земельная реформа (ослабившая аристократию) и лишение титулов (в основном принадлежащих турко-черкесской элите). В ответ на агрессивные провокации со стороны "Братьев-мусульман" Совет также объявил политические партии вне закона зимой 1953 года. Таким образом, Насеру и его политическим союзникам удалось заменить революцию автократической властью.