Царь проводил взглядом последнего посланника. Французского. Посла-то полноценного пока не имелось и приходилось такими вариантами обходиться.

Подождал пока за ним закроется дверь. И нервно дернув щекой произнес:

— Не дадут они денег. Павлины ряженые. Тьфу ты, прости Господи.

— Они не сказали нет, — возразил Алексей.

— Они не сказали да, — заметил Меншиков.

— Они вряд ли имеют право принимать такие решения. Не ожидайте от них слишком многого. Это просто постоянные курьеры при твоем дворе, отец, чтобы ты мог через них общаться с другими монархами. Говорящие попки, если хотите.

— Не высоко же ты ценишь послов, — скривился Куракин.

— Послов — высоко. Если они полномочны и, если с ними можно вопросы решать сложные. А вот таких попок — да, скромно.

Куракин чуть помедлил. И молча кивнул, принимая ответ. А Петр в нетерпении швырнул на пол ножик для писем, что до того крутил в руках.

— Просто подожди. — вкрадчиво произнес сын. — Не спеши. Дай им время подумать.

— Не верю я в то, что они просто вот так возьмут и дадут мне денег.

— Почему просто так? Ты хороший человек. А хорошему человеку денег дать — богоугодное дело. А если не дадут, то эти охальники будут гореть в аду. — ответил царевич и расплылся в невинной улыбке. — Так им и шепните при случае. В шутку.

Меншиков фыркнул, сдавливая смешок.

Куракин скривился.

Ромодановский улыбнулся в усы. Он уже привык к такой манере общения Алексея. Остальные только обвыкались.

Царь лишь покачал головой.

— Дадут или нет — не ясно. Надо что-то с налогами делать. Мы совершенно недостаточно их собираем. В казне ведь действительно, как ты там Леша сказал? Мышь от тоски повесилась?

— Именно так. Но, быть может, наступила пора повесить сборщиков налогов? Чтобы новые какое-то время воровали не так нагло. — спросил Алексей.

— Шутки шутишь?

— Шучу. — честно признался царевич. — Но, для того есть веские основания. Я тут пытался разобраться с налогами и податями. И пришел в ужас. Их какое-то безумное количество. И они так распределены… — покачал парень головой.

— Как так?

— Представь себе лодку. Шесть банок — на каждой по два гребца. Гребут. Командир на корме — румпелем правит. Добро лодка поплывет?

— А почему нет? Обычно во всяком случае.

— А если на лодке такой будет один гребец и дюжина кормчих?

— К чему ты сие спрашиваешь? Дурь ведь.

— Дурь. — охотно согласился сын. — Не понимаешь, к чему я клоню?

— Нет, не понимаю.

— На чем стоит экономика России?

— Экономика? Эко ты загнул. — усмехнулся Петр. — Выучил уже сие слово?

— Как раз сейчас изучаю. Оттого и задумался.

— И до чего додумался?

— До того, что экономика Россия стоит на крестьянине. То есть, на человеке, который обрабатывает землю. С него основной прибыток державе. С каждого по чуть-чуть. Но их много. Али я ошибаюсь?

— Отчего же? Верно мыслишь. — кивнул царь.

— Получается, что, если крестьяне тех размножатся, то и в казну монеты поступит больше. Разве нет? Ведь те же земли твои южные почитай в запустении, как и восточные. Не всюду пашню пахать можно. Рабочих рук нет.

— Все равно тебя не понимаю. Причем тут налоги?

— Если крестьянину нечего есть, то как же ему плодится да размножатся? Да и ладно это — как ему трудится добрым образом? Не говоря уже о принятии новых приемов. А ежели посмотреть на то, как подати, налоги, акцизы и прочее распределены, то странно удивляться — отчего крестьяне не только не плодятся добро, но и вообще бегут. Кто на Дон, Днепр или Урал, кто еще дальше. Особенно крепостные.

— Ах вот ты, о чем… — вяло и недовольно произнес Петр. — А с кого тогда подати брать прикажешь?

— С них и брать. Но иначе. Как там в присказке? Бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе? Как же им идти, если ноша не по ним? Я мыслю — надобно то великое множество налогов, что сейчас есть, упразднить. Ввести несколько простых и понятных. Таких, чтобы путать и хитрить не сподручно оказалось. Ну и вешать время от времени воров. Прямо по распорядку, обставляя сие как державные праздники. Поставил кого налоги да подати собирать с земель допустим Тверских. Годиков пять послужил. Вызвал. И повесил. Даже расследование проводить не стоит — пустые расходы. Точно себе на смертную казнь наворовал.

— Экий ты лихой! — нервно воскликнул Меншиков.

— Что, робеешь Алексашка? — хохотнул Петр. Ему явно такой подход пришелся по душе.

— Да никто на такую службу не пойдет! А если пойдет — лет двадцать и все кончатся. Даже детей не сыщешь.

— И то верно. Видишь Алешка. Не пойдет так делать. Людишки служивые кончатся быстро.

— Тут помозговать можно только о наказании. В остальном то — дельная вещь. Мыслю — если порядок и ясность в налогах навести, то уменьшив их вроде как, можно будет собирать их больше. Заодно разгрузив крестьян. Те вздохнут. И начнут плодиться да размножатся державе на прибыток.

— Большое дело… путанное…

— Хотя бы крепостных возьми. Все что надобно платят тебе в казну. А потом еще и на поместного трудятся. Сами же перебиваются с голода на проголодь. Как тут множится то? Тем более, что пользы с тех поместных…

— Службу многие из них не только в сотнях служат.

— Так отчего же за службу вне сотен и платят монетой али даванием чего вроде сукна, и поместным держаниям, и по должности? Прям такие молодцы, что им почитай двойное жалование надобно?

Царь хмуро посмотрел на сына и тот поспешно добавил:

— Надобно батя, чтобы с твоей руки брали кормление. А то ведь вон — в бунте участвовали прошлогоднем. И если бы пошло-поехало неизвестно сколько бы их присоединилось. Может как в Смуту сталось бы. Да. Пока тихо. А ежели завтра снова что удумают? Если же просто плату получали, словно солдаты или начальные люди солдатских полков — иначе рассуждали бы.

Не остановились на том.

Царь самоустранился. Царевич же столкнулся с иными царедворцами. Дебатируя уже с ними. Указывая на вредность затеи крепости крестьянской. Без особого, впрочем, успеха.

— Я не призываю немедленно освободить крестьян, живущих в крепости. — устав биться головой в стену произнес Алексей.

— А что ты призываешь сделать?

— Прежде всего говорю о том, что эти крестьяне толком не множатся и богатства державе не прибавляют. Само же их держание странно. Посему было бы разумно их по мере возможностей выводить из этого состояния. Постепенно. И не раздавать земли и души направо-налево. От того казне один убыток. А там, где сие невозможно, строго очерчивать права и обязанности. Дабы дать им продыху, чтобы приумножаться стали. Поставить, например, в неделю два дня барщины. А ежели оброк, то ставить его не самостийно, а по государевым таблицам, исходя из стоимости труда сего крестьянина. В этой местности так, в иной — вот так. Дабы с них лишнего не брали и не загоняли в отчаянное положение. И выкуп положить твердый. Допустим в виде оброка за пять лет.

— Преждевременно сие, — ответил Петр явно не желавший касаться этого вопроса. Он отлично знал, что дед его, Михаил Федорович, на престол взошел, утвердив новую династию именно на уступках дворянам. И очень не хотел вступать в конфронтацию с ними.

— Отчего же?

— Есть дела поважнее. А это подождать может.

— Вот было у тебя сто крестьян. Давали они тебе прибытку сто рублей. Облегчил ты им жизнь, снизив налоги так, чтобы не рубль с человека, а семьдесят копеек платили в год. Казалось бы — уменьшились поступления в казну. Да только лет через пятнадцать крестьян тех стало вдвое к прошлому. И уже собираешь ты не сто, а сто сорок рублей. Да и с ремесла и торговли сборы увеличились. Ведь чем лучше живет крестьянин, тем больше ремесленных товаров покупает. От того ремесленники множатся да мануфактуры растут. Ну и купцы дела делают. Куда уж без них? Разве в моем рассуждении есть ошибка?

— Нет. — ответил царь. Но не сразу, а окинул взглядом окружающих. Возражений ни от кого не последовало. Люди сидели задумчивые.

— А раз так, то вывод иной отец, нежели ты сказал. Чем ранее сие дело начать, тем скорее в казну поступления приумножатся. Тем более, что ежели сейчас навести порядок с налогами да повесить самых отпетых воришек, то и жертвовать ничем не придется.

— Блажишь сынок, ой блажишь.

— Давно ли Сеньке Разину голову сняли? Но то казаки. Их мало, и они далеко. А представь, если крестьяне восстанут? Как века полтора в Священной Римской Империи. Доведенные до отчаяния и голодной смерти.

Петр помолчал.

Да и все молчали. С таким бунтом никто не хотел связываться. Ведь не договоришься. Ибо он слепой и беспощадный, словно лесной пожар.

— Так что нет, отец. Не подождет дело сие. Ибо нет ничего важнее наведения порядка на хозяйстве. Ибо отклик там долгий. Сегодня сделал — лет через десять отозвалось.

Царь взглянул на Ромодановского.

— Возразить Алексею сложно. Но недовольство будет сильно.

Остальные тоже высказались в этом же ключе.

Царевич не сдавался.

— Вот вы в Англии бывали. Добро там живут?

— Добрее нашего.

— Отчего же?

— Торговлю морскую имеют. С нее польза великая.

— Так и мы можем. Вон — под боком Персия. А через нее и Индия. Учреждай торговое кумпанство совместно с персами и торгую с Индией. Нам ведь что? Товары по Волге в Каспий спустил. Потом до южного берега. Оттуда коротким караваном до Тигра. Точнее до его притока — того же Малого Заба. Сколько там? Четыреста верст от Решта по обжитым землям? Оттуда по воде до Персидского залива. И уже на кораблях — в Индию. У арабов да персов и свои есть. Да, хуже английских, но есть. Но мы в Воронеже современные корабли научились строить. Так что, ежели потребуется — и как в Англии им построим. Вот и торговлишка. Причем издержки будут вполне сравнимы с теми, что несут англичане. Ведь им чуть ли не кругосветное путешествие нужно совершать, чтобы до Индии добраться, проходя дважды через крайне опасный мыс Доброй надежды[1]. Чем не морская торговлишка?

Петр подался вперед.

Остальные тоже оживились.

— Одна беда, — после затяжной паузы произнес Алексей. — Чем с ними торговать? Пеньком? Дегтей? Лаптями? Англичане чай иные товары везут. Прежде всего мануфактурные. А как нам приумножить сие мануфактуры, ежели не решить крестьянский вопрос? Людям ведь жрать нечего. Себя прокормить не могут толком. А тут еще работники мануфактурные. И много. Их чем кормить?

Тишина.

— Полагаю, что ежели все по уму порешать, да уважаемым людям вступить в долю торгового того кумпанства или мануфактур, прибыли в кошель им капнем много больше, чем спуская с крестьян три шкуры. И дело не в человеколюбие. Это просто выгоднее.

— Ладно. Подумаем… — подвел итог беседы государь.

Остальные степенно покивали.

Алексея, впрочем, удовлетворил такой исход. Он и не надеялся, что кто-то сразу побежит и станет разбираться с такими вещами. Главное — посеять зерно сомнений и заставить задуматься…

— На колено! — скомандовал зычный голос.

И отряд, выстроенный в четыре плотные шеренги присел, держа в руках заряженные мушкеты.

— Задние! Товсь!

И последние два ряда встали, взяв оружие на изготовку и переведя курок на боевой взвод. Причем четвертый ряд сместился чуть в сторону на полшага, так, чтобы просунуть свои мушкеты между голов третьего.

— Пли!

Прозвучал достаточно слитный залп.

— Первые! Товсь!

— Пли!..

Петр пил.

Грустно. Печально. Подавленно.

Сразу после смотра Бутырского полка слег и скоропостижно преставился Лефорт. И вот — поминали. Сорок дней.

— Было у меня две руки. — мрачно произнес царь, глядя на Меншикова. — А теперь осталась одна, да и та — вороватая…

Тот нахмурился и даже как-то смутился.

— Что молчишь?

— Я же дал зарок.

— С утра не воровать? До завтрака?

— Минхерц… — обиженно прогнусавил Александр Данилович. Причем сделал он это нарочито максимально смешным образом, чтобы развеселить государя.

Тот ухмыльнулся и развивать тему не стал.

Лефорт умер. А вот идея сына на удивление заработали.

Англия и Голландия действительно заплатили. По четыреста тысяч талеров каждая, то есть, примерно, по двести тысяч старых рублей[7]. Для них — скромно. Для России же в 1699 году это четверть годовых поступлений в казну. Причем их удалось получить сразу и твердой монетой.

Петр хоть и наглел, но не сильно.

Просил разумное. Объяснял доступно. Поэтому и все выгорело.

Конечно, хотелось получить больше. Но сын его от излишней жадности отговаривался. Предлагая «кушать слона маленькими кусочками».

Что для Англии, что для Голландии эти деньги были куда как меньше годового их расхода в случае войны. И их удалось убедить, что невмешательство России позволит завершить эту весьма вероятную драку много быстрее ожидаемого. Ясное дело, что не такими словами, а намеками. Однако те посчитали нужным их понять и сделать правильные выводы.

Австрия колебалась.

Петр пытался убедить Леопольда в том, что османы обязательно ударят в спину, если не будут заняты кем-то. Выждав, когда австрийцы уведут все свои войска в Нидерланды, Италию и на Рейн. И этот кто-то, способный их отвлечь — он, царь России. Ему кивали. С ним соглашались. Но платить не спешили.

Франция также не желала платить за войну России с Турцией. Слишком невысокого было ее мнение о войске Петра. Из-за чего царевич предложил отцу сменить тактику, и уже просить с них денег за помощь в склонении Швеции в объятья Франции. Ведь у России личных и прочих контактов с этим северным соседом было предостаточно. В том числе и на уровне чиновников с которыми часто и много приходилось взаимодействовать. Не всегда удачно, но достаточно регулярно. Много больше, чем у выходцев из Франции.

Эта услуга французского посланника заинтересовала. Впрочем, кошелек развязывать Париж все равно пока не спешил…

Царь проводил взглядом слугу и повернулся к оставшимся с ним наедине Августу Саксонскому и Фридриху Датскому. Они оба вполне охотно согласились встретится здесь — в Минске. Цель встречи не называлась, но все прекрасно понимали предстоящую повестку без всяких намеков.

— Рад что вы нашли возможность пообщаться лично и наедине. — произнес царь первую свою фразу после ухода свидетелей. Негромко. Давая тем самым понять, что не нужно давать возможность слугам греть уши. — Как показала наша прошлая встреча с Августом — только такой подход позволяет сохранить тайну.

— А она нам очень нужна. — поддакнул Август. — Хотя в Стокгольме, как мне кажется, уже обо все догадываются.

— Именно по этой причине я и предложил вам встретится. Нужно усыпить бдительность Карла и его советников. После чего, улучив момент, ударить. Когда Швеция окажется максимально не готова.

— А стоит ли так усложнять? — скептически спросил Фридрих. — Карл юн. Горяч.

— Это так, — кивнул Петр. — Но у него остались верные, опытные генералы, а также закаленная армия. И он одержим войной, посему, как мне сказывали, учится, изучая и битвы прошлого, и военную науку нынешнюю. Никто из нас столько войне не уделял времени, сколько он сейчас. У меня сын тоже науками увлечен. Иными, правда. Но это позволило ему превзойти меня в них. Причем решительно. Так что, глядя на Алексея, я совсем иначе стал оценивать Карла. Дети иной раз оказываются лучше своих родителей. И это приятно. Очень приятно.

— Насколько сильно изменилась твоя оценка?

— Пока все его поступки говорят о том, что он достаточно благоразумен с одной стороны, хотя, конечно и порой излишне романтичен в своих порывах, а с другой — решителен. Если подкрепить это все опытом старых генералов и добрыми солдатами, то он сможет нас очень неприятно удивить.

— У нас намного больше сил, — заметил Август Саксонский.

— Да, но они разъединены, а не собраны в единый кулак, и мы преследуем каждый свои цели. Так что у Карла есть шанс разбить нас по одному. А его армия, если не лукавить и не бравировать, сильнее той, что может выставить каждый из нас.

— При прошлой нашей встрече ты говорил иначе. — немного нахмурившись, констатировал Август.

— Было время подумать.

— Или, быть может, ты уже более не хочешь выхода к Балтике? — усмехнувшись спросил Фридрих.

— Я ее в любом случае отвоюю. С вами или без. Это моя земля. И мое предложение в силе — напасть сообща. Но я предлагаю чуть сдвинуть сроки. И помочь втянуть Карла в войну за Испанское наследство.

— А она будет?

— А вы сомневаетесь? Лично я уверен — Габсбурги не признают просто так Филиппа на испанском престоле. Для них это катастрофа. Утрата династией большей и самой ценной части владений, включая колонии. Да и Людовик не уступит без боя. Только чудо может остановить бойню, которую они развязывают.

— А мы не бойню пытаемся развязать? — поинтересовался с едкой усмешкой Фридрих.

— Мы? Нет. Мы — войну. Честную и благородную. — на голубом глазу ответил Петр. Но не выдержал и несколькими секундами позже расплылся в улыбке.

— Хорошо. Разумно. — покивал Фридрих, вернув улыбку. — И что конкретно ты предлагаешь?

— Первое — официально заключить оборонительный союз лет на пять, чтобы обезопасить себя от внезапного зуда Карла. Чтобы ему больше хотелось вляпаться в войну за Испанское наследство.

— Оборонительный? — удивился Август.

— Да. Причем особо это подчеркивать. Иначе мы можем его спровоцировать раньше времени. Как я уже говорил — он горит войной и жаждет в бою стяжать славу. Вот пусть и стяжает ее где-нибудь подальше от нас. Если повезет — голову свернет. А наследников у него нет, там только сестра, — многозначительно улыбнулся Петр.

— А если не свернет?

— То и ладно. Мы ведь в любом случае выиграем время и позволим ему завязнуть в большой войне, из которой не так-то просто выбраться. Поставим таким образом Швецию в раскорячку и поймаем ее со спущенными панталонами.

— Ну… а что второе?

— Начать официально готовить большую кампанию против османов. Всеми силами. Я создам определенный шум в Крыму, объявив подготовку будущего большого десанта.

— Куда?

— Да куда угодно. Хоть под Константинополь. Сущие безумие! Но вдруг поверят? А значит при столице будут держать большое войско. Ты, — указал Петр на Августа, — станешь вести разговоры о сборе Посполитого Рушения, дабы совместно с саксонской армией ударить по османам через Молдавию.

— А я? — поинтересовался Фридрих с интересом.

— А ты будешь готовить морскую экспедицию, дабы атаковать и захватить остров Крит. Силы османов истощены после затяжной войны со Священной Лигой. Денег в казне мало. Поэтому прикрыть сразу все направления они не смогут. Скорее всего они соберут большую армию у столицы и будут ждать и думать, куда ее направить. Что оголит фланги для наших дел.

— Так ты правда воевать собрался с османами?

— Мы должны готовиться активно и делать это так, чтобы все поверили. Чтобы все выглядело разумно, толково и реалистично. А наши цели выглядели понятными и достижимыми.

— А понятны ли они нам? Вот я не думаю, что мне все ясно. — возразил Фридрих.

— Отчего же? Я буду стремиться подновить свой щит на воротах Царьграда, прибитый там некогда одним из первых князей Руси. И решить окончательно вопрос с Крымом. Ты, — указал он на Августа. — Захватить Молдавию и стать там наследным правителем. Введя ее в состав Речи Посполитой. И дальше — как ты думал с Курляндией. А ты — захватить Крит с тем, чтобы продать его Венеции за приличную сумму. Чем не цели? Мы их и скрывать не будем. Напротив, станем открыто обсуждать и привлекать к ним внимание.

— Ну… а что? Мне нравится, — чуть помедлив произнес Август. — План неплох. Настолько неплох, что даже кажется, что и со шведами особенно связываться нет смысла. Османы ныне слабы. А Карл… он да — непредсказуем. Мы не знаем, что от него ждать.

— Именно. — кивнул Петр. — В эту кампанию довольно легко поверить. Из-за явной слабости осман, истощенных долгой, тяжелой войной. Более того, под эту войну вы можете подтянуть Венецию с ее флотом и мальтийских рыцарей. Может быть и еще кого. Во всяком случае — провести предварительные переговоры. А я попробую с персами поговорить.

— Хуже всего в этой истории мне, — скептически ответил Фридрих. — Вести флот из Дании в Эгейское море очень непросто.

— Сын мне тут пересказал легенду о Сигурде-крестоносце и его славном походе.

— Это было давно. — отмахнулся король Дании.

— Что мешает подновить воспоминания о его подвигах? К тому же, по нашему замыслу вести флот туда на самом деле не потребуется. Может быть отправить два-три корабля на разведку, чтобы изучили маршрут. Где останавливаться. Где припасы пополнять. Но сделав это демонстративно. Чтобы османы сильно насторожились и задергались.

— Хм…

— Я вообще не удивлюсь, если под этот план мы и с Карла какую помощь получим. Пушек там или еще чего. Во всяком случае — я можно попробовать.

— Слишком хитрый план, чтобы он удался. — покачал головой Фридрих.

— Нам главное, чтобы Карл втянулся в войну за Испанское наследство. Это год, два, три, ну максимум четыре. Что тут может не удастся? Главное, чтобы о наших истинных намерениях знали только мы. А эти годы, что мы вынужденно станем ожидать, предлагаю потратить на вдумчивую подготовку, которую применить уже для войны со шведами.

— Я согласен, — кивнул Август. — Дело выглядит очень интересным.

— Я тоже согласен, — после затянувшейся паузы ответил Фридрих. Хотя было видно — он не сильно верит в успех предприятия.

— Ну вот и по рукам, — улыбнулся Петр, протягивая свою раскрытую ладонь королю Дании, как наиболее скептично настроенному…

Обменялись рукопожатиями.

После чего обсудив кое-какие второстепенные детали, разошлись. Слишком долгие такие беседы могли спровоцировать ненужные пересуды и слухи. А люди умеют придумывать всякое…

На следующий же день в торжественной обстановке подписали оборонительный союз и объявили о возрождении Священной Лиги в новом составе. И о своих намерениях воевать осман.

Петр же, улучив момент, встретился с представителем Венеции, который также ошивался в Минске. По его приглашению. И попросил у него денег.

Ну… что поделать? Он вошел во вкус. И теперь при случае просил материальной помощи на благое дело у кого только было можно. Даже в Ватикан Папе письмо написал, что де, на богоугодное дело отсыпьте грошей будьте любезны. Не в кредит, ясное дело, а как пожертвование.

Англичане с голландцами передали ему по такому сценарию восемьсот тысяч талеров[11]. Габсбурги еще сто пятьдесят тысяч. Разводя руками, что больше у них нет. Врали. Бессовестно врали. Но для них пользы от России в этом предприятии не представлялось много. А вот французы раскошелились и занесли пятьсот тысяч, но не на войну с османами, а на подбивание шведов вступить в войну на стороне Франции. Они как раз хотели, чтобы собственно боевые действия сильно не тревожили самих османов. Крым — да, ладно, если нужно для отвода глаз, но не больше, ибо рассчитывали на Константинополь в предстоящей войне. Более того — этот дипломатический цирк с союзом они вполне одобрили, обещая со своей успокоить осман, шепнув на ушко что к чему. Собственно, после того, как Людовик подтвердил сделку, Петр и поехал в Минск. На поговорить. Чтобы отработать эти инвестиции.

Получилось меньше чем за полгода добыть порядка шестисот с гаком тысяч рублей. Монетой. Что было без малого сорок процентов годовых поступлений в российскую казну.

Теперь вот еще с Венеции пытался денег стрясти.

Ну а что?

Наглость иной раз берет города похлеще храбрости.

Ну и где-то на горизонте маячили персы. Правда к ним подход требовался особый. Петру ведь с них не столько финансовая помощь была нужна, сколько создание торговой компании. Главным препятствием для которой было то, что Междуречье, по которой должен был проходить речной путь, принадлежало османам и уж что-что, а мотив воевать с османами у них имелся, комплексный…

Царевич медленно ехал на коне и смотрел по сторонам.

Внимательно.

Стараясь выхватить взглядом все, что касалось дела или могло иметь к нему отношение. А также настроение работных людей. Это само по себе было хорошим индикатором. По возможности ловил их осторожные взгляды. Так-то они глаза опускали, кланяясь. Но, когда им казалось, что царевич уже обратил свое внимание на что-то иное — разглядывали его.

Глаза — это зеркало души. И отчаяние, безнадега, усталость и прочие печали в них хорошо отражаются. Позволяя без лишних расследований понять, как идут дела.

В данном случае — дорожные…

Созданные по инициативе Алексея мундирная и артиллерийская комиссии работали неспешно. Ругаясь по больше части. А он не вмешивался. Наблюдал. Как и Петр. Поэтому, чуть понаблюдав за этим цирком, царевич предложил отцу одно очень важное дело, которое такой мороки не требовало. Благо, что сильно много денег оно и не требовало.

А именно дорогу.

Нет, конечно, на Руси дороги давно уже существовали. Уже в судебнике 1589 года была регламентирована ширина проезжей части в полторы сажени. Потом это только развивалось и закреплялось. Особенно получив скачок развития после 1665 года, когда утвердили единую почтовую службу. Но те дороги являлись самыми обычными проселками, раскисающие после дождика. Так что пользоваться ими можно было только далеко не всегда. И в негодность они быстро, что требовало почти постоянного ремонта.

Но они имелись. А значит не требовалось проводить изыскания и что-то расчищать. Просто привести в порядок да модернизировать. Создавая тем самым первое шоссе в державе с маршрутом максимально подходящим для текущей геополитической ситуации. От Новгорода на Тверь потом в Москву и далее до Воронежа через Тулу. Соединяя таким образом многие земли Руси. Понятно — дальше больше и подобных шоссе требовалось еще минимум парочка, а то и десяточка. Но даже этот проект давал бы огромное преимущество в военном маневрировании.

Доработка дороги была нехитрой[12].

Для начала требовалось ее немного поднять над уровнем грунта. На фут или даже на два. Чтобы вода на ней не задерживалась и саму дорогу подсушивало ветерком. Потом сверху присыпать хотя бы на ладонь щебенкой и утрамбовать. Для чего Алексей предложил использовать деревянные бочки, заполненные песком, таскаемые лошадьми. Ну и под конец, оборудовать дорогу водоотводными канавами, расположив их «по бортам». Последнее было самым сложным. Потому что нужно было придумывать куда и как их отводить, чтобы вода хорошо уходила, а не стояла затхлым болотцем у дороги.

Как несложно догадаться в этом проекте отчетливо просматривался вполне традиционный «макадам». Алексей о том не знал, но много раз видел подобные дороги в сельской местности. Особенно в разного садовых товариществах, где такой тип дорог в России был вполне актуален даже в XXI веке. Поэтому и предложил то, что знал.

Особняком стояли мосты.

Несколько крупных и несколько сотен мелких.

Что-то подновить.

Что-то построить.

Но все они, к огромному сожалению царевича, были и могли быть только деревянными. Иного быстро построить не представлялось возможных. Хоть и хотелось. Но пришлось отложить на будущее, когда и с деньгами все будет получше, и со временем, и с обстоятельствами.

Строго говоря царь вообще не сильно хотел возиться с дорогой. Ему больше по душе были каналы, и он отчаянно хотел покрыть Россию этими «судоходными канавками». Да — дело стоящее. Но Алексей сумел уговорить отца не пороть горячку, потому как каналы и строились дольше, и стоили кардинально больше. Если, конечно, их сооружать по уму. А денег на приведение в порядок такой дороги много не требовалось. Как и времени. Из-за чего выходило дешево и сердито, а главное — крайне полезно в предстоящем деле.

Говорить говорил.

Но не только словами убеждал.

Он ему и проект показал. А как без проекта?

Это первое шоссе протяженностью в примерно тысячу верст было Алексеем оформлено чин по чину на бумаге. Маршрут, насколько его вообще можно было точно обозначить на тех картах. Профиль и структура полотна. Конструкции мостов под разные длины, которые он честно «слямзил» или у каких инженеров местных, или из своих воспоминаний. Привнеся, например, фермы в конструкцию пролетов. Простые с опорными и стягивающими балками, позволяющие сооружать относительно легкие деревянные мосты с длинными пролетами.

А ко всему этому приложил смету. С указанием объема работ и материалов.

Завышенную, разумеется. Но даже в таком варианте создание узкого шоссе из дороги укладывалось в сто тысяч рублей. Само собой, при условии, что строительством займется человек более-менее честный и толковый. Понятно, что реальная смета могла поднять вдвое, а то и втрое к завышенной расчетной. Что, впрочем, ситуации сильно не меняло. Это был относительно дешевый проект крайней государственной надобности.

Для довольно прижимистого Петра это было дороговато, даже несмотря на то, что свободные деньги имелись. На свои увлечения — да, деньги тратил охотно. На все остальное — как придется. Однако же и этот последний рубеж его сопротивления был пройден, когда царевич предложил водить по новой дороге бесплатно только войска да служивых, двигающихся по делу. С остальных же взыскивать небольшую плату. И использовать собираемые деньги на ремонт этой самый дороги, разгружая от этой нужды казну.

Обычно ремонт поручали жителям окрестных земель, но, как правило они выполняли эту повинность спустя рукава. Вот и решили — взымать плату. Во всяком случае с тех, кто едет там верхом, на повозках каких или гонит скот.

Скептически настроенный царь уступил уговорам и скрепя сердце поручил сыну построить маленький участок такой дороги — шагов в сто. Что и было сделано.

Да не абы кем, а Василием Дмитриевичем Корчминым — одним из сподвижников Петра, бывшим с ним с самого начала[13]. Он как раз только вернулся из Европы, где учился инженерному делу. Мало. Очень мало учился. Меньше пары лет совокупно. Но человек он был деятельный, сообразительный, энергичный и находчивый. Чем царю и нравился, как собственно и царевичу.

Алексей с ним сговорился, подкупив масштабностью и важностью проекта. Вот он и руководил опытным участком. Соорудив его чин по чину. Как надо.

По прибытию Петра его довольно долго поливали, чтобы имитировать сильный дождь. Но дорога не раскисла, сохранив вполне приличную несущую способность. Что окончательно и убедило царя в правильности идеи сына. Дорога сия была нужна и явно полезна. Вот Корчмину ее и поручили возводить. Алексей же…

Алексей потряс стаканом с костями и высыпал их на стол.

Три кубика о двенадцати гранях каждый. Белый, синий и красный.

После чего чуть помедлив, передвинул фишку.

Отец нахмурился, наблюдая за происходящим действом. Но смолчал. Меншиков скосился на него. Взял кости, бросил их в стакан и встряхнув, выкинул на стол.

Улыбнулся.

И потянулся к фишкам, обозначающим конницу…

Это была первая игра в по сути настольный wargame. Этакий вариант Kriegsspiel[14], который царевич выдумал, обдумывая способ организации подготовки начальствующего состава. Здесь имелась и большая карта, расчерченная на квадраты, и гипсовые элементы укреплений, и многочисленные фишки для обозначения разных войск, и циркули с линейками для измерения расстояния, и кубики для определения вероятностей, и даже небольшие коробочки для имитации «тумана войны». Ну и, само собой, книга правил. Впрочем, последнюю пока еще продумывали. И то, что видел перед собой Петр было своего рода альфа тестированием…

Кроме их троих в зале присутствовали и Гордон, и Апраксин, и Головин, и Шереметьев, и другие. Всего около двух десятков человек, так или иначе относящиеся к верхушке военного командования царства. И очень вдумчиво смотрели на эту игру и на эту партию.

Поначалу все отнеслись критично.

Очень критично.

Игра выглядела странной и непонятной. Но потом, после уже первой быстрой и неуклюжей партии она несколько заинтересовала командиров. Позабавив.

В отличие от оригинальной Kriegsspiel, с который Алексею был не знаком, здесь удача и кубики имела второстепенную роль. А результат во много зависел от положения, численного превосходства и полноценности сражающихся отрядов. Из-за чего, например, фишки полков имелись десяти комплектов с нумерацией от 10 до 1, что означалось степень целостности. Плюс, для обозначения негативных факторов, использовались цветные картонные подставки под фишки, с изображением усталости, болезни, шока и так далее…

— Занятная игра, — пыхнув трубкой, наконец произнес Петр, который просто наблюдал.

— Она, к сожалению, сыра. — возразил царевич.

— Сыра, — согласился царь и остальные.

— Думается Алексей Петрович очень странно оценил роль и задачи разной пехоты и кавалерии на поле боя. — заметил Гордон.

— Так поправьте меня, — улыбнулся парень. — Я ведь просто учусь. А игру эту сделал для того, чтобы наглядно посмотреть на сражения былых времен и попробовать их переиграть.

— Зачем? — удивился Михаил Головин.

— Нужно понять, в чем была ошибка, а в чем возможность. Всегда, как мне кажется, роль игрока определяет многое, если не все. Например, битва при Гавгамелах. Я с тех пор как про нее прочитал все думаю — а был ли у Дария шанс?

— Сие пустое, — возразил Гордон. — Война ныне и в те времена, как мне мыслится, была очень разной. Хотя бы потому, что в наши дни есть мушкеты и пушки. Они очень сильно изменили буквально все.

— То есть, ты полагаешь, что изучать историю войн не стоит?

— Отчего же? Стоит. Только увлекаться не нужно. Ты ведь уже читал про Шведский потоп?

— Конечно.

— Тогда ты знаешь, что шведские мушкетеры расстреливали копейную кавалерию ляхов и литвин нередко совершенно безнаказанно. И те не могли их атаковать добрым образом. Ни в лоб, ни по лбу. Отчего прием Александра Македонского при Гавгамелах в наши дни обречен на провал. Его всадников просто бы расстреляли или рассеяли.

— Хм. Чем сильны каролинеры?

— Решительным натиском. — не задумываясь ответил Патрик.

— То есть, под неприятельским огнем, они сближаются и вступают в схватку на белом оружие. Так?

— Так.

— Почему же тогда конница, что движется намного быстрее, не в состоянии это сделать?

— Практика показала, что не может. Во всей Европы отказываются от такого применения кавалерии.

И здесь Патрик Гордон был прав на все сто процентов. С ходу так и не возразишь. Потому как с конца XVI века, с появлением удобного для применения на коне огнестрельного оружия, начинается чрезвычайное увлечение им. Сначала в виде рейтар — конницы с двумя и более пистолетами в качестве основного оружия, которая показыла себя отлично. Много лучше появившихся ранее кирасир, а все потому, что атаковать глубокие пехотные построения конным натиском было сущим безумием. Поэтому уже к первой трети XVII века отличия кирасира от рейтара наблюдалось лишь в социальном происхождении. В остальном же плюс-минус одинаковое вооружение, снаряжение и тактика.

К концу XVII века стали массово уходить с поля боя уже доспехи. В том числе у рейтаров и кирасиров. Исключая, пожалуй, австрийских кирасир, которые держались за них до самого конца. А вот карабин появился. И у тех, и у других.

Да и вообще — основная масса всякой европейской кавалерии на рубеже XVII-XVIII веков представляла собой драгун разных фасонов и видов. Мало чем отличающимся друг от друга, кроме какой-то атрибутики и аксессуаров. Причем драгун не в смысле ездящей пехоты. Нет. Эта их функция к концу XVII осталась лишь номинальной. Они уже полностью стали стрелковой кавалерией.

Особняком стояли только вояки Речи Посполитой в Европе, которые сумели сохранить традиции копейного конного боя. Но их к 1699 году практически никто не ценил. Сначала позор Шведского потопа в середине XVII века. А потом и вовсе — страшный политический коллапс, не позволяющий им хоть как-то отличиться. Да, они смогли блеснуть в 1683 году при спасении Вены от османской осады. Но в целом — все было плохо. Инструмент интересный, а применить его толком не получалось. По самым разным причинам. И, в первую очередь, касающихся внутренней политики.

Эта ситуация изменилась в середине XVIII века. Когда к полководцам всего мира стало приходить озарение. Ведь линейная тактика пехоты, употребляемая повсеместно, подразумевала неглубокие построения в отличие от конца XVI — начала XVII веков. Достаточно тонкие для того, чтобы решительным кавалерийским натиском их прорывать.

Именно тогда Фридрих Великий проводит свою знаменитую кавалерийскую реформу. Так, например, он уже в 1741 году взял на свою службу полк улан, обученных копейному бою. Параллельно, в то же время, запретил кирасирам стрелять прежде решительной сшибки с неприятелем. Что дало огромное преимущество на поле боя его кавалерии, ставшей до начала Наполеоновских войн лучшей в мире.

Так вот… тактика 1690-х годов мало отличалась от 1740-х. Строго говоря она вообще не отличалась. И все те же резоны, что заставили в свое время Фридриха Великого пойти против магистрального кавалерийского течения, имелись и сейчас.

И Алексей постарался их на пальцах донести.

Слушали его со скепсисом.

Хотя особо не возражали. В том числе и потому, что нечем было парировать доводы.

— Ты предлагаешь всю нашу кавалерию перевести на копейный бой? — спросил Меншиков.

— Никак нет. Это сущее безумие!

— Отчего же? Ты так их пользу нахваливаешь.

— Всадник, умеющий толково копьем орудовать, дольше обучается и дороже обходится казне. Да и, по уму, ему бы и коня получше сыскать. В то время как в драгуны можно брать всяких. Ну и лошадок похуже выделять.

— Как тебе Михаил Михайлович? — спросил царь.

— Звучит довольно… старинно, — ответил Головин.

— Отчего же? Али вспомнил конных копейщиков моего отца?

— И их тоже. Но мне в детстве рассказывали о…

— Ну и зачем сие? — нахмурившись спросил Гордон, перебивая Головина. — Старинно и старинно. Видно же, что Алексей увлечен книг о старине. Или как он сам любит говорить — о мертвом и мертвых.

— Патрик Иванович, — произнес царевич. — Но здравый смысл и опыт шведских каролинеров показывает — копейная конница будет без всякого сомнения значимой силой на поле боя.

— Может и так, — чуть пожевав губы, ответил генерал. — Но ты сам сказываешь — выучка должна быть доброй и кони. Ни того, ни другого у нас не сыскать. Да, природные всадники имеются. Однако у них совсем не та выучка, о которой ты сказываешь. Драгун же мы можем набирать и содержать привычным образом.

— То есть, дело не в том, что я не прав?

— Дело в том, что ты увлекаешься сказками. — вместо Гордона ответил Петр. — Да, твои мысли интересны. Но для людей опытных видны заблуждения, в которые ты впал.

— Но…

Алексей нахмурился, но промолчал, не развивая тему.

По всей видимости имело место довольно обычное дело. Его просто ставили на место. А то — разогнался.

В какой-то момент ему захотелось психануть и послать все к черту, обложить всех присутствующих отборными матами. Потому что и половину его доводов даже слушать не захотели. А про те же конные заводы он и рта не успел открыть. И теперь не сильно рвался — вон как настроены. Что им не предложи — все завернут.

Было совершенно очевидно, что, если с пехотой он попал в общеевропейские тренд. Пусть и несколько его исказив. То с кавалерией вообще стал выгребать против течения. Посему принять вот так, с ходу его предложение вряд ли бы могли. И ладно бы предложение — даже правоту. С тем же успехом можно было бы пытаться убедить генералов, увлеченных массовой, призывной армией, то есть, племенным ополчением с ее толпами случайных людей в форме, создать хотя бы костяк из профессиональной, хорошо обученной, ну, допустим пехоты.

Генералы всегда готовятся к прошедшей войне. А переломить их своим авторитетом или просто приказать он не мог. Не то у него было положение. Да — его выслушивали. Ибо не по годам умен. И вон — иной раз очень толковые мысли предлагает. Однако…

На какое-то мгновение пришел прилив ярости. Видимо от старого владельца тела подарок. Но он зажмурился. И сжав кулаки выдохнув.

Несколько глубоких вдохов.

Переждал несколько секунд.

Открыл глаза.

Осмотрел всех присутствующих, с интересом за ним наблюдающих. И выдал фразу, ломающую всю парадигму ситуации и идущую в разрез ожидаемой реакции:

— Уйду я от вас в монастырь. Ей-ей уйду. В женский.

Несколько мгновений тишины.

Нервный смешок Меншикова.

И разразился хохот…

Отсмеявшись, его похлопали по плечу. Едва ли не каждый. Сообщая, что он молодец, и что ничего страшного не произошло. На ошибках учатся. И все в том духе.

Ну и разошлись.

Алексей же остался сидеть в своем кресле. Благо, это к нему в гости приходили, а не он к кому-то. Посидел в довольно мрачном виде около часа или даже двух в пустом помещении. Борясь с раздражением. А потом отправился к своему двоюродному деду — Льву Кирилловичу Нарышкину[15]. Чтобы поговорить. Само собой — не о кавалерии и играх. А отвлечься. Благо, что к нему тоже у него имелось дело.

Впрочем, Лев Кириллович не сильно жаждал послушать мальца. Видимо уже знал о нервном разговоре и не хотел, чтобы Алексей его во что-то втянул дурное.

— Зачем ты мне голову морочишь? — наконец он спросил.

— Мне эти опыты нужны для обучения. А обратится за помощью не к кому.

— Для обучения? Я похож на учителя?

— Ты единственный, кто в силах мне помочь. И это тебе практически ничего не будет стоить. Пожалуйста. Мне очень надо.

— Ну… не знаю… — покачал головой дед. — Верно гадость какую задумал? Неужто как Лопухиных желаешь в навозе отправиться ковыряться?

— Не, — отмахнулся царевич.

— А что?

И он ему рассказал, что, когда ходил по мастерским заметил, что иные в горнах чугун выжигают до ковкого состояния.

— Да, мне сие ведомо.

— Вот я и удумал, как быстрее сие делать, переделывая в значительном количестве в доброе, кузнечное железо.

— Удумал? Что-то не верится.

— Али я дурно удумал с печью походной или туалетом водяным?

— Нет, но…

— Ты просто попробуй, — перебил его царевич. — Сие не великой сложности дело. Прошу. Если все так, как я думаю, то ты сможешь производить доброе железо во множестве. Ну и мне с того малую долю выделять. На опыты и учебу.

— Ого! — ошалел от наглости царевича дед. Но сразу посылать лесом его не стал. Немного покривлялся для порядка, и выслушал. А потом задумался и отправился на заводы — советоваться с мастерами.

Алексей предложил ему создать маленький опытный цех, человек работных на дюжину, в котором попробовать освоить пудлингование. Само собой — такого слова царевич не применял. Просто описал процесс на своем дилетантском уровне.

Не будучи промышленником, ему все-таки приходилось помотаться там — в XXI веке по заводам. Понятное дело, вживую таких печей он не видел и видеть не мог. Но как-то нарвался на рассказ одного увлеченного историей металлурга.

И вот — теперь вспомнил.

Двоюродный дед был человеком не самым простым в общении. Как отмечали многие — весьма среднего ума, да еще и невоздержанный к питию. Гордый, хоть и не заносчивый. И склонный делать добрые дела не по здравому смыслу, а по причуде своего настроения.

Именно по этой причине царевич пытался в разговоре его больше упрашивать, чем уговаривать. Стараясь задеть его гордость, дабы он почувствовал себя высоким покровителем такого маленького, неопытного и в общем-то беспомощного наследника престола. И идти то ему не к кому, и помочь никто не в силах, и так далее…

А вечером того же дня, вдали от душных и непростых разговоров столицы, разворачивалось совсем другое дело. Но ничуть не менее важное. В Азовском море.

Вице-адмирал Корнелиус Крюйс вывел в море эскадру, состоящую из двух галеасов и восемнадцати малых галер. И отправился в сторону Керчи.

Он всю зиму и весну готовился к тому, чтобы выполнить приказ царя. Готовил команды. Собирал охочих до всякого рода абордажных и разбойных дел. Прежде всего среди казаков и, отчасти татар или черкесов. И вот — вышел попробовать — что же у него получилось. Ну и перед царем чтобы было в чем отчитаться.

Для успеха этих маневров ему требовались корабли неприятеля.

В самом Азовском море искать их было пустой затеей. Не ходили они туда в текущей обстановке. Требовалось идти к Керчи, где, как ему доносили, постоянно стояло несколько османских вымпелов.

В правильный бой с ними ввязываться Крюйс не собирался.

По сути — все происходящее было большим учением.

Выход в море организованный. Движение в составе эскадры. Какие-то маневры. Ну и так — немного пошуметь. Хотя, опасаясь активного действия неприятеля, он заполнил свои корабли теми самыми охочими до морского разбоя. А то вдруг не получится отойти и придется драться? Вот — хоть в абордаже подсобят.

Вышел.

С горем пополам дошел до Керчи, потеряв только три галеры, севшие на мель. Все-таки Азовское море очень мелкое, а акваторию он толком не знал. Впрочем, эскадре это не помешало выполнить первую часть учебной задачи и достигнуть Керчи.

И так случилось, что вошел в пролив он уже вечером. Солнце клонилось к закату. Скоро должно было совсем стемнеть. Когда и обнаружили у Керчи, на рейде, османскую эскадру из четырех парусников, опознанных им как пятидесяти-пушечные корабли и девять галер, в том числе две большие.

Много.

Слишком много.

Особенно четыре линейных корабля, которые могли все испортить, завершив эту учебную вылазку форменной катастрофой. Их артиллерийский огонь мог покалечить азовскую эскадру, вышедшую в море.

Наверное, целую минуту вице-адмирал растерянно смотрел на корабли перед ним. Пока не заметил шум, поднятый на берегу. Люди забегали возле лодок.

Лодок!

И тут у Корнелиуса Крюйса что-то и щелкнуло в мозгу. Он глянул в зрительную трубу на галеры и заметил — людей то на них особенно и нет. На берег, видимо, сошли.

А значит, что? Правильно.

— Атакуем! Немедленно атакуем! — громко отдал он приказ. И направил свой флагман — галеас Апостол Петр так, чтобы он пошел между берегом и кораблями. Дабы отогнать шлюпки с экипажами. За ним двигался второй галеас — Апостол Павел. Галеры же, повинуясь его приказу, устремились к боевым кораблям османов, дабы взять их на абордаж.

В какой-то мере это было жестом отчаяния.

Надвигающейся ночью уйти вряд ли получилось бы из-за крайне неудобной навигации и множества мелей. Утром же почти наверняка в дело включились бы османы. Если не с вечера. И они, в отличие от Крюйса, местную акваторию знали хорошо…

К счастью линейные корабли тоже спустили экипажи на берег и держали на борту минимальные команды. Так что никакого значимого сопротивления они не оказали. С двух бортов к такому кораблю, стоящему на якоре и с убранными парусами, подходили русские галеры. Кидали кошки. Подтягивались вплотную. И наверх лезли всякого рода лихие люди. От чего на верхней палубе резко становилось тесно.

Зазвучали пушечные выстрелы.

Это галеасы, проходя вблизи галер, стреляли поверх их палуб картечью. И по шлюпкам стреляли, идущим от берега. Но те не особо усердствовали. Да и дежурные команды осман, видя происходящее, старались покинуть свои корабли. Кто и как мог…

Через два часа все оказалось кончено.

Над всей османской эскадрой оказался поднят русский флаг.

С берега стреляли.

Впрочем, уже больше для шума, чем для дела.

Не долетали ядра.

Слишком далеко.

Крепость Еникале только начали строить и там пока стояла только открыто расположенная батарея, хоть и с мощными пушками. О которой, кстати, Крюйс не знал. Но огонь они открыли слишком поздно. Прозевали…

После крайне неудачного разговора за настольной игрой, Алексей тему кавалерии не поднимал. Да и вообще не касался этого вопроса. И старательно делал вид, что ничего не произошло, а он сам не обиделся на такую дивную реакцию. Было же совершенно очевидно — осаживали. Вероятно, по приказу царя. А если так, то это не более чем проверка на вшивость.

Думать о том, что они действительно настолько крепко стоят на рельсах исторических тенденций, Алексей не хотел. Нет, допускал, конечно, помня о бритве Хенлона[16]. Но старался лишний раз не думать об этом. Он ломал голову о том, как снова выйти на нужный ему разговор и сдвинуть тему с мертвой точки. В частности, работа комиссий, созданных по его предложение откровенно саботировалась. Что артиллерийской, что мундирной. Возможно и не так. Однако кроме увлекательных дебатов там дело не двигалось ровным счетом никуда.

Демократия-с.

В таких делах всегда требовался хороший демократический пинок для задания вектора движения. Ну, почти всегда. Чем он и решил заняться.

— И зачем ты меня притащил сюда? — спросил Петр, когда они вошли на малый полигон, где упражнялись охранники царевича.

— Андрей, Семен, — крикнул Алексей. — Выходите.

И из небольшой подсобки с инвентарем вышло двое его охранников. Ряженых, так сказать. В легкий и тяжелый пехотный комплекты соответственно, которые царевич решил предложить отцу.

Не на словах, разумеется.

Болтовня пустое в таких делах.

А на деле.

Чтобы их сразу можно было пощупать.

— Это что? — поинтересовался отец, подходя к этой парочке, вставшей по стойке смирно.

— Я решил сам провести опыты и подобрать мундир да прочее снаряжение для пехоты.

— Отчего же молчал на комиссии?

— Как показали недавние события — мои слова не интересны. Лучше дело.

— Обиделся? — скосился на него отец.

— На глупости не обижаются. С них недоумевают.

— О как! Глупости значит? Лихо ты моих генералов приложил.

— Есть такое поверье — генералы всегда готовятся к прошедшей войне. А в нашем случае, еще и прошедшей вдали и давно.

— И кто такое сказал?

— К сожалению, не помню. Мне понравилась сама мысль. Она прекрасно объясняет, почему тщательно готовясь к войне редко кто к ней оказывается готов. Вот ты к Азовкому первому походу готовился? Готовился. Все получилось и сразу? Нет. А почему?

— Корабли, — с ходу ответил Петр.

— Ясное дело корабли. А почему их строить то стали ко второму, а не к первому походу? Ведь достаточно логично и здраво предположить, что для взятия крепости надобно как минимум ее обложить, лишив подвоза припасов и подкреплений. А Азов крепость прибрежная. То есть, не закрыв со стороны воды ее если и можно взять, то каким-нибудь лютым приступом или страшным, совершенно все сокрушающим обстрелом. Да и то… Но ведь не подумали. Так ведь? И Патрик не подумал, несмотря на весь свой опыт и немалую здравость.

— Отчего же не подумал? Подумал.

— Но что-то пошло не так и ты туда отправился без флота? — улыбнулся Алексей. — А потом его спешно начал строить. Не так ли?

— Ты думаешь, что копейная конница нужна?

— Я изучил упоминания о ее действиях за весь минувший век. С тех пор, как конных копейщиков стал создавать дед. Редкая кампания обходилась без их дельного участия.

— Война переменилась. Пехота ныне иная.

— Пехоту они редко атаковали. Их сила была в борьбе с вражеской конницей. Да и пехоту… А, впрочем, не важно. Генералы сказали — пустое, значит пустое. И в случае серьезной войны, ежели понадобиться, снова будем создавать таких всадников бегом, тяп ляп и в беспорядке. Как обычно… все через жопу… — махнул рукой Алексей.

— Обиделся все-таки…

— Отец, взгляни лучше сюда, — максимально нейтральным голосом произнес царевич, указывая на Андрея — одного из его охранников, обряженного в легкий или основной пехотный комплект.

Петр немного поиграл желваками, думая.

После чего повернулся к этому бойцу и внимательно окинул его взглядом.

— А почему он в сапогах, а не в ботинках? Тебе же по душе европейское платье. И сам сказывал — надобно его носить.

— Надобно, — кивнул Алексей. — Но… понимаешь, ботинки и чулки — они хороши для прогулок, а не для долгих многодневных маршей. Ступни солдат, когда они топают по дороги, потеют. От чего чулки отсыревают и начинают натирать им ноги.

— Думаешь?

— Я провел опыты. С этим связано и то, что скорость и дальность суточных переходов у армии со стертыми ногами невеликая. Для пехоты — обувь всему голова. И в этом вопросе можно наплевать на любую моду. И слюной наплевать, и чем-то еще более основательным. Потому что солдат со стертыми или как-то иначе поврежденными ногами это уже не строевой солдат, а раненый. То есть, таким нехитрым способом несутся потери вне боя.

— А вот так, — кивнул царь на короткие сапоги с достаточно широким голенищем, — не сотрет?

— На ногах у него обмотки. Отсырела та часть, что к ступне обращена, на привале коротком перемотал сыростью вверх. Оттого и голенища широкие, чтобы там воздух был. Пока идет — конец сохнет. В крайнем случае, если очень надо, можно иметь вторые обмотки.

— А вторые чулки нельзя?

— Так их две пары и нужно, чтобы одну обмотку заменить. А две обмотки уже надобно четверо чулок. Причем переодевать чулки много дольше перемотки куском ткани.

— Ну… задумчиво произнес царь, рассматривая бойца.

— Андрей повернись-ка, да согни ногу — покажи подошву. — скомандовал царевич.

Боец это сделал и у царя взлетели брови от удивления.

— Что сие?

— Я вычитал, что у древних римлян были сандалии — калиги.

— И что? — недоумевал Петр.

— Важно не то, что были, а что они из себя представляли — толстая подошва с подобными набойками. Отчего они позволяли не скользить и уверенно идти даже по раскисшей земле или сырым косогорам.

На самом деле Алексей никогда не видел калиги. Он видел как-то сапоги Вермахта. В музее. И тогда же услышал от смотрительницы, заметившей его интерес, эту историю с калигами. Что, де, подражали.

Нормальные современные протекторы на обувь стали ставить только ближе к концу XX века. В связи с развитием новых материалов. А до того подошва даже армейских сапог была гладенькой. Отчего ему в душу запали те подбойки.

Подковка на пятке, чтобы не стиралась. Набивки скобками по периметру передней части. И несколько гвоздей с выступающими шляпками идущие по переднему полю толстой подошвы.

Толстой. Это очень важно.

Да, тонкую и мягкую носить удобнее и легче. Но по хорошей погоде, а лучше по паркету. Толстая же позволяла и на морозе себя чувствовать хорошо. Ну и на всякого рода колдобинах…

— А… хм… интересно… — произнес царь, рассматривая подошву.

— Это к вопросу о том, что историю все-таки надо изучать. В том числе историю войн. Чтобы по новой каждый раз не изобретать уже когда-то придуманные вещи.

— А нельзя использовать обмотки с ботинками?

— Можно. Но будет не красиво. Коля! Иди сюда.

И из подсобки вышел третий боец. Обутый в обычные европейские ботинки и обмотки по моде мировых войн.

— О! Предусмотрел?

— Это было очевидно. Как тебе? Красиво?

— ЭТО? Красиво?

— Это еще и на ноги дурно действует. Если так долго ходить — ноги тяжелеют из-за плотной обмотки икр. Дешево, конечно. Но уродливо и вредно. Посему я и предлагаю — вместо чулок да ботинок использовать вот такие сапоги да обмотки-портянки.

— Ну хорошо. Это у нас что? — указал царь на штаны…

В целом новый армейский мундир Алексей построил на основе мадьярского платья, привнеся в него отдельные элементы немецкого. Немного изменил крой. Положил где надо карманы. И так далее. В общем — получилось неплохо. На его взгляд. Ну а на голове красовался тот самый невысокий кивер, что он предлагал Гордону для Бутырского полка. С проволокой, положенной по верхнему торцу войлочного стакана для защиты от рубящих ударов сверху. Всадники то в свалке собачьей предпочитали именно рубить, даже вооруженные рапирами.

Потом перешли к тяжелому комплекту.

Он был в целом идентичный легкому, за тем исключением, что поверх мундира надевалась легкая кираса со специальным упором для приклада. А под нее — buff coat, то есть, кожаная куртка. Но не толстая, в палец толщиной, а достаточно тонкая и нормального кроя. С целью уменьшить истирание мундира кирасой и повысить общую защиту и практичность.

Вместо кивера, соответственно, стальной шлем. Непривычной, надо сказать формы, напоминая чем-то упрощенный «лобстер». То есть, простой полусферический купол, козырек и подвижный назатыльник из трех сегментов. Регулируемая подвеска типа «парашют» и подбородочный ремень с накладными чешуйками, как у более поздних традиционных киверов. Кстати, шлем тоже достаточно тонкий и легкий. Держать пули или тяжелые осколки от него не требовалось.

— Дорого… — тяжко вздохнув, произнес царь. — Красиво, хорошо, но дорого.

— Так всех солдат так одевать и не надо. Только лучшие полки. Чтобы выделить их. И чтобы повысить их силу в натиске и рукопашной схватке. Сам видишь — у такого бойца победить больше надежды, чем у такого, — сравнил Алексей тяжелый и легкий комплекты.

— Ну… не знаю… — протянул отец.

Хотя по лицу было видно — не хочет. Слишком все это выглядело не по карману для России на его взгляд. Да и шло, к тому же, против течения европейской моды. Ведь там как раз доспехи повсеместно снимали.

Алексей заметил это.

Немного побурчал о том, что не нужно бездумного следовать и подражать. А то можно дойти до того, что просвещенные учителя станут головой макаться в навоз или того хуже. И что же? За ними повторять?

А потом они начали осматривать так сказать сбрую.

Здесь царевич не мудрил и оставил то, что было отработано им у бойцов охраны. А именно поясной ремень с чуть изогнутой плоской пряжкой вроде позднего армейского советского, к которому крепилась Y-образная портупея для «поддержания штанов», то есть, чтобы ремень не соскакивал. На сам же ремень крепился остальной набор. И подвес для шпаги, и фляжка, и лядунка, и прочее.

Снималось же и одевалось это все быстро и легко. Накинул лямки портупеи на плечи да застегнул пряжку ремня. И все. Сбруя минимальная уже на тебе и все нужное для боя при ней.

Лядунка, кстати, была занятной.

К ремню крепился кожаный чехол с плотно подогнанной крышкой. А в него вставлялся легкий деревянный пенал на два десятка бумажных патронов, установленных вертикально в гнезда. Вполне обычно для XVIII века. За одним исключением. Пенал был быстросменным. Снял обе защелки, потянул за два торца и вот — он у тебя в руках. В ящике же, продемонстрированном царю, лежали такие же, только уже с готовыми патронами. Что позволяло быстро пополнять боекомплект стрелков, если запасы такие в ящиках имелись. Ну и второй боекомплект выдавать, например, перед большим делом, помещая его в сухарную сумку.

Потом перешли назад.

За спину бойцов.

Здесь у них имелся не заплечный мешок или ранец, а поняга. То есть, жесткий каркас из прутьев, на которому крепилось их переносимое снаряжение второй очереди. Первое то висело на ремне.

Сверху — кожаная сумка для вещей, которым не должно промокать. Прямоугольной формы, отчего напоминала ранец. Ниже — мягкий мешок для всего остального.

Причем набивалось это все очень умеренно.

Здесь находились запасные портянки и исподнее, неприкосновенный запас еды на сутки. Сухарей. Пока сухарей. Потом Алексей хотел это заменить на что-то более толковое. Ложка. Там же находился котелок для приема пищи — сделанный из луженого железа, конструктивно по аналогии с германским времен мировых войн, и ложка-вилка. Ну и так — по мелочи. Сюда же при необходимости помещали второй боекомплект и прочее. Ну и запас места имелся. Пожитки же свои иные солдаты по задумке Алексей должны были перевозить в обозе…

— В таком котле еду добро не сготовишь, — покрутив в руках котелок, произнес Петр, вернув его бойцу. — Ее же ватажки варят на привале. Сразу на несколько солдат.

— Сей котелок не для приготовления, а для приема пищи. Словно тарелки. Но походные. В них разве что ее разогреть можно, если потребуется.

— А готовят ее где?

— А помнишь я тебе сказывал о том, чтобы на каждую роту держать повозку с печью и котлом, водруженным на нее? Чтобы на марше готовить еду. И когда солдаты останавливались на привал их уже ждала горячая пища.

— Опять ты что-то выдумываешь? Никто ведь так не делает.

— Если так сделать, то время дневного перехода можно увеличить. А значит пехота станет шустрее передвигаться. И уставать меньше. Кроме того — такая организация питания позволит равномерно кормить солдат. Следя за тем, чтобы все с этим ладно было и голодных не оставалось.

Царь лишь молча покачал головой. То ли недовольный, то ли потрясенный. Сложно сказать. Но задумчивый точно.

Алексей же поднял вопрос стандартизации повозок и лафетов, а также колес. Но тут он разговаривал словно со стенкой. Было видно — Петр был погружен в свои мысли.

Заговорил о погонах с чешуйками, как у подбородочного ремня стального шлема. Для защиты бойцов в легком мундире от рубящих ударов всадников. Предлагая делать их посимпатичнее, в духе эполетов, для офицеров.

Вновь тишина.

Царь смотрит представленный образец. Но какого-то интереса явного не проявляет.

Наконец, Алексей просит вынести последние две вещи: плащ-палатку и тесак.

— Это еще что такое?

— С рапирами у нас, сам понимаешь — беда. Острая нехватка.

— Со шпагами. — поправил его отец, которому не нравилось название рапира.

— Ну пусть со шпагами. Но ведь беда же? Их остро не хватает.

— И что? Это тут причем?

— Если пехотинцу дать вот такой штык, то в ближнем бою он им станет орудовать. А значит нужды в полноценной шпаге или сабле у него не будет. И она станет пустым отягощением.

— Резонно, — кивнул царь, которому этот ход мыслей весьма понравился. — Тогда и сабли, и шпаги можно вовсе убрать.

— А как они себя в походе быт будут обеспечивать? Дров там нарубить, фашин если надо, колышков для палаток.

— Так в обозе топоры же.

— На каждого солдата?

— Нет. А зачем на каждого?

— Если всех отправить рубить фашины, то нарубят они их сильно быстрее. Так ведь? Поэтому я и предлагаю вот такое оружие им вместо шпаги или сабли выдавать. Им и в рукопашной свалке можно дел наделать, и в хозяйстве полезен.

Царь взял его в руки.

Повертел.

Это был достаточно короткий тесак с прямым клинком, имеющим с одной стороны лезвие, а с другой — насечки для пилы о двадцати четырех зубьях. Эфес максимально простой и прочный без развитой гарды.

Взмахнул пару раз.

— Мда… — констатировал он. — Не шпага. Дрянь, если так подумать.

— А шпаги оставить офицерам. Пусть это будет признаком их особого положения.

— А это что за тряпка?

— Плащ-палатка. Андрей — покажи.

И тот быстро накинул ее на себя в качестве плаща.

Царь ее осмотрел.

А потом ребята быстро поставили палатку из парочки таких. С помощью двух кольев и бечевок.

— Это на двоих. Каждый боец несет свою часть. Скручивает валиком да вокруг ранца укладывает. Если надо — можно продлить на четверых или шестерых. Больше не стоит. Видишь какая хлипкая? Колышки либо в обозе, либо на месте рубят. По ситуации.

— А чем это она промазана?

— Вулканизированным каучуком, — ответил царевич. — Отчего не промокает и гибкая.

— Чем?

— Есть такая штука в испанских да португальских колониях. Сок одного дерева, что упругий, когда застывает да на жаре оплывает. Если его определенным образом обработать — он становиться более надежным и держит солнечный жар. Но о том — не болтай. То секрет. Я выдумал тот способ. С него и кроме палаток пользы можно много получить, тех же сапог непромокаемых. А потому и денег.

— Ну и накрутил ты… — покачал головой Петр.

— Накрутил. Да. Но все можно пощупать и проверить — толково али нет. Не успел только походную кухню изготовить. Но через неделю ее обещали доделать. И ее можно будет опробовать, проведя опыты.

Царь снова сокрушенно покачал головой.

— Я не требую, чтобы это все непременно взяли на вооружение и стали употреблять повсеместно. Нет. Это, как бы сказать, моя часть бесед для мундирной комиссии. Чтобы не болтать пустого, тем более, что меня не сильно то и слушают. А так… не понравится, ну черт с ним. Другим займусь.

— Вот прям так?

— Отец, — серьезно произнес Алексей. — Царь ты. И только тебе решать — правильно сие или нет. Нужно или пустое. Я лишь в праве предлагать и объяснять резоны. Не навязывать, а предлагать. Вот это если сделать — получится вот так. А вот этак — значит иначе. Не более.

— Хм… — усмехнулся Петр.

Он прекрасно понимал, что слова словами, но сынок явно пытается им манипулировать. Ведь что, против его подхода те слова в комиссии? Царь и сам видел, как та комиссия скатилась в обычную говорильню. И что конца-края беседам не было видно. А тут — пусть спорный, но вполне гармоничный комплект.

И не просто из мундира, а всего — от портянок до походной кухни. Причем каждый элемент был объяснен и выступал взаимным дополнением к иным. Словно не выдумал он это все, а подсмотрел где. Только где?

Так-то он мог бы и уступить сыну. В конце концов, ничего явно дурного в его предложении не было. Скорее наоборот. Во всяком случае, касательного легкого мундира. Но его пугала эта продуманность. Его вообще пугал сын… и он не хотел идти у него на поводу. Потому как чувствовал — тот словно серая тень становится у него за спиной, направляя дела. Словно бы регент… И делает это не в лоб, как некогда Софья, а разговорами… уговорами… лукавством… А кого звали Лукавым он знал отлично. И откровенно робел. Словно бы на деле столкнулся с чем-то по-настоящему потусторонним. И не на словах, которыми любят стращать, рассказывая иной раз байки, а в жизни…

Петр зашел в просторное помещение и устало осел на большой массивный стул. Нашел взглядом патриарха. И указал ему жестом присаживаться рядом.

— Не поздороваешься даже? — поинтересовался Адриан.

— Здравствуй старче, — произнес царь, сделав юродский жест, изображающий пародию на заламывание шапки и поясной поклон.

— И тебе здравствовать государь, — ответил патриарх степенно. — Что привело тебя ко мне?

— Мне нужны ответы. Ты нашел их? Те, о которых я спрашивал полгода назад? Зимой.

Адриан с трудом сдержал усмешку.

Всю первую половину года гремели Всешутейшие, всепьянейшие и сумасброднейшие соборы. Проводимые на святцы, в начале Великого поста и в Вербное воскресенье. То есть, пьянки да гулянки, организованные царем в качестве пародии на церковные обряды. В целом. Высмеивая и католические, и православные структуры. Потехи, сильно раздражающие духовенство и консервативно настроенную аристократию.

И патриарха тоже.

Нет, Петр не был атеистом или носителем научной картины мира. В те годы даже самые просвещенные люди оставались еще весьма верующими. Да, возможно придерживаясь каких-то ересей или маргинальных течений. Но Бога не отрицающие и не пытающиеся с ним бороться. Даже волна секуляризма второй половины XVIII века проходила в формате антиклерикализма. По протестантской модели. Или через религиозное замещение каким-нибудь оккультизмом. Царь был таким же сыном своей среды обитания и эпохи, как и иные. Разве что воспитывался под сильнейшим влиянием протестантской среды Немецкой слободы. Оставаясь, в прочем, христианином, пусть и под лютеранским «соусом».

Более того, если взглянуть на церковные дела Петра с высоты времени, то он ничуть не стремился уничтожить православие. Обновить, модернизировать, изменить в силу своего понимания. Да, безусловно. Избавиться от тяжеловесного и архаичного византийского наследия? Без сомнений. Ибо он видел во всем этом препятствие на пути развитие державы. Но не более.

Кроме того, несмотря на свои выходки, Петр продолжал посещать службы и поддерживал строительство церквей. Даже ввел в России новый архитектурный стиля для этого направления. Да и вообще, закладывая сердце Санкт-Петербурга — Петропавловскую крепость, он поставил там собор сразу с ее основанием. А чуть позже, как появились возможности, начав его перестройку в камне. И это, не говоря о том, что его время от времени сподвижниками оказывались церковные иерархи…

Адриан не мог посмотреть на Петра с высоты веков. Но он об этой его двойственности хорошо знал. Не понаслышке. Поэтому патриарх смотрел на все эти забавы Петра Алексеевича как на выходки в духе Ивана Грозного. Этакие провокации в формате юродства.

Что, впрочем, это понимание никак не могло убрать раздражения.

— Что молчишь? — спросил Петр, которому эта затянувшаяся пауза не нравилась. — Нечего сказать?

— Святой церкви известно, что довольно редко, но случается, когда Всевышний дарует человеку какие-то знания. Откровения. Полагаю, ты слушал о таких чудесах.

— Слышал. — кивнул царь. — Но ведь не духовные же откровения ему ниспосланы.

— Бывало, что и знанием языка Он награждает. И еще чем. Если в том была великая нужда для общины.

— Но он же стал другим человеком! — воскликнул царь и в сердцах ударил по столу.

— А вот иной раз про кого-то молва, что мол светлая его голова. Осветляют голову то года, — улыбнулся Адриан. — Ну а с годами все длинней борода.

Петр скривился.

— Причем тут борода?

— Человеку, чтобы чему-то обучиться надобно время. Так ведь?

— Так.

— Я с самого того случая наблюдаю за твоим сыном. И признаться, это было непросто. Приставил людей за ним поглядывать. А он на них Ромодановского натравил. Распознал. Быстро так. Ну да не ими одними.

— Говори яснее.

— Алексей иной раз ведет себя как старик, которому нужно притворятся ребенком.

— Притворятся… — фыркнул Петр. — Он даже не пытается.

— Пытается. Поверь — пытается. Просто натуру не изменишь.

— И что? К чему ты клонишь?

— Великие знания — великие печали. — пожал плечами патриарх. — Знания прибавляются с годами и жизненным опытом. Оттого Алексей умом и походит на старика, заключенного в теле ребенка.

— И? Я просил от тебя понятного объяснения. О том, что он умом не ребенок мне и так ведомо. Отчего это приключилось и зачем?

— Слушай дальше.

После чего патриарх начал рассказывать наблюдения об учебе Алексея. Что, дескать, одни вещи он словно бы и не учит, а вспоминает. А другие — честно осваивает. Словами умными и незнакомыми иной раз сыплет. Сейчас уже и не разобрать откуда он их взял. Книг он читает много и быстро. А вот по первой — было ясно — не мог он их знать.

— Потому я и говорю — притворятся пытается. Стесняется своей учености и знаний. Оттого и книги читает, глотая одну за другой. Словно бы через них выводит себя из тени. И ныне мало кто в силах сказать — выдумал он сие, вычитал где или знал откуда-то еще.

— Звучит так, что в его тело вселился какой-то дух. Древний и могущественный. — мрачно произнес Петр.

— Мы тоже так подумали. Но… нет.

— Отчего же? Почему нет?

— Слышал ли, что Лопухины хотели провести обряд для избавления от одержимости? Они ведь тоже к таким мыслям пришли.

— Слышал. Ромодановский им голову пообещал оторвать, если они такое проведут.

— А я провел.

— Что⁈ — выкрикнул, привстав Петр.

— Не шуми, не шуми, — прижав палец к губам, произнес Адриан. — Сам понимаешь — проверить требовалось. Как ты попросил выяснить, так и сделали все. Посему мы пригласили его на службу в небольшой храм, где все подготовили.

— И как все прошло? — настороженно спросил царь.

— Да никак. Никаких признаков. Он — это он. Просто изменившийся. Церковные обряды Алексей знает неважно, поэтому не понял ничего. Мы полагаем. Обставили все как особую покаянную службу. Ведь кровь теток и двоюродных сестер на его руках.

— Разве он их убивал?

— Он поставил заговорщиков в безвыходное положение и потребовал избавить тебя от угрозы свержения. Поэтому они сделали то, что сделали. По сути — выполняя его волю.

— Он понимал это?

— Судя по тому, как он разозлился, увидев тела, нет. Он явно хотел иного. Потому и на эту службу согласился охотно.

— Если он не одержим. То как это все понимать?

— Так и понимать. Всевышний открыл перед ним какие-то знания. Отчего разум его повзрослел, набравшись годиков. Оттого я и сказывал — бороду. — улыбнулся Адриан. — Не удивлюсь, что Алексей ныне мой ровесник, али старше.

— А что за знания?

— Не ведаю. Хотя… есть определенные мысли. Иной раз сын твой оговаривается и сказывает о делах токмо предстоящих так, словно они уже произошли. Для него. Да и опыты его. Мне иной раз кажется, что он знает куда идти и какую дверь открывать. Просто не всегда понимает — как это сделать. Оттого и мастерские свои опытные поставил. Редкий ученый муж может за столь непродолжительное время сделать столько открытий и выдумок.

— Значит он знает будущее?

— Возможно. В соборе он был без сознания минуты. Возможно за это непродолжительное время Всевышний дал ему прожить целую жизнь. Внутренне. Увидев своими глазами многое. Что-то запомнил, что-то нет. По обогатился знаниями и повзрослел умом — без всякого сомнения.

— Вот даже как… — несколько растеряно произнес Петр.

— В былые времена Всевышний даровал знание будущего тем, кого считал достойным.

— Почему Леша? Почему ему?

— Вероятно потому что ты занялся добрым делом, но погряз в разврате. И он, — Адриан скосил глаза вверх, перекрестившись, — хочет тебе помочь, но считает недостойным для такого дара. Вот и приставил сына, что всячески тебя поддерживает. Это ведь он стоял за провалом бунта Софьи. Подготовился. Расставил силки. И заговорщики туда угодили. Чем спас твою власть и, вероятно, жизнь. Да и в других делах — незаметный помощник. Он много что делает. Старается. Несмотря на то, что ему приходится постоянно стучаться в закрытые ворота.

Петр промолчал.

Встал.

Походил по помещению.

Заприметил шкаф.

Подошел.

Открыл.

Обнаружил там бутылку кагора. Точнее несколько.

Ловко раскупорил. И выпил.

— Легче стало? — поинтересовался Адриан.

— Нет. — поставив початую бутылку на пол, ответил царь.

— Обрати внимание — Леша твоих сумасбродств держится стороной.

— Он мал еще для них.

— Ой ли? Али сам не думал его затащить на свои юродские пьянки-гулянки? Чтобы так сказать приобщить.

— Думать то думал, но делать не делал. — хмуро ответил царь.

— А и не сделал бы. Леша хоть и не стоит за старину, но держится здравого смысла. И не впадает в искушение. И дело не в робости или стыдливости. Вгонять в краску женок он умеет не хуже твоего.

— К чему ты мне это говоришь?

— К тому, что Всевышний очевидно благословляет дело твое по обновлению России. Но указывает на неприемлемость поганства, в которое тебя тянут. Тебе даден помощник сверху. Не дури. Хватит. Большенький уже.

Царь промолчал.

— Слышал о том, что Алексей заказал в московской типографии Евангелие? Пять сотен. Самые дешевые, лишенные всякого украшательства.

— Это еще зачем?

— Он организовал школу при мануфактуре печной. Для работников. В которой священник у меня выпрошенный учит их чтению, письму и счету. А всем, кто ее окончит добро, он собирается подарить Евангелие. Первую их книгу.

— Он заказал за свои деньги? — чуть помедлив, спросил государь.

— Убедил меня оплатить. Дело то доброе…

Тем временем султан Мустафа II слушал доклад.

После случайного занятия Керчи вице-адмирал Корнелиус Крюйс был вынужден продолжить авантюрные действия. Узнав, что к городу идет войско крымского хана он совершил набег на Кафу.

Галеры и галеасы все-таки движутся много быстрее всадников. И смогли упредить их.

Город от разорения спасло только то, что на русских кораблях просто не имелось более-менее сильных орудий. Все-таки на галерах и галеасах их не ставили. А линейными кораблями, захваченными в Керчи, экипажи управляться не умели.

Потому то старые стены города и выдержали, спася Кафу. Но даже так — город несколько дней обстреливали с моря, посеяв немалую панику и разрушения в домах, ибо ядра кидали перекидным огнем — за стены. Это для каменной крепостной стены орудия в 3–4 фунта калибров не опасны. А для жилых домов — очень даже.

Крюйс даже успел высадить десант, который пограбил предместья. И отошел только когда появился Девлет II Герай со своими всадниками. Теперь же — писал — просил о помощи.

— В самой Керчи что? Она оставлена? — спросил султан.

— Давлет Герай пишет, что его разведчики видели земляные работы. — ответил великий визирь. — Русские полностью из города не ушли и строят какие-то полевые укрепления. Вероятно, редуты. Но точнее это выяснить не удалось. Пришла новость об осаде Кафы.

— Надо уничтожить эти русские корабли! — решительно воскликнул один из визирей. — И чем быстрее, тем лучше!

— Четыре линейных корабля, два галеаса, две большие галеры и двадцать две малые. Это большие силы. Так просто их не уничтожить. Нам нужно подготовиться.

— У них нет экипажей для захваченных наших кораблей!

— В Дону по словам ногаев и крымчан находилось около трех десятков кораблей. Вероятно, с экипажами. Скорее всего Крюйс уже привез этих моряков в Керчь. — заметил великий визирь. — И если мы не хотим, чтобы повторилась керченская трагедия, то следует тщательно подготовиться.

— И сколько мы будем готовиться? До тех пор, пока русские не захватят весь Крым? — спросил султан.

— В Минске было объявлено о воссоздании Священной Лиги. Россия, Речь Посполитая, Саксония и Дания. И у Дании есть сильный флот. Если они введут его в Средиземное море, как по слухам и собираются сделать для захвата Крита, то нам нечем будет им противостоять. Особенно, если к датчанам присоединятся венецианцы и мальтийцы. Поэтому в морских делах нам нужно проявлять осторожность. Мы и так потеряли большие силы в Керчи.

— И ты предлагаешь пожертвовать Крымом?

— А какой нам ныне толк с него?

— Объяснись, — хмуро произнес султан.

— Набеги на русские земли совершенно затруднены. Из-за чего рабов оттуда почти не поступает. С Речью Посполитой лучше, но тоже мало. Слишком они усилились. Через Азов ранее шли рабы с востока — с Волги и из-за Волги. Но из-за русских этот поток превратился в жидкий ручеек. Так что, вернув этот город, мы не окупим вложений. А денег нам Крым стоит немаленьких. В первую очередь из-за содержания гарнизонов. Теперь же еще и хана придется деньгами поддерживать, чтобы чего дурного не вышло.

— Но ведь рабы с востока идут! — воскликнул один из визирей.

— С Кавказа. От черкесов и прочих. Но их можно свозить в Трабзон или сразу перевозить к нам сюда. Крым для этих целей не нужен.

— Если русские займут Крым, то смогут перекрыть нам торговлю.

— Если они его займут, то долго будут мучатся с местной вольницей и бардаком, — усмехнулся великий визирь. — Тем более, что нам поддерживать непрерывное восстание в Крыму станет много дешевле, чем защищать его. К тому же, стали поговаривать, что в дело могут вступить шведы.

— Шведы? — неподдельно удивился Мустафа.

— В Москве болтают, будто бы в Крыму проживают готы под властью султана. И их освобождение подается Карлу как благодатное дело. Он уже пообещал передать Петру несколько сотен корабельных орудий для этого дела. Но это не точно. Во всяком случае — верить этому есть все резоны. Для шведов — готы очень близки. Это часть их народа. У них даже остров есть — Готланд, название которого переводится как земля готов.

— Карл не такой дурак, чтобы во все это ввязываться. — заметил весьма немолодой визирь. — Что ему в той войне?

— Слава, — пожав плечами ответил великий визирь. — Молодой король жаждет славы. К тому же он весьма религиозен и дурно воспринимает мусульман. Ситуация вообще скверная выходит. Если вновь образованная Священная Лига начнет добиваться успехов, в нее включатся и Габсбурги, вернувшись. Особенно если удастся как-то быстро урегулировать вопрос с Испанией и Францией.

— А Франция? — хмуро спросил Мустафа. — Что ее представителя говорят?

— Французский посол заверяет вас в самых дружеских отношениях своего короля.

— И ему можно верить?

— Без всякого сомнения нет. Ведь французы дали русским деньги. Как и англичане с голландцами. Тайно. Для чего — не отвечают и все отрицают. Открыто же все они настаивали на том, чтобы мы не заключали с ними мир на их условиях, а лучше бы вообще его не заключали… Поэтому я и прошу проявить осторожность. У нас мало сил. И если история с престолонаследием в Испании разрешится без войны, то Священная лига вернется к борьбе с нами. И, вероятно, в этот раз ее поддержат французы и испанцы. В Москве мои люди слышали, будто бы у Людовика есть мечта возродить старинные владения в Леванте и отбить земли, некогда занятые крестоносцами…

— А что о том болтают в Париже?

— Ничего такого. Но, быть может, в Москве просто не умеют держать язык за зубами?..

После разговора с патриархом Петр вышел сам не свой. Практически со сломавшимся миром и системой координат.

Всю свою юность и молодость проводя в Немецкой слободе, он проникался уважением к западноевропейской культуре. Не потому, что она так ему нравилась сама по себе. Нет. Просто Петр видел в ней отражение успеха западных стран. Их верфей и мануфактур. Их флотов, армий, каменных домов и многого иного.

Он воспринимал это все неразрывным целым. Даже не пытаясь вычленять отдельно полезные компоненты. Нет. Петр стремился забрать все это единым комплексом. Под ключ, так сказать. В какой-то мере бездумно, но крайне упорно и очень энергично.

В оригинальной истории он сумел создать и современный флот, и современную армию, и провести первую индустриализацию, и создать российскую научную базу. А также механизмы воспроизводства для всего этого дела. Чем предотвратил на том этапе превращение России в колонию. Но…

Он просто копировал.

Без применения к ландшафту. Без фильтрации. Без попытки осмысления.

Петр брал все, что есть, и внедрял.

Из-за чего породил фундаментальную проблему, идущей красной нитью через всю последующую историю России. Следствием его формата реформ образованный класс разошелся с остальным населением державы в разные углы ринга. По сути сформировалось две России, живущих каждая в своем измерении.

Одна — часть современной ей Европы.

Другая же находилась под сильнейшим влиянием турецкой и персидской культур, которые насаждались в Московской Руси с последней четверти XV века…

Это было два мира.

Два враждующих мира.

Потому как образованный класс, состоящий из дворянства и нарождающейся интеллигенции, противопоставлять себя остальной России. Ругал ее. Порицал. Высмеивал. Презирал. Стыдился. И всячески эксплуатировал, воспринимая туземцами, дикарями. Ему отвечали тем же, цепляясь все крепче за, казалось бы, совершенно не нужные традиции, также заимствованные несколько раньше из иного лагеря… выдавая их за исконные русские ценности, в противовес пустым и чуждым европейским…

1917 год ничего по сути не изменил.

Скорее даже усугубил ситуацию. Потому что внутри одной державы теперь жило не две, а три враждующих промеж себя России. Ибо партийная номенклатуры и ассоциированные с ней люди не относились ни к образованному классу, ни к остальному населению. Из-за чего получился «любовный треугольник» с по сути неразрешимыми противоречиями…

Алексей отчетливо понимал — Петр молодец.

Просто умница.

Без него бы Россия к середине XVIII века, край к началу XIX стала бы такой же зависимой от Европы колонией как Индия или Африка. Либо вовсе прекратила бы свое существование, оказавшись разделенной между великими державами и всякого рода «шакалами».

Но это — с одной стороны. А с другой — его бездумное копирование привело к фундаментальным проблемам, последствия которых ощущались даже в XXI веке. Не было в мире ни одного державы, в которой бы ее собственная интеллигенция так ненавидела и презирала свою страну. Что «органично дополнило» катастрофу поместной реформы, отбросившей Россию на столетия в прошлое похлеще любого степного завоевания…

При этом Петр Алексеевич желал своей державе только добра. Но иначе не мог. Такова была его психика. Увлекаясь идеей он пытался внедрить ее в России как есть. Целиком. Без правки и осмысления. С бешеной энергией и страстью продвигая и насаждая. Подражая лучшим. В попытке повторить за ними. Стать такими как они.

А тут такое дело…

Патриарх фактически указал ему на сына, как на источник куда более успешных идей. Идей из будущего. Которые еще только предстояло придумать человечеству. И будучи, несмотря на некоторые свои специфические особенности, человек неглупым, царь задумался.

Это все шутка?

Обман?

Ведь то, что произошло с сыном — чудо. И оно произошло в лоне церкви. И… в общем — это выглядело крайне подозрительно. Ведь такая легенда играла на руку патриарху.

Или Адриан не соврал?

Но если он сказал правду, то отчего же сам не пытается воспользоваться этими знаниями? Ведь убедить царя в том, что сын одержим не было сложным. И, получив его в свои руки, в монастыре каком, можно было пытаться вытащить всякие знания о будущем…

Петр решительно распахнул дверь и вошел в зал, где уже собрались люди. Много. Влиятельных. Хотя у них на лице явно изображалась скука. Тема предстоящей беседы их мало заботила.

Следом за царем вошел и Алексей.

И поздоровавшись, проследовал на одно из свободных мест. Не подле отца, а вообще. Вроде один из участников.

Специально чтобы понаблюдать да послушать.

Речь должен был держать Борис Иванович Куракин, которого еще в конце зимы Петр отправил в Голландию и Англию для изучения сельского хозяйства. Понятно, не одного. С ним человек двадцать в делегации. А он над ними главный.

В особые нюансы и тонкости ему вникать не требовалось.

Царь хотел проверить слухи, собранные сыном о том, что в этих странах сельское хозяйство совсем иначе организованно. И намного эффективнее.

Да — климат.

Тепло, влажно и все такое. Но, как однажды заметил Алексей, одно второму не третье. И нужно посмотреть — как они там что делают. Вот Куракин и посмотрел, несмотря изначально на полную чуждость данному вопросу. В конце концов общие вещи мог бы понять любой здравомыслящий человек. А детали… это потом. Это уже если потребуется…

— Вспашка и посев земли отличается от нашего. Вместо сохи они используют плуг. Соху они тоже знают, но используют мало. — начал Куракин. — Лошади другие. Для распашки поля применяют особые породы лошадей — большие такие, крупные, сильные и выносливые. Это в сочетании с плугом, насколько нам удалось выяснить, улучшает и ускоряет пропашку.

— Видел таких лошадок. — кивнул Петр. — А ты не купил несколько таких толстяков?

— Так… вроде и не требовалось.

— Зря. Ну ладно. Сказывай дальше.

— А дальше идут более значительные отличия. У них используется четырехполье. Говорят, что его придумали в испанских Нидерландах еще век назад. Но ныне оно употребляется повсеместно и в Нидерландах, и в Голландии, и в Англии.

— А зачем четыре поля? — спросил Ромодановский.

— Земля не истощается. Да и урожай повышается. По сравнению со старым трехпольем — в полтора, местами даже в два раза[18]. И урожай стал более предсказуемый, отчего голод стал реже случаться. Как именно это все работает мы понять не смогли. Да нам особо и не рассказывали. Просто выяснили что за чем садят. И то — путали.

— Отчего же? — нахмурился Петр.

— Сложно сказать. Мне вообще показалось, что над нами постоянно потешались и морочили голову. Поэтому мы больше простых обывателей выспрашивали. Они более бесхитростные.

— В полтора-два раза увеличивает урожаи… — покачал головой Ромодановский. — Это же просто чародейство какое!

Эта деталь вызвало оживление у всех.

Увеличение урожаев даже в полтора раза выглядело крайне заманчиво для всех присутствующих. Ведь они все владели землей. И для каждого это означало рост прибытка. Большой рост. Скорее даже огромный. Процентов на пятьдесят или около того.

Отчего скучающие лица заметно оживились.

— Но там не одним зерно живут. — заметив это оживление поспешил добавить Куракин. — Там много чего выращивают. Оттого в деньгах сие не такой ощутимый прирост.

— Но еды то больше, — заметил царевич.

— Больше. Сильно больше. Там правда немалую роль рыба играет, каковой у нас столько нету. А там, где ее можно наловить, дорого и долго вести. Дорогой становиться сильно. В Англии же и Голландии — рыба доступна даже самым бедным.

— Я слышал в Чехии уже который век разводят рыбу в прудах. — заметил Алексей. — Но не всякую. Какую-то особую породу. Уж что-что, а прудов по России матушке мы наделать можем великое множество, пересыпав овраги и буераки небольшими плотинами.

Петр внимательно на него посмотрел. И что-то у себя в бумагах пометил. После чего повернулся к Куракину и спросил:

— А еще что дельного видел?

— Мельниц много. Ветряных. Скот держат много нашего. Особенно овец. На шерсть. Но покупают ее все равно у Испании много. Только там ныне лучшая шерсть собирается с особой породы овец.

— Меринос? — поинтересовался царевич. — Я слышал их так называют.

— Да. Именно так.

— Может нам их закупить и дать на разведение татарам или калмыкам? Будет и у нас славная шерсть.

— Не продают. — возразил Куракин. — В Испании за их вывоз — смертная казнь.

— То есть, цена покупки будет дороже обычного?

— Они вообще их не продают.

— Борис Иванович, вы что-нибудь слышали о таком способе ведения торговых дел, как контрабанда? Я уверен, что можно найти способ если не купить, так украсть этих овец и вывести к нам. Много ведь не нужно. Несколько десятков голов для разведения.

— У них такая хорошая шерсть? — поинтересовался Петр.

— Лучшая в мире! Англичане и голландцы ее охотно покупают для своих мануфактур. У них огромная торговля с Испанией из-за этой шерсти.

— А они у нас приживутся? В Испании говорят постоянно жара, — заметил Меншиков.

— Вот и проверим. Если не приживутся — и бес с ними. А если все пойдет как надо, то мы получим много доброй шерсти. Причем пастбищ у нас побольше, чем в Испании.

Петр вновь сделал какие-то заметки у себя и уставился на Куракина. Тот промолчал. И царь спросил:

— Все что ли?

— Да вроде да. — пожал он плечами. — Мы весь год ездили из одной области в другую, чтобы разобраться — как у них все устроено. И всюду видели примерно одно и тоже. Разве что в Англии овец много больше выращивают, а в Голландии еду растят. Но у них с пастбищами все скверно. Земли очень мало.

— А селекция? — поинтересовался Алексей. — Ничего не слышал о ней?

— Нет, — после небольшой паузы ответил Куракин. — Даже названия такого не слышал. Что сие?

— Это когда идет отбор с урожая лучших или каких-то особенных. семян для посева. Например, семян с наиболее кустистой пшеницы. Чтобы закрепить ее склонность давать много стеблей. Или, когда рядом сажают два сорта пшеницы, с целью получить новый с общими свойствами.

— Такое я, кажется встречал. — чуть помедлив ответил Борис Иванович. — Но не придал значения. Да и, признаться, подобным мало кто и нечасто занимается. Большинство просто отсыпают зерно для посева без отбора. Просто черпают да отсыпают…

После чего он перешел к чтению своих заметок.

Технических.

Где что и в каком порядке садили. Отчего все вновь заскучали.

Когда же он закончил, Алексей поспешил первым высказаться:

— Я думаю, нам надобно устроить несколько опытных хозяйств, чтобы понять — пригодится такое земледелие у нас али нет.

— А чего нет? — спросил царь.

— Погода другая. Там — приморские земли. Рядом Гольфстрим — теплое течение. Отчего зимы мягче, а лето влажное. У нас все иначе. И зимы с трескучими морозами, и лето иной раз бывает засушливое. Вон — и Финский, и Ботнический залив почти каждый год перемерзают так, что по ним санный путь торговый устанавливается. Ла-Манш же остается судоходным. Так что, я думаю, нам надо все проверить. Несколько хозяйств завести под Новгородом, несколько тут — под Москвой, под Казанью, под Курском али Белгородом. Немного. По два-три в каждой местности, отличной погодой и землей. Разве что под Астраханью, наверное, что-то иное сажать надо. Да и вообще — под жаркие земли что иное подбирать.

— Что? — поинтересовался Ромодановский.

— А что у этих самых англичан да голландцев в колониях растет? Маис, арахис, подсолнечник… Не знаю даже. Надо туда отправить людей, чтобы посмотрели, что да как там сажают. И уже у нас попробовали потом это применить.

— А маис что такое? — спросил кто-то из зала, кажется Михаил Головин.

— Я слышал — растение такое с большим початком, полным крупных мягких зерен. Очень хорошая урожайность. Только в тепле нуждается. Да и в Новом свете горох есть особый — фасоль зовется. Крупнее нашего. А еще имеется в тех краях земляная груша. Растет как сорняк какой и в уходе особом не нуждается. Ей можно всякие неудобья засеивать. Вообще культуры тех далеких стран очень интересные. Картофель в Ирландии, я слышал, дает отменный урожай и позволяет крестьянам горя не знать. Но тут нужно с умом подойти. Не спешить. И все опробовать.

— И как ты хочешь эти опытные хозяйства поставить?

— Я? — несколько опешил Алексей, удивленный вопросом отца.

— А почему нет? Разве кто-то против?

Возражений не последовало.

— Ну… хм… Договориться с каким-нибудь селом. С общиной. Все их общинные земли поделить на четыре части. Под такой севооборот. Сельский староста за работами станет присматривать. Да записывать — сколько чего куда посадили, сколько собрали. Когда. Как. И так далее. А чтобы селяне не артачились, в ряде, что с ними заключу, указать — в случае голода от неурожая за казенный счет их кормить. Если голод тот будет не от нарушения предписаний и указаний по сельским работам.

— И все? — несколько опешил царь.

— А чего еще? Это же проверка. Ну… если хочешь, можно развить вопрос. Им ведь и лошади потребуются, и плуги, и телеги. Значит надобно эти два-три хозяйства выбирать рядом. И создавать для их нужд станцию, вроде почтовой. Чтобы там имелись лошади, плуги, телеги и иное. И эта станция действовала в их интересах, а в остальное время выполняла подрядные работы по перевозке чего-то в округе. Дабы не было простоя. Туда можно и лошадей тех, голландских али английских пашенных закупить. Посмотреть заодно на них. Что еще? Можно там поставить еще одну станцию — селекционную. Чтобы по осени отбирала подходящие семена на будущий год.

Петр промолчал.

Алексей расценил это как ожидание продолжения. И чуть помедлив добавил:

— В принципе можно и журнал выпускать. Где публиковать результаты этих опытов. Ну и заодно — какие-нибудь сведения с далеких берегов. Даже не знаю. Устройство ветряной мельницы и описание ее пользы. Конструкцию плуга. О прудах рыбоводных. О лошадях писать разное. О козах, овцах и прочем. Чтобы распространять и просвещать в этом деле тех, кто интересуется. Принимать к публикации письма читателей об их опытах на местах. Если там, конечно, не совсем дурь. Раз в год будет выходить журнал — и ладно. Чаще для него материала не собрать. Во всяком случае — пока.

— Еще может чего удумаешь? — подперев лицо руками, спросил царь.

Остальные внимательно слушали.

— Да я же в этом деле не смыслю ничего, — пожал плечами Алексей. — Так — по верхам нахватался. Да и то — слухов.

— Ты не прибедняйся, — серьезно заметил Ромодановский.

— Да я что? Ну… Конезаводы нужны. Как для тех тяжеловозов на распашку, так и для добрых коней под кавалерию. Но тут я даже не знаю, как подступиться. Совсем ничего о них не ведаю. Однако деньги в том добрый будут. Это факт. Чай голландцы своих тяжелых коней не за три копейки продают.

— Я сомневаюсь, что они вообще их охотно будут продавать, — заметил Куракин.

— У датчан тоже есть такие, — задумчиво произнес Петр. — Наверное.

— А продадут?

— Так чего гадать? Пробовать надо. Да и Алексей правильно сказал — не продадут — украдем. — без тени улыбки заметил Меншиков, вызвав через то у многих усмешки и хохотки.

— У иноземных держав воровать дело благостное! — степенно произнес Федор Юрьевич Ромодановский, огладив бороду. — Только разругаться можем, ежели поймают.

— Наймем кого. Али цыган в тех краях не водится?

— Кроме лошадей, — перебил их Алексей, — можно заводы по разведению пушных зверьков сделать. Песцов там, лис или еще кого. Все будет лучше, чем по дальним далям охотникам бегать. Но как это устроить — не ведают. Думать надо. И с пчелами что-то сделать. Бортничество — сущая пакость, ведущая к гибели пчел — им ведь жилище разоряют. Надобно отправить людей — поглядеть — как в Европе с ними управляются. Может что дельное найдут. Мед и воск — дорогие и нужные товары. А может и не в Европе…

— А где?

— А кто его знает? По той же Персии покататься — поглядеть. Может в Индию или в дальние земли Китая, хотя туда говорят не пускают. В земли османов, наверное, тоже не пустят, но если получится — то и там. Да и вообще — приглядываться всюду к разным хозяйствам. Что где к чему. И нельзя ли у нас такое завести. Те же ковры. Хитрость то там вряд ли великая, а товар дорогой. Ценный. Мастериц же, я почти уверен, если поискать — можно будет купить на рынке рабов. И тут у нас освободить, посадив работать на ковровой мануфактуре. Они все равно больше ничего не умеют. Ах да. И в Африку надо отправить кого. На том же голландском кораблей. В Абиссинию, чтобы уже оттуда поглазеть на округу.

— Все не уймешься? — нахмурился Петр.

— А что не так? — милейшим образом улыбнулся Алексей.

— Ты зачем Наталью Алексеевну смущаешь, рассказывая пошлости срамные про эту самую Абиссинию? Неужто действительно жаждешь ей мужа из тех краев?

— Отец — то шутки я шутил. С теткой. А тут — надо глянуть что у них да как. Может что интересное найдем и сможем у себя применить. Они ведь тоже христиане. И даже православные…

На этом совещание не закончилось.

Многие начали высказываться.

Дело то доброе и интересное — покататься по далеким землям, да поглазеть за казенный счет. Оттого посыпались заявки на добровольные командировки. Но больше все в Италию, в Испанию и прочие развитые, теплые страны. В колонии и, особенно, в Африку мало кто рвался, мягко говоря.

Обстановка стала накаляться.

Желающие отправиться лично или дите свою спровадить за казенный счет в ту же Италию готовились перейти от перебранки к заурядной драке. И перешли бы, ибо Петр этому не препятствовал. Но тут постучались в дверь.

Никто на тот стук не отреагировал за пылом ругани.

Никто кроме Алексея.

Тот подошел к двери и открыл ее.

За ней находился обеспокоенный денщик царя — Антон Мануилович Девиер.

— Что случилось? — спросил царевич.

— Патрик Гордон преставился. — излишне громко рапортовал тот.

За спиной затих гвалт.

Люди отреагировали на открытую дверь и так-то поутихли. Когда же услышали эту новость — то и подавно.

— Когда⁈ — воскликнул Петр.

— Не далее получаса.

На сем собрание и завершилось.

В достаточно подвешенном состоянии. Но учитывая изначальное отсутствие интереса к теме сельского хозяйства — это было неплохо. Во всяком случае перспектива увеличить урожаи в полтора раза зацепила всех участников.

Алексей же выдохнул.

Он себе наговорил массу проблем. Не ожидал, что отец ему эти сельские забавы и поручит. Не агроном он. Вообще. Никак. В детстве немного проводил время в деревне и видел что-то. Ну и студентом «на картошку» ездил, где больше не о сельском труде думал, а за девочками ухлестывал да рыскал в поисках горячительного. Юность она такая…

А ведь продлись это заседание еще полчаса-час, и Петр мог бы еще что на сына повесить. Разве уж он так шпарит, выдавая идеи, так и пусть их идет реализовывать.

— Молчал бы лучше… — буркнул Алексей, выходя на улицу и направляясь к повозке. Так как всей толпой, прямо с совета, направились в дом Патрика Гордона.

— Не лучше, — ответил внезапно оказавшийся рядом отец.

— Я в этом почти ничего не смыслю.

— Как будто мы смыслим больше, — усмехнулся он. — Но ты хотя бы… кхм… догадываешься о том, как все это сделать. Я не говорю, что ты этим делом будешь все время заниматься. Нет. Просто попробуй… ну… ты понимаешь.

— Но…

— Не ты ли говорил, что людей на мануфактурах нужно кормить? А тут — в полтора раза прирост еды будет. Ты понимаешь? Это же…

— Больше, — буркнул Алексей, перебивая отца.

— Больше?

— Да. Если не забывать про картошку. Но мне потребуется несколько добрых механиков и рукастые мастеровые для них — в работники.

— Это еще зачем?

— Чтобы больше получилось. Там много что можно и нужно удумать. И конную косилку, и сеялку, и молотилку, и еще чего. Что сильно ускорит работы и позволит меньшему количеству рабочих рук делать сильно большее.

— Хм. Занятно. Впрочем, потом об этом…

Фредерик IV, король Дании, отпил из бокала французского вина и посмотрел на стоящего перед ним человека.

— Что вам удалось разузнать?

— Питер действительно ведет подготовку к войне. Но скверно.

— Отчего же?

— Наши люди пишут, что русская армия такая же, что и прежде. Слабая. И он не прикладывает никаких усилий, чтобы ее улучшить.

— И на чем же основаны их убежденность?

— В 1697 году Питер выступил к взятию османской крепости Азов. Маленькой крепости на дальних рубежах. Султан укрепил гарнизон за счет крепостей Крыма. И там находилось около семи тысяч.

— Ого! Для маленькой крепости весьма и весьма прилично!

— Да, ваше величество. Но есть важная деталь. В те крепости отправляли всякий сброд. Не годный не только к полевой службе, но и даже к крепостной, но на, допустим, австрийской границе. Там, где действительно нужно драться. Азов и Крым — глухой угол осман. И вот против них он выставил войско в семьдесят пять тысяч.

— О! — удивился король.

— И эта армия лишь измором сумела принудить ту маленькую крепость к капитуляции. Старые крепостные стены многовековой давности были тонкими и не способными держать удар даже легких пушек. Снаружи их прикрывал земляной редут. И вот это убожество, не достойное и значимого промедления, Питер провел две кампании. Взял сию крепостишку. Но и то, лишь из-за усилий шотландского генерала Патрика Гордона, что стоял на русской службе. А перед тем воевал по всей Европе. Однако недавно он умер…

— Какая печаль… — равнодушно заметил Фридрих. — И твои люди думают, что Питер бесконечно слаб?

— Да. И именно с этим связаны его промедления. Взятие Азова и поездка по Европе позволили ему трезво оценить свои возможности.

— Значит, — повернулся король к другому человеку, сидящему чуть в стороне, — вы рекомендуете начинать войну, не дожидаясь готовности русского царя?

— Нет, ваше величество. — степенно ответил тот человек.

— Тогда я вас не вполне понимаю.

— У Питера нету доброй армии. Все эти десятки тысяч солдат — просто сброд. Но в здравомыслии ему не откажешь. Атаковать шведов сейчас слишком рискованно. В наших интересах выждать, пока они ввяжутся в войну за испанское наследство на стороне одной из коалиций. И когда они там завязнут — ударить.

— Главное, ваше величество, чтобы шведская армия покинула Швецию. И не могла быстро в нее вернуться.

— Но он может атаковать нас через Голштинию. — возразил король.

— Для того, чтобы этого не произошло нам и нужен Август. Он со своей саксонской армией ударит Карлу в спину, если тот рискнет войти в Голштинию. Мы же со своей стороны лишь имитируем высадку в Сконе, перебросив туда один или два полка. Для шума. Остальными силами направимся в Голштинию, где и зажмем Карла, совместно с саксонцами.

— А саксонцы на это готовы? Разве у Августа угасла жажда Риги?

— Мы смогли его убедить, что, лишив Карла полевой армии, сможем спокойно брать интересующие нас города. Набрать же новую ему будет крайне сложно из-за совершенного опустошения в казне.

— А Питер? Он разве в вашем плане не участвует?

— У него нет армии. — развел руками третий человек, стоящий поодаль. — Какой от него прок? Разве что позволить в его землях завязнуть Карлу. Но тогда у нас нет уверенности в долгом его сопротивлении. Мы полагаем, что Карл найдет в землях Питера припасы и деньги, столь нужные ему для войны против нас. И было бы разумнее, чтобы король Швеции увел свою армию на большую войну. Там ее потрепал. И добит уже нами.

— Еще недавно вы невысоко оценивали Карла. Что поменялось?

— По вашему совету мы попробовали разузнать о нембольше. И нас неприятно удивила страсть, с которой Карл изучает военное дело. И то, в сколь добрых отношениях он со своими генералами и солдатами. Опытными. Это пугает. Это явно говорит о скорой войне. Он рвется в бой и жаждет славы.

— Питеру нельзя помочь привести армию в порядок? Эти десятки тысяч стали бы нам добрым подспорьем.

— Его армию нужно распускать и собирать заново. Учить иначе. Всю. От солдат до генералов. Да, у него на службе офицерами многими европейцы. Но далеко не все из них толковы в военном деле. Многие из них обычные проходимцы и плуты, которые сумели втереться в доверие или к самому Питеру, или к кому-то из его предшественников. Такие жемчужины как Патрик Гордон единичны.

— И что? Неужели Питер не делает ничего? Это так странно…

— Почему ничего? Он делает запасы пороха, свинца, сукна, пушечной меди… Все выглядит так, что он пытается подготовиться к поражению. Чтобы выставлять вновь и вновь свою бесполезную армию против своих врагов.

— Хотя, признаться, один полк московский ныне добро упражняется. И стрелять, и ходить, и биться. Даже выдумал призанятный способ обучать бою на багинетах. Наши люди, что видели его экзерциции, отзывались очень славно. Но что может сделать один полк?

— Говорят, что Питер распространил те упражнения на все московские полки.

— Это пусто. — отмахнулся этот человек. — Приказ выполняют спустя рукава. Потребуются годы, чтобы Питер сумел все московские полки приступить добрым образом к этим экзерцициям…

— Дельно, дельно… — покивал Петр, выслушивая доклад сына на Малом совете по итогам строительства дороги.

Алексей поступил и просто, и сложно одновременно.

Он попытался создать строительную компанию с военной организацией. С тем, чтобы позже трансформировать ее в строительный полк.

В компании имелся штаб из нескольких человек, которые вели дела. В первую очередь хозяйственные. И управляли ее работой, ставя задачи и контролируя их выполнения.

И три управления — этаких батальона.

В первом пять бригад землекопов. Считай рот.

Во втором три бригады с более сложными задачами. Туда поместили всякую дорожную технику, если можно ее, конечно, так сказать. Телеги. Трамбовочные бочки. И прочее.

В третьем находились две бригады по плотницким и каменным делам. То есть, ватажники-строители, занимающиеся мостами и иными подобными делами.

Особняком стояла большая бригада снабжения.

Всего про все десять этих импровизированных рот с общей численностью строительной компании в полторы тысячи человек. Примерно.

Такая дискретность позволяла проверять загрузку. Кто что делает, в каком объеме и с каким темпом. Во всяком случае Алексей возложил на штаб еженедельно отчитываться о производимых работах как всей компании, так и ее отдельных бригад. В целом. Ну и о расходах всякого разного. Например, об износе инструментов. И если что-то в этих бумажках становилось странным — царевич либо сам выезжал на место с проверкой, или посылал кого доверенного.

Первой такой строительной компанией руководил Василий Дмитриевич Корчмин. Лично. Позже его вывели в этакое строительное генеральство — командовать всеми строительными компаниями. Которые постепенно развертывались и вводились в дело.

Крестьяне бежали и поступали в них вполне охотно. Потому что царевич объявил с разрешения отца, что любой пришедший в такую компанию освобождается от своего прошлого на время службы. А ежели десять лет прослужит, то и совсем, даже после увольнения очищается. Через пятнадцать же лет им обязались по увольнению выделить землю где-нибудь в южных или восточных пределах державы. Так что нехитрая служба землекопом на казенных харчах становилась для крепостных крестьян вполне реальным способом получения свободы. Ну и средств к существованию, без которых любая свобода сразу бы и закончилась после обретения.

Отцу он оправдывал такой подход тем, что для строительства каналов будущих нужны опытные работники. И не только каналов. Возведение редутов на поле боя и прочих подобных работ тоже должны были заниматься эти ребята. Созданием укрепленных форпостов. Наведением понтонов и возведением мостов. И многим другим, мотаясь по всей державе. Потому что далеко не везде имелись крестьяне, которых можно было нагнать на работы. Особенно без угрозы спровоцировать голод или бунт.

Причем тут работники не только набирались опыта, но и были заинтересованы в результате труда. Ведь если кто станет лениться или дурью маяться — их выгонят из строительной компании с возвращением к старому состоянию. Кто же станет стараться — полученное удвоенное вознаграждение или даже утроенное. А то и повышаться, переводясь в начальные люди, и даже направляясь на обучение.

Петр согласился.

Нехотя.

Однако же — так или иначе, но к концу года завершилось формирование десяти строительных компаний — будущих полков. «Под ружье», то есть, «под лопату» было поставлено пятнадцать тысяч человек. Почти на восемьдесят пять процентов — беглых. Остальные городская нищета и наемные специалисты.

Зарплата была положена зарплата в одну полушку в день[19] с выдачей раз в три месяца. Сверх того, им выдавалось казенное кормление, одежда, инструмент и кров.

Что выглядело неплохо. Ибо питание, благодаря усилиям Алексея, получалось добрым. Во всяком случае — никто не голодал и мясо али рыбу видели по два, а иной раз и по три раза в неделю. Пусть и в небольшом количестве. Но видели.

За одеждой тоже следили.

Но главное — инструменты.

Алексей не пожалел денег на то, чтобы добрым образом эти компании снарядить. Лопаты пока были, правда, деревянные, с оковкой. Но это пока. Успех Льва Кирилловича с пудлинговым переделом чугуна позволял рассчитывать на лучшее. Кроме этого те же землекопы имели заступы, колесные тачки, носилки и многое другое. Что позволяло им намного эффективнее обычного выполнять свою работу. Во всяком случае, не в пример лучше, согнанных крестьян с округи.

Применялись эти строительные компании не единой кучей. Отнюдь, нет. Каждой нарезался свой участок — от Новгорода до Воронежа. И за него спрашивалось. С достаточно жестким контролем и этаким «соцсоревнованием» между ними за большую премию по итогам строительства. Алексей раз в месяц лично просматривал бумаги, оценивая темпы работ и издержки. Корчмин же отвечал за качество, мотаясь по строительным площадкам.

Ну и к поставщикам заглядывая. Ведь щебенку им подвозили на лодках с достаточно многочисленных каменоломен под Москвой, Тверью и Новгородом. Где уже века два или более добывали известняк. С лодок ее вываливали в максимально удобных для того местах. А потом на всякого рода подводах — доставляли до самой дорожной стройки.

Этим летом пришлось для такой доставки применять сторонних крестьян. Давая им приработок. Но уже зимой царевич полагал отказаться от лишних трат и задействовать компании, освободившиеся от стройки, для доставки материалов.

На первый взгляд — ничего особенного.

Но на деле достаточно прорывное решение в плане организации труда. Позволившая к концу года царевичу составить достаточно подробный отчет о проделанной работе.

Его то царь и читал в этот момент.

— Как у тебя все тут ловко посчитано, — заметил Петр Алексеевич, откладывая последний листок.

— Добрая организация и отчетность. Так удобнее контролировать работу.

— Верно. Но не будет ли эта точность тормозить дело?

— Она немного тормозит. Да. Но если так не поступать, то те, кто взялся работы выполнять, станут за нос водить. Дурить. И дела пойдут хуже некуда.

— Раньше же как-то жили без всего этого, — буркнул Меншиков.

— Отец мой, Петр Алексеевич, не для того страну ставит на дыбы и модернизирует, чтобы мы жили как раньше. Разве не так?

— Так, — кивнул царь.

— Я вообще мыслю, что подобным образом надобно все доходы и расходы государства сводить в единый отчет каждый год. Чтобы можно было понять — где, кто, что и откуда.

— И воров всех повесить, — смешливо фыркнул Ромодановский, озорными глазами глядя на Меншикова.

— Воровство неистребимо. Оно, как и проституция, было всегда и всегда будет. Покамест человеческий род существует. Такова цена грехопадения. Посему, мыслю, его не искоренять надобно, а приводить в некие разумные пределы. Чтобы делу не вредило…

Зацепились языками.

Алексей продолжил давить на тему ведения единого бюджета, а потом еще и проведения налоговой реформы. Вяло переругиваясь с остальными. На нем и так было достаточно много задач — и дорога, и опыты по сельскому хозяйству, и хранение выпрошенных у «западных партнеров» денег. За глаза, как по нему. Поэтому высказывался Алексей достаточно смело.

Петр участвовал мало в беседе.

Слушал.

И вдумчиво перечитывал отчет. Однако, когда разговор пошел в очередной раз по кругу, он прервал дебаты и поручил Алексею посчитать для примера минувший год. Чтобы все смогли поглядеть и понять — нужно ли такими делами возиться или нет.

— Я в одиночку этим заняться не смогу. У меня сил не хватит. Нужно набирать людей. — встревоженно возразил царевич.

— Так набери.

— Мне потребуется около двух, а лучше трех десятков человек. Обученных грамоте и счету. И внимательных. Дотошных. Сие не так дешево.

— Дай Бог три десятка прокормим… — фыркнул царь. Хотя куда там так много?

— Отец… ты серьезно? Я и так уже толком учиться не могу — делами занимаюсь. А ты еще и это на меня вешаешь? Я же не бессмертный пони.

— Серьезнее некуда. А почему пони? Тем более бессмертный.

— Я люблю свою работу, — начал декламировать Алексей. С выражением. Вызвав под конец взрыв хохота. Нервного. Потому что царевич в таком положении был совершенно не одинок. Петр вешал на всех столько дел, что они ели ноги волочили. Во всяком случае на тех, кому мал-мало доверял и в ком был уверен. Прояснив ситуация с сыном он и его стал неспешно нагружать делами, наравне с остальными.

Детство кончилось.

Впрочем, и не начинаясь…

Исаак Ньютон распечатал письмо. Развернул его. И вчитался в достаточно ровные и аккуратные строчки. Но чем он дальше пробегал по него глазами, тем более недоумевал от прочитанного.

Это было письмо девятилетнего мальчика.

Принца.

Но девятилетнего.

Должно быть.

Хотя, судя по тексту, писал его кто-то взрослый и достаточно зрелый. Что наводило Исаака на мысли о каком-то розыгрыше.

В письме неизвестный, выдающий себя за царевича, очень лестно отзывался о книге Ньютона «Математические начала натуральной философии»[20]. Предлагал упрощенные формулировки для удобства использования в практике. И высказывал теорию о кинетической и потенциальной энергии, которая, по его мнению, проистекает из трудов Ньютона, хоть им и не описана.

В конце письма автор просил, по возможности, прислать ему труды Исаака по математическому анализу и, если это возможно, так поделиться или продать описание конструкции доработанной монетной машины. Ведь Ньютон сумел технически и организационно усовершенствовать работу Монетного двора Англии[21]. Организовав чеканку огромного количества монет.

Если же он не желает открывать секреты своих разработок, то этот неизвестный приглашал Ньютона в Россию для проведения сходных реформ. Или хотя бы пояснить — что делать и с чего начинать.

Исаак трижды перечитал письмо.

И вышел из кабинета к посыльному, что ждал его.

— Кто передал это письмо?

— Посланник царя Питера в Голландии Андрей Матвеев. Он просил дождаться вашего ответа. Письменного или устного.

— Вы знаете кто писал это письмо?

— Нет.

— Если посланник царя хочет ответа я должен быть уверен в том, что это письмо не дурацкая шутка.

— Это ваш ответ?

— Да. Это мой ответ. Ступайте.

Пару месяцев как отгремел Новый год.

Первый Новый год, который в России праздновали в ночь с декабрь на январь. А вместе с тем и переход на новое летоисчисление и… календарь. Потому как Алексей сумел убедить отца ввести новоюлианский календарь.

Он его как раз «придумал» по случаю. Благо, что как-то слышал о нем и в памяти отложилась его нехитрая формула. Он был основан на 900-летнем цикле, а високосным считался год, если он делился без остатка на 4 и не делился на 100 или он делится на 900 с остатком 200 или 600.

Особых споров, на удивление, это не вызвало.

О том, что старый, юлианский календарь сильно отстал, отлично знали и в церкви, и прочие. Но принимать григорианский не хотели из-за идеологических вопросов — ведь он, получается, исходил от папы. Сиречь — от католиков. А тут такой подарок — свой календарь, который даже точнее должен выходить. Так что — Адриан это дело поддержал вполне охотно. Даже охотнее, чем переход на летоисчисление от Рождества Христова.

Вот.

Но Новый год был два месяца назад. А сегодня у него был десятый день рожденья. И он, занимаясь делами, готовился к вечерним торжествам. Умеренным. В старой России, дореволюционной, куда более важным праздником являлись именины, нежели день рождения. Нет, его, конечно, отмечали, когда могли. Но так… скромно, не считая чем-то значимым. Даже в петровскую эпоху.

— Царь едет! Царь! — воскликнула вбежавшая Арина. И тут же вышла, повинуясь жесту.

Алексей потихоньку обживался в своей новой резиденции подаренной ему отцу на новый год — в Воробьевском дворце. Тот, что находился на Воробьевых горах за чертой Москвы в те годы.

Место это для самого Петра значимое.

Именно здесь он в свое время упражнялся в стрельбе из пушек и водил разные военно-потешные забавы. Но к 1699–1700 годам он к нему совершенно охладел и уже не посещал практически с конца 1680-х. Потому смело и отдал, ибо Наталья Алексеевна стала жаловаться на шум и запахи мастерских царевича. Да и отряд его охраны выглядел неуместным в ее жилище. Возвращаться сына под крыло Евдокии царь посчитал ошибкой, тем более, что для своего возраста он вполне взросло и адекватно себя вел. Вот и пришлось придумывать — куда его пристроить. И Воробьевский дворец пришелся как нельзя кстати.

Каменная подклеть и два деревянных этажа давало здание общей длинной порядка ста шестидесяти метров и высотой в пятнадцать. При пятидесяти семи комнатах.

Было где развернуться.

Причем охрану царевича Петр своим приказом довел до сотни. Просто потому что Алексею приходилось много болтаться по всяким объектам. Да еще и памятуя о всяких дурных историях, связанных с попытками похищения. Царь не верил, что патриарх или его люди, вовлеченные в то расследование, станут держать язык за зубами. И опасался, что сына попытаются либо выкрасть, либо убить.

Поэтому и выделил ему стоящую отдельно резиденцию — чтобы проще контролировать. Как в свое время было у него в Преображенском. И охрану увеличил. И даже дал добро на любое строительство, которое душа царевича там пожелает. В пределах разумного, конечно, и за свой счет…

— Ну, как тут устроился? — спросил царь, входя.

— В горшок какаю, — грустно ответил сын. — А я у тетки такой славный нужник устроил. Чистый, красивый, с водяным смывом. И теперь снова — сельские удобства. Словно не в приличном месте живу, а в каком-нибудь Лувре.

Петр заржал.

Присутствующий с ним английский посланник скривился в усмешке, вполне надо сказать благожелательной. Но так — на грани.

— Мне тут письмецо пришло от старого знакомого, от Исаака Ньютона. Он жалуется на то, что ты его совсем смутил. На службу в Россию даже приглашал. Отчего же меня не спросил?

— Так он не поедет. — улыбнулся Алексей. — А так — доброе слово и кошке приятно. А что может быть приятнее приглашения на службу?

— А если поедет?

— Тогда ты обретешь в нем важного помощника в делах своих. Ладно что Исаак патологически честен, так еще и светило научное. Один из умнейших людей наших дней, славный не только общими измышлениями, но и крайне практичным умом.

— О как! — скосился Петр на англичанина.

— Он, например, настолько усовершенствовал монетный двор Англии, что тот смог быстро, много и ладно выпускать добрые монеты. В самые сжатые сроки перечеканив огромное их количество, чем приведя денежное обращение Английского королевства в порядок. А у нас с тем бардак не меньший. Монета ходит всякая. И новая, и старая, и обрезанная, и фальшивая. Притом в таких номиналах, что ни для частной, розничной торговли не годна, ни для больших сделок купеческих.

— Сие верно. — покивал царь.

Монетная реформа мал-мало им продвигалась. Создавались монетные дворы[22]. Шла попытка наладить выпуск новых монет, как медных, так и с крупными номиналами. Но пока ни шатко, ни валко. Да и с Исааком Ньютоном Петр был и знаком лично, пытаясь в Англии вникнуть в монетное дело, и в переписке находился. Так что выходка сына не могла пройти мимо него никак.

Что же до денег, то маленькие, разрозненные, плохо организованные и слабо оснащенные монеты дворы, имеющиеся к 1700 году и вводимые Петром далее, не могли обеспечить растущей необходимости казны в монетном производстве. Да еще и издержек имели немало. По сути своей они являлись мастерскими.

Петр об этой проблеме знал, но поделать ничего не мог.

Исаак, конечно, ему показывал Английский монетный двор. И кое-что рассказывал. Но в те годы, когда тот сам находился в таком же плачевном состоянии и страдал от бессилия перед масштабными задачами. Обновленный и усовершенствованный же двор, способный буквально за год-полтора переработать почти все ходовые монеты в Англии, Петр не видел. Только слышал о нем. От чего и не возмущался поступком сына. Он и сам несколько раз приглашал Исаака, но получал раз за разом отказ. Тому и в Англии было неплохо.

— Видишь? — сказал он английскому посланнику. — И сын мой ценит вашего Ньютона. Голова! А вы его в черном теле держите. Вот ей-ей — перекуплю. Эх… мне бы таких людей…

— Я передам королю ваше похвальбу его верным слугам, — доброжелательно улыбнувшись, ответил посланник.

— Есть чем удивить гостей? Али опыты пока ничего нового не принесли? — спросил Петр у сына.

— Удивить можно. Только дело сырое. Прошу за мной…

Вся делегация проследовала за царевичем.

Несколько комнат.

И вот — опытная мастерская для проведения физических опытов. Считай плохо устроенная лаборатория.

— Прошу никого ничего руками не трогать и следить, чтобы одежда и прочие выступающие части костюма ничего не задевали. Это может быть опасно. — громко и отчетливо произнес царевич. — Яков Вилимович, мне понадобится ваша помощь.

— Да, пожалуйста, — произнес, выходя в перед, произнес Брюс.

— Покрутите эту ручку, пожалуйста. Со всей страстью.

Он пожал плечами скосившись на царя. Тот кивнул. И пройдя к указанному ему агрегату стал крутить ручку.

— Быстрее. — скомандовал царевич.

— Так я быстро кручу.

— Еще быстрее. Вложите всего себя! — гаркнул Алексей.

Брюс постарался.

И тут произошло то, от чего все присутствующие присели или как минимум отшатнулись. Молния. Точнее искра пробила расстояние между контактами, как только электрофорная машинка[23] раскрутилась достаточно.

— Что сие? — нервно спросил царь.

— Маленькая молния. А это машинка для ее получения. Пока очень сырой прибор. Видите, как нужно стараться. Так никуда не пойдет.

— А… а зачем она? — поинтересовался Брюс, который отпустив ручку отскочил в сторонку.

— Для изучения молний.

И дальше царевич принялся рассказывать о своих измышлениях. Например, о том, что опыты с этой машинкой позволяют предположить принцип построения надежного громоотвода. Дабы защитить высокие здания, в особенности всякого рода шпили и купола от поражения молниями.

— Удивительно! — произнес посланник Англии, который был без шуток впечатлен и потрясен.

Он этим выражал общее впечатление.

Царевич их еще немного погрузил своими измышлениями, начав пересказывать школьную программу далекого будущего. Не вникая в детали и немного оформляя словесным декором. От чего подвисли все присутствующие, кроме, пожалуй, Якова Брюса. Тот всем своим видом напоминал Шурика на фольклорной практике. И судя по его лицу, царевич начал даже ожидать фраз в духе:

— Повторите пожалуйста, я записываю.

И это было не удивительно. Потому как исторически до появления электрофорной машинки было почти двести лет. И на 1700 год понимания природы электричество практически отсутствовало. А уж о том, чтобы создавать искусственные молнии и речи не шло.

Алексей тоже в этом деле был не специалист. Просто что-то вспомнил, где-то аукнулось его образование и понимание физических процессов. Вот и результат. Понятно — с далеко идущими планами. Но озвучивать их он не собирался. Во всяком случае — пока.

— Твой сын, государь, растет настоящим ученым мужем, — заметил с нескрываемым почтением английский посланник.

— Учась во многом у Исаака Ньютона, — ответил ему Алексей, обозначив поклон. — Можно считать, что я его заочный ученик.

Посланник улыбнулся, глядя в глаза наследнику. По-доброму. Без тени иронии или лукавства. Все лицо его выражало удовлетворение.

— Я передам Исааку твои слова. Полагаю, ему будет приятно.

На этом визит завершился.

Делегация вышла на свежий воздух. А Петр с Меншиковым немного задержались у Алексея.

— Ты ведь специально льстил англичанину про Ньютона?

— Про него несложно льстить, — ответил Алексей. — Но да, делал я это специально. Думаю, королю Вильгельму будет приятно узнать, что твой наследник англоман.

— А это так?

— Я, отец, люблю только Россию. — усмехнулся Алексей. — Но, мыслю, для нужд державы, было бы недурно, чтобы те же англичане полагали меня своим верным поклонником. Надо бы что-то подобно провернуть и с Францией да Австрией. Пусть вьются вокруг. А мы с этого попробуем какую выгоду для державы выудить. Вдруг получится?

— Ты для них тоже что-то изобретешь, сославшись на ученичество заочное у кого-то? — поинтересовался Меншиков.

— Да. Но тут я ничего не могу обещать. И это-то случайность. — указал он на электрофорную машинку.

— Случайность? — переспросил Петр, очень выразительно скорчив гримасу, явно дополняющую вопрос. Намекая на тот сон.

Алексей кивнул.

Тоже выразительно. Давая понять, что да — оттуда.

— И это все как-то можно использовать? Или только для вот таких опытов?

— Да, безусловно. Хотя и не в таком виде. Но мне понадобится определенная финансовая помощь.

— Много? Это принесет деньги?

— Деньги, чтобы несколько ветряков построить и полсотни десятка пудов меди. Примерно. Может до ста. Я еще не считал.

— Это принесет денег? — повторил вопрос отец.

— Да. Конечно…

Петр кивнул и на этом удалился, выйдя на улицу из дворца. Напомнив, что вечером ждет сына в Преображенском. Праздновать его день рождение. А где-то через четверть часа и вся делегация уехала с подворья Воробьева дворца. Кроме Якова Брюса. Тот о чем-то на улице переговорил с царем и вернулся.

— Только не говори, что отец хочет еще чем-то меня озадачить! — с порога произнес Алексей.

— Ты ведь не просто так спросил Ньютона о монетной машине?

— Да. Потому что ведаю — нам такая нужна отчаянно.

— И ты по этому поводу думал. Ведь так?

— Нет! — излишне резко выкрикнул царевич.

— Как нет? — опешил Брюс.

— Нужно иметь меру! Я и так стал мало спать из-за множества тех работ, что мне поручил отец. А еще и учебой занимаюсь. Если так пойдет дальше, то я просто надорвусь. И слягу.

— Но ты ведь о ней думал. — утвердительно произнес Брюс.

— Думал конечно. Но нет — заниматься не буду. Не сейчас. Я только взялся изучать механику и механизмы. Потому как без всего этого быстро действующую конструкцию не сделать.

— Но ведь…

— Я много, о чем думаю. — перебил его Алексей. — Совсем не обязательно это прямо сейчас бежать претворять в жизнь. Нужно знать меру!

— Отчего же? Выдуманные тобой водяные нужники строят по всей Москве. И очень ими довольны.

— В Москву нужно подводить чистую питьевую воду, чтобы избежать хворей всяких вроде холеры и тифа. А это акведуки и водопровод. Причем с трубами не из свинца, от которого самого хвори. Что? Пора бежать делать? Да и от канализации стольный град моего отца только выиграл бы. Вони меньше бы стало на улицах и золотари на повозках не мотались туда-сюда. Но все это без генерального плана развития города и постепенной перестройкой Москвы в кирпиче или камне не обойтись. Иначе пожары будут ее терзать и все эти трубы да закрытые каналы вести придется слишком сложными путями. Что, завтра начнем делать?

— Ну ты, конечно, замахнулся…

— Почему нет? Вон — в Лондоне после недавнего пожара Барбон поступил вполне рассудительно. И начал выдавать кредиты на каменное или кирпичное строительство. Еще и типовой проект дома придумал. Чтобы простой, практичный и недорогой, но доброй вместительности. Плохо что ли?

— Ты хоть представляешь, сколько на все это нужно денег?

— Просто ввести запрет на деревянное строительство в столице и на возведение в ней домов ниже двух этажей. Ну, кроме особых служебных зданий. Потихоньку сама перестроится. При наличии же генерального плана можно будет сразу разметить новую застройку. Правильную. И не разрешать строить дома иначе, как в обозначенных местах. Какое-то время будет бардак. Но потом — рассосется. Под указанные же проект дома, вроде того, что Барбон строил, выдавать ссуды. Под небольшой процент. А деньги на ссуды брать у купцов и иных охочих с обещанием прибыли под гарантию казны. Например, оформив сие как акционерное общество. Или векселя выпуская. И все. Лет за десять, край двадцать, столица своими силами перестроится. А потом под получившимися дорогами проложить закрытые каналы канализации и положить трубы водопровода. Но отец этим заниматься не станет. И я не буду. Во всяком случае — не сейчас.

— Ну отчего же? — нахмурился Яков Брюс.

— Оттого что этим некому заниматься. А кто может и так загружен по самое горло. Не продохнуть. Если отец хочет, чтобы я или иные отправились вслед за Лефортом и Гордоном, то да — так и надо поступать. Или выбирать приоритеты. Что сейчас важнее тем и заниматься. Соизмеряя силы и время.

— Ты же понимаешь — Россия отстала…

— Отстала. И за пять лет два века не пробежишь. А если и пробежишь, то шею сломаешь.

— Никто о двух веках и не говорит.

— Ты, кстати, сам не хочешь заняться важным делом?

— Я? — несколько опешил Яков.

— Создать Пробирную палату. Где утвердить эталон мер и весов. Организовать выпуск и распространение копий тех эталонов. Чтобы по всей державе был единый фунт или там аршин. А не в каждом огороде свой. Мне кажется, что, если отец не будет против.

— А почему я?

— А кто? У отца много образованных людей в окружении?

Еще немного поругались.

Мягко. Вежливо.

Царевич из кожи вон лез, выдумывая задания для Якова Брюса. От чего довольно скоро у того усилилась бледность лица и появилась отчаянная тоска в глазах. Видимо он представил, что Алексей при случае все это отцу перескажет. И тот…

В общем — разошлись миром.

Шотландец пообещал убедить царя, что Алексей безгранично загружен. И он, дабы парень справился, лично будет ему помогать. Чем, заодно прикрывал и себя от дополнительной нагрузки. От греха подальше. А то слишком уж складно, прямо как по писанному шпарил царевич…

Петр ходил вдоль стола, на который были выложены мушкеты из ящика. И внимательно их осматривал.

Новенькие.

Красивенькие.

Прямо руки тянулись их потрогать.

Качество выделки вполне приличное, но предельно лаконичное. С полным отсутствием всякого украшательства.

Рядом стоял Алексей, Никита сын Демидов и целая делегация всякого рода думных людей. Включая иностранцев. Скорее в первую очередь иностранцев, как заинтересованных лиц…

После того, как царевич в принципе увидел заинтересованность отца в облегченных мушкетах 70-ого калибра, он решил действовать, так сказать, не отходя от кассы. Денег царь, разумеется на их изготовление не дал. Он вообще тему не развивал. Потому что, среди прочего, находился под сильным влиянием голландских и английских купцов. Которым все эти новшества Алексея были никак не нужны. Они ведь закупали уже освоенные на западе мушкеты и везли их сюда. В привычном для них калибре и формате.

Посему парень пошел другим путем.

Он в канун стрелецкого восстания уже обращался за помощью к разным людям. В том числе к купцам, заинтересованным в Петре лично. Заказы там и отношение его им нравилось более того, что являли в свое время Милославские. Поэтому дали немного денег и выиграли, заняв правильную сторону в бунте. Царевич то отцу подал список тех, кто поддержал защиту его власти монеткой.

Вот и в этот раз обратился к тем купцам.

Посулив тем, что денежки их отобьются, да уважение отца усилится.

Так что мал-мало скинулись Никите и тот, уже будучи готовый к подобным заказам, взялся за работу. Ведь одно дело обсуждать какой мушкет лучше. Гипотетически. А другое — дать в руки то, что в общем-то царю понравилось. Пощупать. И попросить за них денег меньше, чем английские да голландские купцы.

Взял Никита деньги.

Приступил к делу.

И вот — предъявил Петру Алексеевичу сразу партию в десять тысяч фузей. Да не россыпью, а упакованные в удобные для перевозки и складирования деревянные ящики по пять штук. Прямо сразу с новыми штыками да принадлежностями.

Тяжеловато.

Но у каждого ящика имелось по четыре веревочные ручки, позволяющие их переносить удобно и относительно комфортно…

Навалом-то оно понятно — дешевле и даже в чем-то легче. Но именно в ящиках удавалось мал-мало консервировать оружие и хранить его на складах без сильного риска обнаружить ржавый мусор через несколько лет.

Это были новые мушкеты с укороченным стволом уменьшенного калибра. Оттого и более легкие. Ствол теперь крепился не шпильками как раньше, а ложевыми кольцами, отчего их стволы становились еще легче. Не сильно, но в таком деле каждый грамм на счету.

Узкий игольчатый штык с трубчатым креплением. Батарейный кремневый замок выполненный в несколько более кондовой, грубой, но прочной вариации. Затравочное отверстие воронкообразной формы для быстрого заряжания. Металлический шомпол. Металлический штырек для сборки мушкетов в козлы в полевых условиях. Нормальные человеческие антабки с плечевым ремнем. Ну и латунная фурнитура. Хотели железную, но с латунью, несмотря на всю дороговизну материала, выходило сильно быстрее работа, и проще, а потому по деньгам если и дороже, то минимально.

На выходе получалось хорошее, крепкое полевое ружье в духе Наполеоновских войн. Или даже в чем-то лучше. Да — не элитное оружие, но вполне себе крепкое и доброе для массового пехотинца.

Но главное — цена. Она выходила в пятеро ниже лучшей голландской или английской. Даже с учетом разумной прибыли как себе, так и купцам-инвесторам. Они не драли много с каждого отдельного мушкета, рассчитывая на большие заказы и объемы. То есть, следуя предложенной Алексеем идеи.

Такая низкая цена была связана с отсутствием больших логистических и торговых наценок. Ведь везти морем до Архангельска не требовалось, да и купцы не жадничали так, как заморские. С тем, что революция цен[24] еще не достигла России, а потому издержки были принципиально меньше. Все просто стоило меньше. Ну и, конечно, с организацией труда.

Никита очень серьезно отнесся к идеям, на которых была организована печная мануфактура самого Алексея. А именно к глубокому разделению труда в рамках конвейерного производства. Ведь конвейер организационно — это не лента, на которой что-то там едет куда-то. Нет. При необходимости между цехами можно и тележку толкать. Главное в таком деле, чтобы каждый работник выполнял одну операцию. Но делал это хорошо и быстро. Что позволяло обойти острый дефицит квалифицированной рабочей силы. Взять вчерашнего крестьянина и обучить его одной операции не в пример быстрее и дешевле, чем делать из него мастера. На порядки быстрее и дешевле. При этом, сфокусировавшись на одной задаче, он выполняет ее лучше и ловчее, чем даже опытный мастер.

Толковые, знающие и понимающие шире и глубже всякие производственные процессы люди тоже требовались. Но не в пример меньше, чем раньше. Что и позволило Никите в сжатые сроки развернуть довольно большое производство однотипных изделий — мушкетов единого образца.

Причем делать это быстро и дешево, добившись при этом натурального чуда тех лет — взаимозаменяемости деталей. Потому что на каждом этапе шла отбраковка. Даже изготовление стволов — самая сложное, дорогое и трудное разделялось на операции. Кто-то формировал полосу. Кто-то ее проковывал на оправке, сваривая кузнечным образом в трубку. Кто-то ее потом правил. Кто-то калибровал канал ствола плоским сверлом. Кто-то механически обрабатывал снаружи. И так далее.

Сделал.

Проверил результат своего труда.

Передал дальше.

А там проверили приходящие узлы. И приступили к своей работе. Потому что если ты не проверил и из-за каких-то погрешностей эта деталь ушла в брак на твоем участке, то кто отвечать будет? А за брак по голове не гладили, наказывая штрафом. Что заставляло работников не только внимательно относится к деталям, но и следить за инструментом да оснасткой. И своевременно сообщать о неисправностях.

Впрочем, не только кнутом единым. Никита, по совету Алексея, и про премии не забывал. Выдавая их, если брак у работника шел меньше установленной нормы, а также за перевыполнение плана. И премии приличные. Такие, ради которых стоило стараться…

Как английские, так и голландские купцы очень сильно напряглись, когда Никита предложил царю партию мушкетов. Да еще такую крупную. И стали всячески увещевать Петра Алексеевича, дескать — брак и дрянь. Обмануть его хотят.

Алексей включился почти сразу. И предложил проверить.

— А вдруг действительно брак?

Только проверять не мушкеты Никиты в одиночестве, а взять для сравнения и те, что привезли голландцы да англичане. Понятно, что сразу десяти тысяч «стволов» у негоциантов заморских не оказалось. Но отказываться они не стали. И, в принципе даже тех, что они выставили, было достаточно для оценки.

Петр лично следил за проверкой. Местами даже влезая собственноручно. Но в итоге в партии из 10 тысяч мушкетов от Никиты дефекты имелись только у 27, из них тяжелые лишь у 5. Да и то можно было отбрехаться транспортными сложностями. Уронили там и помяли или дерево рассохлось, оттого и трещину дало.

А вот у иноземцев картина оказалась куда печальнее. У них из 1852 мушкетов дефекты имели 221 штука, причем тяжелые — аж 42 образца.

Ничего неожиданного.

Как царю сказали генералы — в полках бывало, что новые, присланные мушкеты чинить приходилось. И негоцианты даже не рассчитывали на то, что обойдется без проблем. Но думали, что Никита совсем дрянь привез. Ибо как иначе он все это произвел было непонятно. Им во всяком случае.

Царь был чрезвычайно впечатлен! Он Никиту чуть ли не на руках носил!

Золотом не осыпал.

Нет.

Но назначил главным поставщиком мушкетов для царской армии. Что, конечно, не бог весь что, на первый взгляд. Но и сам Никита, и купцы, что инвестировали в этот проект оценили.

Алексей же заработал себе еще несколько очков репутации в глазах деловой публики. Ну и долю малую. Никита ведь пообещал в случае успеха отчислять царевичу десятую часть своей прибыли. Чистой. Не очень много. За такой подвод можно было и больше взять. Но Алексей посчитал, что жадность плохой советчик.

По сути своей жадность — это форма глупости. И взяв много сейчас, можно было потерь много завтра. А тут ведь и Лев Кириллович со своим пудлингованием должен был в разы снизить стоимость сырья. Что делало оружейное производство очень прибыльным даже с такими низкими ценами. Особенно, если удастся, удовлетворив потребности армии выйти на мировой рынок. Что обещало превратить эти скромные десять процентов в очень существенные суммы…

— Это ведь твоих рук дело? — спросил царь, отводя сына в сторонку. — Не отрицай. Я знаю.

— Федор Юрьевич рассказал?

— И он тоже.

— Я просто подсказал. Делал все Никита.

— И из купцов он тоже сам деньги выбивал?

— К чему ты сие спрашиваешь?

— За мушкеты теперь сердце отлегло. Веришь — нет? Уезжая в Великое посольство, я горевал, что нет в державе моей своей выделки их. Доброго во всяком случае. А теперь спокоен.

— Отец, не томи. Я же знаю, ты не любишь ходить вдоль да около.

— С пушками сможет также? — спросил Петр, прямо глядя в глаза сыну.

— Я не промышленник, отец. И выделка пушек сильно отличается от мушкетов.

— Знаю о том. Но ты горазд всякое придумывать. А они ой как нужны.

— С пушками три беды, насколько мне известно. Первое — это выделка формы. Под каждую она своя. Оттого и долго. Так?

— Да. — кивнул Петр. — Форма для отливки больше всего времени занимает.

— Второе — это брак. При остывании в канале ствола слишком много каверн и прочих пакостей образуется, делая пушку негодной. И вынуждая помногу раз ее отливать заново, пока дельное что не выйдет.

— И это верно. — согласился отец.

— Ну и третье — это сами пушки, а также их лафеты. В них нет порядка. Орудий парк — суть зверинец, Ноев ковчег, в котором каждой твари по паре. Да и сами орудия… к ним масса вопросов, как и их лафетам.

— Хочешь, как с мушкетом поступить? Самому решить какой надобен?

— Отец — я ничего не решал. Я предложил тебе. И решение принял ты. Как тогда — показав результаты стрельб и наблюдений. Так и ныне. Если же тебе эти десять тысяч мушкетов не по нутру, то откажись от них. Пускай Никита все переделывает.

— Еще чего! Добрый мушкеты!

— Видишь — это твой выбор.

— Мой… — усмехнулся Петр. — Только кто меня к нему подвел?

— Я лишь советовал.

— Советовал он… ладно. Возьмешься за пушки?

— Нет.

— Отчего же?

— Я подумаю на досуге как и что можно сделать, но ничего обещать не могу. Для меня пушки — темный лес. И литейное дело. Я же не заводчик и не промышленник. С теми же мушкетами советовал только то, что лежало на поверхности. Ну и по организации их выделки.

— А не из… хм… сна?

— Чуть-чуть. Несколько вспышек воспоминаний малых. Оттого я столько и возился, проверяя да пробуя.

— А с пушками ничего?

— То, что мелькнуло там с пушками, мы не осилим. Это даже объяснить сложно. К тому же я очень сильно загружен делами. ОЧЕНЬ. Мне нормально поспать удается не каждый день. А я еще ребенок. Хочешь, чтобы я каким кособоким вырос?

Петр нахмурился.

— Ребенок… — фыркнул он.

— А кто? Тело то дитячье. Десять лет всего. Оно просто не в состоянии такие нагрузки выносить. И иной раз я просто падаю без сил — засыпаю где придется. А ты пытаешься на меня еще больше задач навалить. Тут либо я свалюсь, либо начну вести дела спустя рукава. Да, понимаю, что остро надо. Но давай выбирать что важнее. С дорогой, допустим, Корчмин справится. Что высвободит у меня много времени. Так как я собственноручно проверяю отчеты с мест, стараясь выяснить — где врут, где воруют и направить туда проверку. Будет он это делать или нет — вопрос. Скорее всего не станет, так как иначе мыслит. Поэтому работы по дороге сильно замедлятся и удорожатся. А дорога важнейшая. При задуманном нами маневре потребуется быстро перебрасывать людей на север. И снабжать их. Без доброй дороги — замучаемся.

— Если бы были каналы…

— Отец, — перебил его Алексей. — Каналы дело хорошее. Но у нас не Венеция и не Амстердам. У нас холодно. И добрую половину года они будут стоять замерзшие. Их нужно строить, но волшебства от них не жди. Тем более, что идти против течения по рекам то еще удовольствие.

— Давай не будем. — еще сильнее нахмурился отец.

— Давай не будем. — согласился сын. — Так мне сдавать дорогу Корчмину?

— Нет.

— Хорошо, — кивнул Алексей.

На чем они и разошлись.

Впрочем, очередной отказ сына взять на себя еще одну работу царя не сильно разозлил. Резоны были понятные. Более того, он стал задумываться над тем, как он загружает остальных сподвижников. Да и упрек в том, что именно он, Петр Алексеевич, виновен в преждевременной смерти Лефорта и Гордона неприятно царапнули. А его Яков Брюс передал…

— Что здесь произошло? — устало спросил Алексей, глядя на расцарапанное лицо Герасима.

Его лицо горело.

Не только от травм, явно нанесенными когтями, но и от стыда. А он сам опускал взгляд и как-то жался. Что выглядело довольно забавно при его габаритах.

— Ты что, кошку себе завел?

— Меня он хотел завести. Вместо кошки. — холодно произнесла Арина.

Царевич глянул на нее.

Вид всклокоченный. Пара ногтей на руках обломаны.

— Любовные игры?

Арина вскинулась. Но промолчала.

— Я жду ответа. Что здесь произошло?

Эти отвечать не пожелали.

Опрос же слуг показал, что Герасим зажал Арину и полез целоваться. Но не тут-то было. Она укусила его за ухо. Сильно. Расцарапала лицо. И порвала одежду. Свою, кстати, тоже. Вырываясь.

— Герой! — хохотнул Алексей.

Герасим еще сильнее поник.

— Ты все еще хочешь такую жену?

Он покачал головой.

— Вот! — назидательно поднял он палец. — А ты, — обратился царевич к своей помощнице. — Рвешься за муж?

— В следующий раз ухо откушу! — прошипела она.

— Видишь какая страсть? — подмигнул Алексей Герасиму. — Надеюсь, что вы, наконец-то все выяснили.

Тишина.

— Не слышу ответа.

— Выяснили. — ответила Арина одновременно с кивком Герасима.

— Тогда живо обнялись. Как брат с сестрой! — спешно поправился он. — И чтобы я даже косого взгляда друг на друга не видел!

Они не сошли с места.

— Я что-то не вижу рвения в выполнении приказа.

Герасим не пошевелился. Лишь угрюмо на нее смотрел.

Наконец, наверное, через минуту ожидания, Арина подошла к нему и обняла. Шепнув:

— Прости. Но больше так не делай.

Он кивнул.

— И да, — добавил царевич. — Слухов о том не распускать. И ты, — указал он на Арину, — лично отвечаешь за то, чтобы слуги лишнего не болтали. Ясно?

— Куда уж яснее? — горько усмехнулась она…

Алексей ехал рядом с отцом.

Верхом.

Мерно покачиваясь на своем непомерно для его размеров большом коне. Было не вполне удобно. Но на случай какой-нибудь неприятности размеры и живучесть такой животинки могли очень помочь.

Отец восседал рядом на таком же.

За ними, кроме свиты, следовало полсотни всадников. Формально — из охраны царевича. Но последнее время Петр тоже ими время от времени пользовался. Уже не для защиты, а для представительских функций. Все-таки выглядели они достаточно солидно.

Кираса с тассетами и шлем бургиньот, которыми изначально комплектовались охранники, теперь дополнялись горжетом и развитой защитой рук. Причем тассеты стали более развитыми, сегментными и шли теперь до самого колена. Все это чернилось и украшалось серебреными полосами. Прямо по моде середины XVI — начала XVII веков, которую уже подзабыли. Этакие комплекты знаменитых черных рейтар. Шлемы же дополнялись плюмажами, не очень пышными, но заметными.

Доспехи эти были дифференцированной защиты. Нагрудники кирас изготовили в землях Священной Римской Империи и выборочно проверялись мушкетными выстрелами. Выделяя на порчу один из десяти наугад. По идее они их должны были держать, но мало ли? Все остальное, включая шлем, изготовлено у тех же мастеров, и было достаточно тонким и легким, защищая только от холодного оружия. Ну и, возможно от пистолетов, так как мода на длинные и мощные рейтарские пистолеты уже ушла.

Под металлические доспехи надевалась куртка из лосиной кожи. А на ноги ботфорты из грубой и толстой кожи по моде конца XVII века. Которые в свою очередь повышали защищенность всадников в ближнем бою.

Получалось дорого. Весьма дорого. Хотя, конечно, и не как полные латы. Но царевич настаивал, а царь не противился. В конце концов относительно небольшой элитный отряд можно было и снарядить без лишнего скупердяйства.

Лошади им были под стать.

Закупленные в Дании четвероногие друзья Голштинской породы[25] массой слегка за пять центнеров. С хорошей выездкой и единой рыжей масти. Хотели серой, но только рыжих имелось нужное количество, а мешать не хотелось. Их, кстати, купили для решения сразу двух задач. С одной стороны, для обеспечения конским составом отряда охраны, а с другой — для создания при Воробьевом дворце конного завода. Первого в России.

Обошлись они в немалую копеечку. За каждого пришлось отдать по семьдесят талеров[26] без учета доставки. Но оно того стоило. Во всяком случае Алексей был доволен.

Вооружены бойцы охраны были парой двуствольных пистолетов, карабином[27], кинжалом и тяжелым клинком — валлонским палашом, закупленным партией по такому случаю. Причем под карабин имелся упор на кирасе, чтобы можно было удобно из него стрелять в доспехах.

В общем — красавцы. А для исторического рельефа Москвы образца 1700 года так еще и насквозь синкретический элемент.

И он внушал.

Случайные люди, отходящие с дороги при проезде царя со свитой, посматривали на них со смесью страха, зависти и уважения. Петр Алексеевич это заприметил. Вот и стал таскать этих всадников с собой. Вроде почетного караула. Разрешив сыну еще больше увеличить отряд охраны. Все равно одна его часть постоянно болталась где-то.

Царевич не растерялся.

Углядев в этом возможность сформировать хотя бы один полк тяжелой кавалерии. Этакую конную гвардию. Понятно, не сразу. В будущем. Но теперь, имея карт-бланш на триста всадников потирал лапки. Тем более, что ему разрешили заниматься комплектованием, снаряжением и обучением на свое усмотрение.

Вот он и занялся.

Не только добрым снаряжением и тщательным отбором, но и обучением. Очень серьезным обучением. Гоняя этих ребят самым отчаянным образом. Как по общей физической подготовке, создав небольшую площадку с турниками и брусьями, так и по конной выездке, а также стрельбе и фехтованию. Своими животинками эти конные гвардейцы должны были уметь управлять мастерски. Да и работать сообща ладно. В том числе держать конный строй хотя бы несколько сотен шагов и атаковать в нем. Вплоть до натиска по схеме «бот-а-бот», то есть, касаясь ботфортами друг друга…

— Ты смерти моей хочешь⁈ — воскликнула Наталья Алексеевна.

— Наташ, надо. Очень. — продолжал настаивать Петр.

— Ты это Дуньке скажи — что надо! А то вон — родила не сына, а дочку. И сам старайся! И не по гулящим девкам, а с женой!

— Ты тоже часть царской семьи!

— Я не хочу идти за него замуж! — настойчиво воскликнула царевна, указывая чашечкой кофе на портрет Фридриха Вильгельма герцога Мекленбургского.

— Я ему уже пообещал!

— Вот пообещал, сам за него и выходи!

— Не дерзи!

— Не дури!

— Ну ты посмотри какие щечки! — подойдя к портрету произнес царь, погладив по рисованной мордашке. — Наливные! Будешь там у него как сыр в масле кататься!

— Ты меня увещеваешь тем, что я голодать не буду? — ошалела Наталья Алексеевна. — В своем ли уме⁈

— Да причем тут это⁈ — разозлился Петр. — Мне нужен союз с Мекленбургом. России он нужен. И только ты в силах в этом помочь. Ну и дом наш поддержать, чтобы не пресекся. Сама видела, как может получится.

— Софья сама дура!

— Да причем тут Софья? А другие наши сестрицы? Тоже сами дуры? Их же вырезали, не моргнув и глазом. Как и племянниц. Оттого и мыслю — надо, чтобы и у тебя дети были. И желательно, чтобы они жили не в России. А то нас тоже так же бояре накрыть могут. Али забыла, как бегала с племянником от заговорщиков? В следующий раз можешь не убежать. Да и я сам из Преображенского посреди ночи убегал. А ведь все могло иначе сложиться и тогда, когда мы малые были, тоже иначе…

— На кой тебе этот Мекленбург сдался? — устало вздохнув, спросила Наталья Алексеевна. Царь задел ее за живое. У них у обоих из-за стрелецкого бунта 1682 года имелась психическая травма и очень болезненная реакция на всякого рода заговорщиков.

— Я пообещал Фридриху Вильгельму поддержать его для предотвращения раздела герцогства. Выдав тебя за него, чтобы был веский повод вмешаться в случае чего. В ответ он пообещал войти в наш с Данией и Саксонией союз.

— Толку то с него? У Мекленбурга сильная армия?

— Не так, чтобы сильная, но она есть. И если объединится с датской и саксонской, то сумеет немало их усилить. Да и вообще для полноты картины нам нужно после только Бранденбург втянуть в союз. Чтобы совершенно окружить шведские земли в Священной Римской Империи и сколотить мощный армейский кулак.

— Так почему же ты меня предлагаешь в жены этому пухлому кабанчику? — махнула Наталья Алексеевна в сторону портрета Фридриха Вильгельма. — А не курфюрсту Бранденбурга?

— А у него уже есть жена и он стар. А его наследнику всего двенадцать лет. Или даже одиннадцать. Не помню уже. Так что вы несколько не схожи.

— Хочешь сказать, что я старая?

— Да. Ты старая дева! Еще немного и тебя никто замуж и не возьмет! Так одна до самой смерти и будешь куковать!

— А ты? Разве меня бросишь? — наигранно надулась царевна.

— Наташа… я брат.

— А… а… а как же театр? А газета?

— Для театра от твоего замужества с герцогом только польза великая будет. — заметил Алексей, присутствовавший на этой семейной встречи и до того молчавший.

— Это еще почему⁈ — раздраженно спросила царевна.

— Вы вон какую работу с мамой проделали. Построили публичный театр, собрав актеров и репертуар под постоянную его работу. Теперь ты можешь там, у герцога, создать аналогичный. Только с другим репертуаром. И возить его к нам сюда — на выступления. А наш — к себе. Сие зовется культурным обменом. От чего театры только обогатятся и выиграют. Кроме того, через это в германских землях развеются пустые сказки о русских. Хотя бы частью.

— Леша дело говорит, — кивнув, поддержал сына Петр. — Я в Великом посольстве уже палкой хотел бить тех, кто мне задавал глупые вопросы о России. Дескать у нас тут псоглавцы живут и медведи по улицам ходят.

— А газета? — с затаенной надеждой спросила царевна.

— Так тоже самое. Ты выпустишь там свою. Благо, уже знаешь, что делать. Будешь там перепечатывать среди прочего новости из России. А сюда присылать новости оттуда. Кстати, не новостями одними. Через твое влияние мы сможем там распространять всякие брошюрки, знакомящие тех людей с нашей страной. Причем нормально, а не в дурацких издевательствах. Я в этом тебе всячески буду помогать. Да и отец. Ты же станешь по существу главным послом России в германских землях.

— Послом… нашли кому это доверить… — покачала головой Наталья.

— А не справишься? — улыбнувшись, спросил царевич. — А если и не справишься, то для журнала искусств нужно будет собирать искать материалы о новинках и интересных делах там — в Европе. И сидя там, это делать проще. Да и там, в Мекленбурге, можно будет издавать такой же журнал, добавляя там и о культурных делах в России. Чтобы потихоньку их приучать к тому, что мы не хуже, а может в чем-то и лучше.

— Это очень важно, — согласился царь.

Наступила пауза.

Наталья Алексеевна внимательно посмотрела на племянника. На его уже привычный немигающий взгляд. Вздрогнула. Словно в бездну какую окунулась. На дно морское. Его холодная, в чем-то даже бесчеловечная рассудительность пугала.

Потом перевела взор на брата. Чуть навыкат глаза выглядели излишне, даже в чем-то болезненно оживленными. Буйными. Даже бешенными. Выдавая до крайности непоседливую натуру. И тоже поежилась немного. Уж она то точно знала о его, такой же, как и у племянника, в чем-то бесчеловечной природе. Он готов был стереть в порошок все, что мешает его мечте. Рядом с ним было очень весело, интересно, но и тяжело. Порой даже отчаянно тяжело.

Скосилась на портрет с жизнерадостным пухлым человеком, который пытался изобразить серьезность. Улыбнулась. По сравнению с этими ее родственничками он выглядел как натурально душка. Во всяком с ним, кажется, действительно будет спокойнее. К великим свершениям, Наталья никогда не стремилась. Да, она во всем поддерживала брата. А теперь и племянника. Но то, как ее они стали последние годы напрягать, втягивая в дела, ей было не по душе…

— Ну хорошо. — наконец произнесла она.

— Ну вот и славно! — воскликнул Петр, бросившись к сестре обниматься.

После чего отец и сын вышли в другую комнату, давая Наталье привести себя в порядок. Посланник Мекленбурга ждал предъявления невесты. Прибыл с Петром и сейчас сидел — пил кофе здесь же, в особняке, но в зале для приемов. И желал взглянуть на «красавицу заморскую».

— Отец, я хотел бы поговорить. — сказал сын, когда они вышли и расселись в ожидании Натальи Алексеевны.

— О чем? — поинтересовался Петр, жестом выпроваживая слуг.

— Обо всей этой историей с тетей. И мамой.

— А мама тут при чем?

— Театр налажен. Здание стоит. Актеры набраны. Управляющий трудится. И участие мамы в нем, равно как и тети теперь чисто символическое. Они, конечно, присматривают, но он живет своей жизнью. И более чем присмотра ничего не требуется. С газетой тоже самое. Она издается и приносит деньги. У меня есть еще кое-какие мысли по поводу ее развития, но это мелочи, которые можно будет решить по ходу дела. Журнал искусств с горем пополам вышел. Чаще чем раз в год вряд ли получится его издавать из-за нехватки материалов, поэтому особо то ни маме, ни тети занятий и не остается. И если с тетей ты нашел как ее занять, то мама…

— А что мама?

— Дурная голова рукам покоя не дает. Если ее не занять каким-то делом, что ей придется по нутру, она вновь станет пытаться из тебя веревки вить. Очень деятельная натура. А оно надо? Я вот не хочу, чтобы вы ругались и уж тем более как-то расходились.

— Не начинай. — буркнул Петр.

— Византийские традиции, которыми тут у нас все пропитано, в случае повторной твоей женитьбы и рождении еще одного мальчика уже от новой жены, поставят крест на моем будущем. Не отравят, так убьют. Али забыл, как Софья Палеолог извела старшего сына своего мужа?

— Это лишь предположение.

— Ты серьезно?

— Ладно, — отмахнулся царь. — Тебя в таких делах не переспросишь. Начитался на мою голову. Чем ты маму предлагаешь занять?

— Новые газеты и журналы. А также подготовки книги о России для европейцев. Чтобы представить нашу страну у них самим, не доверяясь всяким проходимцам. Ну и какие-нибудь мелочевки, вроде наборы открыток.

— Что сие?

— Небольшие гравюры на листах плотной бумаги. Возможно раскрашенные частично или полностью. А на оборотной стороне подпись, объясняющая что на открытке изображено. Портреты там лучших людей. Или виды городов. Или природа. Или еще чего. Можно много чего выдумать. И продавать их. Это должно быть простой и любопытной забавой, которая не только заявит о твоей державе там, но и денег принесет. Хотя и не уверен, что много.

— Хм… Занятно.

— Газету ту, что есть, можно оставить в уже сложившемся виде. Политические и хозяйственные новости, а также коммерческие объявления. Только расширить, вывести в масштаб всей России, а не только Москвы и округи. А вот новую сделать совсем другой. Публиковать там всякие интересные истории, курьезы, сплетни, шутки и так далее. Можно даже всякие игры на отгадывание слов.

— Это как?

— Форма с клеточками под буквы. И номера с вопросами, ответами на них будут слова, вписав которые в эти клеточки можно будет заполнить форму. Я потом покажу. Это довольно просто и увлекательно. А в следующем номере ответы на предыдущую форму и новая. Впрочем, игр можно подобных придумать не сложно.

— Это все из сна?

— Да. — кивнул Алексей не став отпираться. — Можно, кстати, даже разделить нашу нынешнюю газету. В ней оставить только новости политики, как российской, так и зарубежной. А в новой размещать только деловые, торговые и прочие подобные новости. Опять-таки — наши и зарубежные. Я даже название для нее занятное придумал — Царский комсомолец. — произнес Алексей, а у самого глаза засмеялись, выдавая то, что он шутит. Лицо, впрочем, осталось невозмутимым, отчего отец этого не понял. Он не любил смотреть сыну в глаза. Это мало кто любил.

— Комсомолец? Это что за невидаль? — поинтересовался царь.

— Ну… — завис Алексей, лихорадочно придумывая оправдание хоть сколь-либо правдоподобное. — Это каламбур — слово-загадка. Ком — сие усечение от коммерческий. Молец — это от слова молодец, то есть, удалец. Со — же просто связка, чтобы благозвучнее звучало. А вместе: толковый в делах коммерции купец али заводчик. Царский, само собой, а не абы какой.

— А поймут? — усмехнувшись, спросил царь. Ему такой каламбур пришелся по душе. — Мудрено очень.

— Так мы напишем. Под названием подпишем то, как сие расшифровывается. Прям в каждом номере и будем писать малым шрифтом. Вот. Можно еще подумать. Но пока, я думаю, трех газет за глаза хватит. «Известия» для политики, «Царский комсомолец» для коммерции и ну, я не знаю, пусть будет «Крокодил» для веселых и любопытных историй. Ну или его «Фитиль» назвать. Тут подумать нужно.

— А журналы?

— Тут я пока не знаю. Много всякого нужно делать. Но я не уверен, что мама справится. Разве что, если станет только присматривать, не сильно влезая. По итогам этого года, например, сельскохозяйственный журнал нужно будет делать. Научный какой-нибудь тоже. Точнее научно-популярный, чтобы рассказывал о сложных изысканиях простым и доходчивым языком. И многое другое. А некоторые так и вообще… — махнул рукой Алексей.

— Что вообще?

— Я не знаю нужно ли. А если и нужно, то явно не маме доверять, так как вопросы не по ней. Например, какой-нибудь армейский листок или как-то так назвать журнал, издавая раз в год. И указывать там действительные особенности службы начальных людей. Какая есть, на каких условиях и где. Давая там же перечень всех таких людей, что состоят на службе, и которые по какой-то причине не состоят. Указывая там год поступления, выслугу, звания и когда какое присвоено, жалование, заслуги, взыскания, участие в делах. И прочее.

— Это еще зачем? — нахмурился царь.

— Чтобы и сами начальные люди ведали о делах и о своем положении, и ты. Потому что в таком перечне сразу будет видно — кто пустой на повышенном жаловании, кто дельный, но перебивается капустным листом. Ты ведь сам много раз говорил, что оценивать нужно по заслугам. Вот такой список и будет отражать сии заслуги. Публично. Чтобы тайком не сговаривались. В нем ведь пустые заслуги если напишешь — вой поднимут. Ну и самое главное — резерв. Ведь даже десятники старых служб — это готовые унтер-офицеры. Ну, почти. И вместо того, чтобы с чистого листа пытаться вырастить новых, можно будет привлекать старых. Если, конечно, они не запятнали себя чем-то.

Царь задумался.

Алексей ему предложил сделать то, что в свое время сделали англичане, чтобы учитывать морских офицеров. Он слышал как-то об этом в прошлой жизни. Такой журнал позволял убрать массу противоречий и проблем, более полно используя столь ценный ресурс, ну и отслеживая всякие нехорошие дела.

Петру идея не сильно понравилась. Впрочем, отказываться он не стал. Продолжив беседу, в которой царевич продолжал сыпать идеями. За ней их Наталья Алексеевна и застала.

— Ну конечно! О чем вы еще могли говорить? — смешливо фыркнула она, уверившись в правильности своего решения.

Бешеный эпилептик и чокнутый параноик. Идеальная парочка. Этих слов, конечно, она не употребила в оценке. Даже мысленно. Не знала. Но в иные, более изящных формулировках она подумала еще хлеще…

Российское посольство было пышно и богато. Как и его дары, преподнесенные шаху Хусейну[32].

Петр не жадничал.

В предстоящей авантюре с османами все должно было выглядеть предельно реалистично. Настолько, чтобы в нее все поверили. И он старался.

Посольство готовилось тщательно.

Еще с весны 1699 года.

Сначала отправили посланника для предварительных консультаций. И только получив «добро» уже собрали серьезное посольство и направили его. Само собой, постаравшись в процессе ознакомиться с культурными особенностями региона.

Для чего первоначально отправленный посланник пару месяцев собирал в столице державы Сефевидов сведения об обычаях и традициях двора. О правилах этикета. И о личных предпочтениях правителя…

С подачи Алексея старались продумать все.

Даже одежду.

Так, например, зная, что шах не носит красных одежд, которые в этикете династии означали стремление к убийствам и войне, никто в посольстве их и не одевал. Точно также, как их избегали придворные Хусейна…

Послом отправили Василия Васильевича Голицына. Князя. Того самого, который был первейшим сторонником и союзником царевны Софья. А в 1690 году впал в опалу, лишился боярского чина, имущества и отправился со всей семьей в Архангельские земли куковать, где он в оригинальной истории и умер аж в 1714 году.

В этом варианте истории Алексею удалось убедить отца в том, что, в связи с гибелью Милославских, а также развалом оппозиции, передравшейся между собой, князь Василий становился полезен. Крайне полезен. Ведь он, по оценке многих, являлся одним из самых образованных людей России тех лет. Более того — был сторонником реформ и модернизации державы едва ли не больший, чем сам Петр.

Раздор же их проистекал из-за того, что он в том, уже не актуальном конфликте занял сторону Милославских. Но за это его сильно уж винить нельзя, потому что там в 1680-ых было не ясно кто победит. И положение Нарышкиных выглядело весьма ненадежно. Поэтому Василий Голицын и сделал ставку на противников Петра. Что ныне уже не имело никакого значения. А потому, примирившись с ним, более последовательного единомышленника и сподвижника найти было бы крайне сложно. Тем более, что, в отличие от того же Меншикова, Василий Васильевич не был уличен в лютом, отчаянном воровстве…

Да — он плохой полководец.

Бывает.

Не всем же блистать на поле боя.

Зато он хороший дипломат и организатор тыла. А с такими людьми у царя все было очень плохо…

Петр поначалу хмурился от таких речей. И даже разок ругался, топая ногами. Но после почти трех месяцев размышлений с регулярными напоминаниями уступил просьбе Алексея дать князю Василию новый шанс. Все-таки царевич был прав. Во всем. Хотя думать о том не хотелось. Даже сама идея этой уступки выглядела крайне раздражающей. Но смерти Лефорта и Гордона в известной степени стали благодатной почвой, в которой увязли его страхи, и он поддался на уговоры…

Князю повелели вернуться в Москву.

Петр лично довел до него ситуацию и объяснил, что готов примирится, но должен удостоверится в практическом смысле сего действия. То есть, давал шанс в духе — иди и докажи, что про тебя не врали. И теперь, здесь, в Исфахане, Василий Васильевич Голицын носом землю рыл, стараясь не упустить возможность. А потому и к подготовке, предложенной Алексеем, отнесся очень серьезно.

Да, он был западником в его рафинированной форме. Но в свое время это не помешало ему отменно сыграть дипломатическую партию против Османской империи. В том числе и в самом Константинополе. Спутав врагам все карты. Так что у Петра были все надежды на то, что князь справится…

— Мой государь предлагает создать российско-иранскую торговую компанию, — произнес Василий Васильевич, когда, после долгих шарканий перешли к делу. — Покажи, — кивнул он помощникам.

Те развернули подставку в духе мольберта, на которой поместилась карта запада Евразии, северо-восточной Африки и западной Индии.

— Вы находитесь тут. — указал он указкой. — Мы — вот тут. Здесь у нас протекает большая и полноводная река, по которой мы и возим товары, которыми с вами торгуем. Вот тут проходит торговый путь от старого Трапезунда к вашим владениям.

— Это нам известно, — ответил шах. Вполне беззлобно. Хусейн вообще был весьма добродушный и миролюбивый человек. Правда, к 1700 году он выполнял уже почти что исключительно представительские функции, погрузившись в алкоголь и дела своего гарема. Всем заправляла его энергичная тетя — Марьям Бегум, дочь Сефи I.

Впрочем, это не мешало шаху вести приемы.

Он все равно ничего не решал, просто наблюдал, а потом брал время на подумать…

— Мой государь, предлагая создать общую, российско-иранскую торговую компанию, видит великую возможность торговать совместными усилиями и с севером Европы, — Голицын обвел указкой Англию и Голландию, — и с Индией, и с востоком Африки. Для чего готов прислать своих людей для строительства в ваших южных портах современного флота.

— Не велик ли торговый путь?

— По протяженности он примерно равен старому Шелковому пути. Только товары повезут преимущественно по воде. Отчего они будут дешевле вьючной транспортировки. И он в несколько раз короче того пути, по которому плавают голландские и английские купцы, заходящие в южные порты вашей державы. Кроме того, там, на юге Африки есть мыс Доброй надежды — очень опасное место, где гибнет много кораблей…

— Новый Шелковый путь?

— Его можно и так назвать, — охотно согласился Василий Васильевич. — Хотя в былые годы он назывался путем из-варяг-в-персы. Но это условность. Название — это просто название. Важно то, что он принесет великую пользу и моей державе, и вашей…

Шах явно не был всем этим заинтересован. Иногда даже откровенно зевал. Но слушал, хоть и с каким-то потерянным, пустым взглядом.

Но он был на приеме не один.

— Ваш государь понимаете, что если наш великий шахиншах согласится с вашим предложением, то вашим людям, что станут трудится в наших землях, нужно будет либо принять ислам, либо платить джизью? — спросил Мухаммад Бакир Маджлиси шейх аль-ислам города Исфахан и один из самых влиятельных богословов Ирана тех лет.

— Мой государь считает, что применение налога на веру должно быть обоюдным, ибо иное не справедливо. Ведь ваша вера в праведность своего учения также крепка, как и наша, относительно уже нашего учения. Но какой смысл вводить друг другу такие налоги? Сие есть пустым бренчаниям монетами. И разумнее было бы взаимно признать интересы друг друга без этих условностей.

Мухаммад нахмурился.

Чуть помедлив, он хотел уже что-то резкое сказать, но, заметив знак, поданный человеком Марьям Бегун, его остановил шахиншах.

— В этих словах есть смысл, — заметил Хусейн. — Хотя нам их сложно будет принять.

— Сейчас в Европе собирается новая коалиция против османов. Ее собирает Россия. — произнес Голицын. — После чего махнул рукой и на подставку повесили новую карту. На которой он стал рассказывать и показывать, что к чему.

А потом добавил, что эта коалиция очень подходящий момент для возвращения Ираном своих старых владений в Междуречье. Включая Вавилон[33].

— Я не хочу войны! — излишне резко произнес Хусейн.

Однако у Мухаммада эти слова Голицына вызвали прямо противоположную реакцию. Он очень оживился. Являя сильную заинтересованность. Да и человек Марьям Бегум пытался подать знаки, чтобы шах не шалил.

Но что было сделано, то что сделано.

Хусейн прямо отказался воевать и даже свернул прием, раздраженный словами послов. Однако уже вечером к ним прибыли доверенные люди нескольких ключевых фигур. Включая шейх аль-ислама Исфахана. И продолжили переговоры в уже приватном формате.

Они не уверены, что шах согласится воевать. Хотя в Исфахане отлично знали о плачевном положении осман. И хотели бы принять участие, но…

В любом случае — переговоры продолжались. И уже через неделю Голицына вновь пригласили к шаху, который к тому времени не только отошел от своего раздражения, но и был правильно накручен Марьям Бегун. Не достаточно для того, чтобы вступить в войну, но подходяще, чтобы о ней говорить. Так или иначе дело шло. Тем более, что Василий Васильевич охотно раздавал подарки влиятельным персонам при дворе и соблюдал, пусть и не во всех тонкостях, но в целом, принятый здесь этикет. Стараясь не совершать грубых ошибок…

Тем временем на востоке Черного моря разворачивались во всю ширину и толщину капитан Ред и другие пираты Крюйса. За взятие Керчи Петр щедры осыпал участников званиями, наградами и почестями. В частности, произведя Крюйса в полного адмирала.

Более того, он по совету сына, стал через Крюйса и Реда пытаться приглашать на службу матерых пиратов. Предлагая им титул и легализацию, в случае, если они прибудут к нему на службу, желательно со своими кораблями и экипажами. Причем легализовать он предлагал не только их лично, но и честно награбленное.

Дело шло туговато.

Все-таки пираты не самые доверчивые люди. Однако к навигации 1700 года под руку Крюйса пришло еще два капитана нужного профиля. Так что уже летом на востоке Черного моря оперировало три капера. Матерых капера. Да еще и в крайне благоприятных условиях.

Дело все в том, что в 1680−1690-е годы османский флот находился в очень непростом положении. Финансовые проблемы державы приводили к тому, что жалование морякам выплачивали нерегулярно. И чтобы хоть как-то спасти положение капитаны занимались разными делами. В том числе и такими, за которые в иное время можно было лишиться головы.

В частности — они продавали пушки.

Ну не открыто, понятное дело. А списывая их как вышедшие из строя и проданные на металл. Понятно, что сколько-то акче перепадало и тем людям, что принимали такие бумаги. Проверяя дела. Но все одно — монетка капала в карман капитана и позволяла сохранять корабли и экипажи. Другой вопрос — в каком состоянии… ведь нехватка денег выливалась не только в серьезные задержки жалования, но и в проблемы с ремонтом.

Сильно увлекаться с артиллерией не увлекались. Стараясь сохранить пушки хотя бы для одного полного борта. Распределяя их, понятное дело, равномерно при плавании, а перед боем перетаскивая на нужный. Если, конечно, в этот бой планировали вступать.

После поражения под Керчью османы направили с десяток своих кораблей на черноморские коммуникации. Но те ловили каперов без особого рвения. Особенно после того, как адмирал Крюйс предложил им долю в добыче. Шепотком так. Но его услышали… В конце концов, чем только капитаны не занимались, чтобы не дать своим кораблям окончательно развалиться. И пушками торговали, и контрабанду возили, и прочими грязными делишками занимались, подрабатывая чем угодно и у кого угодно. Ну, почти. Так что получать долю малую за не слишком рьяное рвение в ловле пиратов… а почему, собственно, нет?

На реке Чусовой тоже жизнь била ключом. Только в отличие от востока Черного моря не газовым. Здесь строили причал и порт со складами…

После успеха с пудлингованием и начала расширения производства Лев Кириллович Нарышкин внезапно осознал, что упирается в нехватку сырья. То есть, он достаточно легко может увеличить производство… мог бы увеличить.

И тут у него были две стратегии.

Первая заключалась в том, что размещать производства на Урале. Для расширения. О том, что там много дельных руд и лесов уже вполне знали. Вторая — вывозить с Урала руду или ее концентрат. И перерабатывать это все уже в более удобном месте.

В оригинальной истории пошли первым путем. Но… были нюансы…

Для выделки из чугуна железа, даже методом пудлингования, требовалось где-то на порядок больше людей. Аналогично обстояли дела с домной и заготовкой для нее угля и руды. Особенно угля. А этих людей требовалось чем-то кормить. На Урале же своей кормовой базы практически не имелось. Земля-то была. Но не было нужного количества крестьян. Да и урожайность из-за холодов весьма спорная.

Там получался замкнутый круг, решением из которого стало в свое время создание категории посессионных крестьян и активного их использования. Что позволяло очень серьезно снизить издержки, благодаря по сути, бесплатному рабочему труду. В моменте. Потому что после реформ 1860-х многие уральские предприятия разорились или понесли катастрофические потери. Да и в начале XIX века именно использование посессионных крестьян тормозило внедрение новых технологий.

И это было вполне предсказуемо.

Тут нужно сделать небольшое отступление, чтобы понять причины и следствия.

Изначально крепостные крестьяне были свободными людьми, которых насильно стали прикреплять к земле, с которой кормился тот или иной их сюзерен. Например, помещик известный также как поместный дворянин или монастырь.

Явление это древнее. Крепостничество в ранних формах известно еще в поздней Римской Империи. И довольно долго держалось в старых римских провинциях, таких как Франция, где крепостное право в континентальных землях отменили лишь в начале XIV века. Что, среди прочего, обеспечило взрывной рост экономики этой державы.

А вот в германских и славянских владениях крепостное право пришло довольно поздно. В XV-XVI века. И прийдя, довольно быстро исказилось под влиянием философских течений Нового времени. Например, в Речи Посполитой шляхта мыслила себя потомками сарматов, в то время как крестьян — убогими славянами, которых сам Бог велел держать в черном теле. Что и формировало соответствующее отношение к крепостным.

В России ситуация была аналогичной. Начав раздачу земли со свободными крестьянами Иван III в 1470-е годы запустил процесс закрепощения. Который постепенно разгонялся и усиливался, приобретая все более уродливые формы. Достигнув к 1770-ым года апогея в своем развитии. Да, формально крепостные не являлись рабами. Но технически мало чем от них отличались. Во всяком случае в период конца XVIII– начала XIX веков. Их открыто продавали, как бездушную скотину на торговом ряду. Крутили-вертели им как имуществом. Убивали по своему усмотрению… В общем, обходились так, как в те же годы в Новом свете вели себя с рабами.

К чему все это отступление?

К тому, что посессионные крестьяне были самой горькой и отчаянной формой крепостных. Лишенные всего они жили лишь милостью и прихотью своего господина. Ни кола, ни двора, ни прав, ни защиты. А вроде как гарантированную плату легко могли компенсировать штрафами любого размера, назначаемыми по своему усмотрению.

В XVIII веке именно применение таких крестьян, вкупе с крепостной моделью производства продовольствия в центральных провинциях России позволила уменьшить издержки до приемлемых. Достаточных для развития производства на Урале.

Решение? Почему нет? Вполне решение. Ведь во времена Екатерины II благодаря такому развитию Урала Россия много и активно экспортировала чугун. Вполне себе рыночной стоимости. И даже получала прибыль.

Беда лишь в том, что Алексей видел тупик такой ветки развития. И понимал — чем раньше отвернуть, тем меньше болеть будет. Посему и выступал против крепостного права последовательно и методично. Регулярная капая на мозги отцу на эту тему. Пока безрезультатно. Но тут… Лев Кириллович к нему пришел за советом.

Мог ли он порекомендовать ему выпросить у Петра посессионных крестьян для развития производства на Урале? Конечно же нет. Более того — он достаточно вдумчиво и аргументированно стал рассказывать ему о том, что там, на Урале нужно строить что-то вроде ГОКов — горно-обогатительных комбинатов. В их упрощенной формате, разумеется.

И полученное сырье перерабатывать в более удобном месте. На тех же Каширских заводах, куда и еду подвозить было где-то на порядок проще и дешевле, и рабочих рук хватало. А если и не хватало, то можно было относительно легко добыть.

С первого раза не удалось убедить.

Со второго раза тоже.

С третьего вообще к царю пошли, где Алексею пришлось на пальцах показывать, что Урал и Сибирь, хоть и полны запасов природных, но создание там предприятий дело убыточное. Во всяком случае пока.

— Пока? — удивленно выгнув бровь, переспросил царь.

— Есть решение. Но на его подготовку понадобятся годы.

— Ну-ка, ну-ка. Лев Кириллович, можешь нас на минутку оставить?

Тот нехотя вышел.

И царевич поведал отцу о железных дорогах. Сильно его тем заинтересовав. Так что, когда дядя царя вернулся, Петр охотно поддержал сына. Указав, что да — так и надо поступать. Тем более, что содержание острогов и гарнизонов на Урале и в Сибири для казны дело хоть и убыточное, но важное, державное. Но тут то не гарнизоны. И содержать нужно много больше…

— Пока мы туда должным образом зайти не можем. — добавил Алексей. — Но разведку залежей природных проводить надо. Так что было бы славным делом отправить на Урал и за него добрых специалистов, наняв их для того в той же Саксонии или еще где. В земли по Онеге и Ладоге тоже их надо отправить. И в Архангельский город. И далее — на Колу и к Печоре. Да и по населенным нашим землям посмотреть, что где. А то, может, мы ценности ногами топчем, не ведая о том…

В просторном помещении сидело десятка три мужчин.

Кто-то курил.

Кто-то пил кофе.

Кто-то просто ковырял в носу.

Шло первое в истории России собрание, принимающее бюджет страны. Закладывались традиции.

Выступал царевич.

Хотя, конечно, формально бюджетным комитетом руководил Магницкий. Тот самый, который учебник по арифметики в оригинальной истории написал и преподавал в Навигацкой школе. Алексей лишь руководил этим коллективом и направлял. Подсказывал что да как считать, потому что там, в XX и XXIвеке насмотрелся и наслушался. Понятно, разбирался в этих делах он предельно поверхностно. Но так в здешних складках исторических реалий и этого не наблюдалось.

Магницкий с командой все посчитали.

Местами как им сказали, местами предложив новые идеи.

Алексей же подготовил из полученных результатов отчет с красивыми графиками и выводами. Само собой, имея под рукой Магницкого, так как самостоятельно в последствии этим заниматься не имел ни малейшего желания. И теперь вот — отдувался. Ибо являлся человеком, который всю эту кашу и заварил. Впрочем, одним бюджетом он не ограничился и добавил к нему кое-какие материалы, подготовленные по так сказать, дополнительной программе…

— Таким образом, — продолжал царевич вещать, распутывая и раскладывая на составляющие налоги. — Видите какая мешанина? Просто хаос. Вот возьмем для примера простого крепостного. — произнес он и сменил лист. — Обратите внимание СКОЛЬКО на него всего повешено. Вот. Вот тут — сколько он может заработать. В среднем. А тут сколько казна с него должна получать, и сколько получает? — указал он палочкой?

— Как так? — удивился Петр.

— А вот так.

— И откуда у тебя такие сведения? — поинтересовался Меншиков.

— Помните я на природу ездил? На недельку.

— Конечно, — кивнул царь. — По лесу погулять, клещей пособирать, как ты сам сказывал. А сам в села какие-то поехал.

— Да. Я выбрал несколько сельских населенных пунктов и нагрянул туда с проверкой. С полусотней лейб-кирасир. Знаете, что произошло? Часть крестьян от меня в лесу пряталась. Но найти их было несложно.

— Не сложно? — удивился Яков Брюс. — Многие ссылаясь на то, их не находят.

— Так не стараются или взятку берут, чтобы не найти.

— А ты, значит, старался?

— А зачем мне дурью маяться? Мне разобраться в деле требовалось. Вот смотрите. Населенные пункты, включая всякие выселки, обнаружить нетрудно. Даже если они в какой глуши. Люди ведь ходят — от того дороги да тропинки образуются. Проехавшись по округе, я составил набросок чертежа местности. Разместив на ней найденные дома и поселения со всеми выясненными путями. Проверил тропинки, которые ведут вроде как в никуда. Нашел еще дома. Каждый дом — это определенная площадь. Крестьяне сверх необходимого строить не станут. Их же топить зимой. А чем меньше дом, тем дешевле и проще это сделать. Поэтому можно посчитать максимальную рабочую вместимость помещений.

— Максимальную, — заметил Меншиков, — но не настоящую?

— Да. Чтобы понять действительную наполненность пришлось еще раз проехать и поглядеть на хозяйство. На поля. Ведь каждая десятина поля — это труд. По весне и осени сжатый по времени труд. Да и иное поглядеть в хозяйстве. Проставил численность объявленную и численность необходимую по работам. Сравнил ее с численностью по вместимости построек. Посчитал примерную разницу. Поглядел на карту. Локализовать место укрытия крестьян оказалось нетрудно. Они ведь под кустом сидеть днями напролет не могут. Им нужна вода, еда и возможность двигаться, хотя бы в туалет ходить где в сторонке. А таких мест оказалось немного. Чтобы с дорог не разглядеть да дым издалека не примечать. Там я укрывающихся и обнаружил.

— А чего они прятались? — нахмурился Петр.

— А ты вот сюда посмотри? — указал он та лист, где показана нагрузка на крестьян и их производительность труда.

— От податей бегут?

— Нет, — покачал головой царевич. — От смерти своей. Я их всех опросил. И тех, кто остался. И тех, кто прятался. Как один твердят — подати и поборы с них берут. Рассказали сколько.

— А не врут? — с улыбкой спросил Головин. — По своим знаю — любят.

— Это если бы они могли сговориться. А так каждый бы свое врал. Расхождения были, но в целом совпало — не просто берут, а дерут с них три шкуры. — царевич сменил лист на держателей. — Вот это количество обнаруженных мною сельских жителей. Вот тут, сколько они заработали в год. Вот это — сколько с них собрали податей, оброка и прочего. А вот это, — постучал он палочкой по числу, — сколько нам поступило в казну. А теперь вопрос. Как вообще этот весь бред может работать? И да, я видел своими глазами этих людей. Они голодают. Худые как щепки. Изможденные. Ума не приложу как им вообще что-то получается вырастить и сделать. Особенно женщины и дети. На них больно было смотреть.

— Вот не надо, — скривился Петр. — Человеколюбию не всегда есть место.

— Причем тут человеколюбие? — наигранно удивился Алексей. — Голодающие изможденные женщины не могут нормально рожать детей. А дети, если рождаются, оказываются слабыми. Часто умирают. Оттого прирост рабочих рук маленький. Едва идет. Опять же, люди, находящиеся в таком состоянии плохие работники. Где тут человеколюбие? Это простой здравый смысл.

Помолчали.

Посмотрели на этот листок с обобщениями.

— Грустно?

— Грустно, — хмуро произнес Яков Брюс.

— Получается почти что как в той дурацкой шутке о том, что жадный хозяин почти что научил лошадь обходится без еды. Еще бы немного и привыкла. Но нет. Не повезло. Сдохла.

— Давай без этого… — буркнул царь.

— И чтобы ты предложил? Как это исправить? — поинтересовался Меншиков.

— Хватит! — обрезал беседу Петр. — Мы сейчас не для того собрались.

— Может Алексей что дельного скажет? — удивился Яков Брюс.

— Сейчас не время этим вопросом заниматься. И не место. Война идет. А все эти движения с крестьянами попахивают бунтом. Бунтами. Даже Смутой. Чтобы всем этим заняться, мы должны быть свободны и готовы действовать.

— Так мы же просто обсуждаем… — произнес Алексей.

— А если эти обсуждения просочатся и пойдут в народ? Представляешь, что будет?

— Их переврут и постараются использовать против нас. — пожав плечами ответил царевич. — Но я полагал, что все присутствующие умеют держать язык за зубами.

— Сам то веришь в то, что никто не проболтается? — хмуро спросил Петр. — Поэтому я повторяю — хватит о крестьянском вопросе.

— Ты ведь не хуже меня знаешь — его нужно решать.

— Леша…

— И чем скорее, тем быстрее твоя казна наполнится монетами. — буркнул Алексей. — Ладно. Все. На сегодня все.

— Скорее держава на годы погрузится в смуту. — встречно буркнул царь.

Царевич действовал методично.

Капая на темечко отцу.

Раз за разом возвращаясь к этому вопросу. Находя каждый раз новые поводы. И было видно — стены крепости дают трещины. Причем у окружения царя даже быстрее, чем у него самого. Арина даже доносила, что эти темы слышали слуги. Дескать, обсуждали приватно. И не так, чтобы ругали парня. Нет. Просто обсуждали, пытаясь понять, что делать.

И вот — новый заход.

Были бы фотографии — приложил бы. Сам то он насмотрелся на этих изможденных людей. Самые кошмары бы сфотографировал, а потом предъявил, чтобы давить на эмоции…

— Фотографии! — промелькнула в его голове мысль. — Там же что-то было со светочувствительностью какого-то серебра. Кажется, йодистого. Да… точно… Полированная пластинка серебра в парах йода… в темноте… да, что-то подобное я где-то слышал. А потом для чего-то требовалась ртуть. Только для чего? Надо попробовать… — пронеслось в голове у Алексея. — Ах да… еще йод нужно как-то добыть и… открыть. Его то пока не знают… Как его добыть то?.. Вспомнить бы… Опять экспериментировать. Как же я…

Со стороны эти размышления не были особенно заметны. Какая-то задумчивость — да. Но ее связывали совсем с другим. Дескать, расстроился царевич от очередного отворота-поворота, связанного с крестьянами.

Впрочем, эта задержка не была долгой. И мысли в голове проскочили буквально за несколько секунд. Зафиксировались. А он сам повернулся к подставке и сменил лист.

— Что сие? — спросил Петр.

— Вот это — ВВП, вот это — численность населения. Получены они методом экстраполяции.

— А теперь по-человечески объясни.

— ВВП — это внутренний валовый продукт. Условное число, показывающее количественный размер экономики. Грубо говоря — это стоимость всех произведенных в державе продуктов. Ну и услуг, хотя это посчитать сложнее, поэтому я их не учитывал. Взял несколько пробных замеров в селах и городе. Понятно — в Москве и возле нее. Сильно порезал. Все-таки столица. И экстраполировал на известные нам населенные пункты России, сообразно их размеру. Само по себе получилось пустое число. Но если смотреть на него сколько-то лет подряд, можно понять — развивается страна или деградирует. По-хорошему надо бы его разделять на отрасли. Впрочем, это было не в моих силах. Тем более — это не точный показатель, а очень приблизительный. Точный считать нужно. Заодно, глянув на ВВП, можно оценить какую долю от него забирают налогами или сколько получается в пересчете на одного жителя.

— Ты опять начинаешь?

— Отец — это просто методы оценки эффективности. Ничего такого, о чем бы мог подумать. Вот как понять — приносит мануфактура прибыль или нет?

— Так по деньгам. Прибывают, значит приносит прибыль.

— Вот. — назидательно поднял палец вверх царевич. — Это оно и есть. Попытка посчитать — приносит держава прибыль или что-то нужно делать.

— Ну… ладно. А численность населения откуда ты взял?

— Так же посчитал. И разброс видишь какой? От восьми до двенадцати миллионов.

Царь задумался.

Алексей перевернул листы и вновь показал ему тот, где были указаны сборы. Постучал указкой по этим числам и добавил.

— Отец, от восьми до двенадцати миллионов человек. Сколько на каждого приходится? Копеек двадцать? А с них сколько выбивают? Больше рубля. И куда это уходит? А ты говоришь — вешать не надо. Надо. Отец. Надо. И на кол сажать надо. И четвертовать. И в быке варить. Все надо. А то это, — он вновь постучал указкой по листу, — ни в какие ворота не лезет.

Потом перелистнул туда, где показывалось соотношение реальных доходов с теоретическими и реальными сборами.

— Видишь? Я ведь не просто так на этом внимание акцентирую. Даже если сейчас отменить вообще все налоги и подати, сборы и пошлины, вообще все, то введя лишь одну подушную подать, хотя бы копеек в пятьдесят сколько в казну станет «капать»? От четырех до шести миллионов рублей. Ежегодно. То есть, самое малое — в два с половиной раз больше, чем сейчас. Причем крестьяне еще и вздохнут с облегчением.

— Сын. Хватит. — хмуро произнес отец с таким выражением лица, что сейчас сорвется и начнет его бить. Возможно даже ногами.

— А откуда они деньги возьмут подать ту подушную платить? — спросил Меншиков. — Ты на торгу видел, как дела идут? Многое идет на обмен.

— Бартер. Да. — кивнул Алексей. — Для подобных преобразований нужно больше мелких денег. У нас сейчас деньги очень ценный товар. За ним охотятся.

— И откуда ты их возьмешь? — поинтересовался царь, уже несколько успокоившийся, но все еще раздраженный.

— Мелочь можно делать из меди или там еще чего. Слышал, у китайцев есть даже железные монеты. Остальные — серебро и золото. Может быть электрон применить. Тут надо все продумывать. Масса подводных камней.

— Продумывать… — фыркнул царь. — Делать надо, а не продумывать. И без тебя ясно — нужно много медных копеек, денег и полушек. Только как их делать, если много? Проволочки вручную чеканить? Знаешь, сколько производство таких монет будет стоить?

— Ну… — задумался царевич. Потом кивнул Герасиму и тот внес еще несколько листов, свернутых в трубку.

— Что сие?

— Исаак Ньютон отказался помочь с монетной машиной. Написал, дескать, то не его тайна, а Монетного двора. И только по разрешению короля он ее сообщит.

— Ожидаемо, — кивнул Петр.

— Я попытался подумать, а что можно было сделать? Просто подумать. И у меня получилась вот такая штука. Смотрите — это первый агрегат — прокатная машина. Привод от водяного колеса. Он будет раскатывать медные прутки, полученные отливкой, в полосы фиксированной ширины и толщины.

Он перевернул лист.

— Здесь — просечная машина. Тоже привод от водяного колеса. Вот сюда кладется полоса меди. Зацепляется вот этим колесом, для чего ее лучше сделать шире, чтобы поле монеты не портила. И вот этим рычагом, через кривошипно-шатунный механизм выбивает кружочки из полосы[34]. На момент вырубания лента не должна двигаться, поэтому тут вот такая шестеренка используется с «лысым» сектором.

Перевернул еще один лист.

— Это чеканная машинка. Похожая на просечную, только сложнее. Видите — тут нужна сочлененная лента с ячейками под высеченные кружки. Сюда их укладывают вручную. По два человека с обоих сторон стоит. Принцип задержки на время чеканки аналогичный той, что у просечной. Наковаленка со сменным штампом подвижная. Она опускается на полдюйма. Канал, по которому она опускается — рифленый. Из-за чего при чеканке, сразу гурт получается. После чеканки наковаленка поднимается. Монета попадает в ячейку ленты и отходит. Вот. Нужны еще будут печи для отжига и плавки. Формы для отливки медных прутков. И мастерская с граверами-медальерами, где бы делали штампы.

— Это ты просто придумал или уже построил? — заинтересованно спросил Петр.

— Отец, когда? Просто продумал кинематическую и механическую модель. Сделал эскиз. И немного посчитал. Все.

— И сколько такая машинка будет монет делать? — поинтересовался Брюс.

— Все зависит от производительности водяных колес. По предварительной прикидке одну монету раз в две — четыре секунды. Если допустить, что один час в сутки машина будет на обслуживании. Ну смазка там, смена штампов и прочее. А работать на ней будут в две-три смены остальные двадцать три часа, то… примерно от двадцати с половиной тысяч до сорока одной тысячи. В сутки. За месяц, допустив выходные в воскресные дни и пару дней дополнительно на ремонт, выходит около семисот пятидесяти тысяч монет. В теории, если все как надо отладить, то, вероятно, до миллиона.

— А сколько людей на ней работать будут?

— В смене по моим прикидкам человек тридцать пять. Один мастер, три подмастерья и рабочие невысокой квалификации.

— Семьсот пятьдесят тысяч монет в месяц… — медленно произнес царь. Эта была едва ли не годовая производительность всех его монетных дворов вместе взятых.

— Но это для дешевых монет. Серебряные нужно будет полировать. И гурт там делать отдельно. Чтобы качественнее выходило. Но тут тоже можно будет что-то придумать.

— Как быстро ты сможешь построить такую машину? — отмахнулся Петр, вернувшись к более насущному вопросу.

— Я⁈ Отец — я не инженер. Я хоть и изучаю сейчас механику, но мне безгранично далеко до инженера. Тем более, что по моим расчетам, чтобы точность работы механизмов выдерживалась, рамы нужно будет отливать из чугуна или даже ковать. Это, — он махнул рукой на листы, — только общая концепция. Идея, выраженная на бумаге.

— Я не это у тебя спрашивал. — холодно и излишне жестко произнес царь.

— Если ты мне дашь должных навыков инженера и несколько опытных, рукастых мастеровых подходящих, и пообещаешь подумать о том, что я ранее про деньги говорил, то… за полгода, думаю, управлюсь. Если в моих расчетах не будет каких-то фундаментальных ошибок.

— Полгода… — покивал царь. — Приступай.

— Отец, ты слышал меня? Мне будут нужны люди и…

— Я слышал тебя, — перебил его Петр. — И услышал.

— Тогда, если позволишь, я еще кое-что про деньги скажу.

— Опять про крестьян?

— Нет. Ты в Англии был в банке Англии?

— Разумеется.

— Тогда ты знаешь, что они выпускают бумажные деньги?

— У нас им доверия не будет. — отрезал Петр. — Дело интересное, но потом к нему вернемся.

— Если выпускать бумажные деньги под твердое обеспечение золотом да серебром, то это позволит решить вопрос с нехваткой крупных монет. Для внутренней торговли оптом.

— Если я говорю потом, значит потом!

— Потом это завтра? — с милой улыбочкой спросил сын.

Царь побагровел.

Заседание на этом и закончилось.

— Ты не кручинься, — тихо произнес Яков Брюс, подойдя к царевичу. — Ему подумать нужно.

— Ты распиши все, как обычно делаешь, — добавил Меншиков, также оказавшийся рядом. — Позже, под хорошее настроение, снова покажем.

— У Петра Алексеевича свои резоны. — добавил Брюс.

— А что, действительно так бы сборы увеличились бы, если в налогах порядок навести? — спросил Александр Данилович.

Царевич глянул на него и с трудом улыбнулся. Воровать из казны было сподручнее, чем по мелочам дергать. И увеличение сборов в нее были напрямую в его интересах.

— Зачем мне врать? Сколько посчитал, то и сообщил. Самое сложное будет заключаться в наведении порядка в сборе налогов и в подсчете точного количества людей. Прятаться будут. Воровать. Укрывать. Мы ведь для них враги. Да и с крепостными что-то делать нужно. Они тормозят все что можно. Их использование что собака на сене — ни себе, ни людям.

— Отчего же враги? — выгнул бровь Меншиков.

— Так грабим, — грустно улыбнулся царевич. — Каждый год грабим. Им что турок, что швед, что мы. Так-то может и выступят, если завоеватель резать их начнет. Но если с умом зайдет… тылы всколыхнутся и загорят.

— Любишь ты… нагнетать… — нахмурился Головин.

— Предусмотреть и предупредить.

— Как это не называй… каждый раз, как тебя послушаешь, в тоску и отчаяние тянет.

— Знаешь, кто самый счастливый человек в мире?

— Кто?

— Идиот. Он просто не знает, что у него какие-то беды и проблемы. Вышло солнышко? Улыбается. А то, что хата сгорела и завтра с голоду помрет — без разницы. Не зря мудрецы древности говорили, что великие знания — великие печали.

— Горе от ума… не иначе.

— Горе не от ума. — покачал головой Алексей. — От ума появляется понимание горя. Без ума то как раз то горе и творится…

Алексей сидел в кресле и думал.

Пить много чая или кофе в силу возраста организма он не мог. Хотел. Но не мог. Сдерживался. Тело то не казенное.

Поэтому он употреблял фруктовые чаи. Вроде тех, что были модными в XXI веке во многих кафе Москвы. Вроде имбирь-лимон-мед или иные сочетания. Он экспериментировал с доступными ингредиентами, подбирая варианты поинтереснее. И пил их.

Кофе тоже. Но не более одной чашечки в день. Да и то — своего капучино на сливках, которое здесь называлось белым русским. Чай тоже пил. Но в столь же небольших объемах. Правда уже без молока. Несмотря на все свои осторожности пить чай с молоком он не мог себя заставить. Для него это было каким-то кощунством над любимым напитком. Помоями. Нет, о пользе он знал. Но вкус… для него он был совсем неприемлем.

Алкоголь тоже хотелось. Но он держался. Хотя для тети Наташи и ввел моду на летнюю сангрию[35] и зимний глинтвейн[36]. В адаптированном варианте, разумеется. Ради сангрии пришлось «придумывать» содовую. Вода, сода, лимонная кислота. Ничего хитрого, но без опытов и напряжения измученной памяти не обошлось.

При этом царевич не жадничал и щедро делился с Натальей Алексеевной своими выдумками. Отчего маленький клуб, собиравшейся у нее, довольно быстро совместился с импровизированным кафе. А напитки, что там подавали, быстро разбегались по остальным состоятельным дворам Москвы. Само собой, обретая местные названия. И даже уезжая дальше. Потому что иностранцы тоже порой заглядывали к царевне…

Отхлебнув фруктовый чай Алексей встал.

Медленно прошелся по кабинету.

И уставился в окно.

Наконец-то ему доставили внушительную партию каучука. Целый корабль. Что-то порядка восемнадцати тысяч пудов[37]. И царевич размышлял над тем, как этим всем распорядится.

Первая мысль — попробовать делать презервативы.

Но он ее отмахнул. Сколько материала уйдет на опыты для того, чтобы научится — бог весть. Да и репутацию «повелителя кондомов» ему получить не хотелось. Хотя, конечно, резиновые презервативы, на фоне льняных и выделанных из кишок, выглядели бы очень выигрышно, давая куда лучше защиту от бушевавшего в те годы сифилиса. И, без всякого сомнения, принесли бы кучу денег. Потому как даже презервативы изо льна или кожи были доступны только сливкам общества из-за дороговизны. А если еще и виагру какую-нибудь начать производить, то и подавно — озолотится можно будет. Но с этим весьма хитровывернутым веществом он даже не пытался связываться. Даже если бы помнил его формулу. Слишком сложное и трудное для синтеза в полевых условиях. Но какой бы был эффект… какие бы деньги… если, конечно, он бы решился переступить через последствия для репутации.

Мда…

Делать плащи «макинтоши»?

Вариант.

Хотя было решительно не понятно — как это все продавать. Что англичанам — понятно. Но ведь они много не дадут, наверное. Да и совсем не факт, что это изделие будет модным. Одежда тех лет плохо сочеталась с прорезиненным плащом. Такая вещь очень зашла бы морякам, особенно в сочетании с вязанными свитерами или иной теплой одеждой. Но опять-таки за нее не стали бы платить много. Во всяком случае не столько, сколько бы дали за модный аксессуар.

Калоши?

Может быть. Но опять-таки имелись сомнения во взрывном успехе начинания. Да, покупать без всякого сомнения будут. Но можно ли будет на этом поднять быстро и много денег? Вопрос. Было бы неплохо действительно наделать калош и, вместе с валенками, применять в России. Потому как ни тех, ни других пока не наблюдалось в здешних «пенатах». Впрочем, это все выглядело благотворительностью. А Алексею хотел нащупать вариант этакой золотой жилы. И заказывая через Ромодановского каучук, он мыслил ее найти. Но потом отвлекся и толком ничего не продумал. Теперь же лихорадочно соображал. Ведь требовалось действовать.

Да, свет клином на каучуке не сошелся.

В теории, конечно, он мог изготовить краску на основе пикриновой кислоты, которую Алексей знал, как сделать «на коленке». Однако связываться с пикратами не хотел. Просто опасался всяких эксцессов. Слишком они были нестабильны и опасны. Да и ядовиты, чего уж греха таить? Особенно в имеющихся у него технологических условиях.

Попытаться создать анилин?

Так он не знал его формулы и даже полного правильного названия. Куда копать? Бог весть.

Искусственные красители действительно были бы золотым дном. Но он ими никогда не интересовался. Так как кроме общих знаний по химии, имел специальные как Шерлок Холмс, только в отделах, связанных со взрывчатыми веществами и ядами. К последним он старался не приближаться из-за ненужных политических последствий. А взрывчатые вещества хоть и выглядели крайне перспективно, но не имели под собой подходящей технологической и промышленной базы. Пока во всяком случае.

Его голову посещала мысль о так называемой парижской зелени — яркой зеленой краски, сделанной на основе соединений мышьяка. Но он и ее знал, как один из ядов. Да, в XIX веке во Франции этой гадостью красили даже детские игрушки. Но когда поняли, что это за дрянь, оставили только для покрытия днища кораблей — морские обитатели пухли и дохли от попыток пробраться через такой лакокрасочный слой, что недурно защищало от обрастания.

Вариант?

Может быть. Очень может быть. Но опять-таки — яд.

Царевич находился не в том положении, чтобы бравировать такими открытиями. Разве что для российских кораблей сделать какой-то состав защитный. Или нет?

В любом случае парижская зелень не решала вопросов с каучуком. А он его уже купил. Хуже того — разместил заказы еще. Отец одобрил те сделки, не сильно вникая. Сын ведь никогда не покупал ничего ради пустой забавы. А вникать самому не хотелось.

Доверился…

И стоил этот каучук немало…

По большому счету куда не кинь, каких-то особых, уникально прибыльных вещей он не мог предложить в ближайшее время. Да, пудлингование. Да, дешевая селитра. Но все это шло на внутренний рынок. И аукнулось бы позже… много позже. А так, чтобы привлечь в Россию много денег из-за рубежа, дабы быстро утолить «монетный голод» и создать запасы для серьезной войны, ничего не подходило. Ведь этот самый «голод» проистекал, среди прочего, и из нехватки золота с серебром. Оно было привозным.

Керосиновые лампы?

Да. Он над этим работал. И у него в расширившейся химической мастерской уже проводили опыты по разложению нефти. Благо, что ее поставки с Каспия стоили очень недорого. Но опять же, чтобы на керосинках заработать требовалось время и достаточно большой объем производства…

— Алексей Петрович, — произнесла тихо вошедшая Арина, отрывая его от размышлений, — к тебе гость.

— Кого там нелегкая принесла?

— Яков Вилимович.

— Опять? — царевич удивился.

На самом деле его в известной степени эти визиты Брюса стали раздражать. В силу профессиональной подозрительности, выработанной за трудовые годы там, в прошлой жизни. Здесь, правда, он в основном, занимался чем угодно, кроме вопросов безопасности. Так сложилось. И приходится выезжать на общем уровне эрудированности, том еще образовании, из будущего, и большим объемом работы. Однако кое-какие особенности профессиональной деформации никуда не делись. А этот «крендель» наведывать к нему стал часто. Слишком часто. Особенно после опыта с электрофорной машинкой…

— Доброго здравия, Алексей Петрович. — произнес отвратительно свежий и бодрый Брюс. — Рад вас видеть.

— Взаимно Яков Вилимович. Взаимно. — излишне сухим тоном ответил царевич.

— Я… мне кажется вы не в духе.

— Есть немного. Сплю мало. Учеба. Опыты. Да еще и отец загрузил так, что голова пухнет. Иной раз хочу напиться как свинья и полежать немного в какой-нибудь канаве пуская пузыри. Но вовремя вспоминаю, что еще ребенок.

— Мысли у тебя… однако… — покачал головой Брюс. — Впрочем, именно из-за этого я и прибыл.

— Отец еще решил мне что-то поручить?

— Он направил меня помочь тебе с монетной машиной. Может быть это будет звучать слишком громко, но лучший в здешних краях инженер. А тут дело государственной важности.

— Понятное дело… — буркнул царевич.

— Все на него дуешься?

— У него земля под ногами горит… а он… — махнул Алексей. — Впрочем, его нельзя судить строго. Он продукт среды в которой вырос. А в протестантской части германских земель крепостничество обычное дело. Ничего дурного они в том не видят. Кукуй же нас как раз в основном выходцами оттуда и заселен.

— А ты разве вырос в другой среде? — улыбнулся Яков.

— У меня особый случай. — отмахнулся царевич. — Хотя, конечно, тут без всякой среды достаточно взглянуть на то, как расцвела экономика Франции, когда в ней еще 1315 году Людовик X отменил крепостное право в материковой части. А посмотри на Португалию? Крохотная страна, владеющая значительной частью мировых колоний. Голландия… Эх… — махнул рукой царевич. — Все это пустое.

— Отчего же. Твой отец не против отмены крепостничества. Он опасается последствий.

— Каждый год промедления будет их лишь усиливать, эти последствия. Сам посмотри. Поместное держание утвердил еще Иван Васильевич в последней четверти XV века. Начав выделять служивым землю и живущих на ней крестьян в пользование. За службу. Нет службы? Нет земли с крестьянами. А что было потом?

— Служба, — пожал плечами Брюс. — Долгие годы службы.

— Если бы. — буркнул Алексей. — Лет за двадцать русская армия деградировала до самого его позорного и отчаянного положения. Потому что дворянам приходилось выбирать между службой и ведением хозяйства. Поэтому и службу несли на отвяжись, и хозяйство находилось в запустении. Тем более, что оно выдавалось отчаянно маленькое. Но это ладно… это мелочи. Самое страшное то, что с каждым кризисом власти дворяне отжимали себе все больше прав и привилегий. Каждый раз, когда царь оказывался в сложном положении, к нему приходили и требовали, требовали, требовали… И вот минуло чуть больше двухсот лет с тех дней, когда это начали делать. И что мы видим? Поместья превратились во многом в вотчины. Старые смыслы утрачены. Служба дворянская, как и прежде, в основе своей бестолкова. А сами они… — ладно махнул рукой Алексей.

— Что они?

— Стрельцы недавно показали, чего стоит такая система. В очередной раз. Деградировав до уровня янычар, что ныне скидывают и ставят султанов по своему настроению. Со стрельцами вопрос решили. Так остались дворяне. В Смуту они себя показали в истинном виде. Думаешь дальше будет лучше? Сначала штаны дырявые, потом самоцветы мелкие. Аппетит приходит во время еды. Так что…

— Ты опасаешься дворянского восстания? — нахмурился Брюс.

— А почему нет? В Смуту они явили свое нутро и постоянно перебегали от одной стороны к другой. Словно перекати-поле. Кто больше им обещал, к тому и бежали. Думаешь, если у отца дела пойдут плохо и тот же Август или Карл предложат дворянам больше вольностей, они его поддержат? Думаешь им есть дело до клятв и державы? — широко махнул рукой Алексей.

— Ты не справедлив к ним. Среди дворян много достойных людей, верных клятве. Настоящих людей чести. Там есть хорошие люди.

— Хороший, плохой… — буркнул Алексей. — Главное у кого ружье. А ружье у них есть. И им даром не вперся сильный царь. Как и крепкое государство. А без сильной центральной власти не получиться добиться высокой концентрации ресурсов. Что, в свою очередь не позволить совершить рывок научно-технического развития. И чем дальше, тем больше это выражено. С каждым новым технологическим укладом требуется все большая масса людей и ресурсов для рывка.

— Технологические уклады? Что сие?

— Это комплексы технологий примерно одного уровня осмысления. Например, возьмем совсем древних людей, что жили охотой и собирательством. Это первый технологический уклад. Как ты понимаешь — возможности очень небольшие. Избытка еды нет. Наука не развивается. Орудия примитивные. Ремесленников нет. Переходим на второй технологический уклад. Это раннее производящее хозяйства. Оно было двух видов. С одной стороны — раннее земледелие. С другой стороны — кочевое скотоводство. Этот уровень уже позволил строить первые города, начать создавать и развивать некоторые ремесла. Потом был третий уклад. Когда произошло адаптация и слияние животноводства с более развитым и продвинутым земледелия. Это дало еще больше прибавочного продукта. И позволило еще больше высвободить людей для ремесел, войны и науки. Сейчас мы находим в четвертом укладе. Использование сил природы и разделения труда. Водяные колеса там и мануфактуры. Дальше идет пятый — механизация производств. Вон, — кивнул царевич на папку, — этим мы с тобой как раз и занимаемся. Механизация даст много однотипной мануфактурной продукции для которой потребуются покупатели. А какие покупатели из крепостных? — усмехнулся он. — Можно, конечно, драться за внешние рынки сбыта. И это будет правильно. Но без крепкого внутреннего рынка державу будет легко опрокинуть обычной блокадой. Приведя к полной разрухе и катастрофе… Крепостные же… это по сути пережиток третьего технологического уклада. Которые и в четвертом-то не нужны уже. Не говоря уже о пятом, в котором они прямо тормозят все что только можно. А дальше? Что там будет в шестом технологическом укладе? Вряд ли отжившие свое социальные институты там пригодятся. Чем дальше мы двигаемся, тем сильнее на наши плечи давят отжившие свое традиции. И тем больше обостряются внутренние противоречия…

— А ты уверен, что успешное развитие требует именно высокой централизации? — спросил Яков Брюс, внимательно, даже слишком внимательно его выслушав.

— У высокой централизации есть свои недостатки. — кивнул Алексей. — Думаю, обсуждать их нет смысла. Они на слуху. И вариант какой-нибудь торговой республики с низкой концентрацией власти и большими правами на местах он действительно хорош. Гибкий, подвижный, адаптивный. Но есть один нюанс, который перечеркивает все. Точнее два. Первый — это защита. Чем больше у тебя денег и иных ресурсов, тем больше соседи хотят их у тебя отобрать. А для борьбы и войны ничего лучше единоначалия нет. Любая же республика — это бардак, в котором невозможно быстро собрать силы в кулак и действовать, не утопая в бюрократии и согласованиях. Это путь к поражению. Второй путь — это большие дела. Пирамиды Хеопса торговая республика бы не построила. Да и Римская Империя по-настоящему выплеснулась за пределы Италии ведомая Цезарем и его последователем.

— Многие считают золотым веком Римской державы классическую республику.

— Блаженные мечтатели. — фыркнул Алексей. — Знаешь, как развалился Рим? Сенаторы и аристократы тянули «одеяло» на себя. Тянули-тянули, тянули-тянули, да и порвали к чертовой бабушки. В восточной Римской Империи август сумел удержать власть и трансформировать ее в монархию. Из-за чего Византия продержалась на тысячу лет больше, став одной из самых долгоживущих держав в истории. Я не зря привел Смуту в пример. Тоже самое же творили. В итоге лишь небеса спасли Россию от гибели. Хотя заплатить нам пришлось непомерную цену… Чем скорее и ловчее мы избавимся от крепостного права и наведем порядок в налогах да сельском хозяйстве, тем быстрее держава обновится. Сам же понимаешь — недостаточно сбрить бороду и надеть парик. Надо вот тут изменится, — постучал Алексей себя по голове. — Да не царю и его окружению, а всей стране. Разруха не в нужниках. Разруха в головах. Там же и дремучесть обитает.

— Пожалуй возразить я тебе на это ничего не могу, — максимально благожелательно произнес Яков Брюс. — Я поговорю с отцом, как и обещал. И постараюсь донести до него всю опасность положения. Но сейчас я прибыл помочь тебе с монетной машинкой.

— Веришь? Руки опускаются что-то делать…

— Верю. Но сделать надо. Даже хотя бы для отмены крепостного права надо. Без должного количества монет ничего не выйдет.

— Разве что… — хмуро произнес Алексей.

Встал.

Подошел к столу.

Взял довольно пухлую папку.

Развязал завязки и подтолкнул ее к краю, где находился стул. А потом сделал приглашающий жест для Брюса.

— Я попытался сделать чертежи механизма. Прошу. Ознакомься. Вероятно, там полная дичь. Повторюсь, я не инженер. Но это набросок и от него удобнее будет отталкиваться.

Брюс молча подошел.

Сел.

И начал просматривать чертежи и эскизы.

— Очень непривычная манера чертить, — заметил он после десятка листов. — Кто тебя учил?

— Никто. — соврал Алексей. Ибо в школе у него было черчение. И кое-что он оттуда вспомнил. Да и потом на заводах много видел чертежей. — Это моя попытка в трех проекциях изобразить механизм.

— Занятно… занятно…

— Ты с такой не сталкивался?

— Никогда. И, признаться, то, что я вижу довольно удобно, хоть и не привычно. Как и разделение тобой общего чертежа механизма и его отдельных частей.

— Ну, хоть что-то от меня полезного… — все также крайне хмуро буркнул Алексей.

— Не говори так. Ты крайне полезен для царя. Просто… ты иногда говоришь такие вещи, к которым он не готов.

— И опасается бунта дворян… бла-бла-бла… я знаю. У него четыре полка хорошей пехоты. Плюс лейб-кирасиры. Он как гнилое яблоко раздавит любой дворянский бунт, если, конечно, его грамотно спровоцировать и не доводить до перитонита.

— До чего?

— До воспаления. А потом и прорыва гнойных масс в самый неподходящий момент.

— Ясно, — усмехнулся Яков. — А почему ты хочешь делать основу монетной машины из чугуна. Чем тебе дерево не нравится?

— Вибрации. Чеканка будет идти интенсивно. Быстрые движения массивных деталей. Если делать из дерева, то нужно сильно снижать нагрузку, просто чтобы станок не развалился. Плюс точность. Из-за вибраций всю машинку будет немало лихорадить. Чтобы это погасить я и хочу поставить ее на крепкое, устойчивое каменное основание. Сделав литую основу из чугуна и остальное — наборное, но тоже из чугуна, пусть и соединенное болтами. Чтобы все было жестко, прочно, массивно, выдерживая вибрации и импульсные нагрузки. Просто чтобы не развалиться. Про качество чеканки отдельная тема. Была бы моя воля я бы вообще всю раму отлил из чугуна. Целиком. С мощными, крепкими стойками.

— Это маловероятно. Слишком сложная форма.

— Поэтому я и хочу разделить ее на несколько частей. Отлить. И собрать на болтах, предварительно отполировав поверхности, чтобы подходили лучше…

Так, время от времени, отвлекаясь на философские и житейские темы, они просидели до вечера. Брюс остался в Воробьевском дворце. А наутро с чертежами выехал к Льву Кирилловичу. С тем, чтобы там отлить станины и крупные детали станков. Алексею же оставалось лишь подготовить площадку и водяными колесами… Ну или не водяными. Да хоть конный привод…

Яков Брюс, как уехал к Льву Кирилловичу, так больше и не заезжал. Поэтому Алексей выдохнул и продолжил заниматься своими делами.

Понятно, что царевич переживал за провал. Поэтому Яков уезжал с копией чертежей. Сам же он их немного доработал и подрядил московские кузницы их изготавливать. Дескать — вперед. Куйте. Каждый свою деталь с довольно жесткими параметрами допусков.

Ему не отказали.

Хотели. Очень хотели. Но не решились.

Дело-то крайне непростое.

За провал дадут по голове. Сильно и больно.

А в случае отказа… тут даже и не понятно, что будет. О том, что у царевича есть досье на каждую мастерскую в Москве, знали все ремесленники столицы. И он мог просто предъявить отцу несколько бумажек, указывая где, когда и на сколько те его обманули. А уж дальше все зависело от настроения царя. И если он окажется не в духе за такое могли и четвертовать… или еще как примучить.

Царевич, правда, ни разу так не делал. Но шепотки ходили — потребуется? Сделает. Сам же останется в стороне с милой улыбкой наблюдать за казнями. О том, как он разделался с Милославскими, в столице до сих пор обсуждали. Со страхом и уважением…

В принципе на такие суровые меры идти было, наверное, и обязательно. Но… Алексей обещал уложиться в полгода и сделать чеканную машину? Обещал.

Инженера ему дали? Дали.

То, что выделенный специалист сбежал или самоустранился вряд ли будет должным оправданием перед отцом. Да и, если честно, царевич не сильно верил, что у Якова и Льва что-то получится с отливкой деталей под раму станков. Точнее с отливкой может и выйдет, а вот с подгонкой — очень не факт. Вот и подстраховывался.

Понятное дело, на монетной машинке свет клином не сошелся. Продумал. Раздал задания. И жил дальше, благо, что и других дел хватало…

Наверное, добрую неделю его не было дома. Мотался по делам. То конный полк, что разворачивали под его патронажем осматривал и… общался с Меншиковым. То проводил время на селитряной мануфактуре, где возникли определенные сложности. То проверял свой маленький печной бизнес, который «пек» походные печи как горячие пирожки. Быстро, много и дешево…

И вот — вернулся в Воробьево.

Прошел первым делом по мастерским и лабораториям. Они все были загружены по гланды. Понятно, Алексей их нагружал иначе, нежели Петр своих людей. Не параллельными проектами, а последовательными. Закончил одно дело? А у тебя там в плане мероприятий еще с десятка два. Или больше. Вперед. Не расслабляться. Сделал дело, копай дальше смело… солнце еще высоко…

Везде он вел себя одинаково:

Глядел журналы опытов.

Смотрел на практические результаты и состояние оборудования.

Считал сотрудников, проверяя сбежавших и выбывших.

Делал себе пометки в блокнот.

Шел дальше…

И вот, наконец, мастерская, что занималась попытками сделать механический ткацкий станок. Его устройство он не знал, имея только понимание — он возможен и точка. Поэтому сюда притащили самый обыкновенный ручной станок. И взявшиеся за работу ребята пытались сделать так, чтобы он работал сам, приводимый в движение вращением входного вала. Шло пока не важно, но шло. Во всяком случае, удалось придумать, как пробрасывать челнок без участия человеческих рук. И теперь они работали над подтяжкой и прибоем нитки после прогона челнока…

Здесь то царевича за изучением журнала дворецкий и застал.

— У тебя там гости.

— Гости?

— Просители всякие. Кто такие не знаю. Некоторые уже дня четыре тебя ждут.

— Ты серьезно? У меня? — удивился царевич. — Сколько их.

— Больше десятка.

— И кто такие? Да разные… но не случживые…

Царевич прошел мимо сидящих в коридоре. Они все встали. Поклонились. И начали что-то было говорить. Но он поднял руку:

— Тихо! — громко рявкнул он, насколько это позволяли его излишне юные глотка с легкими. — По одному заходим ко мне в кабинет, — указал он на дверь. — И рассказываем суть дела.

Далее он прошел внутрь. Заказал у слуги принесли ему кофе. Ну и пригласить первого гостя…

Алексей, хоть и был царевич, но решил ввести практику приемов для частных лиц. По сути, к нему мог прийти даже крестьянин. Даже беглый. Даже преступник. И до тех пор, пока царевич его не принял, его нельзя было никуда выгнать или арестовать. Если, конечно, он соблюдал правила и вел себя прилично.

Здесь был туалет.

Здесь кормили. Причем бесплатно. Хоть и не обильно. Так что можно было подождать какое-то время. Даже несколько дней, поспав на стульях в зале ожидания.

Правда вход был отдельный.

Все-таки это эксперимент.

Отец был поначалу против. Но так как возиться с просителями пришлось бы не ему, уступил. И решил поглядеть, что из всего этого получиться.

Для таких приемов был продуман определенный протокол.

У входа в приемную постоянно находилось два лейб-кирасира. Внутри — у дверей кабинета — еще два. Само собой, их выставляли в случае появления просителей. Если тех было больше четырех, то наряд усиливали.

Перед входом к царевичу гостей инструктировали. Проверяли на наличие колюще-режущего и прочие опасные игрушки. После чего впускали. Алексей хотел «прорубить» вход в приемный кабинет из остального дворца, но пока это еще не сделали. Время…

Внутри кабинета у двери была площадка, отделенная жирной красной полосой, проведенной по полу. Заступать за нее не разрешалось. Она как раз давала примерно метр свободного пространства до стола. Большого, массивного стола, выступавшего естественным барьером.

У дверей внутри — еще два лейб-кирасира, только с палашами на плечо. Обнаженными. Готовыми в любой момент вмешаться. Так что, приглашение «первого гостя» несколько растянулось.

Но, наконец, он вошел…

Это был хлыщ.

Натуральный такой.

Одет по немецкой… нет, скорее как-то французской или еще какой моде. Алексей не силен был в этом вопросе. Почти что не интересовался. Не до того. Ухожен. Холен. Хотя если приглядеть, платье имел несколько потертое. Даже со следами очень аккуратного ремонта. Да и ладони имели какой-то уставший вид. Словно работает он ими, пусть и осторожно да деликатно. Но явно не пером да рапирой. Ногти очень аккуратно и коротко подстрижены. Да и вообще — много признаков, говорящих об определенной мимикрии. Впрочем, если не сильно вглядываться, то можно было бы принять даже за аристократа.

Заговорил этот гость сразу на ломанном русском. Прямо от порога.

— Стоп! — произнес, подняв руку, Алексей. — Латынь ты хорошо знаешь?

— Я учился в Сорбонне, — поклонившись, ответил гость на языке научного и дипломатического[38] общения тех лет.

Это заявление вызывало сомнения. Впрочем, спросить с хлыщом царевич не стал. Учился и учился. Мало ли кто там учится? Главное, что знает латынь. А кроме английского это был один из немногих иностранных языков, который у Алексея шел хорошо и был уже на весьма приличном уровне.

— Какова цель твоего визита?

— Я слышал, что сын русского царя увлекается наукой и хотел бы предложить свои услуги. Я ученый.

— В какой области лежат твои интересы?

— Естественная природа вещей.

— Хм. Ты инженер? Мне бы очень пригодился хороший механик.

— Нет. Увы.

— Неужели химик?

— Я магистр алхимии, — торжественно поклонился хлыщ.

— Вот оно что… — скептически взглянул на него Алексей.

— О! Прошу не сомневаться! Я уже очень близок к получению философского камня! Мне осталось вот столечко до его получения, — показал он пальцам образный «милипусик».

— Допустим. И что ты с ним будешь делать?

— Прости? Я не понял вопроса.

— Я спрашиваю, вот получишь ты философский камень. И как ты его станешь применять?

Вопрос явно поставил в тупик человека.

— Так… известно, как и для чего. Обращение иных металлов в золото, эликсир вечной молодости…

Алексей улыбнулся.

Вроде как по-доброму. Но такие люди ему не нравились. Чутье подсказывало — шарлатан. Или, быть может, пустой мечтатель, одержимый глупыми идеями, а то и откровенными сказками. Хотя просто выгнать было как-то не ловко. Это ведь такая возможность пропадает. Поэтому он решил его немного разыграть. Заодно создав себе определенную репутацию, ведь он точно станет болтать…

— Ну, допустим, философский камень у меня есть. Эка невидаль. — небрежно махнул рукой Алексей. — Но его получение — даже не полбеды. Это так — мелочь. Самое интересное начинается дальше. Как его использовать? Вот как он должен превращать тот же свинец в золото?

— Так сделать из него раствор и макать туда свинец… — как-то ошарашенно ответил собеседник.

— Э… нет… Все не так просто. Эти все макания — обычные шутки-прибаутки. Не более чем приемы, позволяющие не отвращать людей от его поиска. Чтобы не сворачивали с пути и развивались. Он по-другому используется.

— Но… как же… я… — растерялся хлыщ.

— Ты знаешь, что такое атом?

— Я… — несколько завис хлыщ.

— Что, неужели не слышал?

— Аристотель утверждал, что это неделимые частицы, из которых состоит все сущее. — нашелся хлыщ.

Царевич улыбнулся.

Не такой уж и шарлатан. Во всяком случае что-то слышал и читал. Может и правда, учился где-то. Но заход с идей философского камня его продолжал сильно раздражать.

— Вот смотри, — сказал Алексей, доставая чистый лист бумаги. — Это, — нарисовал он шарик побольше и еще один в стороне и поменьше, обозначив траекторию его движения, — чертеж атома водорода. Простейшего вещества. Отрицательно заряженный электрон вращается по своей орбите вокруг ядра из положительно заряженного протона. Есть еще и нейтральные нейтроны, но их в таком простом веществе нет. Это самое легкое и простое вещество во Вселенной. Во всяком случае, представленное в виде атома.

Хлыщ стоял перед столом и растерянно смотрел то на царевича, то на листок бумаги со схемой. И явно не понимал, что происходит.

— Золото и свинец — это тяжелые и сложные вещества. У них много нейтронов и протонов в ядре. — сказал Алексей, нарисовав конгломерат скученных шариков. Часть из них была закрашена, часть — нет. — И электронов на орбитах, уравновешивающих заряд вещества и приводя его к общей нейтральности. При этом золото имеет другой состав вещества, и вот тут. Понимаешь?

— Да, — смело ответил хлыщ, хотя по глазам было видно — ничего он не понимает.

— Чтобы преобразить свинец в золото макания в расплав или раствор философского камня недостаточно. Это друг мой — чушь. Причем не простая, а собачья. Видимо шутник был большим любителем размоченных сухарей. Не удивлюсь, что выдумывал сию потеху в старости, уже будучи беззубым. Но мы отвлеклись. Так вот. Для этого преобразования нужна ядерная реакция[39]. А вот как ее провести — задача.

— Ядерная? — сделал «умный» вид визави, мозг которого явно лопался от напряжения.

— Есть две взаимосвязанные реакции. Ядерный распад и термоядерный синтез. Смотри. Хм. Ты знаешь, как далеко от Земли находится Солнце?

— Я не увлекался астрономией. — тихо ответил хлыщ, впившись глазами в листок. Силясь что-то понять.

— Порядка ста миллион миль[40].

— СКОЛЬКО? — ошарашенно переспросил гость.

— Поменьше, но около того. И заметь — жар долетает до Земли. Знаешь почему? Хотя откуда… — хмыкнул Алексей. — На поверхности Солнца идут непрерывно ядерные и термоядерные реакции, перетекая одна в другую. Вещества распадаются на более легкие, а потом собираются обратно — в более тяжелые. Это выделяет огромное количества тепла… и много фотонов, которые долетая до Земли разогревают ее. Понимаешь к чему я клоню?

— Нет…

— К тому, что реакция распада ядра будет ОЧЕНЬ горячей. Даже если трансмутировать даже совсем немного вещества. Не говоря уже о термоядерном синтезе. Как это сделать на земле? Сложно сказать. Возможно для опытов потребуется адронный коллайдер, что лучше понять природу примитивов. Кто знает? В общем — философский камень — это не такая простая штука, как ты думаешь. Получить его несложно. Только толку? Эликсир вечной жизни, трансмутация свинца в золото… это все россказни болтунов. Секрет скрыт в его названии. Он ведь философский, а не лечебный или еще какой… — улыбнулся Алексей.

Хлыщ стоял в каком-то странном душевном смятении. Переводя взгляд с царевича на листки бумаги, что лежали перед ним. А он там черкал, пока рассказывал. Какие-то схемы, формулы и так далее. В процессе рассказа, просто на автомате. Все что помнил.

Алексей тяжело вздохнул, глядя на это. Демонстративно скомкал листы. И кинул их в мусорную корзину. От чего у бедолаги напротив чуть приступ не случился. Еще немного и он бы прыгнул за ними прямо в корзину.

— А-а-а… протянул он.

— Что такое адронный коллайдер спрашиваешь?

— М? А?

— Это ускоритель заряженных частиц. А теперь ступай. У меня нужды в алхимиках нет. Мне нужны химики, инженеры, в крайнем случае натуралисты и медики.

Тот нервно кивнул.

Скосился на мусорное ведро со скомканными листами.

Нервно сглотнул комок, подошедший к горлу.

Но взял себя в руки. Вежливо попрощался. И вышел.

— Кто там следующий? — поинтересовался царевич у вошедшего слуги.

— Знахарка.

— Серьезно? Лечит запор лицом?

— А кто же ее знает? Но жути нагоняет. — на удивление серьезно произнес слуга.

— Ладно. Давай ее сюда. Поговорим. А этого, что был, накормить и выставить. Вежливо, но решительно.

— Не встречался бы ты Алексей Петрович с этой кикиморой болотной.

— Неужто ведьма?

— Как есть ведьма. Мы ее хотели палками прогнать, да заболтала.

— Прямо вот заболтала?

— Сказала, что в травах сведущая. Слышала, что ты лечебницу при мануфактуре печной открыл. И хочет предложить свои услуги. Вот и уступил. У нас у Фрола зуб болел. Она ему какой-то травки дала пожевать. Боль и ослабла. Оттого и не решились гнать. Если и ведьма, то знающая. Но отец Феодосий с нее велел глаз не спускать.

— Интересно. Прямо натурально баба Яга.

— Может не надо? Боязливо.

— Да ты не робей. Зови-зови. Только вот что — возьми мел, вон там, у доски. — махнул Алексей на деревянную доску для писания, задернутую занавесками. Специально ее поставил, чтобы наброски всякие там делать и бумагу в пустую не переводить. — Взял?

— Как не взять? Вот.

— Тогда прямо по полу рисуй круг вокруг меня и стола. Да смотри чтобы разрывов не было.

— Зачем?

— Замкнутый на полу меловой круг для колдовства глух. Али не знал?

— А… а… — пару раз хватанул воздух ртом слуга пытаясь подобрать слова, но не находил их. Потом кивнул и быстро этот круг нарисовал.

Сам же царевич откровенно ржал.

Внутренне.

Толпа всякого рода шарлатанов и прожектеров пришла по его душу. Что-то подобное он ожидал, но не думал, что так скоро явятся. Да еще и толпой. Впрочем, эта знахарка его заинтересовала. Современная ему европейская медицина пугала Алексея больше, чем эта лесная жительница. В конце концов, она хотя бы в травах разбирается. Что уже не мало. И, возможно, даже пригодится. Да и тот хлыщ полезным выглядел. Не сейчас так завтра раструбит, что у царевича есть философский камень и вообще… Реклама — вещь хорошая. Пусть даже и такая…

Алексей завтракал.

У него на столе был один из стандартных, утвержденных царевичем вариантов. Сначала немного овсянки. Этакое первое блюдо. Потом яичница легкой прожарки, чтобы желтки оставались жидкими. Сосиска. Несколько ломтиков бекона. Чуть-чуть запеченных бобов. Хлеб с маслом. И кофе.

Были и другие варианты, загнанные в сетку двухнедельного меню, но сегодня так сложилось, что подавили именно такой. Вариант английского завтрака. Хотя, если говорить точнее, островного. Так как что-то в этом духе практиковалось у более-менее состоятельных людей во всем британским островам.

— Слушаю, — медленного вкушая овсянку, произнес Алексей, обращаясь к вошедшему к нему дежурному по дворцу.

Тот знал свое дело. Кивнул. И начал доклад.

— За ночь никаких происшествий. Писем или иного не доставляли. В малую приемную никто не приходил. Но посетитель есть. Прибыл только что. Некий Джон Ло. Он предъявил письмо от тебя с приглашением.

— Ло? — Алексей оживившись. — Не ожидал что он так легко и быстро согласится приехать. Впрочем, не важно. Пригласи его ко мне и вели накрыть тут же и для него. Позавтракаем.

— Но… безопасно ли?

— Он не из тех людей, кто кидается с вилками на людей. — усмехнулся царевич. — Приглашай.

Минуты через три гость зашел в помещение.

Ему уже успели накрыть и принести завтрак.

— Я рад видеть ваше высочество… — начал было Джон, но Алексей остановил его.

— Доброе утро. Прошу. — сделал он приглашающий жест к столу. — Не люблю все эти пустые шарканья. Время деньги.

Пара секунд смущения и замешательства.

Ло взял себя в руки. Улыбнулся. И сел на указанное место.

— Не думал, что ваше высочество столь рано встает. — произнес Джон на французском.

— Кто рано встает, тот всех достает. — усмехнулся царевич, отвечая на английском, который неплохо знал еще с прошлой жизни. Хотя и говорил с совершенно незнакомым для местных акцентом. — Я бы и рад поспать подольше, но дела… их, знаете ли, слишком много для столь юного создания.

— Учеба? — несколько опешил шотландец.

— Не только. Разные дела. Хотя… все в нашей жизни это, пожалуй, учеба. Это ведь опыт. Бесценный опыт. Впрочем, это слишком позитивная оценка. Если говорить грубее, то у моего царственного отца даже солдатские блохи трудятся. Кто белье стирает, кто чулки штопает.

— Оу… — недоверчиво произнес Ло.

— Образно выражаясь. Он не любит бездельников. Впрочем, перейдем сразу к делу. Вы кушайте, кушайте. Вас, наверное, интересует, чем вы могли бы быть полезны мне?

— Да. Меня пригласили без какой-либо конкретики.

— Я слышал вы очень успешны в картах.

— Мне везет. — уклончиво ответил Джон.

— Проанализировав часть ваших партий я пришел к выводу, что это не совсем так. Удача вам благоволит без всякого сомнения. Но… мне показалось что ваш секрет не в этом. Вы словно бы описали математически игру. Составили комбинации. И запомнили их. Оттого, когда что-то шло неудачно, пасовали, а когда удачно — повышали ставки. Я прав?

Джон промолчал.

Опытный игрок в карточные игры не выдавать себя лицом, но молчание…

Алексей усмехнулся.

Он точно знал, что Джон Ло именно это и сделал. Когда в прошлом изучал историю финансовых афер — познакомился с этими деталями его биографии. Он сам признался. Сильно позже. Сейчас же этого не знал никто. И, вероятно, его собеседник был немало потрясен тем, что его тайна вскрыта.

— Не переживайте так, — примиряюще произнес царевич, отхлебнув кофе. — Я не считаю это шулерством. Просто одним из способов относительно честного отъема денег. В конце концов что мешало другим поступить также, как вы?

— Если на этот вопрос смотреть так…

— Способность математически описать игру в карты и составить все комбинации — очень похвальна. Это не каждый ученый муж сможет сделать. Даже математик. У вас хорошие аналитические способности. Качественные. Во всяком случае ваш устойчивый успех в картах это подтверждает.

— Благодарю. Если позволите ваше высочество, то… я поражен. Услышать такие рассуждения от столь юного создания… — покачал он головой.

— Юность — это тот недуг, который с годами проходит сам собой. Отрастить пузо и обрюзгнуть лицом я всегда успею. — безразлично произнес Алексей.

— Пожалуй, — улыбнулся Джон.

— Я хочу создать в России банк. Большой крупный банк, который бы в дальнейшем занялся решением сложных хозяйственных задач. С перспективами в будущем превратить его в государственный банк России. И вы, со своими талантами к практическому анализу и комбинаторике отлично подходите на роль его руководителя.

— Оу…

— Неожиданное предложение?

— Весьма.

— Для того, чтобы учредить банк нужен начальный капитал. Не так ли?

— Без всякого сомнения.

— Поэтому нам с вами предстоит его добыть. Относительно честным путем, разумеется.

— Нам?

— Нам. Потому что вы самостоятельно не сможете выйти из схемы без критически неприятных последствий. А я вряд ли смогу выехать «в поля» для ее реализации.

— И что за схема?

— Для начала мне нужно ваше согласие.

Он задумался.

Алексей его не подгонял, молча кушая хлеб с маслом и запивая его кофе.

— А если я не справлюсь?

— Учитывая ваш карточный опыт и склонность к масштабным, авантюрным действиям? Не думаю. Вероятность, конечно, есть. Но можно и в лесу умереть, от свалившегося на голову кирпича.

— В лесу⁈

— Всякое бывает, — пожал плечами Алексей. — Проезжала телега. Уронила один из перевозимых кирпичей в кусты. Дерево, что росло, подняло его вверх, вместе со своим стволом. Удар молнии ослабил этот ствол. Порыв ветра качнул. Кирпич и вывалился. Невероятная история. Редчайшая. Но что мешает ей приключиться? Особенно если кирпич будет не целый, а обломком. Отчего его и бросили, не став поднимать.

— Хм… вы так во мне уверены?

Царевич внимательно посмотрел ему в глаза своим фирменным немигающим взглядом. Несколько секунд он боролся с желанием рассказать ему, что он и так в будущем чем-то подобным будет вполне успешно заниматься. Но сдержался. И ограничился лаконичным ответом:

— Да.

— Тогда я согласен.

— Брать кредиты для создания банка я не хочу. Это влечет за собой определенные нехорошие последствия. Да и не даст мне никто много. А мало… этого не хватит для задуманных мною целей. Я собираюсь играть по-крупному. Раз денег никто не даст, то их нужно взять. Отняв относительно честным способом. Для чего вам нужно будет выехать в Голландию.

— Потому что там много денег?

— Да, но не только. Вы, верно, слышали о том, что грядет большая война в Европе?

— О ней не слышал только совсем уж глухой.

— На текущий момент все складывается таким образом, что Швеция примет сторону Франции. И удар ей будет наносится по Голландии.

— Вы в этом уверены?

— Как можно быть уверенным в будущем? Нет, конечно. Карл может внезапно скончаться, погибнув при своем очередном выходе на медведя. И тогда Швеция вообще никуда вступать не будет. Но, если судить по всем известным мне раскладам, Карл сейчас склонен поступать именно так. Он жаждет воинской славы, поэтому рвется в бой. В какой угодно. А для войны ему нужны деньги, в то время как у него в казне пусто. Если выступит за Габсбургов, то Англия и Голландия будут ему платить. Но сколько? Если же он выступит за Францию, то сможет, нанеся поражения Англо-Голландским войскам, войти в Голландию и взять столько, сколько унесет. Мы же… — усмехнулся Алексей, — делаем все, чтобы он не отвлекался.

— А он разобьет Голландию?

— Карл гениальный тактик, одержимый войной. В итоге, как и Густав II Адольф он, вероятно, погибнет и все потеряет. Но поначалу будет творить чудеса. Поэтому, если он вступит в войну, то сделает это на стороне Франции. А вступив — атакует Голландию и с большой вероятностью сможет ее разбить, а потом и разорить.

— Но… как мы тогда выудим деньги из Голландии?

— Мы должны спешить. — улыбнулся Алексей.

После чего поведал ему классической финансовой пирамиды. Вроде «МММ», только адаптированную под местные реалии.

— Как ты понимаешь, у такой пирамиды есть слабое место. Она живет и приносит прибыль вкладчикам до тех пор, пока в нее приходят новые. Если приток новых вкладчиков истекает или замедляется — начинается крах. Причем крах безусловный. Его никак нельзя остановить или предотвратить. И в таких пирамидах самое важное — вовремя выйти из игры. Для чего нам Карл и нужен.

— Разоряя Голландию он заметет следы?

— Да. Можно будет развести руками и указать на него, как на виновника разорения компании. Ведь компания выполняла свои финансовые обязательства, пока не пришел Карл.

— Занятно… — загадочно улыбнулся Ло.

— Нас с вами в этой истории интересует два момента. Первый заключается в том, что обманутые вкладчики не любят себя таковыми считать. И винить будут не нас, а того, кто не дал им получить сверхприбыль. Такова природа человека. — развел руками Алексей. — А второй — это легализация денег. Если ты останешься сам по себе, то рано или поздно к тебе придут. Это вкладчики будут винить шведов. А королевские судьи — нет. Рано или поздно они разберутся что к чему и конфискуют все твое имущество для погашения долгов. Дабы погасить раздражение вкладчиков. Хотя бы частично. Поэтому важно будет не просто вовремя выйти из игры, вывозя деньги, но и оказаться там, где до тебя не доберутся. Именно по этой причине тебе нужна Россия.

— А в России не достанут? У вас большая торговля с Голландией. Меня могут отдать на растерзание, если купцы надавят.

— Крах компании произойдет не естественным путем, а из-за вмешательства форс-мажоров. Войны. Да и законов это никаких не нарушает. Так что потребовать твоей выдачи они не смогут. На основании чего? Им там что-то показалось? Пускай крестятся.

— Но деньги то я вывез в Россию. Скажут, что украл.

— Для этого незадолго до выхода из игры наши подставные вкладчики скинут свои акции. И вывезут деньги домой для участия в учреждении банка. Сколько там чего конкретно приехало — не проверишь. Миллион талеров или десять? Иди — посчитай. Особенно если они уже будут вложены в банк. Ты для них останешься чистым. К тому же они будут вынуждены, скорее всего, привлекать Россию на свою стороны в этой войне. И ругаться по таким пустякам не станут. И это не говоря о том, что если ты привезешь в Россию обозначенные деньги и создашь банк, то мой отец им не отдаст. Даже под угрозой войны.

— Даже так? — усмехнулся Ло.

— Даже так…

Еще немного поговорили. Обсудили дела и участие русских представителей в запуске местного филиала «МММ». Что, дескать, вложатся одними из первых. Чем и спровоцируют взрывной рост схемы. Еще какие-то детали. После чего Алексей уехал в Преображенское — к отцу, на совещание, а Джон Ло остался в Воробьевском дворце прикидывать математическую модель пирамиды. Ну и варианты маскировки ее деятельности…

Босфор приближался.

Легкий туман делал его силуэт расплывчатым.

Торговый корабль Великой Порты спешил туда… рвался. Но не успевал. Ветра почти не было, да и тот дул не туда. Поэтому русский галеас на веслах уверенно его нагонял.

Минута.

Десятая.

Корабли вышли на дистанцию уверенного артиллерийского выстрела. Но русские пушки молчали. У турок же их просто не имелось. Корабль специально облегчали, чтобы улучшить ход. Как раз для таких случаев.

Пятнадцатая минута.

Турки начали стрелять из ручного огнестрельного оружия…

Ба-а-а-а-х!

Прозвучал с галеаса ответный залп. Но куда более басовитый. Он просто развернувшись бортом, ударил картечью из своих малокалиберных пушек. Дальней вязаной картечью. Что оказалось куда как действеннее огня из мушкетов и фальконетов.

Несколько гребков в длинными веслами.

И галеас выровнялся на курсе.

Еще несколько гребков.

И он, повернувшись другим бортом, дал второй бортовой залп. Тоже картечью. Благо, что во время погони зарядили оба борта, подготовившись.

После чего русский корабль выровнялся на курсе и пошел на сближение. Потому как торговец замолчал. Даже те, кто выжил старались лишний раз не отсвечивать, опасаясь новых картечных залпов…

Шлюпка торговца оказалась разбита.

Однако это не мешало людям тихонько выпрыгивать за борт. Предварительно скинув в воду бочку или что-то аналогичное, дабы держаться за нее, пытаясь доплыть до берега. Вон он уже — рукой падать. Всего каких-то несколько километров.

Холодно.

Но какая была альтернатива?

Встреча с пиратами… то есть, благородными каперами?

За год жути они уже успели нагнать. Так что всякий, кто еще был цел, постарался спасти. Надежды немного. Все-таки вода не «парное молоко». Но тут, на борту, их не было вовсе. Во всяком случае слухи говорили именно об этом…

— Опять эти придурки в воду сигают, — буркнул капитан Ред.

— Будем собирать?

— Не успеем. — недовольно проворчал пират, слегка поежившись от случайно залетевшей за шиворот струйки прохладного ветерка.

Ему то как раз пленные матросы были очень нужны. Потому что без них приз буксировать к Керчи выглядело довольно непростой задачей. Ведь где-то тут могли рыскать османские корабли. Боевые корабли. Связываться с которыми не хотелось. А передавать часть своего экипажа на приз означало ухудшить маневренность и ход корабля. Особенно сейчас, когда без весел толком и не уйти.

Сблизившись кинули кошки.

Притянули приз.

Борт к борту.

Забрались внутрь.

Разоружили выживших и собрали трофейное оружие. Все. Включая кинжалы и бытовые ножи.

Капитан Ред тоже вступил на борт захваченного торговца.

Оценил экипаж.

Картечью его, конечно, приложило сурово. Вон — фальшборт местами выломан буквально. Тяжелая дальняя картечь — серьезный аргумент. И сам шарик немаленький. И дерево ломает добро — вон сколько щепок на палубе. Ну и в людях. Многих зацепило. В основном по мелочи. Но и легкое ранение — это ранение. Тем более деревянной щепкой, которую замучаешься вытаскивать.

— Хреново… — буркнул капитан.

Этих ребят вряд ли бы хватило для увода приза. У многих ранены именно руки и ноги, так что они казались бесполезными.

— Грузим? — спросил командир казачьего отряда — этакой импровизированной морской пехоты, что стояла при галеасе постоянно. Само собой — охочих. Из донских казаков. Которые в основном как абордажная команда использовались.

— Что там у них? Иди погляди. Может и грузить нечего…

Тот оправился в трюм.

Торговый путь от Константинополя до Трапезунда был лакомым местечком. Здесь много всего интересного возили. В первую очередь, конечно, персидские товары и, отчасти, индийские. Так что редкий корабль был пустышкой. Рыболовы встречались. Но их каперы уже научились отличать. Благо, что Петр Алексеевич снабжал своих удальцов хорошими подзорными трубами. Лучшими, что ему удавалось закупать.

Исключением из правил не был и этот корабль.

Не очень большой.

После начала веселья пиратов на Черном море турки старались грузы на небольших и быстрых судах. Шансов проскочить больше. Вот и тут была умеренных размеров «скорлупка», забитая тюками с шелком.

Лучше бы, конечно, специями. Но капитан Ред не привередничал. В конце концов, брать торговцев под самым Константинополем риск. И не малый. Поэтому шелк выглядел даже в какой-то мере предпочтительнее. Не такой тяжелый. Легче уходить.

Перегрузили.

И теперь рыскали по торговцу в поисках мелочей. Забирая не только монеты и украшения, но и прочие ценные вещи.

— Галера! — крикнул наблюдатель.

— Все на борт! — рявкнул капитан, прекрасно понимая перспективы встречи с полноценной боевой галерой. Уж что-что, а у столицы османы держали часть кораблей в хорошем состоянии. С полным комплектом пушек. Да и ударная сила галеры была совсем не в них…

Моряки быстро покинули захваченного торговца.

Расцепились.

И оттолкнулись веслами.

Ни поджигать, ни топить торговца не стали. В надежде на то, что галера тут немного задержится. Шанс был небольшой, но он был.

После чего пираты развернулись и на веслах, распустив дополнительно паруса, стали отходить, держась так, чтобы между их галеасом и османской большой галерой находился дрейфующий торговец. Большой пользы это не несло. Но мало ли?

Впрочем, капитан Ред не переживал.

Солнце уже было отнюдь не в зените, уверенно уходя к горизонту. А значит скоро вечер. До темноты его не догнать. Ветер хоть и был слабым, но был. И мал-мало давал хода. Моряки же, меняясь, налегали на весла. Так что ход у галеаса хоть и уступал тому, что развивала большая галера, и сильно из-за загруженности шелком, но его вполне хватало, дабы та не догнала его до темноты. Для чего, кстати, и торговца оставили. Выиграть по случаю лишнюю минутку. А там, по темноте, капитан Ред потушит огни и отвернет, резко меняя курс… и ищи ветра в поле. В море, то есть.

Обычно он так близко к Босфору не приближался.

Но…

Замучавшись ловить торговцев, что короткими перебежками передвигались от одного порта к другому, вдоль южного берега Черного моря, капитан Ред решил ловить их там, куда они обязательно придут. В конце концов им всем требовалось в Босфор. Торговля то международная. И персидские товары везли в Средиземное море…

Алексей спал.

Задремал прямо в кресле, в кабинете, во время работы. Все-таки молодое тело царевича довольно быстро уставало. И такие случаи с ним приключались довольно регулярно.

Ему снился дом. Тот, старый дом. Дни покоя и тихого, семейного счастья. Уставшая, но добрая улыбка жена. Карапузик, весело и задорно смеющийся. Здоровая молодость, полная надежд…

Такие сны случались. Редко, но случались.

Наутро, правда, он испытывал отчаянную тоску.

И боль.

Ведь там их всех потом убили.

Да, враги. Но легче от этого не становилось.

Мог ли он бы быть осторожнее? Мог ли избежать такого финала?

Он много раз задавался этим вопросом. Но не находил ответа. Нередко приходя к парадоксальным или радикальным идеям. Впрочем, даже в этом случае он всегда останавливался на мрачном финале.

Нагнетал.

Понятное дело, нагнетал.

Но эти мысли вгоняли его порой в черную тоску…

— Алексей Петрович! Алексей Петрович! — донеслись сквозь сон до него слова. — Алексей Петрович!..

Сон рассыпался, оставив после себя только горькое послевкусие безнадеги.

— Что случилось? — мрачно спросил царевич.

— К тебе Яков Вилимович пришел. Очень принять просит. Ты уж извини, что разбудил. Сам же приказывал, ежели кто важный придет — будить, коли задремлешь.

— Все хорошо. Не переживай. Зови его.

Ждать гостя не пришлось долго. Он стоял за дверью и почти сразу вошел.

— Рад тебя видеть, — устало произнес Алексей.

— Рад? — удивился тот. — Что-то случилось?

— Просто устал.

— Смотри что я принес.

С этими словами он выложил на стол четыре номера ежемесячного научного журнала Philosophical Transactions of the RoyalSociety. Того самого, который курировал Исаак Ньютон.

— Неплохо, — кивнул царевич. — На днях полистаю. Там есть что-то интересное? Или очередные споры про флогистоны с эфиром?

— В каждом номере — статья от твоего имени.

— Что, прости?

— Статьи о твоих изобретениях.

— Но я их не писал.

— Одну написал сам Исаак. Про энергию, которую ты вывел как следствие из его исследования. А три другие — уже я. Про нужник с водяным затвором, который избавляет помещение от дурных запахов. Про маленькую походную печь. И про защиту высоких зданий от молний.

— А… почему ты мне об этом ничего не сказал?

— Исаак, когда удостоверился, что это не шутка, попросил меня помочь и подготовить публикации. Мне было не сложно. Зачем тебя беспокоить? Исаак лишь дополнил статьи своими комментариями. Например, защиту от молнии он уже применил и проверил. Устройство той машинки, которую ты для создания маленьких молний, в статье тоже приводится.

— Это лестно… — покивал царевич.

— Твой отец в восторге! Благодаря этим статьям популярность царского дома в Европе высока как никогда. Царь корабел. Сын ученый. И вас роднит практичность изобретений. Они все очень приземленные и материальные.

— Хорошо. — безразлично ответил Алексей.

— Ты не рад?

— Я очень устал.

— Отец просит тебя принять участие в работе Лейбница по устройству Академии наук.

— Ты меня не услышал? Я очень устал.

— Это не займет много времени и сил.

— Это уже занимает время, которое я мог бы поспать.

Брюс не уступил.

Они немного поспорили. И сошлись на том, что Яков запишет измышления царевича. А тот будет лишь номинально включен в будущую Академию. Для веса.

— Если честно, я иной раз задаюсь вопросом — о какой Академии наук может идти речь, когда у нас нет ни одного высшего учебного заведения. Имеется Славяно-греко-латинская академия. Но это больше семинария духовная, что полноценная академия.

— Лейбниц говорил тоже самое. Он настаивает на преобразовании этой академии в Московский университет по германскому образцу.

— А по германскому образцу, это как?

Брюс рассказал.

Царевич немного подумал. После чего предложил встречно свою версию организацию ВУЗа как систему тематических кафедр. Эта математики, эта химии, эта механики, эта иностранных или там древних языков и так далее. Образование же осуществлять по специальностям, объединенных общим профилем в факультеты. Сами же специальности собирать как гирлянду из курсов, читаемых преподавателями разных кафедр. Ну и само-собой он видел обучение не только в лекциях, как было в те годы почти повсеместно, а в дополняющих их семинарах, производственной практике, а также курсовых и дипломных работах.

Казалось бы — обычно и тривиально.

Но ничего такого еще никто и нигде не применял.

Подобная система начнет складываться только в середине XVIII века на континенте. И оформится окончательно только в XIX веке. Сейчас же слова Алексея звучали весьма… диссонансно. Впрочем, Яков Брюс его предложения записал. С пояснениями, так как у него самого вопросы возникли. И удалился, видя, что несмотря на приказ царя, он явно перегибает палку. Царевич едва ли не падал от усталости…

— Стой! Куда прешь! — окрикнул молодого парня сторож на воротах печной мануфактуры.

— Так я к дядьке.

— Какому еще дядьке? Не видишь — мануфактура тут.

— Посторонним вход воспрещен. — добавил второй сторож, впрочем, не вставая с лавки в глубине сторожки.

— Так я же к дядьке… какой же я посторонний?

— Ты тут работаешь? Нет. Значит посторонний.

— Так это…

— Как звать дядьку?

— Афанасий Демьяна сын. Из-под Твери мы…

Минут тридцать крестьянский подросток пререкался у дверей мануфактуры. Не столько он великой смелости, сколько от отчаяния. Дома голодно. Всех не прокормить. С трудом дошел до Москвы. Изможденным. Еды и денег вернуться уже не оставалось. Да и одежды теплой. А снег уже скоро и ночью случались заморозки. Ему попросту больше некуда было идти. Разве что на тот свет.

Впрочем, охрана его все равно не пустила.

Жалость жалостью, а служба службой. Уж что-что, а как Алексей Петрович относился к нарушению режима они прекрасно знали. И рады бы парня к дяде пропустить, да нельзя. И дядю его отвлекать тоже не стали. Он работал. У него были нормы выработки. И если он их не выполнит, мог получить «по шапке».

Поэтому паренек так и остался у ворот.

Ждать.

Разве что чаем горячим его напоили, видя, что не уходит и совсем продрог. Из жалости. Точнее не чаем, а травяным отваров. Его на проходной держали в прохладное время в достатке, регулярно подновляя и подогревая.

Часа через три на мануфактуру потянулись рабочие — новая смена. И паренек ее внимательно изучал — искал, нет ли там дяди. Но его не встретилось.

Полчаса.

Старая смена сдала работу новой. И двинулась на выход. Отдыхать. Тут-то паренек дядю и приметил.

— Степка? Ты чего здесь? — удивился Афанасий.

— Так… это… мамка к тебе отправила.

— Ко мне?

— Батя умер. Совсем тяжело стало.

— Давно умер? — помрачнев лицом, спросил Афанасий. Как-никак брат он ему был.

— После жатвы. Надорвался.

— Ясно. Пойдем…

Идти было недалеко.

Рядом с мануфактурой Алексей уже успел выстроить маленький жилой квартал из однотипных, двухэтажных кирпичный зданий. Там-то рабочие и жили. И не только они.

Передохнули.

Пополдничали. Благо, что дядя не бедствовал. Во всяком случае по меркам деревни. И кашу свою сдабривал салом. Не так, чтобы обильно. Но кусочки иной раз попадались.

— Уметь-то что умеешь?

— А что скажут делать, то и буду. Все умею!

Афанасий головой покачал.

Ответ задорный, но пустой. Впрочем, с собой он его к заводу прихватил на будущий день. Выйдя загодя, чтобы до начала смены дойти до управляющего.

С дядей парня пропустили. Но выделив охранника. Да и то — не сразу. А после уговоров, что де — устраиваться на работу идет сей дельный паренек…

— Ты ведь знаешь — у нас лишних мест нет. — хмуро ответил управляющий.

— Так может еще куда? У Ляксея Петровича разве дела не найдется? Паренек то смышленый. Даже до десяти считать умеет.

— Удивил… ой удивил… — саркастически усмехнулся, ответил управляющий.

— Сам научился. Кому там в глуши его учить то? Так что ежели в школу при заводе пойдет — в миг освоит. Испытай, Прохор Андреич. Смышленый. Ей Богу! — перекрестился Афанасий.

— Как ты тут оказался? — поинтересовался управляющий.

— Так дошел.

— Из-под Твери? Сам?

И парень пустился в подробное описание своих приключений. Рассказывая детально и без украшательств весь свой путь. Буквально по дням.

В целом — уныло.

Даже скучно.

Однако управляющий обратил внимание на внимательность и память. Этот паренек сумел запомнить столько всяких деталей и без лишней путаницы их пересказать. Полезное качество. Весьма полезное. Не каждый смог бы также.

— Ладно. Пусть у тебя пока поживет. Недельку. Я попробую что-то узнать.

— Благодарствую! Благодарствую Прохор Андреич! Век обязан буду!

— Ступай. Скоро смена.

— А ежели не найдется места? — тихо спросил Степка.

Управляющий задумался.

Немного пожевал губы и ответил:

— Так отправим самого к царевичу. Он ведь прием ведет. В Воробьевом дворце, что за рекой. Вдруг сможет заинтересовать.

— Так как же?

— А вот так. Он, сказывают, и крестьян, и даже беглых у себя принимает. Сделает что али нет — то не угадаешь. А выслушать выслушает.

— Так может мне прямо сейчас и пойти?

— Иди. — пожал плечами Прохор Андреич. — Охране у дворца скажешь, что я тебя отправил. В малую приемную. Так даже лучше будет…

 На улице мела метель.

Ветер. Снег. Даже какой-то вой иногда проскакивал.

Алексей кутался в шубу, поглядывая с опаской за окно кареты. Не из-за звуков, ясное дело. А предвкушая выход из нее. В этот весьма специфический водоворот из замерзшей воды.

Не так, чтобы это было страшно само по себе, сколько в голову лезли мысли об отсутствии лекарств в этой исторической местности. Точнее они были. Но по действию не сильно отличались от заячьего помета, от которого, как известно, мрут, ну а те, кто выживают, те до старости живут…

О том, что вот там, снаружи сиди извозчик и как-то перебирая лапками коней движется отряд лейб-кирасир думать не хотелось. Все-таки это были его люди…

Была бы его воля — носа на улицу не показал.

Но отец приказал.

Впрочем — доехали. Вот она — Сухаревская башня.

Он вышел из кареты — возка, разумеется, на полозьях которого размещался кузовок каретного типа. И направился внутрь, а потом наверх. К Брюсу. Только зачем — не ясно. Лейб-кирасиры и извозчик должны были укрыть лошадей под навесом и разместиться на первом этаже…

Зашел.

Поднялся.

Поглядывая в окна, где крутилась какая-то безумная кутерьма из снега. Отчего ощущения казались какими-то апокалиптическими.

Слуга, что ждал его приезда, шел впереди, забираясь все выше.

Наконец, они остановились у двери. В общем-то самой обычной.

Сопровождающий постучался как-то хитро.

После чего приоткрыл створку, пропуская царевича. И плотно прикрыл.

Небольшое помещение.

Занавески.

Свечи.

Большой стол, окруженный девятью стульями с высокими резными спинками. На нем скатерть с очень подозрительным узором. Во всяком случае символы, изображенные на ней, наводили на дурные мысли.

Два стула стояли свободными.

Остальные занимал сам царь Петр Алексеевич. Его правая рука — Меншиков Александр Данилович. Яков Вилимович Брюс — ученый потомок шотландских королей, обеспечивающий научно-техническое сопровождение задумок царя. Рядом Фарвасон Андрей Данилович — математик, шотландского происхождения, сподвижник Петра и правая рука Брюса. Федор Матвеевич Апраксин — главный из сподвижников Петра в морских делах. Далее рядом сидели князь Михаил Михайлович Старший из рода Голицыных и Борис Петрович Шереметьев. Эти, будучи сподвижниками Петра, занимались армейскими вопросами. И именно их Алексей чаще всего видел в качестве наблюдателей за военными учениями и устроениями после смерти Патрика Гордона.

Кстати Гордон и Лефорт тоже тут присутствовали. Ранее. До своей смерти, как он позже узнал. И свободные кресла были как раз их.

— Доброй метели, — поздоровался с ними царевич.

— Доброй, — улыбнувшись, произнес Брюс.

Остальные степенно кивнули.

— Отец, зачем ты меня сюда пригласил? — поинтересовался Алексей, в силу своей паранойи восприняв сие мероприятие как некий суд. Подумав, что им как-то удалось докопаться до правды. И вот теперь — начнется самое интересное.

— Мы хотим, чтобы ты вступил в наше общество, — опять вместо отца ответил Брюс. — Нептуново общество.

— Срамота!

— Отец, ты только вернулся в Москву. — покачала головой Евдокия. — К чему такие резкие слова?

Федор Аврамович скривился. Видеть свою дочь в немецком платье ему было неприятно.

— Неужели ты хочешь, как можно скорее отправиться обратно? А ведь Леша так старался…

— За языком следи! — рыкнул отец. — Распустилась тут!

— Тебе бы переодеться.

— Мне⁈

— Ну не мне же. Или ты хочешь встать поперек двора и царя?

— Девчонка… — прорычал Федор.

— Царица, отец. Царица. И мать наследника престола. — с нотками металла в голосе произнесла Евдокия. — Время теремов прошло. Садись. Переведи дух. Кофия отведаешь?

— Я сию дрянь богопротивную пить не стану.

— Отчего же богопротивную? Это просто отвар зерен одного дерева. А все сущее, если ты забыл, создано Всевышним. В том числе и деревья, и зерна их. В наши дни за такие слова можно и получить? Думай, что говоришь.

— Дерзкая больно стала. — буркнул Федор Авраамович, садясь рядом.

— Ты еще с внуком не разговаривал, — улыбнулась дочь.

— Что, в отца пошел?

— Слуги.

— Что слуги?

— Следи за тем, что говоришь. Вокруг слуги. Али ты хочешь сказать, что в отца ему негожее дело идти? Или жаждешь уже завтра с Петром объясняться или того хуже — с Федором Юрьевичем.

— Мало ли что болтают слуги…

— Что они болтают — одно дело, а что ты — другое. Донесут. Тебе придется оправдываться. Ныне за всеми уважаемыми домами Ромодановский присматривает и Леша.

— Леша?

— Внук твой. Если ты хочешь знать, о чем кто болтает по домам да кабакам — спроси у него. Даже Федор Юрьевич не так хорошо сие ведает.

— Что ты несешь?

— Внук твой сильно повзрослел. Вон — даже в отдельной резиденции сам живет. Али не слышал?

— Слышал я, что одержим он.

— От кого же? Что молчишь? Нет, ты скажи. А лучше напиши. И передай Федору Юрьевичу.

— Ну ты и стервь стала… — покачал головой Федор Авраамович.

— Отец, возьмись за ум. Твое кривляние доведет до того, что тебя обратно вернут в глушь. Где ты и сгинешь. И это при везении.

— Больно мне все это видеть… — махнул он окрест рукой.

— Ваську то Голицына возвернули.

— Ваську?

— Внук твой постарался. Он и тебя возвернул.

— Для чего? Мучать?

— В делах помогать.

— Да какие у него дела? — махнул рукой дед.

— Полк Бутырский в отменное состояние привел. Ныне по его образцу все московские полки готовят. Даже потешные. Дорогу великую от Новгорода до Воронежа почти достроил. Летом нынешним завершит. Мануфактуру поставил, что ладные малые печи железные для походов изготавливает. Для нас, для Лопухины селитряную мануфактуру поставил и дела там наладил. Отчего племянник твой у Петруши в уважении великом. Селитра славная, лучше заморской и много ее. Льву Кирилловичу подсобил с заводами Каширскими, удумав способ переделки свинского железа в доброе и быстрое. Полком конным ныне занимается. И прочее. Отец его совсем не жалеет…

— Дивное ты говоришь. Ему же одиннадцать лет всего.

— В конце месяца будет. Да.

— Тем более. А дел ты перечислила — на троих много.

— Он стал иным после странного события в Успенском соборе. Повзрослел разом. Вошел туда ребенком. Вышел старцем. Владыко сие чудом назвал. Но просил о том не болтать прилюдно. Чтобы Леша не возгордился и не утратил запал.

— Чудо… это вот эти немецкие платья чудо?

— Ты, отец, глава рода, как говорит Леша, воинской аристократии. Как ты мыслишь в бой вступить в такой своей одежде?

— Так на бой я сменю ее.

— Так если он прямо сейчас? Вон — минута и за саблю хвататься надо али за пистоль? Брат твой задумался во время бунта Софьи. Крепко задумался. И переоделся. Ибо воинская аристократия должна быть готова к бою всегда.

Федор Авраамович пожевал губы.

— А вот такая одежда, — кивнула она на отца, — она для тех, кто тихо живет в сералях. Просто как украшение или театральная декорация. Не как воин.

— Как будто в немецком платье удобнее.

— Удобнее. Хотя Леше кое-какие детали немецкого платья не по душе. Он больше любит сапоги, чем туфли. В чулках и туфлях удобно ходить по городу. Но для воинской формы он сапоги более ценит. Да и вообще — мешает мадьярское с немецким. Видел, как Бутырский полк ныне одет?

— Откуда? Я только приехал.

— Вот глянь. Впрочем, немецкое платье все одно лучше боярского пригодно для войны.

— А польское? Оно у него не в почете?

— Али ты забыл какие там рукава? Леша зовет такие платья скоморошьими. Воин должен и в миру быть воином. А что дворяне, что бояре по его размышлению — воинское сословие. А царский дом тем паче. Посему всякие наряды, что мешают при нужде выхватить клинок и добро драться он почитает пустым баловством.

— Скажи на милость… учитель выискался… — покачал головой Федор Авраамович.

— У нас тут две дуэли были. Внука твоего хотели поругать. Так хулителя одели в боярские одежды и выставили против строевого офицера в немецком платье.

— Насмерть?

— Насмерть. — кивнула Евдокия. — Потом второго, что выступал, также. При большом стечении обстоятельств. Ныне противления новой одежде и нет. Кроме того, она не русская, а турецкая. Что дело зазорное для православных.

Федор Авраамович скривился.

— Может быть кофий?

— Да не хочу я эту горькую гадость пить, — отмахнулся отец.

— Внук твой удумал новый способ варки. Вкусно. Попробуй.

— Удумал?

Царица хлопнула в ладоши несколько раз.

В помещение заглянула дежурная служанка.

И уже через пять минут Федор Авраамович осторожно отхлебнул из чашечки сладкий капучино на сливках.

— Дивно… — почмокав губами, произнес он. — Никогда бы не подумал, что кофий такой вкус будет иметь.

— Вот. А ты мне на слово не поверил.

— Каюсь. Поспешил.

— Леша тебя не просто так возвернул из Тотьмы. Помощь ему твоя нужна.

— И в чем же?

— Дела по дороге он уже в основном закончил. Там токмо мосты осталось поставить некоторые. Летом должны управиться. И без него. Там уже все налажено. Посему по весне он собирается ставить две мануфактуры пороховые. Для мушкетного и пушечного зелья. И хотел тебя просить над ними встать.

— Так я в этом ничего не смыслю.

— Так и не надо. Он как на селитряной мануфактуре все наладит, а от тебя только пригляд будет нужен. Мыслит он, чтобы в руках Лопухиных вся выделка зелья огненного сосредоточилась. Через что и укрепилось их влияние.

Дед промолчал.

Думал.

— А справится? Сама сказала — дел на нем много.

— Справится. Но ему нужны помощники. Ему нужен ты. Чтобы весь род Лопухиных к делу приставить. Без твоего веса сие непросто. Петр Авраамович, брат твой, совсем плох. Уже и на улицу редко выходит. Без тебя род расколется. Не всем сии забавы с мануфактурами по душе.

— Мне нужно подумать.

— Подумай. Заодно переоденься. Не наводи тень на плетень.

— Ты поминала покойного Адриана, — чуть подумав, произнес Федор Авраамович и перекрестился. — Земля ему пухом! Ты не знаешь, отчего тянут с выбором нового?

— Все очень сложно, — нахмурилась Евдокия. — Петр поставил Стефана Яворского местоблюстителем престола поелику симпатии. Славный он проповедник. Искусный. Но, насколько мне ведомо, муж вынашивает планы окончательного искоренения дел Никона.

— Как это? — нахмурился Федор Авраамович.

— Никон же мыслил церковь превыше царства. За что и попал в опалу и был судим. Федор Алексеевич ему симпатию выказывал. Да и Алексей Михайлович пытался примириться, даже закрыв Монастырский приказ[42]. Петр же ныне не только о возрождении приказа помышляет, но и желает вовсе от патриаршества отказаться. Оставив Синод священный из архиереев, словно служивых при себе. Дабы более в споры о власти не вступали.

— Экая поруха! Его же проклянут!

— Леша тоже так мыслит. И убеждает отца патриаршество сохранить. Так что спор идет… и торг.

— И о чем же торг?

— Сынок предложил сохранить церкви автономию и патриаршество, но деньги со всех имений и держаний собирать в казну, словно бы то были средства, собираемые с царевой вотчины. Через возрожденный Монастырский приказ. И уже оттуда направлять на дела церковные. Но на усмотрение Петруши…

По сути Леша предложил возобновить практику времен Алексея Михайловича, которую усилиями сторонников Никона, среди которых был и царь Федор Алексеевич, уже к 1689 году свели на нет. Сделав церковь вновь фактически самостоятельной организацией — крупнейшим, после царя, землевладельцем в стране.

Царевич предлагал отцу «сохранить декорацию» и позволить церкви вести свои дела самостоятельно. Самим выбирать патриарха, самим проставлять на кафедры настоятелей и так далее. Взамен, дабы честно блюсти догмат «симфонии»[43], взять все их имущество в государственное управление. Выдавая им деньги по необходимости. Ведь Адриан знал про заговор и, если бы не уловки Алексея, фактически своим безмолвием, поддержал Софью. Какая же тут симфония? Здесь своя игра начиналась, как у католиков.

Сурово?

Так ведь Алексей Михайлович уже почти что этого и добился. Но не совладал. Да и по мягкосердечию озорников не карал должно. Старость не радость. Царевич же шел дальше по этому пути. Дополняя идеи деда массой полезных нюансов.

Самым важным и полезным, среди которых стала возможность требовать от священников определенного уровня образования. Ведь они оказывались фактически на окладе. Да — их рукоположение и продвижение было делом церкви. А вот платить или не платить им деньги — делом царя. Конечно, какое-то количество клира церковь могла содержать на пожертвования. Но весьма ограниченное. Во всяком случае, по сравнению с былыми временами.

Высшие иерархи церкви таким изменениям оказались не рады. Совсем не рады. Впрочем, альтернативой была идея отца загнать их всех в фактически чиновники. Проставив над ними человека насквозь светского.

Безрадостный выбор.

Однако — выбор.

И для широких масс населения именно вариант Алексея выглядел куда как приятней. В первую очередь потому, что на первый взгляд ничего не менялось. Вот церкви и монастыри. Вот священники и монахи. Вот патриарх над ними — верный помощник царя. Ну а как иначе? Кто ему деньги дает на все это хозяйство?

— Я смотрю — наш малой любит острые дела.

— Скорее он сглаживает остроту дел моего супруга. Это ведь он его отговорил по наитию со шведом воевать. И вон как ныне складывается.

— А сам Леша в церковь ходит?

— Исправно.

— А… ну… к кому склоняется? Петя то наш протестант, лютеранин считай. Впрочем, раскольников не привечает.

— Из-за Софьи. Сам ведь знаешь. Дружна она с ними была. Боли много Петру принесли и семье его.

— А Леша?

— Он высказывался о том, что в реформе Никона имелось зрелое зерно. Ибо порядок навести требовалось. Но ее проведение вышло ужасным. Да и травлю Аввакума глупостью несусветной, равно как и предание анафеме тех, кто крестится двумя перстами. Ибо таким способом, Никон, предал анафеме и всех отцов церкви. По его мнению.

— Вот даже как? — задумчиво произнес Федор Авраамович.

— Я мыслю Леша желал бы примирения. Хотя после пролитой крови в это и не верит. И Петр, и он сам знает, что бунт 1682 и 1698 годов проходили при самом деятельном участии раскольников. И чем шире становится пропасть, тем сложнее через нее перепрыгнуть.

— А когда он станет царем он как поступит?

— Опасные вопросы ты задаешь, — нахмурилась Евдокия.

— Когда-то ведь он станет царем. С Божьей помощью. — а потом скосился на дверь, где, вероятно, подслушивали слуги и перекрестившись, громко добавил. — Дай Боже Петру Алексеевичу многие лета. Но ведь мы все не вечные.

— Леша ставит во главу угла интересы державы, а не церкви. Крови не боится и вообще… он весьма хладнокровен. Так что, я мыслю, врагов он будет уничтожать без всякой жалости и сострадания.

— Он так жесток?

— Повторюсь — он ставит во главу угла интересы державы. Если будет примирение — он только это поддержит. Если продолжится раскол и обострение, то Леша станет воспринимать этих идейных и непреклонных как бунтовщиков. А судьба Милославских тебе известна.

— Хорошо известна, — кивнул дед. — Но разве он их убивал?

— По его приказу.

— Что? — удивился старый Лопухин.

— Он поставил условие для бунтовщиков — или они сами их убивают, или он приходит с полками и убивает всех.

— Ну и внучек… — покачал головой Федор Авраамович.

— Думаю, ты понимаешь, как он поступит с теми, кто продолжит упорствовать в расколе. С обоих сторон этого раскола. Ибо видит в том слабость России.

— Понимаю… — кивнул дед. — Понимаю…

Тем временем в Константинополе шла другая беседа…

— Персы отказали русским… — покивал султан. — Это хорошо. Жаль, что они одарили их конями. Но да это мелочи. Тысяча жеребцов для армии что капля в море.

— Да. Это замечательно. Но шах болен. — заметил визирь.

— И насколько серьезно?

— Судя по всему смертельно. Мои люди говорят, что его окружение воодушевлено успехами русских. Взятие Азова и Керчи. Поражение нашей эскадры. Разорение Кафы. Захваты наших торговых судов. Да еще и их приготовления.

— Ты думаешь, что шаха убьют?

— Багдад манит персов. Они все еще считают его своим.

— Значит заключение скорейшего мира с русскими в наших интересах?

— И да, и нет. Австрийцы, англичане и голландцы в самом скором времени начнут войну с Францией и Испанией[44]. Если что-то пойдет не так, а это весьма возможно, то в войну вступит Швеция. На чьей стороне — не важно. Куда важнее то, что противоположная сторона попытается развернуть сложившуюся против нас коалицию для удара по шведам. И нас, скорее всего, станут принуждать к миру с русскими. На любых условиях.

— Тогда начав сейчас мы потеряем меньше.

— Но сейчас мы будем выглядеть просителями и проигравшей стороной. Поэтому было бы разумно собрать все силы флота и нанести удар по русским. И уже после этой победы, предлагать мир.

— А если справятся сами? Если им русские не понадобятся?

— Тогда мы через год-два окажемся вынуждены сражаться с сильной коалицией. Август Саксонский поведет через Молдавию войска Саксонии, Мекленбурга и Речи Посполитой. Дания и Венеция выступят со стороны Эгейского моря. Русские продолжат давить с Черного моря. Они явно готовят какой-то десант. Ходят слухи, что к самой столице. Впрочем, это было бы слишком опрометчиво. Скорее всего, видя их интерес к Трабзону, они ударят туда. Тем более, что там много христианского населения. Персы же… мы думаем, что они воспользуются моментом и постараются вернуть Багдад и прочие земли Междуречья. Кроме того, до меня доходили слухи, что мамлюки могут восстать.

— Умеешь ты обрадовать… — мрачно произнес султан. — Только ты забыл еще одно направление. Янычары. Они иной раз ведут себя как враг или даже хуже.

— Да. Иной раз. Но сейчас они преданы. И они прекрасно понимают угрозу для державы и для себя. Тем более, что Леопольд Австрийский, как мне стало известно, подумывает над тем что выгоднее сделать. Драться с Францией или присоединится к этому решительному натиску на нас со всех сторон. И, в случае быстрого поражения англо-голландских войск, он склоняется к договору с Людовиком французским. Один на один с Францией и Испанией он не справится.

— И ты предлагаешь все же не спешить с прекращением войны с русскими?

— Время есть. Его немного, но оно есть.

— А если мы потерпим поражение? Ведь при Керчи русские разбили нашу эскадру.

— Риск не велик.

— Ты так веришь в успех наших моряков?

— Я знаю, что хотят русские. Без союзников они дальше не пойдут. А так… даже достигнув победы, полагаю, они удовлетворятся захваченными Азовом и Керчью. Возможно придется с ними заключить торговый договор. Но это, хоть и будет уступкой, но и в наших интересах. Так что наше морское поражение не влечет за собой ухудшения условий мира. А вот победа позволит их отбросить в Азов. Кроме того, победа позволит, вероятно, выздороветь шаху Хусейну.

— Думаешь?

— Мы считаем, что это — весьма вероятно. Пока персы уверились в силе русских. Военное поражение заставит их стать более взвешенными…

Утро.

Ходынское поле.

Снег, несмотря на март, все еще покрывал поле и не спешил таять. В начале XVIII века все еще стоял в расцвете своем Малый ледниковый период. Отчего зима начиналась раньше, заканчивалась позже и была более суровой. Лето же короче и не стабильнее. То жара с засухой, то дожди проливные.

Так-то климатические особенности эпохи Алексей раздражали. Но сейчас оказались на руку. Плотный снежный покров Ходынского поля был прикатан и протоптан. По нему специально несколько раз проходились дорожным катком — бочкой с песком на конном приводе. Отчего он был утрамбован в прочный, хрустящий наст.

Конный полк был выстроен для царского смотра.

Новый.

Каждый всадник стоял возле своего коня, держа его под уздцы. Выстроившись в две линии, формируя таким образом коридор. По которому и ехал Петр Алексеевич со свитой.

— Ты все-таки дал им пики, — буркнул царь, обращаясь к Алексею.

— Пики наше все, — пожав плечами произнес царевич.

— Так уж и все? — переспросил с усмешкой Михаил Голицын.

— Вот столкнулся такой полк и драгунский. Верхом. Драгунам, чтобы реализовать свое огнестрельное оружие, нужно спешиться и построится. Это время. Если начнут это делать их стопчут. А так идти в драку… Так ведь против пик придется сходится. Что они сделают? Их просто переколят как свиней на бойне. При натиске конном пика — ультимативное средство.

— Кавалерия против кавалерии? — спросил Борис Шереметьев.

— Своего рода. Наша кавалерия обходит с фланга. Ее пытаются парировать. Она бьет в пики натиском. Опрокидывает всадников противника. И прорывавшись в тыл начинает учинять разгром белым оружием. Не стрельбой, а именно в рукопашную. Перестрелку с пехотой кавалерии не вытянуть. А так — командование шуганет, разрушая управление. Или там артиллерию вырежет.

Петр скосился на Алексея.

— Ты же говорил про атаку на пехоту.

— И это можно. Но тут нужно ловить момент… Универсального оружия, способного побеждать бездумно не существует. Пехота, кавалерия и артиллерия должны дополнять друг друга и действовать сообща…

Царь махнул рукой, останавливая сына. Эти разговоры об общевойсковом бое он уже слышал безумное количество раз. Да и во время тактических игр, которую Алексей все ж таки довел до ума, это тоже раз за разом давало ему победы…

Продолжили смотр.

Перед Петром Алексеевичем стоял возрожденный уланский полк…

Адмирал Крюйс осторожно раздвинул тростник и окинул взором плес.

Выход из дельты Дона перекрывал османский флот.

Большой.

Восемнадцать линейных кораблей и шестнадцать галер, включая три большие. И что примечательно — все парусники несли больше шестидесяти пушек.

Казалось, что султан психанул и, собрав в кулак все свои боевые корабли, выдвинул их сюда. Казалось. Так-то адмирал знал — их часть блокирует Керчь. Что в какой-то мере хорошо, ибо в противном случае они тоже сюда пришли. Город-то уже окружили наспех сооруженными земляными редутами да люнетами. И теперь вдумчиво возводили «звезду» — мощную звездообразную крепость с толстенными, многометровыми каменными стенами.

Да — из известняка.

Но ты такие каменные массивы поди проковыряй. Тем более, что кладку производили на добротном известковом растворе, которые через пятьдесят-сто лет вообще превратит это все в натуральную глыбу.

Поначалу все шло ни шатки, ни валко.

Но потом Петр по совету сына передал Керчь в управление Меншикову. С обещанием в случае успеха утвердить на полуострове княжество и его титулом пожаловать. Так что Алексашка старался не за страх, а за совесть. Считай — для себя.

Он смог в самые сжатые сроки найти подходы к армянам из Трапезунда, пригласив их строительные бригады[48]. Ну и на каменоломни местные нашел людей. У крымчаков арендовал за плату рабов. Не с Руси взятых, понятное дело. На такое Меншиков не пошел, опасаясь вмешательства царевича. Очень уж он не любил такие вещи. Но и других у крымских дельцов хватало. Хотя, конечно, дела у них шли совсем не так радужно, как некогда.

Война войной, но он договорился. Кстати, армянских строителей доставили османские корабли. Тоже за денежку.

Странно?

Безусловно.

Но пустой корабль пираты бы грабить не стали. И нередко их отпускали. А тут еще и условный знак висел о котором сговорились. Так что проскочили с ветерком…

Так или иначе, когда османский флот подошел, Керчь с наскока было уже не взять. Система редутов, люнетов и прочих полевых укреплений с приличным количеством малокалиберных орудий была весьма трудным орешком. Даже несмотря на то, что гарнизон едва набрался бы на полноценный полк. А внушительная батарея трофейных, османских береговых пушек создавала серьезные проблемы для кораблей. В случае, если они решат подойти поближе для обстрела или высадки десанта. Потому что так-то фарватер простреливали они плохо. Большой разброс.

Османский командир посмотрел на все это.

Почесал в затылке.

Да и поступил привычным ему образом.

С полуострова город заблокировали крымские татары. Но деликатно. И продолжая тишком подвозить камни с каменоломен, получая взамен также исправно плату. То есть, по существу просто изображая боевые действия, но не ведя их.

А с моря стояли корабли османского флота. Три галеры и два линейных корабля. Немного. Но больше и не требовалось. Основные силы русского флота отошли к Дону. А им вменялось поймать каперов, что в это время слонялись по Черному морю. Ну и обозначит осаду крепости, не лазя, впрочем, на рожон и не подставляясь под огонь батареи…

Ну а что?

Больше и не требовалось.

Османский адмирал рассудил вполне рационально. Если он сумеет разбить русский флот, то Кречь сама падет, утратив поддержку снабжением. А если нет, то и черт с ним со всем. Складывать тут на редутах и пушках моряков он желал в последнюю очередь. Да и вполне закономерно опасался береговой батареи. А без артиллерийской поддержки штурма взять редуты не реально. Поддержку же можно будет оказать, подставившись под самый огонь этих орудий…

Петр Алексеевич шел с совершенно невозмутимым лицом следом за сыном. Тот обещал сюрприз, но не говорил какой.

Впрочем, от Воробьева дворца было недалеко.

Здесь царевич уже соорудил целый комплекс сараев для разных нужд. Прямо поблизости. Деревянные. Группами. И они как раз шли к одной из таких групп из нескольких поставленных в стык сараев. Из самого массивного в этой группе торчала довольно высокая дымящая труба.

— Что сие? — поинтересовался царь, когда он вошли в помещение.

— Помнишь, ты просил меня придумать, как ускорить, упростить и удешевить производство пушек?

— Как не помнить? — оживился царь.

— Смотри — вот это — печь для плавки бронзы. Пока такая. Видишь — она как купол. В верхней части которой стоит тигель. Под притертой крышкой. Чтобы продукты горения уходили по трубе, а не тут прорывались.

— Странная печь.

— Зато греет хорошо. И быстрее обычного плавит бронзу. В таких сталь варят.

Петр покивал.

Вспомнил. Видел такие.

— Вот это, — продолжил рассказывать сын, — тепловой коммутатор. Эти рычаги позволяют перенаправлять дым и раскаленный воздух либо сразу в трубу, либо через первичный подогреватель, либо через вторичный. Труба высокая, хорошо тянет. Да ты и сам видел. А вот это помогает сильно с тягой. Вот тут, — указал он рукой на странный модуль, — генератор пара. При запуске печи и ее первоначальном прогреве стоящие там чугунные ребра нагреваются. Да и под ними тоже топка есть небольшая. Чтобы увеличить тягу и интенсивность сгорания топлива можно открыть эти вентили. На раскаленный чугун начнет капать вода. Сразу же испаряясь и улетая в трубу. Что создает в печи зону пониженного давления, и она сам втягивает воздух. Главное — чугун не залить. Не бог весь какую тягу они дают, но позволяют избавиться от мехов.

Царь покачал головой.

Не то удивленное, не то пораженное, не то принимая слова сына на веру.

Царевич хмыкнул. Взял листок бумаги и поднес к воздухозаборнику печи. Листок немного отклонялся, обозначая движение воздуха.

Кивнул рабочему.

Тот открыл вентиль.

И листок спустя несколько секунд стало сильнее отклонять к печи. Заметно сильнее.

— А это ты откуда узнал?

— Случайно догадался. Помнишь, походная ведь печь работает на восходящих потоках горячего воздуха. Пар — это того горячий воздух. И тоже дает восходящий поток. Если тяга в печи уже установилась, то он пойдет по этому пути. Провел опыты. У нас все получилось. Только чугун заливали. Чтобы все устойчиво работало нам пришлось поставить под генератором пара отдельную топку. Иначе чугун слишком быстро остывал. Я мыслю — воздух входящий надобно нагревать, чтобы тот не остужал жар внутри слишком сильно. Для этого планирую поставить вокруг печи спиральный короб до воздухозаборника. Чтобы воздуха там от печи подогревался, втягиваясь. Но это потом. Когда начну опыты с литьем чугуна ставить.

— А это что?

— Это первичный подогреватель для литейной формы. В холодную форму если лить дурно выходит. Металл слишком быстро остывает, оттого нормально форму не заполняет. Посему его бы подогреть. Да и потом, остужать медленно, слегка подогревая. Для чего служит вот это — вторичный подогреватель.

— Так никто не делает. А я видел литейное дело и в Голландии, и в Англии.

— Бывает, — пожал плечами царевич. — Ты просил меня придумать как лить быстро, дешево и хорошо пушки. Я придумал. Довольно резонно ожидать, что мне пришлось сделать так, как никто не делает. Иначе и результат получился бы как у всех.

— Хм… резонно, — кивнул царь. — А это что? — указал он на балку под потолком.

— Это мостовый кран. Грубо говоря — это балка, по которой тележка ездит. Передвигается она вон той лебедкой. На самой тележки еще лебедка. Чтобы поднимать и опускать грузы. Не вручную же тигель таскать, формы и прочее?

— А там что за трубки такие?

— Это для стержня под канал ствола. Смотри, видишь какой? — сказал царевич, подходя к одному. — Чугунная слепая трубка, в которую вставлена еще одна, но уже сквозная. В эту, что в центре, льет немного воды. Она попадает внутрь и выходит в виде пара по зазору между трубками.

— Для чего сие?

— Помнишь я тебе рассказывал, что главная беда при литье пушек, что остывают они снаружи? Оттого снаружи у них чистая форма выходит, а внутри с кавернами и прочими дефектами.

— Конечно. Ты мне этим все уши прожужжал.

— Вот эта штука позволяет сделать все наоборот. И пушка начинает остывать от канала ствола, который из-за этого выходит ровный, гладкий и максимально качественный. А мелкие дефекты выходят наружу, становясь сразу заметными. Впрочем, в сочетании с подогреванием формы кристаллизация идет медленно и дефектов почти не бывает. Разве что мелкие. А вот это, — указал Алексей на конструкцию с маховиком и педалями, — вибратор. Видишь эксцентрик. Он чуть-чуть покачивает форму. Едва-едва. Из-за чего пузырьки уходят из отливки.

— Мудрено как-то выходит… — покачал головой Петр. — Ты ведь говорил, что одна из главных проблем в формах. Что их долго делать. А тут… — махнул он рукой, — наворотил кучу всего. Но, как мне кажется, только усложнил.

— Ничуть, — невозмутимо ответил царевич и рукой указал в угол.

— Что?

— Вон — это формы. Мне их Лев Кириллович из чугуна отлил. А мастеровые их уже довели до ума и подогнали. Притерли. Перед употреблением берем их. Изнутри смазываем особым составом на основе белой глины. Прямо кисточкой. Собираем, пока там его все влажно. Устанавливая сразу и канал ствола. Даем просохнуть. Потом помещаем в первичный нагреватель. Оттуда на рабочую площадку. Вот сюда — во вторичный. Подключаем подачу воды гибким медным патрубком. Благо, что ход тут небольшой. Заливаем бронзу. После чего один работник начинает крутить вибратор, сменяясь по мере утомления, а другой — открывает подачу воды. Слабую. Просто чтобы ускорить кристаллизацию металла именно со стороны канала ствола.

— И долго?

— Для вот такой формы — около получаса. Потом ее ставят вон туда, — махнул Алексей рукой, — остывать. Далее форму разбирают и отливку обрабатывают механически. Но только снаружи. Литники в основном сбивая. Канал ствола и так хорош.

— И сколько получается сделать?

— Да сложно сказать, — пожал плечами царевич. — Мы на скорость не пробовали. Но, думаю, что несколько вот таких вот пушек точно сделаем. Сколько там форм? Четыре готовых. Ну вот четыре в день сделаем. Если будут еще формы — посмотрим. Желаешь посмотреть?

Петр Алексеевич кивнул.

Царевич сделал отмашку и форму достали из первичного подогревателя. Поставили во вторичный. Подключили к воде. Потом подхватили тигель с уже расплавленной бронзой. И осторожно залили. Подали воду. Начали вибрировать…

Царя ведь ждали и подготовились.

— Дальше скучно. Или хочешь до самого конца все поглядеть? Али глянешь сразу, что получается? Результат, так сказать.

— Давай сразу результат.

— Тогда пойдем в соседний цех. — поманил его Алексей к внутренним воротам. — Тут у меня склад. Там, дальше, цех механической обработки.

Они прошли.

— Вот такую пушку достают из формы, — указал он пальцем на отливку с литниками. — Вот такую, получают после чистки. А вот, — указал чуть в сторону на что-то накрытое тканью, — уже готовая. В сборе.

Алексей махнул рукой.

Работники споро скинули ткань.

И перед царем предстала 6-фунтовая длинная полевая пушка, заведенная на передок. Лафет ее сильно доработали. Облегчили и укрепили металлическими деталями. Ось, разумеется, тоже была железной. А колеса унифицированы со стандартной повозкой. Как на самой пушке, так и на передке. В общем — на выходе у него получилось что-то в духе 6-фунтовой полевой пушки времен Наполеоновских войн. Ну, почти. Местами он шагнул даже дальше в доработке лафета.

При всем при этом Алексей особо не разбирался в артиллерии. Зато у него имелся здравый смысл, взгляд на вопрос с высоты веков и возможность делать то, что и как он пожелает. Понятно, что он не сам сидел бирюком в уголке. Нет. Он привлек к своей работе артиллеристов. Опытных. И немало проводил с ними время. Стараясь сделать так, чтобы все в лафете оказалось на своем месте. Чтобы все удобно. Чтобы все по уму. Ну и, само-собой крепко, надежно и максимально легко.

Ствол пушки отливался с толщиной стенок как у орудий системы Грибоваля. Примерно. Сходство это получилось конвергентно, потому что царевич в упор не помнил даже идею француза. Однако чистый канал ствола позволил уменьшить зазоры. Отчего и заряд пороха стал требовать кардинально меньше для той же дальности боя. Подняв при том несколько точность и сохранив живучесть. Даже немного ее подняв…

Это все Алексей отцу и рассказывал, ходя вокруг пушки и презентуя ее во всей красе.

— Ты канал ствола совсем не обрабатываешь?

— Надо бы. Если их пройтись дорном, то можно улучшить чистоту поверхности и геометрию. Что позволило бы еще снизить зазоры. Но это дело будущего. Сейчас и такой результат неплох.

— Неплох? — удивленно вскинул брови царь. — Что значит неплох? Он отменный! Одного не пойму — зачем ты стал отливать пушку в шесть фунтов калибром. Отчего сразу нормальные делать не стал?

— А ты ее поворочай. Она не сильно тяжелее трехфунтовой.

Царь не поверил.

С помощью рабочих снял с передка. И немного покатал-покрутил.

— Действительно… легкая… предлагаешь полки вот такими вооружать?

— Я предлагаю пехотным полкам пушек вообще не давать.

— Это как? — удивился Петр.

— А зачем они им сейчас?

— Как зачем? — опешил Петр.

— Для чего в свое время придумал свой regementsstycke Густав II Адольф? Чтобы поставить эту пушечку в пехоту. Чтобы она ее сопровождала. Так?

— Так, — кивнул отец.

— А для чего ей пехоту сопровождать? Чтобы компенсировать недостаток скорострельности мушкетеров и их количество. Проще говоря — увеличивать плотность огня. А у нас — вон — пять-шесть выстрелов в минуту мушкетеры делают. Если обученные. Лучше — по семь. Зачем им маленькая пушечка? Да еще одна или две. Толку от них в поле капля. А отягощать будут немало.

— А такая?

— А такая им тяжеловата уже.

— Что-то я тебя не пойму. — царь подозрительно скосился на сына.

— Смысла я не вижу выдавать на полк по одной или две пушки. Лучше сразу сводить их в полки, край батареи. И применять на важных направлениях. Чтобы было легче управлять огнем…

Петр Алексеевич возразил. Ему такой подход казался диким.

Алексей взял пруток и стал чертить на нем типовые задачки. Показывая там расположение и производя при отце расчеты.

Тот задавал какие-то вопросы.

Хмурился.

Уточнял.

Возражал.

Местами спорил, но без особенного напора.

Наконец он тяжело вздохнул, махнул рукой признавая правоту сына, но поинтересовался:

— Ты ведь обычно все в виде рапорта готовишь. Отчего так ныне отстаиваешь свое видение?

Царевич молча подошел к одному столу и взяв папку вручил отцу:

— Вот. Рапорт. Но мне показалось, что так тебе будет интереснее.

— Интереснее?

— Ну… тебя бумаги в тоску вгоняют, — нахально улыбнулся Алексей.

— Ну наглец…

— Но разве я не прав в своих предположениях?

— Ты все переворачиваешь вверх дном. Так никто не делает и не воюет. И куда прикажешь девать малые полковые пушки?

— Большей частью пустить на переплавку. — пожал плечами царевич. — Частью оставить для вооружения штурмовых и десантных отрядов. Но я бы их иначе сделал. Калибр уж больно у этих малышек мелкий. Толку с них? Есть у меня мысли по этому поводу. Да ты открой папочку. Полистай…

Царь хмыкнул.

Сел на пушку. И начал перебирать листы в папке…

— Ваше Величество, срочные известия!

— Откуда? — нервно переспросил Вильгельм III Оранский. — Из Голландии?

— Нет, Ваше Величество. Из России.

— Вы верно шутите… Из России.

— Да, Ваше Величество.

— Плотник Питер, конечно, человек интересный, но какие могут быть СРОЧНЫЕ известия из этого дремучего медвежьего угла?

— У турецкого султана больше нет флота, Ваше Величество.

— Что⁈ — опешил Вильгельм.

— В битве при Азове русский флот уничтожил османский.

— Так это не выдумки?

— Никак нет, Ваше Величество. Мне удалось найти списочный состав погибших кораблей. Которые сгорели, которые утонули, которые сели на мель и которые сдались.

— И много? Много там османы потеряли?

— Восемнадцать линейных кораблей и шестнадцать галер, включая три большие.

— СКОЛЬКО⁈ — выкрикнул, вскочив Вильгельм.

Его собеседник повторил.

— Здесь не может быть ошибки? — после затянувшейся паузы поинтересовался король Англии.

— Никак нет. Русские опубликовали подробности в своей газете. А из Константинополя мне написал наш человек. Все совпало. Питер не стал ничего приукрашивать, сообщив новость без искажений.

— Плотник… — пожал плечами Вильгельм, удивившись этому ничуть не меньше самой новости. — Что с него взять?

— Так точно, Ваше Величество. Плотник.

— А что там случилось?

— При Азове?

— Да.

— Адмирал Крюйс заманил к устью Дона осман, изобразив бегство с рейда Керчи. А там, выбрав момент, атаковал неприятеля, отправив на него двадцать шесть брандеров. Пустив для это дело все ветхие или негодные корабли. Многие, из которых годились только на дрова.

— Двадцать шесть брандеров… — покачал головой Вильгельм. — Это звучит как безумие.

— Вы же знаете этого плотника, Ваше Величество. Он одержимо строил корабли. Неважно какие. Неважно как. В итоге в устье Дона скопилось их великое множество. И они стали тяготить не только адмирала Крюйса, которому поручили за ними присматривать, но и самого Питера. Ведь их требовалось содержать. А это не дешевое удовольствие.

— Да уж… двадцать шесть брандеров…

— В итоге сего дерзкого и неожиданного маневра часть турецких линейных кораблей загорелась. Другая часть, большая, стала метаться. Произошли столкновения и вылеты на мели. Уцелевшие корабли Крюйс принудил сдаться, выйдя на них во главе эскадры из шести линейных кораблей и двадцати малых галер.

— Много сдалось?

— Три линейных корабля и две малые галеры. Это те, что вышли из этой заварушки целыми и оставались на плаву.

— А из тех, что вылетели на мель, что-то пригодно для службы?

— Пять линейных кораблей и одна большая галера.

— Получается, что у русских сейчас на Черном море стоит эскадра из четырнадцати линейных кораблей и двадцати четырех галер? Или я что-то упустил?

— Упустили Ваше Величество. В Черном море пиратствовал линейный корабль и два галеаса. Их состояние оставляет желать лучшего, но они есть. Кстати, в Москве затеяли что-то странное.

— Куда уже страннее этой победы?

— Избавившись от балласта они решили… хм… даже не знаю, как это объяснить. Все нынешние корабли проводить через тимберовку, а если потребуется — и перестройку. С тем, чтобы сделать их все из сухого леса.

— А почему не строить новые?

— Мне то не ведомо. По слухам, Питер желает закрепить в составе флота удачные корабли. Часть османских кораблей, также это ожидает. Хотя болтают, будто бы не от него исходит сия идея, а от его сына. Он же еще год назад настоял на организации станций просушки корабельного леса. Введя нашу практику и нормы заготовки леса, утвержденные еще королем Яковом.

— Это дело будущего, причем далекого, — отмахнулся Вильгельм. — Что там у турок?

— Паника, Ваше Величество. Натуральная паника. Они стягивают к Константинополю все свои корабли и войска. Флот в пятнадцать линейных кораблей, два галеаса и двадцать четыре галеры их откровенно пугает. Экипажи в основном не обучены, но…

— А что Крюйс?

— Готовит экипажи. Самым активным образом. Ну и разрабатывает месторождение пушек, как написали сами русские.

— В каком смысле?

— Битва произошла на мелководье. И даже утонувшие корабли либо торчат из воды, либо совсем неглубоко лежат. Поэтому с них снимается все. А потом они оттаскиваются в Азов. На разборку. Как вы понимаете — пушек там можно добыть великое множество. Разного качества, но…

— С Керчи, я так понимаю, осада снята?

— Так точно Ваше Величество. Блокирующие силы отошли до подхода русской эскадры. Сразу как узнали о поражении. От местных татар. Иначе бы османы потеряли еще несколько кораблей. В выучке экипажей линейных кораблей русских есть сомнения, но там двадцать малых галер, забитых головорезами. Галеры русских, кстати, ушли к османским берегам.

— Все?

— К счастью, нет, но туркам и от этих не легче.

— А… хм… а султан собирает силы в Константинополе для чего?

— Опасается русского десанта.

— Десанта? Куда?

— К стенам древнего города. Да русские и не скрывают этого. Говорят, открыто о своих намерениях.

— Говорили о том они и раньше, но… это же безумие!

— Безумие, Ваше Величество, — кивнул визави. — Но разве не безумие, что русский флот уничтожил османский? Это же уму непостижимо! Еще каких-то шесть-семь лет назад у русских вообще флота не имелось. Никакого. Нигде. А теперь… этот плотник Питер умеет удивлять.

— Да уж… — покачал головой Вильгельм. — Что там в Париже?

— Людовик не на шутку встревожен.

— Это хорошо, — кивнул король Англии. — Хотя… чего стоят русские войска они показали при осаде Азова. Чего ему переживать? Ну высадятся. Ну сломают себе шею под стенами Константинополя…

— Русская армия преображается. Наши люди из Москвы говорят, что пехота уже неплохо обучена. Военная реформа Питера идет своим чередом. Может быть и не так быстро, как он сам хотел бы. Но отдельные полки русской пехоты сейчас уже на достойном уровне. Остальные подтягиваются. Их муштруют буквально каждый день. Не давая роздыху.

— Вот даже как…

— Султан это знает много лучше нашего. У него в Москве много своих ушей и глаз. И его опасения разделяют французы. При дворе Августа Саксонского тоже оживление. В Сейме как Польши, так и Литвы стали на полном серьезе обсуждать сбор Посполитого рушения, чтобы, объединившись с русскими идти на Царьград. Так они называют Константинополь. Фридрих Датский тоже начал шевелиться, убавив свой скепсис. Каша заваривается там очень и очень серьезная.

— Сколько им до выступления?

— Русские, вероятно, одни не пойдут. Поляки и литвины вряд ли раньше будущей кампании соберутся. Но если раньше это все выглядело как дурная шутка, то теперь — я не удивлюсь, если они действительно выйдут в поход. И даже победят. Чем черт не шутит?

— Шуточки у него…

— Ваше Величество, нужно что-то делать. Срочно. Мы рискуем остаться с Францией, Испанией и Швецией без поддержки Австрии. До меня дошли слухи, что Леопольд Габсбург ведет тайные переговоры с Людовиком. Я в это не верю, но говорят он готов признать Филиппа Бурбона на испанском престоле при условии передаче ему итальянских владений Испании и взятие Филиппом одной из его дочерей в жены.

— И Людовик на это пойдет?

— В Версале болтают, что это весьма и весьма интересное решение. Ведь в случае успеха Австрия выбывает из этой войны, сосредоточившись на османах. У них перемирие, но они найдут красивый повод его нарушить. Это же такой лакомый кусок! Им же не в одиночку придется воевать с османами. А французы сосредоточатся на возвращении Стюартов. Кто им в этом сможет помешать?

— Умеешь ты обрадовать… — буркнул Вильгельм.

— Голландию же в Версале планируют отдать на растерзание шведам. В качестве платы за услуги. В случае, если с Габсбургами удастся договорится.

— На растерзание… — покачал головой король Англии. — Они ведь уже там. Мне докладывали — пересекли границу. Если их сейчас не разобьют, то они и так там все разграбят.

— У шведов нет хорошей осадной артиллерии. Вряд Карл, весьма нетерпеливый по натуре, готов долго осаждать хорошо укрепленные голландские города. А у французов она есть. Хуже того, они могут прислать ему Вобана. В довесок к осадному парку. Нужно срочно шведов отвлекать на восток и срывать эту историю с османами. Без русских и удачи Петра там все само собой прекратится. И переговоры Леопольда с Людовиком сорвутся. Ведь Леопольд, в случае разгрома Голландии, окажется один на один с Францией и Испанией. И ему такой исход явно не по душе.

— Наши войска в Голландии еще не разбиты. А Карл молод и неопытен.

— И все же… мы находимся в крайне щекотливом положении. Если шведы разобьют наши войска в Голландии, то Леопольд выйдет из войны. Голландия, вероятно, выплатит Карлу большие откупные и перейдет на сторону Парижа. Объединив флоты…

— Вот не нужно нагнетать! — буркнул Вильгельм.

— Катастрофа близка, Ваше Величество. И времени у нас практически не осталось…

Тем временем у города Гронинген…

Вечерело.

— Шведы, сэр, — доложился дежурный офицер командующему англо-голландских войск сэру Джону Черчиллю, который еще не стал герцогом Мальборо.

— Где их заметили?

— Вон там, сэр. — указал дежурный. — Входят на поле.

Командующий глянул на небо.

Солнце стояло в зените, клонясь к закату. Войско Карла насчитывало порядка двадцати тысяч. И по его прикидкам оно могло до вечера сосредоточится на поле. Не более.

— Господа, — обратился он к стоящим подле него офицерам. — Полагаю, шведы атакуют нас на рассвете.

— Карл юн и безрассуден, — заметил один из генералов.

— Вряд ли он рискнет всем, решившись на взбалмошную атаку.

— Я не уверен, что он знает, сколько у нас тут войск.

— Атаковать в ночь? Это безумие! Генералы шведов, уверен, это ясно понимают.

— И все же, сэр. Я бы немедленно приготовился к бою.

— Чтобы утомить наших людей перед решающим сражением? — удивился Джон Черчилль. — Часами стоять в боевых порядках утомительное занятие.

— И все же, сэр.

— Вы думаете, что Карл упустить момента наступать в то время, когда солнце станет светить нам в глаза?

— Он ищет воинской славы…

Мнение генералов разделилось.

Посему командующий приказал выдвинуть дозоры и начать приготовления к утренней битве. Но король Швеции по своему обыкновению шел налегке. То есть, без артиллерии вовсе. Она безнадежно отстала. Посему, узнав об обнаружении неприятеля, он решился на вполне типичную для него авантюру.

Вся кавалерия, собранная в кулак, двинулась в обход. Для того, чтобы обогнуть лес по большой дуге и выйти к позициям англо-голландских войск с юга. А пехота, втягиваясь на поле, сразу строилась.

Минута.

Другая.

Третья.

Час.

Два.

И вот — четырнадцать тысяч шведской пехоты оказались готовы к атаке. Больше у него и не было. Еще шесть тысяч кавалерии обходили с фланга.

Еще немного ожидания.

До конца светового дня оставалось часа полтора. И Карл, не дожидаясь фланговой атаки, отдал приказ об общем наступлении, дабы разыграть главный козырь своей пехоты — ближний бой.

— Сэр, — едва не влетев в шатер на коне, крикнул вестовой. — Шведы атакуют!

— ЧТО⁈ — удивился Джон Черчилль.

— Пехотой. Развернулись широким фронтом и идут на нас. Кавалерия, видимо, отстала.

Командующий выскочил из своего шатра.

Вскочил на коня, чтобы оказаться повыше.

И выхватив зрительную трубу вперился в нее, силясь разглядеть ситуацию. Видимость из-за вечера уже была не самая лучшая. Заходящее солнце светило в глаза шведам. Но это, играло скорее на руку шведам. Ведь они плохо видели противника. А как бояться то, чего не видно? Тем более, что король им заявил — здесь стоит авангард. И они могут разгромить его решительным натиском до подхода основных сил.

Обманул?

Нет.

Просто не знал. И сам так мыслил. А потому и торопился, зная о численном преимуществе неприятеля.

Шведская пехота мерно шагала вперед.

Англо-голландцы лихорадочно строились, готовясь дать отпор.

И тут из-за небольшого леса появилась шведская кавалерия, ударившая союзникам во фланг. Выскочив на неприятеля буквально в сотне метров…

Завязалась рубка.

Очень скоротечная рубка из-за совершенно неравных сил.

За это время шведская пехота подошла достаточно близко. И попала под обстрел. Достаточно жестокий.

Порядка двадцати семи тысяч союзной пехоты, кое-как выстроенной второпях, открыли огонь из своих мушкетов. Их поддерживала полковая артиллерия. Полевую развернуть покамест не успели.

Шведы стали терпеть большие потери.

И если бы кавалеристы не смяли правый фланг, то пехоте англо-голландской коалиции удалось отбить атаку шведской пехоты. Но… если бы у бабушки было кое-что от дедушки….

Рассеяв достаточно слабую кавалерию союзников, шведские кавалеристы бросились на пехоту. С фланга и тыла. Самым решительным образом.

С фронта, заметив это, побежали вперед шведские пехотинцы.

И…

Уже через полчаса все оказалось кончено.

Несколько полков союзников сумели отойти в относительном порядке. С левого фланга. Основные же силы просто сбежал. Бросив все. А шведская кавалерия без всякого зазрения совести их преследовала. Включая самого Карла, что возглавил своих конных телохранителей и лично зарубил не меньше пары десятков солдат неприятеля. И только на утро король Швеции узнал — здесь стояли основные силы неприятеля. И он их разбил. С первого захода…

Виктория!

Слава!

Громкая победа! В первом же бою!

От ощущения чего у Карла натурально закружилась голова и перехватило дыхание… Его мечта сбывалась! Натурально. Вот тут. Значит он был прав. И родился под счастливой звездой. И он сможет повторить великие подвиги своих предков…

— Что сие? — спросил Петр, глядя на протягиваемую ему сыном небольшую брошюру.

— Некая выжимка из моего изучение истории военного дела. Классификатор родов войск, их признаков и вооружений. В разные времена по-разному все называли. И довольно сложно бывает иной раз понять — о чем идет речь. Оттого оценить происходящее в той или иной битве бывает крайне сложно.

— Думаешь, сейчас это имеет значение?

— Почему нет? Если ты одобришь, то я бы предложил отпечатать сей труд и распространить среди офицеров. Ты ведь утвердил военно-штабные игр для обучения тактике и стратегии. Это бы неплохо их дополнило.

Царь открыл рукописную брошюру.

Там начиналось все с общих понятий — с родов войск.

В лаконичных формулировках описывались такие признаки, как регулярность, профессиональность, тяжесть, вооруженность, функциональность и так далее. Например, кавалерию царевич делил на легкую, среднюю и тяжелую, введя главным критерием массу самого коня. К легкой относил всю, у которой лошадь легче 1000 фунтов, к тяжелой — ту, что тяжелее 1200, а к средней остальную[50].

Этот признак он выводил из того, что лошадь может шаго нести на спине долгое время не более пятой части собственного веса. Без угрозы для своего здоровья. Разумеется, вывести этот признак из летописей и свидетельств он не мог. Просто вспомнил о большом исследовании, которое проводили англичане в конце XIX века. Оно время от времени всплывало в разных сетевых баталиях, вот и отложилось в голове. Таким образом получалось, что средняя или, как он ее еще назвал, линейная кавалерия может тащить всадника, седло, оружие и прочее массой от 200 до 240 фунтов. То есть, порядка 90–108 килограмм. Что позволяло легко вооруженному всаднику обходиться без заводных коней.

Вооруженность выводилась как доля полного носимого снаряжения. За эталон Алексей взял средний переносимый пехотинцем вес, который колебался в районе 60 фунтов, оставаясь неизменным со времен Античности. С определенными колебаниями. И отнес к легко вооруженным пехотинцам или всадникам тех, что имели вооружения не более 20 фунтов, а к тяжелым — тех, кто выше[51]. Как наступательного, так и защитного вооружения.

Иными словами — он создал некую табель о рангах, классах, видах и категориях. Только применительно к историческим видам войск. Вполне, к слову, распространяемую и на войска XVII века.

Не забыл он и оружие. И здесь он отыгрался по полной программе, помня о том ужасе, что в далеком XXI веке творился в ситуации вокруг закона об оружии. Где в ГОСТе стояли такие формулировки, что подчас один и тот же клинок мог относится к разным видам. И относился, в зависимости от настроения и мотивации эксперта.

Так, например, полноразмерное одноручное белое оружие он делил на два класса — с прямым и искривленным клинком. А потом по количеству лезвий выделял палаш и меч для первого класса и по стороне заточки саблю с ятаганом для второго. То есть, отдельно не вводя ни шпагу, ни рапиру, указывая эти слова как вариант меча.

Здесь же Алексей закрепил такие понятия как мушкет, карабин и пистолет, разнеся их по признаку относительного удлинения ствола. Противопоставил стрелковое вооружение артиллерии по калибру. И, заодно, навел порядок в калибрах, опираясь на английский торговый фунт и дюйм, как привычные для него. Ведь в XXI веке если где какой фунт, али дюйм и употреблялся, то именно что английский. И мал-мало к ним он хоть как-то привык. Да и какая у него была альтернатива? Вводить метрические калибры? А с какой радости? Ведь у него не было ни авторитета, ни власти утвердить такую. Даже если бы он помнил, как ее «нарисовать». Да и зачем? Куда важнее навести порядок в том, что уже есть…

Калибр стрелкового оружия он описал как сотую доля дюйма. Ибо все, что имеет диаметр канала ствола более дюйма относилось к артиллерии.

Орудия он продолжал уводить от весовых калибров. В частности, он привязал уже всем привычные фунтовые калибры к дюймовым[52]. Строго. Установив твердые соответствия. Держа в уме не только стремление к упорядочиванию калибров и приведению имеющегося парка орудий в единый стандарт, но и к переходу на названия, через замещение.

По идее можно было бы сохранить и фунтовые калибры. Однако у них вес и размер ядра привязывались к зазорам. Из-за чего, например, 3-фунтовая пушка времен Тридцатилетней войны стреляла ядром диаметром в районе 70-мм, а Наполеоновских войн — уже в 72-мм. То есть, ядера в формально одном калибре варьировался, в зависимости от исполнения, а нередко и конкретной системы. Сюда же относилась путаница и в гаубицах да мортирах[53]. В общем — бардак… хаос… его-то царевич и попытался упорядочить…

Немного грубый подход, хотя и во многом революционный. Более того — вполне практически пригодный. Позволяющий быстро и однозначно классифицировать любой образец вооружения. Что иной раз довольно удобно для учета и планирования, дабы устранить путаницу.

Царь полистал брошюрку.

Молча.

Посмотрел на сына. И после небольшого раздумья ответил:

— Не спеши с изданием. Я внимательно изучу и верну ее тебе с правками. Хотя… — покачал он головой. — Не время вот такими вещами заниматься.

— А почему нет? Затраты копеечные. Пользы же немало. Ведь хорошо и удобно, когда все по полочкам разложено. И всегда ясно где, что и как. Да и не сейчас я этой работой занимался. Вон который год читаю и общаюсь. Еще с Патриком Гордоном этот классификатор обсуждал, начиная составлять…

— Копеечные? — усмехнулся царь.

— Да. Издание данного справочника…

— Да при чем тут издание⁈ — рявкнул царь. — Если его издавать, то надо много чего переделывать. Те же пушки все да мортиры с гаубицами переливать по-новому. Ядра переливать. Гранаты с бомбами. И так далее. Ты хоть понимаешь, какая это морока? А у нас война! Война! Понимаешь?

— И чем война мешает наведению порядка? — невозмутим выгнув брось, спросил Алексей.

— Ступай… — хмуро ответил отец.

— Наши союзники в северных Нидерландах разбиты, — мрачно произнес Карл, сын Леопольда Австрийского и претендент на корону Испании от Габсбургов.

— Это случайность, — отмахнулся Евгений Савойский, которого по такому делу выдернули из войск для участия в совете как лучше полководца Австрии. — Карл действовал поспешно и необдуманно. Вопреки здравому смыслу.

— Пусть так, но англичане и голландцы разбиты. Не давая им собраться с силами, шведы давят с востока, а с запада в северные Нидерланды вошли французы. — заметил эрцгерцог Иосиф.

— Вот! — воскликнул Карл — Они разгромлены!

— И мы остались один на один против Франции, Испании и Швеции…

— И турок, — дополнил отца Иосиф.

— А что, они уже перестали боятся русского десанта?

— Судя по всему Людовику не сильно и хочется скармливать северные Нидерланды Карлу, — усмехнулся эрцгерцог. — Русские пока заняты домашними делами. Султана же осаждают голландские, английские и, о чудо, французские послы. По всем правилам военной науки. Самым решительным образом ведя траншеи к его укреплениям. Говорят, он от них в гареме прячется.

— Мы можем ему только посочувствовать, — тяжело вздохнув, произнес Леопольд.

— Ему действительно стоит посочувствовать, — согласился Иосиф. — Удалившись в Эдирне он практически не занимается государственными делами. Что очень скоро должно поставить крест на его земном пути.

— Брат? — спросил Леопольд.

— Да. Его брат Ахмед, куда более деятельный и активный… скажем так — проводит слишком много времени в окружении янычар. И там настроения весьма занятные.

— Янычары опять воду мутят… — скривился Карл.

— Они считают, что поражение османского флота при Керчи и Азове всецело на руках Мустафы, который распустил моряков и не занимается делами. Да и утрату Азова с Керчью они туда же приписывают.

— Неужели они думают, что, сменив султана, они смогут разбить русских на море?

— Нет, отец. Флот строиться не быстро и дорого. Равно как и непросто найти подходящие экипажи. Нет. Янычары считают, что с русскими надо будет разбираться позже. Когда к тому будет подходящий момент. А сейчас замириться. И ударить по нам. Ведь почти все наши войска сейчас в Италии и на Рейне. Где скованны французскими армиями. Отличный способ попытаться вновь взять Вену. Мне не известно, ведают ли они уже о успехах этого шведа. Но если узнают, то, как мне кажется, только укрепятся в своих убеждениях. Ведь теперь французы навалятся на нас с новыми силами.

— В Венгрии неспокойно, — добавил к словам брата Карл. — Мне кажется эти Ракоци опять что-то затевают[54].

— Нам нужно как можно скорее выходить из этой войны, — произнес Иосиф. — Да, корона Испании нашему дому очень нужна. Но из-за этого проклятого шведа мы оказались в крайне незавидном положении. Хотя выглядело все неплохо… еще какие-то два месяца назад.

— Да, — меланхолично кивнул Леопольд. — Англичане с голландцами хотели перейти в наступление и разбить французов во Фландрии, а потом подходящих им на помощь шведов. По частям. Но французы благоразумно отступили, не ввязываясь в генеральное сражение. Шведы же… их было меньше, у них не было артиллерии, и они все же, атаковав с ходу, победили. Что это как не происки Лукавого?

— Зная о численности и составе шведских войск Джон Черчилль оставил часть своих сил в гарнизонах. Чтобы обезопасить свою армию. Опасаясь, что французы решатся ударить ему в спину. — произнес Евгений Савойский. — Это вполне разумный поступок. Французы ведь действительно попытались двинутся за ним, пока не уперлись в гарнизоны.

— Шведы все испортили… — покачал головой Леопольд.

— Скорее случайность. Джон все сделал правильно. Просто Карл дурно воспитан и совершенно одержим своими восторгами и страстями. Он рвался в бой немедленно, стремясь добиться победы как можно скорее. Если бы он подождал до утра, как и должно, то был бы разбит, как и должно для любого порядочного человека в той ситуации. Черчилль просто не успел выстроиться. Не успел поставить всю артиллерию. И его кавалерия, разбитая шведской, была к моменту атаки рассеяна и не организованна, лишь собираясь на фланге. Об угрозе обхода он вполне знал и пытался его предотвратить. Даже отправил туда пару пехотных полков. Но они просто не успели дойти. Все развивалось слишком быстро.

— А может быть это не случайность? — спросил Иосиф. — Может быть Карл, прекрасно понимая соотношение сил и свои шансы решил воспользоваться единственной возможностью? Рискованно, но что было ее альтернативой? Принять правильный бой и оказаться разбитым?

— Может быть, — кивнул Евгений.

— Так может нам постараться сорвать переговоры о мире? — после затянувшейся паузы спросил Леопольд. — Если турки будут заняты русскими, то не станут нам угрожать.

— Тогда не получится отвлечь шведов от северных Нидерландов.

— Они уже потеряны.

— Многие города сильно укреплены и не собираются сдаваться ни французам, ни шведам. — произнес Иосиф. — До пятнадцати тысяч солдат отошло с поля боя при Гронингене. Еще до десяти тысяч были оставлены Черчиллем в качестве усиление западным гарнизонам, у которых сейчас топчутся французы.

— Они привлекли даже уже весьма немолодого Вобана, но в любом случае — занятие северных Нидерландов дело долгое. — добавил Евгений. — Он великий мастер неспешного наступления. Противостоять ему крайне сложно. Но он ничего не делает быстро.

— И если выгнать шведов из тех земель, отвлекая на восток, то, скорее всего, Голландия вернется в войну. И Черчилль сможет укрепиться со своими солдатами на границе с Фландрией.

— Что не решает проблемы с турками и венграми.

— Русские, собирая коалицию против турок, пытались привлечь персов. У них это не удалось из-за того, что шах крайне миролюбив. Поговаривают, что в Исфахане зреет заговор. Персы хотят сменить шаха, который упускает возможность вернуть их исконные земли в плодородном Междуречье. — произнес Иосиф. — Мы можем поспособствовать этому… этим планам.

— Опять убийство правителя? — мрачно произнес Леопольд.

Все промолчали.

— Может быть попробовать убить этого, как его, претендента у османов? В конце концов Мустафа выглядит уставшим от жизни и сломленным. С таким мы легко сможем поддержать мир.

Все опять промолчали.

Любая из этих задач выглядела крайне сложной. Австрийского влияния в Персии практически не существовало. И как-то чему-то там поспособствовать едва ли представлялось возможным. Убийство же Ахмеда. Да, шансов было больше. Но подобраться к нему было едва ли возможно. Что с ядом, что с кинжалом. В первую очередь потому, что он окружал себя сторонниками. А влияние Габсбургов хоть и имелось, но сильно ограниченное. Минимальное такое, рабочее. Потому как они выступали старинным противником, с которым давно воевали.

Наконец, нарушая тишину, Леопольд спросил:

— А разве у русских есть мотив воевать со шведами?

— Выход в Балтийское море. Чем не мотив?

— Сейчас, когда у них идет один успех за другим на юге? Когда османы утратили свой флот и не могут их ничем парировать на Черном море? Разумно ли это?

— Вы слышали новые слухи? — улыбнулся Иосиф.

— Какие?

— По нижним германским землям стали рассуждать о коварстве Карла шведского. Который пытался убить Петра во время посещения им Риги.

— Убить? — удивился Леопольд.

— Да. С тем, чтобы взять в жены его сестру Софью и объединить в своих руках короны Швеции и России.

— Карл же совершенно не такой. Говорят, что он восторженный молодой человек с рыцарскими идеалами.

— Оттого он, по слухам, приходит в бешенство от таких разговоров. Но их становится все больше. Вряд ли Петр сможет их игнорировать. Тем более, что заговор Софьи действительно имел место. И такой исход — брак с Карлом — для нее выглядел очень интересным ходом.

— Допустим Петр начал войну с Карлом. Хватит ли сил России ему противостоять? Флот османов они разбили благодаря удаче и военной хитрости. Армия же их весьма посредственна. Не получится так, что Карл лишь на время отвлечется. Разобьет Петра. И повернет обратно против нас?

— Англичане и голландцы не зря распространяют эти слухи в нижних германских землях. Петр состоит в союзе с Августом Саксонским, Фридрихом Вильгельмом Мекленбургским и Фредериком Датским. К нему достаточно лояльно относится и шляхта Речи Посполитой. — произнес Иосиф.

— Шляхта ветрена, — возразил его младший брат.

— Но попытка убить гостя даже для нее выглядит перебором. — улыбнулся Иосиф. — Так что, Вильгельм, вероятно пытается втянуть всю эту коалицию, что Петр собирал против османов, уже в войну со шведами.

— Фредерик грезит возвращением Сконе, Август мечтает завоевать Ригу, а Фридрих Вильгельм — взять шведскую Померанию… — задумчиво произнес Леопольд.

— Удобное совпадение, не правда ли? — улыбнулся Иосиф. — Мне даже кажется, что Петр пытался составить союз именно против шведов. И на юге просто шумел, чтобы молодой и неопытный Карл подставился под удар. Ведь если так подумать, что сейчас получилось? Карл с армией стоит в северных Нидерландах. Враждебных, прошу заметить. И ведет там войну. Его снабжение идет через нейтральные германские земли. В случае, если против него вступят в войну и Дания, и Мекленбург он окажется отрезан от баз снабжения. Да, не полностью. Но в немалой степени оно затруднится. Начнет грабежом промышлять? Против него встанут и другие земли нижней Германии. Дания своим флотом заблокирует провоз ему снабжение по морю и отрежет Померанию от связи со Швецией. Возможно и Ливонию, обеспечив тем самым успех саксонскому и русскому оружию. Это очень похоже на хорошо продуманную ловушку.

— При условии, что Карл не разобьет датскую и мекленбургскую армии также играючи, как разгромил и англо-голландскую. — заметил Евгений Савойский. — Ему явно благоволит удача.

— Даже в этом случае союз, собранный Петром, непреодолимо сильнее Швеции. И рано или поздно у Карла просто кончатся деньги или люди.

— Резонно… — кивнул Евгений. И посмотрел на Императора.

А следом за ним посмотрели и другие.

— Что от Австрии требуется? — хмуро спросил Леопольд. — Мы можем просто подождать и все само собой образуется.

— У Петра подрастает наследник, — произнес Иосиф. — Он практически ровесник нашей Марии Магдалины.

— Не слишком ли будет выдавать твою сестру за этого варвара? — несколько раздраженно поинтересовался Леопольд.

— Мы можем начать переговоры. Если русские покажут себя в войне, то станем развивать этот вопрос. Если нет — отступим. Россия укрепляется при новом правителе. Его сын всячески поддерживает отца в его начинаниях…

— Посмотрим, — прервал эту тему Леопольд, не желавший поднимать такие вопросы при Евгении Савойском. Все-таки это личные дела династии.

Алексей сидел в кафе.

В первом кафе России.

После того как Наталья Алексеевна уехала в Мекленбург выходить замуж, ее особняк был пущен под переоборудование в публичное здание. С ее согласия. В большое кафе-клуб.

Царевич постарался, привнеся в него все, что можно было из практики подобных заведений XXI века. Само собой, с поправкой на ветер. Потому как кафе здесь, в 1701 году, получалось местечком для практически исключительно состоятельных людей. Во всяком случае на регулярной основе посещать его могли только они.

Здесь можно было попробовать около двадцати сортов кофе, какао семи сортов, несколько десятков вариантов чая и отваров, включая ягодные, десятка два разных легких коктейлей и легкие закуски с десертами.

Играла живая музыка.

В принципе Алексей хотел бы найти какой-то механический аналог, но… живая музыка выглядела безальтернативно.

Но главное — здесь регулярно проводились тематические вечера, продолжая традиции встреч в салоне Натальи Алексеевны. Только теперь ими заведовала царица. Хотя ей, конечно, не хватало той мягкости и ловкости, которая имелась у сестры царя. Но она брала другим. Страстью. Напором. Масштабом. Так что люди продолжали приходить.

Иной вечер приглашали поэтов для чтения стихов.

Иной вечер зачинали дебаты на какую-то хозяйственную тему.

И так далее.

Впрочем, большую часть времени кафе было открыто для свободного посещения как в общем зале, так и в многочисленных кабинетах. Где царевич предлагал уважаемым людям проводить переговоры — на нейтральной территории.

Именно здесь, сидя за чашечкой кофе, он и сидел, когда вошли немного грубовато выглядящие немцы. По одежде было видно — состоятельные. Но не дворяне. И, вероятно, не купцы. Оттого нормально подать себя не умели.

Вошли.

И встали в нерешительности у входа.

— Вы братья Вайерсберг[55]? — спросил царевич на немецком.

— Да, — осторожно ответили вошедшие.

— Проходите. Садитесь. — указал он на стулья за своим столом.

В кафе в это время не было никого. Только сам царевич, да несколько лейб-кирасир через столик делали вид, что коротают время за чашечкой ягодного чая.

Гости немного помялись. Но переборов себя подошли и сели.

— Сделай им того же, — распорядился Алексей, показывая на свое капучино.

Официант кивнул и испарился.

— Здесь, — обращаясь к гостям, произнес царевич, — можно общаться без чинов. Впрочем, не забываясь. Удобное место, чтобы что-то обсудить.

— Нам сказали, что вы хотели сделать большой заказ. — осторожно произнес Питер.

— В России очень плохо с производством белого оружия для армии. Практически все сабли мы закупаем — либо у персов, либо у турок, либо в германских землях, а раньше брали еще и татар разных. Шпаги берем в Германии. Как вы понимаете — такое положение дел для столь большой страны как Россия не приемлемо. У нас одной армии больше ста пятидесяти тысяч человек. И я хотел бы, чтобы вы поставили здесь, в России оружейный завод. Дабы вас никто не притеснял я готов войти в долю и дать денег на строительство. А также гарантировать стабильные заказы от короны.

— Хм… — закашлялись эти немцы.

Выезд из Золингена на постоянное жительство крайне не приветствовался для мастеров-оружейников. Но предложение царевича выглядело… впечатляюще. Стабильные заказы для ТАКОЙ армии могли обеспечить безбедное существование их семье на многие поколения. Тем более, что отдельные мастера к 1701 году уже регулярно из Золингена сбегали. В частном порядке, а не вот так — по приглашению наследника престола…

— Кроме того, если все пойдет хорошо, здесь, в Москве есть большие возможности для продажи клинкового оружия на очень широком рынке.

— Это будет непросто, — произнес Вильгельм.

— Здесь недалеко, в Кашире стоят заводы по выделке железа. Там же варят сталь в тиглях. Не самую лучшую, но много и дешево. Эти заводы обеспечивают сырьем производство мушкетов. Дешевым. Намного дешевле, чем у вас в Золингене. И обеспечат сырьем и вас. Уголь у нас тоже сильно дешевле. Да и вообще — цены пониже. Поэтому издержки производства здесь не идут ни в какие сравнения с теми, что были у вас там. — махнул рукой царевич. — Даже используя те методы выделки клинков, что вы практикуете, они будут выходить тут много дешевле. Отчего их охотнее станут покупать. Если же пойти вперед и удумать новые методы…

— Новые методы не всегда лучше старых.

— Мой хороший знакомый Никита сын Демидов буквально за пару лет смог расширить производство от выпуска пары сотен мушкетов в год до десяти тысяч. И продолжает его расширять. Потому что стремится заработать. Стремится выйти на рынки Персии, Старого Хорезма и Индии. Думаю, вы не хуже меня понимаете, КАКИЕ это деньги. Я ищу тех людей, которые смогут сделать тоже самое, только касаемо клинкового оружия. Я нашел таких людей?

Братья переглянулись.

Нервно сглотнули.

— Сколько денег мы получим для постановки завода? — поинтересовался Клеменс.

— А сколько вам нужно? Сто тысяч талеров? Двести тысяч? Триста?

— Мы пока не знаем. Нужно посчитать.

— В пределах разумного я выделю вам любые деньги. А также позволю ознакомиться с приемами, которые уже на двух очень разных мануфактурах позволили серьезно поднять выпуск продукции. Использовать вам эти приемы или нет — ваше дело. Главное — наладить выпуск множества клинков установленных образцов и доброго качества.

— Мы должны подумать…

— Пяти минут вам хватит? — спросил Алексей, кивнув официанту, чтобы тот уже нес кофе.

Перед оружейниками выставили чашки на блюдцах.

Поставили сахарницу, если они желают подсластить дополнительно.

— Попробуйте. Этот способ приготовления кофе мое изобретение. Знаете ли — люблю кофе, но черный по юности опасаюсь пить много…

— Я очень рад, что вы согласились встретится, — вежливо улыбнувшись, произнес посол Австрии в Османской Империи.

— Мне сказали, что ваш император обещал поддержку. Это звучит достаточно неожиданно. Интригующе, — встречно вернул вежливую улыбку великий визирь. — Особенно сейчас.

— Эти дикари… — понимающе покивал посол. — Они, как мне кажется, совершенно забыли о такте и правилах хорошего тона. Все требуют и требуют…

— Я не смогу уделить вам много времени. Сами понимаете — я лицо публичное. И подобные встречи, — неопределенно махнул рукой визирь, — могут очень дурно повлиять на мою репутацию. Габсбурги все же наш враг.

— Но враг честный. — заметил посол. — Наши страны лицом к лицу сходились на поле боя. Иной раз победу небеса давали вам, иной раз нам.

— Давайте перейдем к делу, — чуть более жестко произнес визирь. — О какой именно поддержке идет речь?

— Мой император готов передать вам миллион талеров.

— Вот как⁈ — неподдельно удивился великий визирь.

— Мы понимаем. Ваш султан сейчас находится в крайне затруднительном положении. Я бы даже сказал опасном…

— Хм… Что вы хотите конкретно?

— Моего императора очень тревожат все эти брожения среди янычар. Ваша держава долго воевала. Она истощена. Люди устали. Всем вам нужен отдых. Совсем недавно была битва при Азове. И она ясно показала — даже славные моряки Великой порты настолько утомлены этой бесконечной войной, что даже дикие северные варвары их бьют. Про то, в каком состоянии находится ваша армия моему императору даже страшно подумать.

— Это внутренние дела нашей державы, — холодно произнес великий визирь.

— О нет… нет… не подумайте, что мы хотим вам что-то навязывать. Мы просто опасаемся, что, если война продолжиться, ваша держава не выдержит и распадется. До нас доходят слухи о брожениях в Египте и на востоке Анатолии, да и Балканы крайне неспокойны. Также нам стало известно о том, что персы собираются вновь идти на вас войной…

— Это все слухи.

— Без всякого сомнения. — охотно согласился посол. — Но что если нет? Мой император считает, что наши войны закаляют и укрепляют наши державы. Из них мы все выходим крепче и мудрее. Однако… если престол османов рухнет? Что будет?

— Он стоит твердо!

— Да-да. Но просто предположите, что будет, если, не дай Бог, он пошатнется? Мой император очень не хочет получить на своих южных границах Гражданскую войну. Она ведь волей-неволей затронет и нас.

Великий визирь промолчал.

Повисла неловкая пауза.

— Поэтому мой император и готов передать ВАМ миллион талеров. В надежде, что такой мудрый и опытный человек как вы сможет спасти ситуацию. Особенно тогда, когда султан, удрученный поражениям, предается тоске. Кто-то ведь должен удержать власть в его руках.

Великий визирь скосился на посла.

— Вы хотите, чтобы я предотвратил смещение Мустафы? — прямо спросил он.

— Мы хотим, чтобы вы продолжили занимать пост великого визиря. И поддержали Мустафу, пока он переживает не лучшие годы своей жизни. Мы полагаем, что если Мустафу сместят, то и вы потеряете этот пост. А вместе с тем и жизнь. Не так ли?

Кёпрюлю Амджазаде Хаджы Хюсейн-паша бывший с 1697 года великим визирем при султане Мустафе II с первых дней на посту пытался добиться мира. Просто для того, чтобы держава смогла восстановиться от многолетних войн. Кроме того, он, продолжал дело своей семьи, которая вот уже полвека старалась добиться централизации и модернизации Османской империи. А вместе с тем преодолеть накопившиеся внутренние противоречия. Так что, по сути австрийский посол предложил великому визирю то, к чему тот и так стремился вот уже несколько лет.

— Миллиона талеров для этого будет недостаточно. — чуть подумав ответил Хюсейн-паша.

— А сколько потребуется?

— Не меньше двух с половиной.

— Это большие деньги.

— Это большая игра. Валиде увлеклась. Она грезит былыми временами. И ее протеже всячески раскачивают ситуацию. Впрочем, вы и так это знаете.

— Эта сумма… хм… вам ее хватит, чтобы наверняка решить вопрос?

— Да. Но действовать нужно быстро. ОЧЕНЬ быстро. Боюсь, что мое смещение произойдет раньше смещения султана. Потому что сейчас я являюсь препятствием для этого.

— Я понимаю, — кивнул посол.

— Как скоро вы сможете передать мне эти деньги?

— Миллион в течение недели. Остальные — в течение полугода. Мы на них не рассчитывали. И… как вы понимаете — идет очень непростая война.

— Понимаю. — кивнул великий визирь. — Но дело важное. В случае моего отстранения Мустафа будет смещен. А это значит, что моя держава пойдет на вас войной. И ударит со спины. Что станет, вероятно, катастрофой для Австрии. И уже она окажется на грани развала. Не так ли?

Посол нервно улыбнулся.

— В наших интересах действовать быстро и сообща. Подраться мы еще успеем. Сейчас стоит вопрос о выживании наших держав.

— Золотые слова, — вернув самообладание улыбнулся посол. — Кстати о золоте. Два с половиной миллиона — огромные деньги.

— У валиде огромное влияние. Кого-то нужно будет купить. Кого-то отравить. Ну, вы понимаете. Да и янычары… их много. И они жадные.

— Понимаю, — покивал посол, прекрасно зная, что на все обозначенные задачи великому визирю хватит и пятисот тысяч талеров. И он просто пытался «погреть руки» на этом деле. Так же ему было известно, что французы уже ему передали взятку в триста тысяч. И англичане с голландцами что-то дали.

Впрочем, ситуация действительно выглядела крайне неприятно, а озвученная сумма не выходила за границы технических возможностей Леопольда I Габсбурга. Который ради такого дела охотно залезет в карманы англичан и голландцев. Хотя туда сейчас кто только не полезет…

— Думаете русские смогут разбить шведов? — после новой затянувшейся паузы спросил Хюсейн-паша.

— А это имеет значение? — улыбнулся посол.

— Вот даже как?

— Карл будет вынужден отправиться защищать свои земли. Что отвлечет его на восток на несколько лет, даже если он там всех разобьет. За это время, полагаю, мы успеем разрешить все свои вопросы.

— Вынужден?

— Мы найдем способ лишить его снабжения. Французам теперь он тоже не нужен. Он сделал свое дело. И они также найдут способ доставлять провиант и огненный припас ему с критическими задержками. Под самым благовидным предлогом. Так что… — развел посол руками.

— Вы говорите, что вступление в войну России отвлечет его на некоторое время. Вы не верите в русских?

— А вы в них верите? — усмехнулся посол. — Семидесяти пяти тысячным войском они смогли взять с великим надрывом крохотную крепость. Смешно.

— Петр проводит реформы.

— Поэтому адмирал Крюйс был вынужден сжечь плоды этой реформы? — усмехнулся посол. — Вы потерпели поражение при Азове лишь волею случая. Русские не выходили с вами на честный бой. Чтобы линия против линии. Нет. Лишь хитрость. Лишь уловка. Лишь случай. Не более.

— А на суше разве они так поступить не смогут? Удача на их стороне.

— Карл сам отчаянно удачлив. К тому же, у него в руках одна из лучших армий Европы. Так что надежды на их успех немного.

— Дания и Саксония, полагаете, его тоже не остановят?

— Мы не верим в это. Задержат. Да. Выигрывая нам время. Но не более. И сильнее распаляя. Так как, полагаю, Россия тем временим немало разорит его земли в Ливонии и Ингрии. Возможно в Финляндии. Вой там будет стоять до небес. Эти русские варвары умеют нагонять ужас на простое население.

— По моим сведениям они не так уж и беззубы.

— Да и пусть. В любом случае — сцепившись, они взаимно истощат друг друга. И вы сможете позже вернуть свои исконные владения, забрав обратно Керчь и Азов.

— Керчь — это старинный русский город Корчев. — едва заметно усмехнулся великий визирь.

— Вы серьезно? — неподдельно удивился посол.

— После поражения при Азове я велел своим людям поискать в архивах все, что можно найти про русских. Мне нужно было понять — что от них ожидать. И они обнаружили, что в давние времена там находилось русское княжество.

— Давние времена прошли. И этот викинг… он сможет их изрядно потрепать.

— В старинных документах, еще ромейских, написано много такого, что заставляет подозревать, будто бы эту державу некогда создали викинги. Да и то, что творят русские сейчас… их галеры. Побережье Черного моря пылает в огне. Господи храни нас от ярости норманн. Не так ли? А ведь некогда оно именовалось среди прочего и Русским морем. Их же войска однажды даже осаждали Константинополь.

— Былые времена прошли. — повторил посол, но уже не с такой уверенностью.

— Очень на это надеюсь. — кивнул великий визирь. — Впрочем, это все не влияет на нашу договоренность. Но я бы вас предостерег от поспешных выводов.

— Вы так верите в них?

— Мой вам совет — заведите в Москве больше глаз и ушей.

Посол изобразил поклон благодарности. Но с такой, едва проступающей издевкой.

— Впрочем, это ваше дело. Полагаю, на этом все? Тогда жду денег. Миллион талеров в течение недели и еще полтора миллиона в течение последующих шести месяцев. Мир — дорогое удовольствие.

— Золотые слова… — вежливо, но с некоторым оттенком неудовольствия произнес посол. — Мустафа уже решился на заключение мира с русскими?

— Идут переговоры. Французы, англичане и голландцы самым решительным образом настаивают на этом.

— Французы… — покачал головой посол. — Верные союзнички…

— Такова жизнь, — улыбнулся великий визирь. — Они раздражены аппетитами Карла. И хотят поставить его на место. Вы ведь понимаете, что в этой игре он не более чем командир армии, нанятой Людовиком по случаю. Но не более.

— Разумеется… разумеется…

Алексей сидел в своем кабинете с Джоном Ло.

Он недавно вернулся в Россию, выполнив поручение. Даже перевыполнив. После первой победы Карла XII он тихо погрузил бочки с вырученными монетами на несколько кораблей. И под видом различных товаров привез в Архангельск. Где его уже ждали. И теперь все эти средства ехали в сторону Москвы под усиленной охраной.

И царь, и Ромодановский о том знали. Поэтому людей подобрали неразговорчивых и преданных лично. Дело-то крайне важное.

У Джона удалось вывести более девяти миллионов талеров серебром и около миллиона золотом. По курсу, понятно. Потому что там были вперемешку разные монеты, добытые как в самой Голландии, так и во Фландрии, Англии и Франции. Так как развернулся он очень лихо.

Более того — его финансовая пирамида, даже после его отъезда, хоть и находилась в парализованном виде, но все еще работала. Но жить ей оставалось недолго. Вторжение Карла резко оборвало приход новых вкладчиков, так что до конца года ее ждал крах. Скорее даже до осени.

Сам же Джон активно рассылал гневные письма, рассказывая о жутких шведских варварах, что грабили его компанию. Шведы ведь занимались грабежами в Голландии где могли. И прям вот точно сказать — они это делали или нет было нельзя. Да никто и не хотел разбираться из-за общего раздражения шведами, сломавшими своим вторжением планы очень многим деловым людям без всякой финансовой пирамиды…

Вот уже неделю посольство султана находилось в Москве.

Впрочем, для местных жителей оно смотрелось едва ли не более органично, чем люди в пышной европейской одежде. Слишком уж старая вроде как русская одежда сходилась в общей стилистике с одеяниями вот этих вот пришлых. Не полностью, понятное дело, но родство виделось невооруженным глазом.

Торжественный прием прошел буднично.

Начавшись, как и положено, со вручения даров.

Среди которых оказалось десяток отличных арабских жеребцов. Можно даже сказать элитных. Но царевич от этого только скривился. Такие южные лошадки в местном климате были не жильцы. Год-два, максимум три — предел. Да и то — если пылинки с них сдувать.

Вон — Василий Голицын закупил в Иране тысячу жеребцов. Отличных. Да только пока дошли до Москвы — около полусотни издохла. Попав в холода на нижней Волге.

Как там они себя будут чувствовать дальше — большой вопрос.

Во всяком случае Алексей прикладывал все усилия для закупки голштинской лошади или ее аналогов, в первую очередь из Польши, Саксонии, Бранденбурга и Мекленбурга, то есть, союзных России территорий. Ну и тяжеловозов, в первую очередь английских шайров. Хотя, конечно, их прибывало мало. Англичане не сильно любили возить лошадей и заламывали за них очень внушительные деньги. Закупались и фризы, и ардены в их раннем виде, и все более-менее приличное до чего дотягивались руки. Тратя на «голову» в среднем около 100–150 талеров, ну, то есть, рублей. А то и доходя до 200.

Жутко дорого!

Невероятно просто!

Но не дороже денег. И другого способа быстро добыть более-менее приличных лошадей для кавалерии и артиллерии не выглядело возможным. Впрочем, несмотря на все усилия, результаты получились более чем скромные. С трудом получилось «упаковать» один уланский полк нормальным конским составом из северных пород, создав сверх того лишь небольшой резерв. Ну и около пары сотен разных тяжеловесов для артиллерии прикупили. Чего совершенно не хватало… но, других результатов не предвиделось…

Подарки посольства не ограничились конями.

Было много всего.

Красиво было.

Пышно.

Пафосно.

Даже крокодила привезли живого в качестве диковинного питомца и обезьянок дрессированных.

Потом обменялись принятых в таких случаях речами. И… ничего. На официальном приеме ничего не решали. Просто ограничившись формальностями. Все дела велись в камерных встречах, проводимых царем, как, впрочем, и происходило обычно.

Не ассамблеях.

Нет.

Царевич отговорил устраивать эти веселые мероприятия перед османскими гостями. Хотя тот порывался.

Просто на встречах.

С ограниченным составом, проводимых… в кафе.

Странно, конечно, но почему нет? Основной зал был уже полностью приведен в порядок. Хороший гигиенический блок, без нужды бегать с горшками или посещать нужник на отшибе. Да еще и с нормальными умывальниками и так же биде. Разделения на мужские и женские кабинки Алексей не делал, поэтому, на всякий случай оснастил все этим нехитрым делом. Что было весьма кстати для мусульман.

Ну и так далее.

Кафе, на удивление оказалось самым продвинутым и удобным местом для таких встреч. И вкусным. Напиваться ведь как на ассамблеях не требовалось, а коротать время за беседами, употребляя вкусные напитки под легкие закуски и десерты… самое то.

Ну и оформление.

В отличие от барокко, модного в Европе в те годы, в том числе и уважаемое самим царем, Алексей больше тяготел к классицизму. Насколько он вообще его себе представлял, так как воспринимал с высоты XXI века с налетом всякого разного. Ну и… царевич не был дизайнером. Поэтому мог только объясняться на пальцах и принимать сначала эскизы, а потом и работы у лютей, что всю жизнь занимались барочными оформлениями.

Так или иначе — выглядело помещение главного зала просторным, светлым и в известной степени легким. Но главное — не так, как у других. Совсем не так. Уж где-где, а в османской державе прекрасно представляли себе убранства во дворцах всех своих соседей.

Царевич также принимал участие в таких беседах. В основном молчал, но по согласованию с отцом иногда включался в разговоры.

— Я слышал, — осторожно спросил Алексей, — что брат султана занедужил.

— Это великое горе, — также осторожно ответил посол. — Уже в пути я узнал о его смерти. Великий Аллах забрал его на небеса.

— Вслед за матерью?

— К огромной нашей печали.

— Надеюсь, вашему господину, Мустафе ничего не угрожает? Такие смерти… это очень опасно. Вам известно, что случилось?

— К сожалению, я не лекарь и в таких делах не сведущ, — развел руками посол. — И могу только горевать, как и все подданные моего господина. Столь быстро утратить и мать, и брата… это величайшее испытание.

Царевич кивнул, многозначительно улыбнувшись.

— Ты что-то знаешь? — спросил на немецком Петр.

— Слухи ходят об эвтаназии. Принудительной.

— Что такое эвтаназия? — поинтересовался османский посол на немецком, демонстрируя свое знание языка. Что и не удивительно — это был язык их уже традиционного противника.

— Насколько мне известно дом Кёпрюлю вот уже полвека верно служит султанам, предпринимая попытки модернизации и реформирования державы. — произнес Алексей, заходя издалека.

Сидящий перед ним представитель этого дома вполне благожелательно кивнул. Ведь великий визирь отправил со столь важным поручением именно своего родственника.

— Но не все этим довольны. И, воспользовавшись слабостью султана, задумали недоброе. Ведь зло всегда поднимает голову в минуту тяжелых испытаний, чтобы ударить в спину. Не так ли?

Посол опять благожелательно кивнул.

— До меня дошли слухи, что валиде и младший брат султана узнали об этом. И это повергло их в состояние такого душевного терзания, что потребовалось вмешательство лекарей.

— Это вмешательство и называется эвтаназия?

— Не совсем. Эвтаназия — это прекращение мучений неизлечимо больного человека, чтобы прекратить его невыносимые страдания. В данном случае, полагаю, душевные.

Посол слегка растерялся. Буквально на доли секунды. Но быстро взял себя в руки, и с максимально располагающей улыбкой произнес:

— Молодой наследник весьма сведущ в медицине.

Меньшиков нервно хохотнул.

Петр потер лицо с легким раздражением.

— Увы, мои познания ограничены. Однако во владетельных домах часто случается этот недуг. То сестра им захворает, то брат. Мыслю — только верность своему государю есть единственное лекарство от сей хвори.

— Без всякого сомнения, — все также благодушно улыбаясь кивнул посол, в глазах которых едва заметное нервное напряжение сменилось покоем.

Петр скосился на сына. Хмыкнул. Улыбнулся. Но не стал ничего комментировать.

Великий визирь самым бесхитростным способом «зачистил поляну». Точно также, как три года назад царевич. Просто обезглавив заговор через ликвидацию лидеров заговорщиков. Во всяком случае — формальных, лишив эх знамени, вокруг которого можно было бы сплотится.

Это было непросто.

Но деньги решают многое.

Не все, но многое.

Тем более, что янычары в сущности не сильно и рвались в бой, после столь тяжелой череды поражений. Даже самые тупоголовые понимали — «неладно что-то в датском королевстве». Не бывает, чтобы случай раз за разом приносил победу врагу.

Поэтому великому визирю хватило достаточно скромных средств, чтобы их убедить. Глупо умирать никто из янычар не желал. Они хотели побед. А это требовало некоторых усилий. Требовалось разобраться — что они делали не так. Посмотреть на европейские армии. Подумать… Лишившись же их поддержки, заговорщики стали отваливаться, теряя твердость. Отчего прочная скорлупа безопасности лопнула вокруг валиде и брата султана. И к ним оказалось довольно легко подойти. Чем великий визирь и воспользовался, не отходя от кассы, как говорится.

Между тем беседы продолжались.

И в тот день, и потом.

В общем-то эти переговоры никуда никак не могли прийти. Османы старались уступить как можно меньше, а Петр взять как можно больше. Как обычно в таких ситуациях и происходит.

Наконец, царевич не выдержал…

— Мне кажется мы вообще не с той стороны подходим к вопросу.

— Отчего же? — спросил Петр.

— Мы обсуждаем его так, словно через год-два собрались снова воевать. А оно нам надо? Серьезно. Кроме Крымского ханства у нас разве есть какие-то по-настоящему значимые противоречия? Азов? Так рабов через него больше не повезут. Кому бы он не принадлежал. Керчь? Зачем она султану?

— И что предлагает царевич? — поинтересовался посол.

— Давайте начнем издалека. Зачем мы воевали? У вас, — кивнул он туркам, — были какие-то практические интересы в Великой степи?

Посол не сразу, но кивнул.

— Взять под свою опеку татар. Так? Вот. Но разве это реально? Да, им можно помогать. Но чтобы сохранить их под своей рукой, даже взяв, придется воевать с нами. Потому что для нас — контроль над степью — вопрос выживания. Вы сможете вести постоянные войны, имея ТАКОЕ плечо снабжения?

— Вопрос выживания? Отчего же?

— Полагаю, что вы прекрасно знаете, что татары занимались рейдами на нашу территорию, угоняя в рабство людей. Это огромный урон, с которым нельзя мириться. И выхода в данной ситуации ровна два. Либо физически истребить кочевников. Поголовно. Либо взять их под свою руку.

— Физически истребить кочевников? Позвольте усомниться в возможности такого исхода. Они же кочевники. От сильного войска они уклонятся, слабое разобьют.

— У кочевников есть большие и неповоротливые кочевья, которые может догнать пеший. И огромные неповоротливые стада. Что мешает бить по ним? Или вы думаете, что мужчины в состоянии размножаться без женщин и питаться без еды?

— На место этих кочевников придут другие. — заметил посол.

— У всего есть свои пределы. Тут ведь простой выбор — или мы их, или они нас. Это вопрос выживания. Но… мы пошли другим путем. Посему я и спрашиваю — зачем вам они? Какой с них прок? Просто немного потешить свое самолюбие?

— Это сложный вопрос. — чуть подумав, ответил посол.

— Есть над чем подумать, — кивнул Алексей. — А теперь новый вопрос. Зачем вам мы?

— В каком смысле?

— Ну вот — есть османская империя и зона ее влияния. Военного, экономического и культурного. Есть Россия со своей зоной влияния. По сути — две цивилизации. Что мы друг для друга? Только лишь враг? Как, например, вы с австрийцами. Или, быть может, есть какой-то иной формат взаимодействия?

— Цивилизации? — переспросил посол. — Интересно.

— Вы — явный продукт синкретического смешения восточно-римской традиции с персидской. Точка сопряжения, в которой смешивается несмешиваемое. Мы — тоже точка сопряжения, но уже западной, европейской традиции со степной культурой. На запад от нас с вами традиционная западная цивилизация во всем ее многообразии. На восток — Персия, Индия, Великая степь, а через них дальневосточная культура, что просачивается с торговыми караванами.

— Никогда не встречал такой взгляд, — улыбнулся посол.

— У нас с вами не так много противоречий. Во всяком случае геополитических. Первое — татары. Здесь все понятно. Их поддержка с вашей стороны означает войну. Войну бескомпромиссную, ибо это вопрос нашего выживания. Второе — проливы.

— Проливы? — удивился один из спутников посла. Настолько, что даже перебил царевича.

— Черноморские проливы: Босфор и Дарданеллы. География России такова, что по ней текут реки с севера на юг[57]. И нам в перспективе крайне выгодно вывозить свои товары в Средиземное море. Для чего нужно иметь порты в устьях Днепра и Дона. А также свободный проход через проливы. Кто их контролирует — не так важно. Главное, чтобы их контролировал друг.

— У вас не так много товаров. — осторожно заметил посол.

— Окончательно решив вопрос с татарами мы начнем заселять крестьянами степь. И распахивать эти плодородные земли. Товаров станет много. Очень много. Мы вполне сможем перещеголять Египет по поставкам зерна и иной еды. Вы же понимаете — площади земельных угодий совершенно не соизмеримы. И даже снимая один урожай в год мы будем выращивать еды больше Египта. Существенно больше. И все это может идти через проливы, обогащая вас посредством пошлин. То есть, к нашему общему благу. Не так ли?

Посол переглянулся со своими спутниками.

Царевич меж тем продолжил:

— Кроме того, прокопав судоходный канал в междуречье Волги и Дона мы сможем возить персидские товары в Средиземное море. Не этим жидким ручейком, как сейчас, а кораблями. Вьючные перевозки караванами малы и крайне дороги. А тут — корабли. Которые опять-таки пойдут через Черноморские проливы.

— Этот канал уже хотел построить при Селиме II. И, насколько мне известно, у него ничего не вышло.

— Это было давно. И у него не было современных инженеров. Нанятые нами голландские специалисты обследовали участок. Замерили перепад высот и оценили объем работ. Он большой. Но при грамотном подходе за пятнадцать-двадцать лет мы сможем их провести. Долго. Однако реально.

— Ты уверен? — спросил Петр.

— В том, что такой канал возможен? Да. Безусловно. — ответил Алексей и выразительно посмотрел на отца, давая понять, что это сведения оттуда — из сна.

— У тебя уже готов проект?

— Почти. Я ведь не зря создавал эти строительные компании. Помнишь, я говорил, что их можно не только для дорог использовать.

— Это будет дорого? — поинтересовался посол.

— Не дешево. Но, думаю, оно того стоит. Впрочем, уже сейчас там можно поставить хорошо организованный волок. А это позволит с помощью относительно небольших кораблей класса река-море вывозить товары из самой развитой части Персии в Средиземное море. Через проливы. Что будет и заметно дешевле, и принципиально больше, чем вьючными караванами через пустыню или горные перевалы. К тому же, этот канал позволит ввести в дело Волгу, а через нее, путем постройки нескольких малых каналов, возить товары из северной Европы и обратно. Это не такой жирный путь, как из Персии, но тоже деньги и немалые.

— Масштаб вашего мышления поражает, — благодушно улыбнулся посол.

— Я вижу наши державы… наши цивилизации не врагами, но важными геополитическими партнерами, которые смогли бы приносить друг другу огромные прибыли. В перспективе. Если, конечно, нам удастся решить некоторые противоречия. Малозначительные в общем-то острые…

Послы взяли паузу на подумать.

А Петр ушел пытать сына на тему проекта канала из Волги в Дон. Который вечером того же дня показали и османам, позволив себе скопировать.

Через несколько дней они собрались вновь.

И вновь в кафе.

Османские послы в этот раз были настроены еще более благодушно, чем раньше. Расчеты царевича показались им вполне убедительными. Да и картина, нарисованная им не только реалистичной, но и крайне интересной.

— Как вы видите решение вопроса с татарами?

— Почти все осколки Золотой орды уже вошли под руку Москвы. Кроме Крыма.

— Вы хотите, чтобы мы отдали вам Крым?

— Уступили сюзеренитет над ним. И передали крымские города, которые сейчас удерживают османы. А также города в устье Днепра. Чтобы мы могли их контролировать. Вы ведь понимаете — они живут набегами. И если вы могли себе позволить выгуливать их в наших землях или в Речи Посполитой, то мы — нет. А без контроля над переправами их не удержать.

— Это будет большой уступкой.

— Я бы предложил рассматривать это не как уступку, а как вклад в общее дело. Взаимовыгодное. Без решения вопрос с татарами, мы не сможем нормально заселять крестьянами южные земли. А без заселения — через Босфор и Дарданеллы не пойдут многие корабли с едой. Прибыли, на мой взгляд, не соизмеримые в текущей реальности. Пару веков назад — да — от татар шла настоящая река рабов, приносящая огромные барыши. А сейчас? Может быть я путаю, но на их поддержку вы тратите средств едва ли не больше, чем получаете.

— Сверх того вы хотите торговый договор, как мы понимаем?

— Да. С фиксацией пошлин и прозрачными условиями прохождения кораблей. Ну и гарантии от нашего союзника, — кивнул он послу, — что в случае войны с третьей державой, вы не пропустите в Черное море вражеских кораблей…

Петр и Алексей стояли на крыльце Воробьева дворца и смотрели как медленно кружась падали снежинки. Шел первый снег.

Турки уехали.

Успели уйти по еще открытой воде.

И даже серебряные ложечки никто не искал. Потому что вело себя посольство образцово показательно. Слишком хорошо. Слишком благостно…

— Не верю я им, — тихо произнес царь.

— А им нужно верить? — удивился царевич. — Это же игра.

— Мне тоже так кажется.

— У них сейчас за спиной стоят послы Англии, Голландии, Австрии и Франции. У них выбора нет.

— Думаешь, они договор подписали, но делать ничего не будут?

— В кремле сколько башен?

— Двадцать, — на автомате ответил царь. — А причем тут это?

— Там, — махнул он головой неопределенно, — я слышал фразу, что у кремля много башен. Она означает, что царь царем, но его сановники ведут свою игру. И далеко не всегда совпадающую с тем, что требуется государю. Иной раз стремясь к совсем иным целям. Так вот в Константинополе башен больше. Великий визирь и его род люди вполне нормальные. Они, пожалуй, хотят для свое страны, того же, что мы с тобой для своей. С ним можно договариваться. Но ведь они — всего лишь одна из башен…

— Мудрено…

— Чего хочет Меншиков?

— А это тут при чем?

— Ты знаешь? Никогда не задумывался? Он ведь предан тебе как собака. Но почему? Из-за чего? Какова его цель?

Петр промолчал.

— Шведы — очень сильный и опасный враг. В то время как все армии Европы отходили от решительного натиска, они в нем развивались. К тому же солдаты Карла настоящие религиозные фанатики. И идя в бой уверены, что сражаются среди прочего за свою веру. Это очень грозный противник. Да, думаю, сие и так понятно уже. Первая битва с англо-голландскими войсками. И они их разбили словно гнилое яблоко раздавали.

— Не хочешь, чтобы мы начинали войну?

— Отчего же? Сейчас для этого максимально благоприятный момент. Но воля случая — великая вещь. Думаю, что Карл уже знает о том, что над ним сгущаются тучи. Наши союзники даже не знаю сколько и продержатся. Хорошо если год.

— Ты их совсем не ценишь.

— Карл будет наступать с запада. Мекленбург с Данией, вероятно успеют соединится. Но без Саксонии их сил будет недостаточно. А Август не успеет. Карл вновь пойдет налегке. Быстро. Где-нибудь восточнее Гамбурга он встретит датчан и мекленбуржцев. Если они не успеют соединится, то все будет еще хуже. По отдельности… они вообще ничто против него. Но я полагаю, что датчане сразу как начнут войну, пойдут на соединение с соесдями и станут отходить к Саксонии. С тяжелыми обозами и пушками. Он их догонит. Разобьет. Заберет обозы и встретившись с Августом — и его разгромит. Будет ли поход на Саксонию сложно сказать, но очевидно Август потеряет престол Речи Посполитой. Сам же знаешь — он там сидит на птичьих правах.

— Жестко стелешь.

— Речь Посполитая воевать нас не пойдет после постановки нового короля. Он там тоже будет на птичьих правах. Во всяком случае до тех пор, пока Карл нас не разобьет.

— Зачем же мы тогда вступаем в эту войну? — усмехнулся Петр.

— Мы все эти несколько лет только и старались подготовиться к тому, чтобы нас не разбили. Устоим. Тогда и победа наша, потому как швед силен натиском. Но в жизни всякое случается. Тем более, что Карл удачлив. Представляешь, ЧТО будет, если мы проиграем в генеральном сражении?

— Мы будем вынуждены заключить мир?

— Это не обязательно. Со столь небольшой армией Карл увязнет в России. Отходя и оставляя после себя только выжженную землю мы его остановим. И выиграем какое-то время. Но…

— Что?

— Великий визирь скорее всего будет доволен нашим договором. Но вот его противники — нет. А значит в случае нашего поражения восстанут крымчаки, получив их поддержку. И казаки восстанут.

— Степан Мазепа вот как их держит! — сжал кулак Петр. — И он верен мне!

— Отец, он верен тебе не более, чем гулящая баба. Дал монетку? Ублажила. Не дал? Побежала к другому клиенту.

— Не наговаривай на него! — нахмурился царь.

— Там, — махнул куда-то головой Алексей. — Я видел другую, тяжелую войну. Начатую с бухты-барахты. Ты вначале проиграл. Карл завяз в боях с твоими союзниками. А потом, когда пошел на тебя, Мазепа перебежал на его сторону. Хотя тебя несколько лет предупреждали перед тем о проказах Мазепы. Ты даже отдал человека, честно сообщившего правду, ему на растерзание.

— Предал… — хрипло произнес Петр. — Но почему?

— Не знаю. Впрочем, с его склонностью к изменам и авантюрам это не так уж и важно. Он ведь от Софьи к тебе перебежал, не так ли? А к Софье от кого? Ключевое слово — перебежал. Предал, то есть. Причем не по обиде, а когда почуял большую выгоду. Он игрок. Да и чего мне говорить? Просто взгляни на его жизнь.

Царь промолчал.

Закрыл глаза, сжимая кулаки, но промолчал.

— Пока выгодно — он с тобой. Будем побеждать — он будет за нас. Проиграем — первым ударит в спину. Сообща с татарами. Думаю, ты понимаешь, что весь юг России, как бы не до Оки, окажется разорен. Поражение может обернутся катастрофой.

— Катастрофой? — усмехнулся царь. — Да ты натурально гибель державы описываешь.

— Речь Посполитая, после нашего поражения в генеральном сражении, тоже влезет. Желая забрать Смоленск и левобережье. Шведы оттяпают Новгород и весь наш север, включая, вероятно, Архангельск. Крымский хан… в общем — не будем о плохом.

— Вот как? Не будем? — с легким раздражением буркнул царь. — Продолжай, раз уже испортил настроение.

— Ты ведь понимаешь, почему турки были такими сговорчивыми?

— Ты сам же сказал — за ними стоят послы Англии, Голландии, Австрии и Франции.

— А ты знаешь, что они им сказали?

— А ты будто бы знаешь? — фыркнул царь.

— Отец, это очевидно же. Они им пообещали, что через год-другой никакие договоренности уже не будут иметь смысл. Потому что Карл раздавит нас. Так что в принципе турки согласились бы на что угодно в пределах разумного.

Петр расстегнул верхнюю пуговицу и ослабил шарф.

— Душно?

— И тошно.

— При твоем дворе глаз и ушей столько, что, наверное, во всех столицах Европы знают многое. И там, судя по всему, в нас не верят.

— А ты сам? Ты? Веришь? — нервно и отрывисто спросил царь.

— Верю, отец. Верю. Ты верно не знаешь, но… умом Россию не понять, Аршином общим не измерить. У ней особенная стать. В Россию можно только верить.

— Не умеешь ты вдохновлять. Не умеешь. — горько усмехнувшись произнес отец.

— Пока противник рисует карты наступления, мы меняем ландшафты, вручную. Когда приходит время атаки, противник теряется на незнакомой местности и приходит в полную не боеготовность. М? Так лучше?

— Ладно, пойдем внутрь, — потрепав по голове сына, произнес отец. — Ландшафты он менять задумал… затейник…

Вскоре должны были прибыть послы от Вильгельма. Уговаривать Россию вступить в войну. Предстояло обдумать стратегию переговоров, чтобы срубить с них как можно больше всего…