Глава I

Как много боли в слове «правда».

Некоторые люди, скрывая правду, считают себя защитниками. “Ложь во благо” — как они думают. Эта группа лиц даёт возможность забыть старые невзгоды, проблемы и эмоции ради беспроблемного движения вперёд. Но есть и другие, что считают своим долгом рассказать правду во что бы то не стало, ибо благодаря этому человек не совершит ошибки прошлого. Правда может доставить боль, неприятности и несчастье, но двигаться дальше будет без необходимости оглядываться назад. В неизвестность.

Мой отец относился к первым. Сыпал меня расплывчатыми формулировками и многозадачными взглядами, а на вопрос ребёнка: “Что изменило этот мир?”, отвечал: “Человеческое невежество.”. Я в силу возраста не понимал, о чём он говорит, и тогда то, донимая уже других переживших, заимел на руках ужасные слова. Конкретный способ уничтожения человечества как культуры и песчинки в космосе: “Термоядерный конфликт”.

С годами взросления я всё больше понимал человеческое невежество этих слов и всё больше интересовался миром, на кладбище которого теперь блуждают тени прошлого. Густые рощи зелени, мягкая трава и нескончаемое пение птиц — мечтательные иллюстрации старых открыток и книжек. Иллюстрации, породившие внутри бесхозного парня зависть к покинувшим его родителям. К их прошлой жизнь, заставшей расцвет природы и затерянное ныне чувство безопасности.

Я рассуждал об этом, стоя в полусгнившей квартире и выглядывая в разбитом окне ноябрьские колья осины. Её колышущиеся полуголые ветви с пыльной листвой — радиоактивных частиц тут предостаточно, не смотря на огромное расстояние от Омска, оказавшегося под ударом ядерных боеголовок, и ежегодного спада уровня пыли. Вздохнув, я поправил потрёпанный временем гражданский противогаз, сглаживающий мучительную участь легких во время вылазок, и покинул помещения двухэтажки.

Ступив на одну из многочисленных улиц Нижневартовска, мои старые берцы быстро обрели серовато фонящий камуфляж, схожий с опрокинутым через растрескавшуюся дорогу разбитым вандалами киоском, в котором я пробыл не менее получаса, надеясь отыскать какую макулатуру. Время убито не зря — кое-что уже в предвкушении долгожданного внимания на дне вещмешка.

Во время вылазок в город я не раз задумывался об истории этого места. Неделями пытался выйти на муниципалитет, поднимал документацию краеведческих музеев и школ, немало времени провёл в библиотеках — всё безуспешно. Кроме всемирной истории, съеденной мной ещё в детстве, я находил лишь крупицы немалой картины. Например, что на 1970-ый год, ставший началом конца, население Нижневартовска составляло не более нескольких десятков тысяч человек, что в тысячи раз меньше того, что я видел за последние два года. И ещё меньше за последние недели.

Уже был глубокий вечер, когда из спальных районов выплыло здание школы. Такое же, как и остальные в городе, но одновременно и единственное. Здесь, в сентябре того злосчастного года, под разрывающую перепонки воздушную тревогу моя семья с годовалым и постоянно сопливым ребёнком укрылась в бункере именно этой школы. Я там вырос. Наблюдал за течением смерти, последствиями голода, ожидания и страха неизвестности. Это ломало одних. Других это учило и закаляло.

Здесь ведь и дом моих родителей где-то?

— Опять задумался о прошлом… — Послышался голос за спиной.

Я спокойно кивнул, всё так же глядя на школу.

— Ты что-то долго сегодня с такими мелочами. — Продолжил он. — Чего урвал то, негодник? — Добавил с доброй ухмылкой в голосе.

Из развязанного мешка выглянули потрёпанный журнал и жалкого вида книжка, тут же заслужившие внимание собеседника. Это был мужчина моего роста в тёмно-коричневом плаще, каждый раз неожиданно выступающий из тени так же умело, как и исчезал, оставляя меня с неимоверным желанием взглянуть ему в глаза, что было невозможно — за матово-бурыми линзами старого противогаза разглядеть чего не выходило.

— Журнал «Ровесник» и «Страна багровых туч»? — Вглядывался товарищ. — Занятно. Правда, я ни с чем из этого не знаком и не смогу сказать, понравится ли тебе.

«В любом случае это скоротает время до следующего выхода» — Вписал я в раскрытый дневник из того же мешка и показал собеседнику.

— Наверное, ты прав. — Покачал он головой. — Но пора бы и честь знать.

Я сразу понял его намёк: ночь не за горами. Окрестности города, конечно, более безопасны, чем сам Нижневартовск под луной, но лучше это время провести в пристанище. Дикие псы, волки или ещё какое оголодавшее зверьё могут выйти на меня в любой момент. Ночь — не моя стихия.

Оставшийся путь мы шли молча, и я твёрдо ощущал чьё-то присутствие за спиной. Только на момент выхода к пустырю пред рощей, где стояло пару пустующих домов, было ясно, что спутник отстал. Или свернул куда к себе, не будет же он провожать до порога? — Ему ведь тоже надо успеть скрыться до ночи.

Но я всё же обернулся удостовериться. Стянул противогаз, ибо радиационный фон здесь уже не выходил за норму, втянул прохладный воздух полной грудью и, как и товарищ, исчез в темноте одной из дверных рам.

Дом, как и любое здание, оставленное без присмотра, был в плачевном состоянии: всё покорёженное, кавардак с раскуроченной мебелью, жухлые ростки, пробившиеся чрез оборону сгнившего пола, издающего характерные звуки при малейшем давлении. “А прошло ведь всего полтора года…” — Вздохнул я внутри и начал разгребать хлам под лестницей на чердак, пока не показался навесной замок, защищающий погреб. Небольшую комнатку под землёй, обитую поверх стекловаты досками, где ютилась среди стеллажа и самопальной буржуйки с уходящей на вверх трубой скромная койка. Здесь, у подвешенной за балку сверху керосинки, я проводил каждый свой вечер. Читал, отмечал размышления в дневнике и изредка разжигал печь — больше для поддержки температуры, чем для готовки, коей занимался в основном наверху. Это помогало отвлечься от действительности.

Несколько раз в неделю я покидал своё пристанище и по плану выходил в город. Занимался поисками прошлого, в Нижневартовске искать что-то иное бесполезно — провизия бралась из лесу: ловушки на мелкую живность, редкая рыбалка и ягоды да травы. Целью же следующей запланированной через две ночи вылазки был милицейский участок. «Снова» — Поправил я план в дневнике. В тот раз, месяц назад провалилась попытка взломать дверь архива — отец утверждал, что там находятся карты города и близлежащих окрестностей, что сильно упростило б задачу ориентирования — у меня попросту не было инструмента и сил под конец дня, из-за чего и было решение повременить.

***

Облачно. Мёртвая тишина, наверняка вводящая в беспокойство доконфликтного человека, развеялась чавкающим звуком — берцы ступили в взмокшую из-за ночного ливня грязь. Во дворе было умиротворённо: ни пения птиц, ни шума бодрствующей листвы или речки.

Этому здесь попросту не место.

Оглядев пустырь, я остановился на незаметном вечерами придорожном колодце, что заострял моё внимание не раз — рядом покоятся дорогие мне люди. Две небольшие от усевшего грунта могилки, охраняемые сколоченными крестами. Присев у них пред дорогой, я поднял из грязи сбитую ветром фуражку и вернул, отряхнув одному из перекрестья досок. На втором было пожелтевшее со временем фото молодой женщины: собранные в пучок каштановые волосы, белая аккуратная рубашка и застывшая доконфликтная улыбка.

— Матушка? — Жестяной сзади голос. — Ты принял от неё многое…

По щеке скользнула скупая слеза. “Лишь бы надеть противогаз!” — Взревело внутри. — “Лишь бы этому поганому миру не видеть моих воспоминаний!”.

— Извини. — Продолжало за спиной. — Мне не стоило вскрывать старых ран.

На плечо легла тяжёлая рука, до пят пробравшая приятным теплом — таков был жест моего отца в последнюю нашу встречу.

— Встань горой за нашу мать. — Говорил он твёрдо. — И слушайся дядю Мишу, хорошо?

— Хорошо, отец. — Отвечал я.

— Да не дрейф, Аристарх! — Вступился дядя Миша, ударив товарища по плечу. — Мы с твоим не пропадём, уж гарантирую!

В резину противогаза ударил свист ветра. Поднявшаяся к полудню городская пыль пеленой ложилась на линзы, и глядеть в впередиидущие улицы было нелегко. Перебираясь вдоль проломленных баррикад, я давил подножный мусор и вслушивался в городские проулки: где-то прокатиться жестяная банка, где скрипнет прицеп старого грузовика. Один из таких проулков приведёт меня к частично разрушенной двухэтажке, окружённой металлическими заграждениями и автомобилями «ГАЗ-21». Вдоль таких тёмно-синих волг шла красная линия с надписью: «Милиция», а у заграждений, среди огромного количества иссохших тел, всё было усыпано гильзами различного калибра.

В 1982-ом году, по рассказам отца, город вспыхнул пламенем под названием «бунт». Муниципалитет, заручившийся остатками городских служб, не был в состоянии обеспечить прежнюю жизнь народа, пережившего ударные волны и мучительные годы ожидания по норам, с чем последние мириться не собирались. Отец многое в рассказах опускал и на конкретные вопросы отвечал одно и то же: “Зацикливание на прошлом лишь порождает такое же прошлое.”.

Что он имел ввиду? Что, зная прошлые ошибки, человек склонен к их повтору? Что всё циклично? Я не могу этого поддержать! Оглядываясь в прошлое, человек способен проанализировать старые ошибки и не допустить их в будущем. Зная прошлое, он не будет задаваться глупыми, терзающими голову вопросами, подобно мне! Кто мне ответит, почему не был урегулирован конфликт, уничтоживший мир? Откуда взялась болезнь, погубившая мою мать и ещё половину Нижневартовска? Почему я из-за этой неизвестности должен терять близких мне людей? — Именно поэтому я ищу карты. В надежде понять, где мне искать ответы!

Помещения милицейского, не отличимого от беспорядка улицы участка открывались чрез давно снесённые бунтовщиками двери. Они служили тогда и сигналом для перепуганных служащих, что шанса им выбраться из здания живым — ничтожны. Противостоять натиску голодных и больных ртов, которых не удержать ни автомобилями, ни укреплениями и оружием — затея весьма опрометчивая. Перехватив поудобнее отвязанную от вещмешка фомку, я сунул инструмент между дужкой навесного замка и металлической дверью архива. Секундное усилие и жестяная болванка со звоном поднимает напольную пыль.

Бардак. Выдвижные ящики массивных стеллажей были разбросаны по полу среди перевёрнутых столов, стульев и своих внутренностей в лице сотен бесхозных бумаг, папок и свёртков. Как тут что-то найти? Как вообще приступить к поиску, когда перед тобой поверх макулатуры чья-то спина?

Развернув окоченевшее тело, я взглянул на мертвеца, коего заперли: холщовая куртка с многочисленными отверстиями от мелкого калибра, разломанный респиратор и… странное положение рук, будто удерживающих у груди ранее подобие папки или планшета. “Отыскал заветное, но унести уже не смог?” — Подумал я, шаря по карманам, и наткнулся на сложенный тетрадный лист. Это была зарисовка одного из городских районов с кривыми пометками вроде у меня в дневнике — Что прикажешь за не имением альтернатив? Чуть изучив самоделку, я выделил занятную деталь: в двух улицах от участка была «Смотровая вышка».

— Раз не вышло с картами, может положиться на собственное зрение? — Послышался знакомый голос в проходной. — Как думаешь?

Схватив фомку, я резко вскочил, чуть не свалившись на тело, но в дверях никого не оказалось. Кто это сказал!? Я выбежал в коридор, но и там никаких изменений. “Товарищ?” — Понадеялся внутри. — “Он же в город не ногой… Наврал, значит!”.

***

Самоделка была немного не точна — треть проулков перекрыта, и приходилось искать пути обхода, что без пометок на листе непросто, но выйти к отмеченному месту всё же удалось. Им оказался изолированный трёхэтажками двор, куда попасть можно было через одну из подворотен.

Меня всё не отпускал курьёз с товарищем — он впервые мне соврал! И ладно бы объяснился, но нет ведь: убежал, как… подожди. Может я его испугал своим поведением?

Под ногами захрустела редкая жухлая трава. Двор встречал проржавевшей кривой детской площадкой, чьи качели настырно заполоняли тишь города, словно твердя: “Один в поле — тоже воин!”. Жутковатые же, вырезанные в пнях лица сказочных героев всем своим видом показывали своё соседское недовольство и просили гостя что-нибудь предпринять. Я решил не отказывать, относя себя к таким же ценителям мёртвенной тишины.

“Неужели в прошлом всё было цветное?” — По-детски спросил я про себя после того, как смахнул слой пыли со стенки опрокинутого за молчаливыми уже качелями гаража. Сборный сарайчик был бирюзовым, как редкое ныне небо. Я поднял окуляры наверх и увидел среди сероватых, как всё вокруг, туч возвышающуюся мачту связи — смотровую вышку семнадцати метров высотой. После первичного осмотра было ясно, что со двора на пик не забраться: раскуроченный девятиметровый кусок лестницы игривой змеёй ютился вдоль бордюра. “Сентябрьская буря постаралась?” — Рассудил я и уже с другим взглядом окинул двор. Вторичный осмотр дал понять и то, что мачта использовалась и после бури: с крыши ближнего к ней дома торчал брус, параллельный мачтовой платформе с продолжением лестницы.

Произошедшая в сентябре буря коснулась не только города — пострадали окрестные леса и брошенные поселения. Тем не менее, кто-то после всего этого решил восстановить доступ к мачте и притащил брус, используемый как мост. И думал я более не о рискованности затеи, а о том, что город оказался не пуст! Всё это время мной не было встречено ни одной незнакомой души, а тут выясняется такое… Может, преувеличиваю? Сентябрьская буря была не первая и не последняя, всё могло произойти в разные времена, но тело в архиве? Не могу сказать, что оно состояния бунтовщиков или пролежало там более полугода. «Запутанно.» — Закончил я свои заметки в дневнике и бросил взгляд на лежащий под ногами брус.

Страшно. Чем выше я взбирался, тем интенсивнее стучало в груди, мутило, но это возрастающее чувство исходило не от количества метров и того, что подо мной, а от… понимания. От понимания того, что если сорваться, не так поставить ногу или забыться и полететь вниз, то это неминуемая смерть. Путь к очередной декорации этого чёртова места!

Оставаться наверху не хотелось. Было понимание, что мачте по конструкции не страшен ветер, но казалось, что от малейшего дуновения пик кланялся на сантиметров пять! Вцепившись в лестницу, ибо верхняя платформа доверия не внушала, я начал вертеть тяжёлой головой, пытаясь разглядеть чего сквозь запотевшие линзы. Дело шло так себе, каменные надгробья сливались в кладбище, и были уже предприняты трусливые попытки к спуску, пока среди могил не развеялся от прошедшего ветра флаг былой эпохи. Алое, выделяющееся средь городского тона полотно, кое не вешалось на каждом дому. Что это могло быть за здание? Слабость не дала порассуждать, и я, наспех отложив в голове ориентиры и направление этого места, принялся спускаться.

***

И так далеко не нейтральные краски неба начали сгущаться, когда за дворовым забором тянущегося к земле общежития показался первый ориентир. Небольшая церквушка, олицетворяющая всю порочность человека, всю суть его действий в ситуациях, неподвластных обычному гражданину. На меня глядели из-под обломков их останки, а иконы за прогнившей рамой выбитых ставен с ужасом выглядывали из обители на исход своих почитателей.

— Термоядерный конфликт подкосил общество, а локальная эпидемия и голод изничтожила слабых. — Донеслось со двора общежития. — Разве поведение измотанных обстоятельствами ртов не предсказуемо?

Я обернулся на глухие и бесшумно знакомые шаги, выплывающие на тротуар.

— Ты же видел, будучи сорванцом, как ваши бедные соседи молили о помощи. — Продолжал гудеть хобот. — А при смерти они винили не вас, отказавших, не свою слабость, опустившую им руки. Они до конца веровали, что ядерные грибы с хворью, погубившие их мироздание дело рук небожителя!

Развернув уже к тому времени дневник, я хотел его успокоить и поговорить о ситуации в участке, но он мне не дал:

— Брось калякать и посмотри! — Дневник полетел во вчерашнюю лужу, разошедшуюся кругами, а в церквушку устремился чёрный палец. — Думаешь, эти звери просто так строили халупы с куполами и молились!? Они до чертей боялись смерти и судьбы, мол, это не их рук дело! Сносили своими бунтами мнимых виновных! Их дома, церкви, как эта, чтоб показать своё недовольство и разочарование всему небу!

Что повлияло на его агрессию!? Он в попытках что-то доказать сходил с ума, как и погода! Оккупировавшие серость над головой тучи опустились жутким ливнем, ветер, что начался уже давно, ежесекундно набирал скорость, метая не то что жестянки, а камни и обломки кирпича!

— Да если ваш бог и существует, то только его вера способна убить вас настолько, чтоб вы самостоятельно изничтожили собственность! Изгнали из вселенной ничтожный мусор, именуемый человеком! — Кричала резиновая морда сквозь шум ливня.

Словно слепой крот, я пытался жестами успокоить рассекаемую ливнем пустоту, где, наверное, пыхтит собеседник, резко замолчавший. Что с ним такое!?

Удар. Звон, перешедший в жуткую боль, свалил меня на асфальт. Не успев и оклематься, я вцепился в взмокшую тряпку в надежде, что это дневник, и кинулся к церкви.

***

Я сидел в притворе, глядя одним окуляром на останки священника у амвона. Его обтянутые тонким кисти крепко стиснули прут, вышедший из церковной рясы, в районе живота. “За что?” — Спросил я про себя сгнивших бунтовщиков, вглядываясь в застывший лик жуткой боли и… разочарования в собственном виде. Закашлявшись, я отвернулся — Ещё не вышел радиоактивный воздух или это промокшая задница даёт о себе знать?

Когда меня разбудил пробравший озноб, в горло ударила горечь — левая линза оказалась треснута. Вывернув мешок, я заклеил остатками изоленты окуляр и уже тогда обратил внимание, что солнце почти село. Во всю светило из дыры бывших ставен и навязывало вопрос: “Сколько я просидел?”. Распластавшись на куске мешковины, вымокший дневник с бесполезным кожаным переплётом вселял надежду, что недолго. Но этого недолго простуде могло хватить с лихвой.

Следующий ориентир — плоское средь лысого двора одноэтажное пятно аптеки. Большую их часть, как и продуктовые, разворовали, по рассказам, за неделю до первых ударов ядерных боеголовок, словно люд почуял неладное. Во времена же многолетнего затишья, когда из нор лезли отчаянные, и во времена бунтов 1982-ого, оставшиеся магазины становились очередными местами собачьих боев.

— Ну чего, братцы? Сегодня по медичке иль как? — Говорил грузный сосед. — Мой сват вон милицию пасти пошёл, ему б подсобить!

— А толку? — Засипел второй. — Все знають, что с правительством они так и не связались, а в одиночку им землю топтать не долго, ха-ха! А вот с медичкой недурно б…

— Да пусто. — Отвечал отец, доставая портсигар. — Неглупые люди ещё до всего бардака вынесли, что смогли и за город на сотни километров…

Закурив, он захлопнул наградной портсигар из серебра с гравюрой Красной Армии и убрал его в карман кожанки. Пару раз затянулся в тишине. Все его ждали. Понимали, что он не закончил.

— Да даже если осталось чего, то глотку порвут за флакон йода, не побрезгают.

— Так у меня, Аристаш, внуки болеють! — Выждав паузу, высказался сиплый. — Прикажешь глядеть, сложа руки, как кровинушки душу отдают?

— У самого семья! — Грозно кинул отец. — Понять просто нужно, что не светит даже нашим окрестностям будущего, вон город захлёбывается лучевой гнилью, хочешь внукам принести радиации в карманах вместо лекарств!?

— Тише, тише, брат! — Взял его за плечо дядя Миша. — Пока у нас фон в норме, нечего пугать соседей, успокаивайся. — Он развернулся к остальным. — Аристарх хочет сказать, что нам убираться отсюда надобно, мужики.

— Правильно! — Поддержал грузный, пихнув сиплого. — Я тоже так подумывал!

— Да-а. — Нерешительно протянул сиплый. — И я-я…

Было запланировано, что, раздобыв транспорт, мы уедем на поиски хоть какого-то намёка на нормальную жизнь, но… отец планировал спасти только свою семью. Соседи гибли в ожидании его плана, не справляясь с агонией хвори и бессилием перед голодом. Прося нашей помощи, они получали отказ. Отец с дядей, постоянно рискуя жизнями, выходя в город и леса, видели, что ближайшие к ним люди не были готовы к такой же жизни — они и не пытались что-то сделать… не заслуживали и горсть крупы.

Со временем в окрестностях мы остались одни. Всё чаще и чаще отец с дядей пропадали на дни и недели, а возвращались с чуть полными сумками. Потом слегла мать, отец ушёл на поиск лекарств для неё и… не вернулся. Порой опускаются руки, когда начинаешь ворошить собственное прошлое, но в таком случае я вряд ли справлюсь с поставленными задачами.

Перебравшись чрез груду опрокинутых укреплений, я ступил на очередную прихоть бунтовщиков — сметённый пост, нацеленный на урегулирование беспорядков. Ничтожная дюжина добровольцев, купленных за миску похлёбки, против стада, наплевавшего на принципы. Брат против брата.

Незнакомый, как и всё вокруг за последние часы, переулок вывел меня на серьёзно перекрытую улицу угасающего цвета солнца. Протиснувшись меж нетронутых баррикад, я вышел к четырёхэтажному зданию, чьё карнизное алое полотно, весьма истерзанное вблизи, одним лишь перекрестием серпа и молота в углу заставило невзначай улыбнуться. А от пыльной надписи на табличке у парадной и вовсе отошла на задний план промокшая задница, усталость и полученная доза радиации: «Исполнительный комитет городского округа Нижневартовск».

Скребя по полу, дверь захлопнулась. Наступила жуткая темень. Вспыхнув терзающим тишь щелчком, луч света показал причину: все окна наглухо заколочены. За плотной тёмно-синей тканью корнями вцепились в оконные рамы доски, куски фанеры и местами небольшие листы металла. Зачем такая защита? От ярости бунтовщиков? Радиации?

В стеклышках разбитой слева справочной заплясали отблески фонаря, а затем справа, за низкой столешницей со скамейками, уходящий вглубь коридор открыл многочисленные двери. Большинство из них открыты, но не представляли интереса: голые, будто всё вынесли кабинеты да подсобки. Заворот в конце этажа и вовсе вёл в санузел, и я даже не собирался туда заглядывать, если только… не повешенная посреди кафеля женщина. Её не успевший превратиться в декорацию пронизывающий взгляд. Завораживающий невозмутимостью и одновременно отталкивающий, словно это последнее проявление эмоций предназначалось конкретному человеку.

Я собрался подняться по лестнице, что посреди холла, и уже взялся за перилла, когда в темени справочной налились кровью чьи-то огромные глаза. Застучало в висках.

— Не все люди готовы к такой жизни. — Дёрнулись глазницы. — Ведь и ты задумывал наложить на себя руки, не так ли?

Голова качнулась на подсознательном уровне.

— Разве? — С недоумением в голосе выплыл на свет фонаря плащ. — А о чём ты тогда думал, растеряв всех близких?

Раздался скрип лестницы, перекрывающий скрежет зубов. Я медленно, шаг за шагом, пересчитывал берцами ступени и разрывался внутри: “Что с моим другом!?”.

— Тебе напомнить какого было тащить по лесу окровавленного Ми…

Он не докончил. Полетевший в его сторону кусок кирпича, что попался под ноги, с лязгом отлетел от оконной защиты на пол. Никого не было.

— Ты был полон разочарования и злобы! — Взревела за спиной жесть, отчего я свалился с ног. — Ты молил меня о смерти! — Продолжал кричать недруг. — Ты не рыдал от пережитого ужаса, а вопил!

Скатившись по ступеням, я напоролся головой на брошенный мной кирпич и от боли ухватившись за голову, сжался калачиком. Ненавистным багрянцам оставалось только глядеть на жалкие всхлипы в мерцающем свете фонаря и продолжать вскрывать старые раны, но… всё затихло. Я слышал лишь, как рядом со мной опустился плащ, как чёрная рука чуть не коснулась моей головы и… как захлопнулась входная дверь.

***

«Не заходить!» — гласила надпись одной из досок, коими был заколочен подъём на третий этаж. Чуть засмотревшись, я прошёл в холл второго этажа, а затем и в ничем не отличный от прошлого коридор: та же темень, кафельный заворот в конце аналогично вскрытых никчёмных кабинетов и… подожди. На санузел глядела запертая, дополнительно укреплённая стекловатой и арматурой дверь, в щель которой молниеносно вгрызлась фомка.

На меня глядел мужчина. Точнее, куда-то мимо нехилой дверной рамы, в которой стоял запыхтевший одноглазый вандал.

Присев рядом с развалившимся у масляного калорифера телом, я обнаружил у его ног покрытый пылью револьвер системы Наган. “Три из семи.” — Посчитал я про себя патроны, с трудом проворачивая барабан, и взглянул на остальное убранство кабинета. Большую часть сего помещения занимал электроагрегатный исполин с уходящей через отверстие защиты окна самопальной трубой. Я опустился за стол неподалёку, заинтересованный стоящим на нём болотного цвета ящиком.

“И на что я рассчитывал?” — Удивился себе, обнаружив отсутствие питания после безрезультатных манипуляций с радиостанцией. Окинув фонарём столешницу, заваленную помимо ящика с болтами макулатурой, я вытащил кипу тетрадных листов.

«1992 год.

5.09. Вчерашней ночью утихла буря. После чертовки будет сложно использовать вышки, но я… (неразборчиво)… От него новостей ещё нет.

8.09. Проходил мимо лестницы на третий, и оттуда будто повеяло смрадом сквозь противогаз! Кукуха, наверное, поехала, но я даже слышал их голоса!

13.09. Катя… (неразборчиво)… Милая, да упокоит твою душу господь, я не могу и взглянуть на тебя, не то чтоб похоронить по-людски!

21.09. Не помогает этот циклосерин…»

Чем дальше шли записи, тем больше приобретали неясность — мужчине было тяжело писать. Тем не менее эти малочисленные строки вносят немного ясности: погибший знал о смотровых вышках и, возможно, был инициатором моста меж крышей и платформой, но как же тот, расстрелянный из участка? Он как-то связан? Отложив записи, я продолжил шарить по бумагам и скоро вытащил из-под очередной стопки толстый прямоугольник кожи. Планшет с клапаном-замком, отщёлкнув который на меня из-под прозрачного защитного листа взглянула карта Ханты-Мансийского округа.

Радость и надежда. Именно это мне принесла пожелтевшая находка, разглядывая обозначения и рукотворные заметки которой, я почувствовал себя меленьким ребёнком, завидевшим на зимней прогулке прекрасного бельчонка! Так же неподвижно и с неподвластным интересом я рассматривал объект своего вожделения, оторваться от которого всё же пришлось. “Уже наверняка ночь и надо скорее заканчивать.” — Уговаривал себя. — “Времени навалом, ещё налюбуюсь!”.

Впихнув планшет за пазуху, я встал со стула. Хруст. Под ногами разломилась пластиковая упаковка из-под кассеты. “Кассета?” — Произнёс я внутри и с секундным осознанием заметался окуляром по кабинету, что оказалось не безрезультатно — у матраса, на котором сидел погибший, лежала, слившись с окружением, серая коробочка с красным прямоугольником в углу: «Десна».

— Не могу больше писать… — Закашляли динамики диктофона. — Этот чёртов туберкулёз (кашляет) не даёт мне покоя! Руки трясутся, как у заядлого пьянчуги, слабость ног не даёт спуститься вниз (кашляет)… Помню, у одного парня из участка был подобный кашель… Говорил, мол, выпил циклосерин и жизнь в радость, но я, сука, пачками жру это дрянь! — Динамики, не выдержав кашля, захрипели. — На днях по радио наткнулся на трансляцию одного мужика, твердил родом из Нижневартовска… в посёлке Аган остановился, переживших там, мол, куча: около полусотни. Помощи гуманитарной просит, а я ему чем подсоблю? Горстью гречки, что мне на день осталась? Флаконом зелёнки (кашляет)? Представился ещё так странно… библейски. — Секундная тишина. — Аристарх что-ль (кашляет)? Как надоело это всё… Жизнь эта трусливая, погонь я этакая! Дорого себе человека похоронить не могу! — Раздался взвод курка. — Подлец чёртов!

Диктофон подпрыгнул от звука выстрела и замолк окончательно. Я сидел неподвижно ещё со слов о мужчине с библейским именем и долго не мог переключиться на произнесённое после. Наступившую же вновь тишину разряжало только прерывистое сопение резинового намордника.

Могу ли я принять услышанное за чистую монету? Имеет ли смысл придумывать байки умирающему человеку? Дата записи выходит на начало осени, а отец ушел в конце весны прошлого года: он всё это время помогал какому-то поселению!? Когда здесь погибала его семья!? “Нет, нет, нет…” — Развернул я карту в поисках того посёлка. — “Это на северо-западе отсюда, на краю одноимённой реки… Туда несколько дней всего добираться, почему он не вернулся?”. На частотах можно транслировать любую запись, сделанную даже годами ранее. Отец посетил Аган, какого-то чёрта записал это сообщение для трансляции, и потом с ним что-то случилось — я так полагаю?

“Чёрт!” — Опустил я планшет. — “Своими доводами я ничего не добьюсь!”

На обратном пути, пробираясь чрез промышленную зону, я наткнулся на стаю диких собак. Скользнув под кучу паллетов и стиснув рукоять револьвера, мне оставалось только податься ожиданию, благо фонарь был заблаговременно выключен ещё после выхода с исполкома. Ночные животные, разинув пасти с языками, хаотично двигались в своей стихии вдоль железобетонного забора ромбиком, а за их редкой, собравшейся патлами шерстью выступали рёбра, полные кровоподтёков.

— Даже эти божьи создания бредут бок о бок в такие времена. — Говорил о собаках дядя. — А человек с величаем нравственности встаёт против своего же брата…

Возвращаясь с совместных вылазок, мы с дядей частенько сокращали лесами. Был случай, как даже не ночью, а только расходящимся вечером на нас вышло несколько сих особей:

— Любо, что не гадские волки! — Отрезал дядя, шмальнув из вертикалки по земле, отчего скулящие создания пустились в рассыпную. — Были б волки, то напали б и после сего манёвра! Псы ведь как? — Трусливы, не меньше нашего.

***

Окраинный дворик, новоиспечённые могилы. Серенькая коробочка на одном из холмиков не осевшего грунта. Парень, державший противогаз с новой подделанной линзой.

Он думал об отце.

Ему не давала покоя мысль, что его отец помогал незнакомому поселению в то время, когда на руках сына погибала его супруга — человек, дороже которого никого нет. Его лучший друг, испуская душу, выл о том, что не смог выполнить своего обещанья в защите его семьи. Аристарх бросил семью ради чего? Ради лекарств… или это был просто повод?

Поправив вещмешок со скромным провиантом на неделю, парень покинул окраинный двор. Он ничего не понимал, но знал. Знал, что новообретённая цель стоит перед ним ясно и чётко — отыскать отца, живого или мёртвого.

Глава II

День первый

По глубокой луже вдоль грунтовки пробежали кружки. Присев у края тропы, я с пристрастием уставился на водомерок. В ожидании съедобных мошек они совсем наплевали на радиоактивную пыль, что еле различима с грунтом в этой местности, на подающую признаки жизни вокруг хвою, коей места нет в окрестностях Нижневартовска. Я никогда не видел подобного, как далеко не завела б моя вылазка. Думал, что редкая рощица пред домом — наилучший вид сохранившейся природы, но нет… Просто шёл не в том направлении? Значит, где-то там, на севере, сохранилась эпоха, считаемая мной прошлой? Я оглянулся назад. В сторону чёртового города, что погубил слишком многое.

“За что?” — Захрипело внутри. — “Что за причина, оправдавшая насилие над природным великолепием? Чем бедная осина насолила вам? Река Обь, что вас кормила? Земля, вас приютившая? Разве всё это виновато в вашем эгоистичном факторе?”

Раздался сухой кашель.

Пару дней назад взмокшее седалище всё-таки дало о себе знать: жар бил всю ту ночь. К счастью, на утро он сменился ознобом, а вскоре и он сошёл на нет, но кашель! Кашель терзает по сей день.

Через пару-тройку километров грунтовки, ибо рискованно было соваться на шоссе, показался первый ориентир, знаменовавший начало моего пути — Мегион. Город у реки Обь, издали схожий со своим соседом Нижневартовском такой же жуткой пустотой, но… он, в отличии от него, будто застыл в прошлой эпохе. В прошлой ли? Нетронутые дворики, немногочисленные, сокрытые серым автомобили, словно просто дожидающиеся своих хозяев. Вороша не столь обильную серость улиц, я задумался: “А видел ли вообще Мегион ударные волны? Болезнь с голодом, жуткое пламя бунтовщиков?”. Вероятно, это прозвучит глупо, но сними эту серость осадков и получиться иллюстрация из книги про счастливую жизнь советского человека!

Из скромного здания местной аптеки я вышел ни с чем. “И на что я рассчитывал?” — Снова спросил я себя и направился к ближайшему подъезду. Подобные мероприятия рутинны и по большей части бесполезны, но порой приносят и свои плоды: в одной из коммунальной кухни, под тумбочкой оказалась на треть пустая пачка «Мукалтин».

Перед уходом в тени леса, где пролегал мой маршрут далее, я оглянулся. Не смотря на тихий и спокойный приём этого городка, он не переставал казаться жутко пустым, а даже наоборот. Его умиротворённость ещё более настораживала и отстраняла. Я решил исчезнуть, подумав, что попросту оправдываю свой уход, причина которому — движение вперёд. Движение в хвое, не давшей выползти и после заката.

Тишина. Она была везде: и внутри, и снаружи. Я долго сражался с сорняками мыслей о Мегионе, когда расставлял примитивную сигнализацию из мусора, обустраивал место ночлега и готовил дрова, но окончательно сразить бестию вышло только после остановки. Я сидел у ствола пихты и рассматривал звёздное небо, поддавшись ласковому ветерку и потрескиванию поленьев. Подсобрав на старом спальнике ноги, я понял, что такому редкому ныне уюту не помешает ни середина ноября, ни то, что всего в сорока километрах возвышается радиоактивных некрополь. В руке непроизвольно оказался дозиметр, табло которого указывало: «0,37 мкЗв/час». “Без выхода за норму.” — Рассудил я и взглянул на подвешенный армейский котелок с закипающей кашей. За ним на голой земле сидел силуэт.

— Не думал, что ты покинешь наш дом. — Сверкнул багрянец.

Я не был готов к контакту с ним после всего случившегося и даже не мог подумать, что он пойдёт за мной, но раз он здесь… «Не могу назвать то место домом» — Вывел я в дневнике из-под спальника.

— Из-за смерти близких? — Спросил тот риторически. — А как насчёт меня? Я для тебя какая-то игрушка?

Я безынициативно покачал головой. Или мне так показалось.

— Помню твои глазки горошины при нашей первой встрече. — Добро усмехнулся собеседник. — Глупо было скрывать страх, я вижу людей насквозь. Понимаю эмоции, переживания. Вижу цели да намерения.

Отложив растрёпанную книжку, я аккуратно снял с костра котелок и взялся за ложку.

— Замечу. — Поднял свой чёрный палец неугомонный. — Твои действия подданы чувствам и ожидаемы. Если бы не детская любовь к отцу, не стыд перед ним, ты и задумываться б не стал о подобной авантюре!

От каши исходил вкусный аромат, так и не терпится попробовать!

— Неужели ты на что-то надеешься? — Развёл руками зелёный слоник. — Прошло ведь года полтора, наверняка кости Аристарха, где бы они не были, обгладывают давно крысы! Возвращайся, пока не поздно! Не ищи погибель, как папаша.

Избавиться от его пустомельства — заветная мечта. Зачем вообще эта псина, преступившая рамки морали, увязалась за мной? На что я ему?

Воображаешь, как всегда? — Фыркнула морда. — Убрать меня вздумал?

Я и не заметил, как котелок с прибором заменил лежащий в спальнике Наган. Раздался глухой взвод курка.

Что же, мой дорогой друг. — Встал ненавистник на ноги. — Надо и честь знать!

В след ему сверкнули пламенные искры: костёр с наслаждением принял новое полено. А я с упоением положил в рот ложку горячей каши.

День второй.

Утренняя морось. По защитному листу карты скатывалась влага, а я, засев в рытвине у шоссе «Сургут-Нижневартовск» сверял свой маршрут, следующий пункт которого находился аж в ста километрах от прошлого. Сотня тысяч шагов через леса, овраги и редкие рощицы.

К полудню, выйдя из лесу в хвойных иглах, грязи и поту, я рухнул наземь пригорка. На пелену жухлой травы, показавшейся утопающе мягкой периной, с которой тяжко подняться даже по истечению получаса! Тогда, разводя сонные от дремоты веки, заспанный парень не сразу и заметил, что на низкую ветвь можжевельника напротив села невероятно красивая птица. Заметный хохолок, розовато-серый окрас, грация отточенных движений. Парень успел уловить лишь последние секунды поиска ягодки и начало стремительного полёта, но ему хватило б и тысячной части от произошедшего.

Улыбка не сходила весь оставшийся день. Не сошла и вечером, когда за перелеском открылись топи невиданных конца, о переходе которых не шла и речь. Это не то чтобы опасно, но может занять невероятное количества времени, коего в распоряжении крупицы.

“Плевать!” — Не сошла с лица улыбка. — “Пойдём по шоссе!”.

День третий.

Почему я раньше не двигался по шоссе? От малозаметной дрожи страха, что топчу землю не один и в любой момент могу оказаться на мушке самопала или с огромной шишкой на лбу в канаве? От нежелания встретить незнакомых мне людей, понять сущность которых в нынешних реалиях невообразимо?

«Боюсь не дойти до отца.» — Вывел я карандашом в дневнике, собираясь выпить последние таблетки «Мукалтин». Вероятно, преувеличиваю, но каждый человеческий страх может порой занять одну из ключевых ролей в истории.

Путь пролегал чрез таёжную речушку, посреди единственного моста над которой зияла брешь. Проблем она не доставила: бетон крошился от любого давления на оставшейся метровой тропке, но берцы то увидели противоположный берег! Дело в том, что разрушения вовсе не от ядерной боеголовки — эта могла быть авиабомба. Одна она быть не могла, следовательно, мост — часть воздушной атаки в рамках наступления? Я не слышал от переживших про военные действия до термоядерного конфликта, но их наличие на глаза: разрушенный мост, блокпост на дороге далее.

Блокпост.

Завидев укрепления на подъёме шоссе, я тут же спустился в ближайшую канавку у бетонки. За металлическими ежами с колючей проволокой для остановки техники шли дзоты с перекрывающими шоссе стрелами шлагбаумов. “Серьёзная защита.” — Размышлял я. — “Зачем так перекрывать бетонку? Неужели догадки о военных действиях имеют место или это предосторожность? Защита какого-то стратегического объекта или структуры? Но от кого?”.

Заградительный пункт оказался брошен, что неудивительно, давно. Пустые, развеваемые ветром палатки уже не содержали в себе солдатских подразделений, не было нужды в закрытом брезентом автомобиле на краю территории, в дополнительном укреплении офицерского штаба с потрёпанным флажком на макушке, внутри которого, на удивление, оказалось не так заброшенно. Радио на книжной тумбе, кровать с подвешенной над ней гитарой, нескромная мебель — только слой пыли говорил о возрасте используемого, как и скрученное ёжиком тело за ящиком у входа. Заветшалый солдат закрывал натянутый тонким череп так, словно не желал, чтобы его увидели…

— Я не хочу, чтобы ты видел меня такой… — С тяжёлым хрипом закрывала лицо матушка. Её руки, как и вся кожа на теле, была усеяна язвинами, и лишь проблеснувшее кольцо на безымянном пальце напоминало, что жизнь прожита не зря. Мы все понимали, что осталось недолго. Наверняка понимал и отец, ценя кольцо и на своём безымянном пальце, кое перекрывало старую наколку.

— Какой бы не была, — Раскрыл я её руки. — ты остаёшься моей мамой. И раз на нашем пороге уже давно сопит смерть, пускай последнее, что ты будешь видеть, будут лица твоих близких!

Присев на корточки, я заметил какую-то смятую пачку под закостенелым рукавом советского кителя. «Димедрол» — Гласила надпись. “Здесь наверняка должен быть медпункт.” — Подумал я, вернув солдату его погибель. — “Либо пропустил, либо еще не дошёл.”

Завернув за угол, я действительно наткнулся на неприметную бледно-зелёную палатку с облупленным красным крестом на брезенте. Она была куда меньше офицерской, отчего и заметить её с той стороны было практически невозможно. Внутри, прямо у входа меня встретила перевёрнутая столешница. Чуть дальше расположилась койка, а левее от неё раскуроченная тумба и вскрытый ящик. Пол был усеян опустевшими пластинами, грязными бинтами и прочим мусором. Перебравшись через покосившиеся ножки стола, я пробрался к ящику, приподняв его крышку. Он был на три четвери пуст. Лекарства, лежавшие на дне, напрочь отсырели. Колбы «Кальцекс» разбиты, а таблетки внутри крошились при малейшем касании. Всюду была рассыпана и борная кислота, пачки которой были разорваны или вскрыты. Отряхнув от порошка и пыли уцелевшие бинты, я сложил их в сумку. Также удалось отыскать целую пачку препарата, облегчающего течение простуды: «Аксофен».

Выйдя к обочине, я взглянул на автомобиль под брезентом. Это был тёмно-болотный «ГАЗ-69», называемый Козликом из-за движения скачками. Чуть завалившись на бок из-за пробитых колёс, старичок мирно дремал, укрывшись плотным пледом. Беспокоить его я не стал. Пройдя все укрепления по противоположной стороне, я чуть углубился в хвою и на расстоянии десятка шагов, держась дороги, двинул далее по маршруту.

Взобравшись на небольшой холмик через тройку километров, я наткнулся на странную картину у опушки. Передо мной, будто на кочке, лицом вниз лежало массивное тело мужчины, присыпанное жухлой листвой. Ухватившись обеими руками за окаменелое плечо, я развернул его на спину, тем самым опрокинув с кочки. Вот только вместо ожидаемой кочки, я увидел пред собой еще одно тело, чьи опустошённые глазницы глядели высоко в небо. Это были солдаты. Первый, грузный, судя по фуражке и отличительному знаку в виде красной звезды и одного треугольника ниже чуть выше манжеты кителя, ходил в звании командира отделения. Второй, со сбитой пилоткой и характерной повязкой с красным крестом на плече, был санитаром. “Каждый из них.” — Подумал я, вглядываясь. — “Застыл в момент своей смерти.”

В правой руке санитара намертво засел, давно проржавевший, пистолет Токарева. А в сердце, словно давно забытый в стволе древа топор, твёрдо стояла рукоять ножа. У командира же, параллельно наплечной кобуре слева, располагалось отверстие. Я взял Наган в правую руку. Положив его ствол на ладонь левой руки и тем самым показав себе боковую часть револьвера, я бесцельно взглянул на него. Форменный кусок стали. Кусок, созданный человеком для уничтожения себе подобных. Созданный для защиты и нападения. Мою голову начали посещать различные мысли. Не успевая развить одну, я сменял её совершенно другой, заменяя последующую снова. Так я и стоял. Неподвижно и озадачено. “Это глупо.” — Через какое-то время буркнул я у себя в голове. Мой взгляд, провожая револьвер, поднялся на небо в поисках солнца. Оно на одну четверть приблизилось к горизонту.

***

На пыльный, проржавевший капот 402-ого Москвича села осторожная птица. Чёрный с металлическим отливом окрас не сильно выделял её среди вечерней погоды, а торчащая бородка на горле и длинный тёмно-бурый клюв делали птицу узнаваемой. Простояв с минуту, она сделала пару прыжков и взлетела в направлении хвойного леса. Сидя на водительском месте так, что ноги стояли на асфальте, я снова уткнулся в планшет с картой.

На шестом десятке километров от Мегиона, на перепутье, находились строения, которых не было у меня на карте. По их периметру, исключая постройки у въезда, шёл бетонный забор с колючей проволокой. Ближе к дороге стоял КУНГ, пред которым расположились металлические загражденья. Возле них, на обочине и даже посреди дороги стояла брошенная техника. О знаках обозначения и речи не шло.

“Все это явно носило военных характер.” — Думал я, рассматривая это место с пригорка. Мнения я не поменял. Более того, считаю, что ранее посещаемый мной блокпост определённо связан с этим местом. А раз оно нуждалось в подобной защите, то и какое-либо его присутствие на карте невозможно.

Оставляя краткие сноски на карте, я и не заметил, что, облокотившись на крыло Москвича, все это время за мной наблюдал человек в плаще.

— Решил устроить себе привал? — Немного погодя, начал он. — Я думал ты твёрдо намерен отыскать отца в кратчайшие сроки.

Я ничего не ответил, продолжая отмечать размышления.

— А ты тут рисуешь крестики-нолики да птиц пугаешь. — Развернувшись ко мне боком и положив руку на крышу, продолжил собеседник.

Облокотившись плечом на спинку кресла, я вздохнул и положил планшет на колени в ожидании очередных доводов психопата.

— Да ты, я смотрю, заблудился! — Резко усмехнулся псих. — А я-то думаю, чего ты в карту уткнулся, как дитё в титьки матери, да потерянный весь сидишь.

Он, было дело, тихо расхохотался, но тут же замолчал. Я, даже не удостоившись привстать с водительского места, направлял на него Наган.

— Да брось. — Проговорил он. — Мёртвый номер. Не станешь же ты тратить драгоценные патроны на не менее драгоценного товарища?

Если с последним утверждением я бы явно поспорил, то насчёт первого он подметил чертовски верно. Каждое нажатие спускового крючка — осмысленное и бесповоротное действие, которое должно либо навредить, либо отсрочить этот вред. Сейчас, очевидно, не тот случай, но дрейфить я не собирался. Прозвучало отчетливое взведения курка.

— Фальшь. — Донёсся едва слышимый голос из противогаза.

Как из-под палки, но это снова сработало. Разворачивая планшет снова, я лишь видел медленно удаляющийся в тени сосен и подхватываемый ветром подол его плаща.

“Да ты, я смотрю, заблудился!” — Так он сказал? А что если это вправду даже на часть? Дабы вернуться на прежний маршрут мне, в любом случае, необходимо преодолеть строения. Тут или идти в обход, что опять же неизвестно сколько времени займёт, или идти напрямую через каменное кладбище, что может оказаться достаточно опасным. «Как поступить?» — Невзначай вывел я на карте, постукивая обратной стороной карандаша по краю планшета.

***

Выглядывая из кювета, растрёпанный временем «ЗиЛ-157» провожал взглядом неброского парня, который медленно двигался среди металлических ежей, оглядываясь по сторонам. Огибая перевёрнутый тяжёлый мотоцикл с коляской, я вышел к военному фургону. Он стоял на деревянных балках и кирпичах, местами превращенных в крошку, отчего КУНГ косило в сторону.

Помню, как дядя Миша принёс домой военную энциклопедию, и мы вечерами, сидя у крыльца с фонариком, разглядывали её. Эта толстенная книга подарила мне немалый пласт знаний о военном деле былой эпохи. В этой книге было написано, что закрытый кузов-фургон использовали для размещения мастерских и различных аппаратных в полевых условиях, но и применение не по назначению было частым явлением.

Металлическая дверь с пронзительным скрипом отворилась, высвобождая многолетнюю пыль. Часть помещения сразу окутал солнечный свет ярко-оранжевого оттенка. Среди безмятежно плавающих в воздухе частиц по центру фургона стояла печь-буржуйка. Поодаль устроился стол, шкафчик над ним да две скамьи по бокам. “Частое явление. Вынесли всё заводское оборудование и усадили на грузовик как дом на колёсах” — Шёпотом говорил дядя Миша, страшась разбудить матушку за окном. — “Помню, когда был сильный мороз на полевых, мы с парнями в армии забирались внутрь таких махин греться. Делали это, конечно, и с помощью печки, и с помощью горячительного”. После этого он тихо смеялся и переворачивал страницу.

От света фонаря где-то проблеснула паутина, а частиц в воздухе будто стало больше. На столе за печкой, куда неаккуратно падала громоздкая тень, показалась какая-то картонная папка. Зайдя внутрь, я упёрся свободной рукой в обшивку и сел за стол. Скамья подо мной жалобно взвизгнула, а КУНГ за компанию решил чуть покосится в знак приветствия. Жестяная лампа на столешнице решила не отставать и камнем свалилась на пол. Я чувствовал себя великаном, будь то Голиаф или Хрунгнир, уничтожающим вековые устои человечества.

Сдунув пыль с картонки, я вытащил рассыпающуюся нить завязки и поднял титульный лист. На меня смотрела куча истлевших документов, прочитать содержание которых вряд ли выйдет. Чернила совсем высохли и сильно деформировали текст. “А на что я, собственно, рассчитывал?” — Выключив фонарь, в какой раз подумал я. С нежеланием тратить время в пустую я вздохнул и привстал со скамьи. Нежданно раздался глухой треск где-то снаружи и КУНГ, чуть качнувшись, провалился наземь правой частью. Я, не удержавшись на полусогнутых ногах, ухватился за столешницу и повалился вместе с ней и прочим мусором, включая макулатуру, на стену из фанеры.

Под угасающим, но всё ещё ярким солнечным светом, я, не отряхнув едва и всей одежды, стоял снаружи и увлечённо рассматривал документ, прицепившийся к кожаным брюкам во время погрома. Читабельной была только часть:

«ПРИКАЗ

Министерства внутренних дел Союза ССР

№ 12

16 Февраля 1987 г. г. Сургут

Согласно протоколу № 8 об «Срочной эвакуации высокопоставленных личностей в предназначенные места дислокации при чрезвычайных ситуациях» от 27.04.1985 г. Объявляю указ срочно прибыть всему составу высокопоставленных личностей, включая вооруженные силы, объекта «Белка-3» в Сургут для дальнейшей организации эвакуации. При сопротивлении гражданских лиц применить всевозможные гуманные методы.

Член Министерства внутренних дел Союза ССР

Генерал-майор РУБИЦКИЙ А.И.»

Занимательно. Судя по написанным здесь датам, указанный протокол и сам приказ были составлены намного позднее катастрофы. К довершению всего, в то время в Нижневартовске, находящемся от Сургута всего в нескольких сотнях километров, еженедельно погибало огромное количество людей, будь то от голода, разразившейся хвори или же лучевой болезни. Так что это либо чья-то неудачная шутка, во что я с трудом могу поверить, либо наше так называемое “правительство”, затаившись как крысы, всерьёз решило добить и так никчёмно малое население своей страны. Не говоря уже о помощи гражданам, оно даже не попыталось подсобить муниципалитету или наладить с ними связь! При одной только мысли о их эгоизме меня бросало в сильный тремор. Я не мог себе и представить, что, имея возможность восстановить прежний мир или заложить фундамент для будущего, они выбрали свои задницы и чёртовы шкуры приближённых! “Невыносимо!” — Рявкнуло внутри.

Солнце стремительно гасло. До полного его ухода оставалось примерно полчаса и рациональным решением было бы устройство ночлега, но, стоя вполоборота посреди дороги, я даже и не думал о подобном. Каменный некрополь неистово разжигал во мне прежнее желание отыскать прошлое, что рвало меня на части. Я отлично знал, что мне нужно отдохнуть и, взвесив всё, выдвинуться дальше, но намного лучше я знал самого себя. Заснуть этой ночью мне не даст вспыхнувшее жерло.

Пыль окутала ступающие за бетонной оградой берцы. Состояние встречающих меня построек и их строгое расположение напоминало Мегион. Знакомая застывшая в прошлом пустота уже не пугала так сильно. Наоборот, она украдкой цеплялась за искорку внутри и робко тянула на себя. Ощущая эту хватку, я с осторожностью двигался по заросшему тротуару. “Не будет поздно ли вертать через мгновение?” — Коря себя за безрассудство, думал я. Это внутреннее беспокойство развеивала лишь уверенность, что принятое решение позволит мне довольно быстро пересечь объект и заиметь хоть крупицу былой истории этого места. Главное — держаться центральной дороги.

Вокруг царил силенциум. Я видел подхватываемые ветром частицы пыли и мелкий мусор, но не мог ощутить ни телом, ни слухом самих потоков воздуха, будто оглушенный. От дороги, скрываясь в тени, отходили манящие улочки. Видимая их часть, как и основная дорога, не скрывала даже малейших заграждений и намёков на беспорядки. Не было видно и тел.

— Удивительно. — Раздался глухой голос позади. — Поражен гуманностью здешних солдат.

Развернувшись, я чуть скривил лицо в недоумении. На расстоянии десяти шагов мирно топал сомнительный напарник. Было видно, что он заметил моё выражение и, подобравшись ближе, продолжил мысль.

— Вместе с эвакуацией «высокопоставленных личностей» они забрали и работяг. Не вижу доказательств обратного.

“Рано ещё делать выводы.” — Подумал я, отрицательно качнув головой. В ответ собеседник молча пожал плечами и кинул кистью в сторону тротуара дескать “Двигай дальше”. Странно, что он соизволил сопроводить меня, но это и к лучшему — вдруг что непредвиденное.

Через несколько зданий центральная дорога сворачивала влево, огибая, видимо, впередилежащий квартал. За поворотом, издали, на краю следующего, меня ждала необычная картина — угол дощатого здания был пробит грузовиком, который служил опорой для накренившейся и чуть обвалившейся крыши. На подходе, натюрморт стал обретать новые краски: сползающая крыша упиралась лишь в кабину грузовой машины, прижимая её к земле; сам грузовик был такой же, что и у въезда, за исключением кузова. Он отличался тентом, покрывающим дуги, и содержимым, треть которого мешалась под ногами. Это были металлические размером с локоть баллоны.

— Фосген. — Рассматривая на корточках один из баллонов, произнёс спутник. — Ставлю банку консервов, что это дрянь какая. Иначе зачем хранить подобным образом?

Подкатив ногой один из них, я принялся рассматривать диковину. Повидавший многое, толстенный металл цилиндра покрылся коррозией, а через дыры защитного колпака проглядывался вентиль. Была и деформированная надпись: «Р-10. Фосген». Вполне предсказуемо всплыл вопрос: “Что это?”. На ум не приходило и малейшего упоминания или схожего названия из той же энциклопедии. Покачав головой, я взглянул на попутчика, чья фигура постепенно растворилась за кузовом. Его довод о содержимом весьма правдоподобен, но одного его недостаточно.

С трудом, но дверь кабины поддалась, чуть отпружинив в конце. Луч света пробежал по сгнившему салону. Водительская дверь выходила в помещение дощатого здания и была открыта настежь, за рулём никого. “Так водитель выжил?” — Подумал я. — “Либо его тело кто-то выволок…”. Товарищ интенсивно что-то разыскивал в кузове, временами раздавался шорох и лязг металла. Неужели он собрался чем поживиться или в голову пришла какая мысль? В любом случае отвлекаться я не стал, улицу покидали последние отблески солнца. Ухватившись за раму кабины, я взобрался внутрь. В тот же миг отскочила крышка бардачка, выставляя скромную коллекцию прошлого владельца: измученный тюбик, мятый целлофан и пару гаек с остатками изоленты. Положив последнее в карман брюк, я откинул водительский козырёк. Из-под ссохшейся резинки на меня смотрел сложенный пакет бумаг. Развернув его, я посветил на первый лист:

«20 февраля 1987 г.

НАКЛАДНАЯ № 42

Кому: Старшине Наумову А.Е.

От: Ст. Сержанта Варнакина В.И.

№ п/п 1 Наименование: Цинк с патронами калибра 7.62х39 / 660 штук в количестве: 6;

№ п/п 2 Наименование: Цинк с патронами калибра 7.62х54 / 440 штук в количестве: 2;

№ п/п 3 Наименование: Баллоны Р-10. Фосген в количестве: 68;»

Без размышлений я вытянул второй лист:

«ПРИКАЗ

КОМАНДИРА ВОЕННОГО ОБЪЕКТА № 71 «БЕЛКА-3»

№ 24

18 февраля 1987 г. ХМАО — Югра

В связи с приказом министерства внутренних дел союза ССР № 12 от 16.02.1987 объявляю общий военный сбор с присутствием высокопоставленных личностей у восточного блокпоста в ночь 20.02.1987. Гражданских лиц не информировать! В ином случае нам не миновать взбунтований и применения …»

Грохот. Металлический лязг, исходящий из кузова, неуловимой вибрацией пробежал по обивке и сменился жутким свистом. “Да чтоб тебя!” — Рявкнул я внутри, сминая пакет в карман бушлата. Собравшись пресечь товарищеское буйство, я спрыгнул наземь, и меня тут же смяло в дверцу грузовика. Налетевшая туша разом распорола куртку от плеча до пояса, лопнула лямка вещмешка. Оторопев, я не сразу принялся сопротивляться, но, спохватившись, оттолкнул неведомую тварь. Та не успела и упасть, как на меня с чудовищной прытью сиганула её подмога. Петли явно не были готовы к такому натиску, дверца рухнула навзничь.

Сдерживать зверюгу не удавалось — вырывалась из любого хвата. Приходящий в действие оскал так и норовил вцепиться куда глубже. Сопротивляясь каждый раз, я не забывал и о подруге, вот-вот очухавшейся. Здесь либо я, либо меня.

Вновь оскал, рывок. На этот раз искрящая пасть принимает не пустоту. Свет стремительно теряет яркость, судорожно мигает — рукоять фонаря звонко трещит. С таким же успехом раздался животный взвизг от вогнанного в зверя обломка шифера, попавшего под руку. Я понимал, что этого будет недостаточно. Животина тотчас опомниться и нанесёт ответный, а то и смертельный удар. Однако мне хватило и мгновенья. За звонким щелчком курка раздался выстрел.

***

Прижав к груди суму, я проскакивал один переулок за другим. Ноги в потёмках то и дело заплетались от любой гадости. Порой не было видно и стены пред носом, не то, чтобы сориентироваться в направлении.

В вспышке выстрела блеснул зверь. Буквально на долю секунды, но отчетливо и ясно. Его серо-бурый мех, свисающие бакенбарды и колыхающие ветром кисточки на ушах. Это была рысь. Крупная и довольно коренастая.

За очередным поворотом я скользнул в тупик: бывший дворовый садик с дощатым забором, наверняка какой бабули. В висках стучала кровь. Погони я не слышал, но шкурой чуял, что медлить нельзя ни минуты.

Местность окутала чуть осязаемая дымка, стоял запах прелого сена и пороха. Со стороны кузова, где растворился спутник, вздымался хищный силуэт вдвое боле нападавших. Рысь, что выжила, едва очухавшись, заспешила к нему, словно чуя безопасность. Неужто вожак? Окинув взором происходящее, он уткнулся в меня без желания. Его глаза не искрили, в них не было стремленья убивать. Они будто размышляли.

За забором я провалился по ощущениям в канаву. Под ногами местами что-то с треском разламывалось, прохрустывало, где-то берцы проседали в жижу. Всё это напоминало трясину, но откуда ей взяться в таком месте? Я достал старый бинт и поджёг. Этого хватит на секунды, но лишь бы увидеть!

Рокот. Металлический баллон грохнулся о бетон. Защитный его клапан раскололся, оголяя вентиль, который мгновенно оказался сбит. Раздался жуткий свист. Вожак не повёл и взглядом, всё так же вперившись в мой лик. А вот из-за его спины выступила тень. И не одна. На контрасте сгущающейся дымки их глаза искрили куда иначе лидерских: пустые и жаждущие. В голову ударил импульс. Пазл собрался воедино, я всё понял. Причина сей заварухи — рыси. Учуяв чужой запах, они настигли его, когда я был в кабине. Часть нырнула в кузов и зацепила баллоны, содержимое которых послужило источником дымки. Оставшиеся же двинули дальше и вышли на меня. “Стоп” — Ёкнуло внутри. — “В кузове же был напарник. Что с ним стало? Почему он не предупредил меня? И этот сжиженный газ. Он же дал лишь запах прелого сена и не более. Зачем такую безделушку перевозить на военном транспорте?”. Да нет же, здесь не всё так просто. Абстракцию бы да переосмыслить выдуманное. Жаль жаждущие другого мнения. Времени не теряли — окружили, перекрыли все пути отхода. Скалятся.

Это был хруст костей. Я стоял посреди тел. Посреди оврага тел, который наверняка был вырыт руками солдат под лозунгом всевозможных гуманных методов. Они не удосужились их даже закопать. Закопать тела соседей, товарищей. Тела своих родственников. Что произошло с этим блядским миром? С этими животными под названием люди?

Дальше всё происходило слишком быстро. Бестии уже предвкушали победу, но оно и ясно — противопоставить им было нечего. Нож не выхватить, в револьвере два патрона, да и смогу ли я что сделать против стаи? Победитель был предначертан и обе стороны это понимали. Различие лишь в самомнении. Последний вздох, пыль из-под берц. Скользнув чрез кабину грузовика в помещение, я навалился на оставшуюся ЗиЛ’овскую дверь, которая тотчас содрогнулась под ударом разъярённого зверья. В одночасье грянул треск. Животное месиво отрывало и перемалывало доски образовавшегося после столкновения разлома в здании. Часть пыталась пробраться под кабиной, но тщетно: там не пролезть и собаке. “Бастион защищает.” — Начал я рассуждать в попытках выровнять дыханье. — “Однако убираться следует прямо сейчас. Гибель не миновать, потеряй я преимущество во времени.” Решенье не заставило себя долго ждать. Из конца прилегающего к помещению коридора стрельнул отблеск лунного света. Это было окно.

День четвёртый.

— Хищники не люди. — Остановился отец. — Они не повернут вспять после первой же ошибки. Будут идти до конца, наплевав на твои амбиции.

Хотелось было возразить, но в коридор вошёл дядя, подхватив услышанное.

— Правильно ты, Аристарх. Они ведь ещё изголодались поди. Выйдут к окрестностям города, начнут охотиться наравне с нами…

— А то и на нас. — Перебил его отец.

— Так что оставайся сегодня с матушкой, парень. — Хлопнул меня по плечу дядя и взял от стены свою вертикалку. — Пойдёшь с нами в другой раз, лады?

Мне ничего и не оставалось. Двух мужчин, всё удалявшихся от дома, провожал лишь взгляд озадаченного парня. Мама на днях подхватила хворь и спала, не в состоянии проводить мужа и его товарища. Обычно я тоже с ними уходил. Но будто по расписанию, раз в неделю, совместная вылазка становилась неимоверно опасна по причинам, ранее не волновавшим. Ищут чего опасное? Или уже отыскали и пытаются предостеречь? Быть может встречаются с кем, о ком знать не следует?

“Подозревать родных людей — дело скверное.” — Подумал я, запирая дверь на засов.

***

Вода начинала закипать под тихий треск костра. Пожирая всё новые порции сушняка, огонь благодарил теплом, которого так чертовски не хватало прошлой ночью. Миновав каменный некрополь, я брёл в неизвестном направлении ещё несколько часов, пока в край обессилев, не свалился в ложбинку под корнями сосен и не проспал до полудня. Злополучная стая после случившегося видимо не смогла взять следа вновь. Другого объясненья я не вижу, раз смог выжить без банальной сигнализации, очага и готовности среагировать при малейшей опасности.

На обезображенные лоскуты бушлата ложился неуклюжий шов из остатков нити. Надолго его не хватит, но пожить чутка успеет. Куда больше повезло даже не вещмешку, лямка которого была перевязана узлом ещё по дороге, а пакету. Будучи втрое сложенным в грудном кармане, он превратился в оригами. От того же приказа остались лишь вырванные из контекста слова. Но даже из них мне удалось понять хоть крупицу непрочитанного. Крупицу, которая вызывает страх и продолжает выворачивать нутро хвалёного правительства…

Металлические баллоны «Р-10. Фосген» содержат ядовитый газ.

Гибель белки. Кружа в котле, чабрец уже отдал напитку все свои свойства, пока я пытался выстроить предполагаемую хронологию событий.

Эвакуация буржуев всё же состоялась и, скорее всего, успешно. Провожавший их восточный блокпост спустя пять лет встречал гостя в вполне хорошем состоянии. Следов бунта не было, но их наличие доказывает другое: поставки вооружения и ядовитого газа. Несчастный грузовик определенно был не единственным, а открытое захоронение говорит о применении этого дерьма. А может взбунтований и не было вовсе? Они посчитали, раз эвакуации достойны лишь птицы высоко полёта и их шавки, то остальные люди — это чернь без будущего? Да кто они такие, чтобы решать судьбу!? Это живые, мать его, люди!

***

Восстановить маршрут посчастливилось быстро: взволнованные ноги занесли недалеко. Топать же до следующего ориентира, с учётом ночного броска, около пяти часов. Согласно карте, путь несложный. “Но даст ли кто гарантий?” — Появилась карандашная запись в конце конспекта вчерашнего дня. — “Вдохни этого фосгена чуть больше, и кто знает, может этих слов бумага и не впитала б.”

Страницы дневника взбунтовались от хладного ветра. Морозные его порывы заполонили легкие, и не было слышно ни хрипа, ни раздирающего горло кашля, ни пустых разговоров спутника. Смог ли он вообще выбраться из западни и выжить? Есть ли вероятность его становления кормом или жертвой газа? Может рыси насытились им, потеряв интерес ко мне, иль отравились газом, из-за чего и не взяли след? Я встряхнул голову, избавляясь от лишних мыслей, и захлопнул переплёт.

Дорога проходила через поля и редкие рощи. Из-за морозного ветра, продувающего насквозь неумело склеенный бушлат, приходилось двигаться перебежками от одного хвойного скопления к другому. К счастью, продлилось это не так долго — всё стихло спустя пару часов. Когда я вышел к склону у небольшого озера для привала, ветра не было уже с полчаса.

“Всё тайное становится явным.” — Вспомнились слова матери. Слова, так хорошо описывающие последние события. Мерные постукивания карандаша о планшет — единственное, что не позволяло размышлять о них вновь. Нужно было сократить маршрут, я не был готов к приближающимся заморозкам. Получилось даже отыскать выход из ситуации, но мысли о прошлом не давали продумать детали. Я стал слишком рассеян.

Позади раздался шелест травы. Хотелось, чтобы причиной был ветер, решивший вернуться, но отчётливые, хоть и еле слышимые шаги развеяли мечтанье. Потухший ковер накрылся плащом, занимая подножье склона. На меня уставились горящие багрянцем глаза.

— Неожиданная встреча. — Глухо отозвалась морда противогаза. — Я решил уже было идти до посёлка в одиночку.

Мной овладело странное чувство. Хотелось завалить товарища вопросами прямо с планшета! Выслушать его, как старого друга и продолжить дорогу шаг в шаг, полагаясь не только на свои силы. Но, словно топливо, сочащееся из трещин канистры, всплывали моменты, разжигающие искру затихшей ненависти. С каждым таким воспоминанием всё стремительней нарастало желание как можно быстрее избавиться от незваного гостя.

Наблюдатель тем временем наткнулся ногой на опустевшую жестяную банку, поднял её и с задумчивым видом сказал:

— А я ведь выиграл в споре такую же… целую. Вот бы вновь попробовать тающие на языке волокна тушёного мяса…

Эти перерастающие в бормотания под нос слова меня ничуть не интересовали. Плевать я хотел на его мысли и доводы! Он бросил меня, не предупредив о опасности, да ещё и выбрался из всего этого дерьма без царапинки. Догнал ведь, претензии высказывает, сука! А мне какого было, не думал?!

Об берцы стукнулась жестянка. Ненавистник терпеливо дожидался моей реакции на так и не начавшийся разговор.

— Долго собираешься тут торчать? — Буркнула морда, совершив очередную попытку.

Карандаш протрещал. Грифель наверняка весь разломался внутри, я и не заметил, как сильно сжал его обёртку. Бывший товарищ принял это, видимо, за знак. Спустился к озеру, встал вполоборота. Загудел.

— Я хотел предупредить. При первой же возможности заколотил по кузову что есть мочи. Думал, не глупый парень, сообразишь. — Он помедлил. — Врать не стану, колотил не долго. Дал дёру по переулкам почти сразу же. На юго-запад…

Отчитавшись, никудышный оратор одернул плащ и добавил:

— Не зверь же я какой, чтобы бросать товарища! Хотел отыскать подмогу, подсобить…

Какую, чёрт возьми, подмогу? Где ты её собрался брать?! В милицию позвонить? Позвать солдат с блокпоста въездного? Идиот! Жаль не сказать тебе всего, что думаю! Ты же наверняка и о передряге знаешь: выстрел слышал, дымку эту дрянную видел! Чего ты об этом не говоришь, падаль? Ты горазд только чушь нести!

Мне было стыдно. За себя. За то, как непристойно могу слагать мысли. За эгоизм. Я был готов вырвать Наган и нажать на спусковой крючок снова…дважды. Чтоб наверняка.

Но станет ли мир от этого лучше?

В багровом пейзаже линз удалялся парень. Оставленный им лист содержал лишь одну строчку: “Даже зверьё иной раз куда более человечно к собратьям”.

***

Поляны сменялись опушками, рощи — молодыми лесами, одна из просек которых выходила к решению сложившейся ситуации. Хутор. Несколько изб да сараев на краю озёра, выступающего от местной речки, как нарост. Неужели это место способно мне помочь? Часть построек разрушено временем, некоторые дворы сожжены дотла. Нет ни повозок, ни каких-либо животных останков. Все просто ушли.

«Место без могил» — так я пометил хутор на карте, продолжая дело мертвеца, подарившего надежду.

На берегу, в метрах ста от покинутых домов, лежало пару сгнивших деревянных куч, лишь отдалённо напоминающих бывшие лодки. Неподалёку же от покосившегося рыбацкого сарая отходил узенький мостик с привязанной к нему ритмично постукивающей алюминиевой моторкой. На боку была самодельная, со временем стёртая надпись: «Казаночка». Судя по состоянию, это было вовсе не имущество хуторян. Вдруг хозяин жив и в любое одночасье вернётся? Не навлекут ли проблем на этого человека мои действия? Я не мог просто так забрать эту посудину.

Поиски альтернативы ни к чему не привели. Моторка и вовсе не оправдала своё название. Среди разбросанного хлама рыбацкого сарая был и её разобранный движок. Лишь драная наклейка на крышке мотора напоминала о былом величие: «Вихрь». Видимо, его сняли для починки или вовсе из-за ненадобности? Оно ведь и верно: питать его нечем. Неиспорченный бензин — вещь редкая. “Но никто не отменял вёсла и течение.” — Подумал я. — “Это значительно изменит надуманные мной цифры, но тоже вариант!”

Дужка замка щёлкнула, отправляя цепной поводок Казаночки на дно. Внутри теплилась надежда, что хозяин моторки не вернётся. Но и обратное забывать не следует. Рядом с Вихрем, перекрывая пыль верстака, лежал аккуратно вырванный лист:

«Прошу прощения, одолжил вашу лодку. Постараюсь вернуть в течении суток, но если не выйдет — ищете её на берегу у посёлка Аган. Может, кого знаете там?

Спасибо. 19.11.1992»