В нулевых на киевской улице Мичурина многие частные домики разрушались самостоятельно и сносились до основания техникой. Изрытый древними пещерами склон горы срывался экскаваторами и туда вбивались сваи бетонных опорных стен. Шло большое строительство.

Однажды бульдозер, смяв кусты малины, гнал перед собой нарастающий вал черной земли, и вынырнули, потянулись за ковшом человеческие останки — кости в тленной, замшелой одежде, круглолобый с грязными волосьями череп. Позже их обнаружил рабочий, лопатой раскидывающий кучу земли на другое место. Чтобы не связываться с милицией, он снова их закопал и тщательно утрамбовал. И никому про это не рассказал. Только задумался — а что тут случилось… Сколько… Лет десять-пятнадцать назад?

Поутру, часов в одиннадцать, Миша вышел на крыльцо старого, довоенного еще домика, и поглядел в синее небо на поздний октябрь. Тучки собираются. В плодовом приусадебном саду, что крутыми уступами поднимался к забору ботанического сада, пахло яблоками — спелыми и подгнившей падалицей. Выше, по краю ботсада белели с желтой листвой березы, мелко трепеща под налетевший от Днепра ветерок.

А с соседнего холма, через Наводницкий овраг, выглядывала спиной мужеподобная, стальной наружности статуя Родины-матери, облаченная в одежду греческой богини. Воздетыми руками она держала меч и щит с гербом недавно исчезнувшего государства.

Нельзя на вид сказать, сколько Мише лет. Щеки его покрыты бачками, рот обрамлен густыми черными усами и бородой, на глазах темные очки. Одет в черный костюм — брюки с пиджаком, под ними домашний, маминой вязки свитер да светлая рубашка с воротником навыпуск. Ноги обуты в черные туфли. Как диковинный жук. Соседи говорили, что похож на работника похоронного бюро, сам же он считал, будто косит под лабухов семидесятых.

Те же соседи знают, что Миша по возрасту старшеклассник или недавно закончил школу, но туда он кажется никогда не ходил, а слонялся днями в саду родного дома — дома семьи Гнутовых на улице Мичурина, крутил с чердака сарая патефон на всю округу, или лазал по крыше, настраивая какие-то мудрёные антенны из жестяных банок и проводов.

Пределы усадьбы он покидал по особым делам или к почтовому ящику. Синий, кривой, на двух ногах, со множеством дверок и треугольной крышей, ржавел этот ящик на изгибе улицы. Еще нужен, служит.

Потом наступит время, когда старые, исконные дома здесь снесут, а склоны разроют, словно могилы. Падет садовое древо, сгинет под гусеницей экскаватора куст крыжовника, и вместо хатки из дранки вырастет терем новый, богатый — да нам так далеко не нужно, мы остановимся во времени, когда нет мобильных телефонов, а на Мичурина всего две таксофонные будки, одна стоит на углу с переулком Пырятинским, а другая почти в самом начале улицы, обнимающей верховье севера Зверинецкого холма.

Эта вторая будка — внизу битой лесенки, сходящей от шестнадцатиэтажки к частному сектору Мичурина. Граница квартала советских высоток по Бастионному переулку, что белыми коробками растут у горы, подрезанной могучей опорной стеной из бетонных блоков.

Миша поднимается в лифте наверх шестнадцатиэтажки и выходит на маленький балкончик. Обозревает.

Справа панельные здания, от оснований увитые лозами винограда. Прямо — крыши домиков в садах, а повыше, на горе ботсада, великанами выстроились в ряд особые акации, у них стручки размером с половину локтя, и семена будто у арбуза. За ними лежат опытные участки сельскохозяйственных растений.

В пору урожая, Миша, даже средь бела дня, отправляется туда с мешком. Бывает, тащит домой корневища топинамбура, вырвав их за длинные, поболе подсолнечных, стебли. Много надо наломать, а корешки маленькие, зато сладкие. Кабачки еще разные, баклажаны, патиссоны. Пока сотрудники ботсада не дождались, Миша действует на опережение. Кое-что впрочем оставляет, не жадничает, да и понимает — с этими овощами научные работники проводят исследования, борются за морозоустойчивость например, или чтоб у помидоров остюков не было.

Поначалу Миша лазал туда через дырку в заборе прямо у плантации. К частному сектору на Мичурина примыкала Собачка — овражистый склон между опорной стеной и забором ботсада. Собачка заросла вишней, кленами да орешником, скрывавшими проложенную по верху народную тропу вдоль ботсадовской ограды, где неизвестные доброжелатели выпиливают болгаркой прутья.

Была дырка и поближе, в Землянском переулке, но хотелось носить овощи тайно. Однажды на опытный участок пришли сапать две тетки. Миша как раз, забыв нож, с усилием откручивал от жилистого стебля длинную тыкву. Тётка в синем платке сказала:

— Я вас знаю, вы за забором там живете, у вас же и так свои грядки есть.

Стебель оборвался, Миша, уцепившийся за тыкву, резко упал с ней на спину.

— Дура! — крикнул плаксиво, вскочил, отбежал на метров на тридцать, прижимая к себе тыкву, повернулся, скинул к носу солнцезащитные очки и взглянул опущенной головой.

— Что ты пялишься? — спросила другая тетка.

— И ты дура! — Миша припустил по тропке под акациями, между топинамбуром и забором.

Потом он придумал попадать в бостад сразу со своей усадьбы. Перекидывал через верх забора, что из металлических прутьев, завязанную в кольцо веревку. Получались две свисающие по обе стороны петли, на уровне груди. Ступал на бетонную опору, затем продевал ногу в петли и спокойно оказывался по ту сторону — уже на стыке березовой рощи и больших, раскидистых деревьев лещины в том углу ограды, что глядит на золотые купола Лавры и серебристую Мать-родину.

Лещина около березняка большей частью оказывалась пустой. За хорошей надо было идти на другую часть ботсада, к хоздвору. Зато среди березок водились сыроежки. Миша снаряжался кульком и перочинным ножом, рукоять коего украшали коричневые пластмассовые половинки, в них отлита была прыгающая белка.

Осенью Миша собирал в ботсаду, на склонах за участком хвойных, над котловиной с Выдубицким монастырем, кизил да боярышник. Свой кизил в усадьбе Гнутовых не приживался, был мелок и кисел до судороги. Миша продавал его в свернутых из газеты кулечках, на Пятачке, подносил к тамошнему стихийному базарчику.

Дальние и дерзкие налёты на дары природы, например в охраняемый питомник с алычой, Миша проворачивал с соседом дядей Колей — Николаем Власовичем. Лет шестидесяти отроду, тот проживал с ровесницей-женой Людмилой и часто приходил с нею ко Гнутовым в гости — вечерами вместе с мамой Миши, Татьяной, и самим Мишей они играли в обычного и переводного дурака, постоянно совершенствуясь в присказках.

Смеркалось, в саду забито скрежетал сверчок.

Картежные сражения разворачивались на деревянном, обитом клеенкой столе под домом, почти напротив кухонного окна, при деревянных же лавочках, сохранявших вековые следы отшелушившейся белой краски, под желтым светом закрепленной на стене лампочки в литровой банке. Распухшие, засаленные и мягкие по краям карты щелкали по столу.

— Восемь, — ложил карту Миша.

— Когда надо, тогда спросим, — говорила Людмила, хотя не ее была очередь ходить.

— А что козырь? — глядел по сторонам Николай Власович.

— Бубна, вот же, — Татьяна показывала на лежащую под колодой, поперек, даму. Сама она нисколько не походила на эту даму, а была стрижена соседкой Галей той особой круглой — домашней — прической под копну, которой матери награждают своих полных дочерей.

Бубновая дама с овечьим лицом щурила припухшие глаза и подносила к носу непонятный цветок, с плеча ее свисала маскарадная маска. Это была та колода атласных карт петербуржского художника Адольфа Шарлеманя, где трефовый валет похож на д'Артаньяна, пиковая дама выглядит испанской донной, король бубен — восточный шах в чалме, трефовый — европейский монарх, а пиковый — вылитый король Артур, только постаревший. Миша никак не мог решить, какая из дам красивее — трефа или чирва. Первая сдержанная, холодная, а последняя та, кажется, родная сестра бубновой — такие же глаза, но сонные.

— Беру, — дядя Коля присовокуплял карту к своим.

— Как, нечем бить?

— На погоны собираю.

— Ну тогда вот еще.

— И эту возьму.

Потом снова забывает:

— Так что у нас козырь?

— Крести.

— Сиди дурак на месте…

Темнеет, толстые ночные бабочки тихо и гулко бьются в банку с лампой. Игру расстраивают комары. Коваленки отправляются к себе ужинать, кушает и Миша с матерью, обычно на кухне, где тихо гудит синим пламенем газовая колонка. Стол в большой комнате накрывается редко. На стенах покойно висят фотографические портреты в рамках — родители отца Миши, Василия Дмитриевича, старший брат его — Виктор Дмитриевич, его супруга Алина Тимофеевна. Василий, на снимке черная ленточка наискось, намекая на Берцовецкое кладбище. А старики лежали ближе, на Зверинецком, что отсюда на другом холму, через овраг.

Дом Гнутовых развивался подобно раковине, с годами по спирали. До Великой Отечественной войны Дмитрий Гнутов выстроил здание о двух просторных комнатах с пристроенной сбоку кухней. Позже старший сын надумал жениться, для него приделали новую комнату, таким образом окна главной, «залы», одной стороной смотрели теперь в коридор между нею и новой комнатой. Возмужал Василий — и снова прибавили комнату. Около кухни образовался перекресток: в залу, кухню, к Василию да выдвижная лесенка на чердак. Дверь же комнаты Виктора была на полпути до кухни по коридору. В коридоре есть приступка, бордовых досок пол дальше идет немного выше, если об этом не знать — споткнешься.

Сейчас Миша стоит на крыльце, еще не прикрыв за собой дверь, и позади этот коридор, просторный, но темный. А зачем свет включать? И так всё знакомо. Обувь вдоль стен, платяной шкаф тоже, не мешает. На шкафу старый глобус, поставленный на веки вечные Виктором Дмитриевичем и доселе нетронутый, только пыльный очень.

Стук об асфальт. Это с яблони упал зрелый плод. Миша давно должен был заняться сбором яблок. Мать сушила их на зиму, складывала в мешочки. Как назло, яблоки у Гнутовых были годны разве для этого, да свежими в компот — кислые, мелкие. Дед, посадивший сад, всю жизнь оправдывался:

— Я только такие и люблю!

А у соседей разные водились. Дальше по улице жили Коваленки, а до — Караваевы, чуть ли не потомки того знаменитого врача Караваева, что владел в девятнадцатом веке дачей на околице нынешнего ботсада, ближе к железной дороге. Но у Коваленко как яблоко с горы покатится, так дядя Коля наперегонки бежит, с вытянутой рукой, чтобы схватить. Об штанину вытрет да в карман положит. Или перед этим воззрится:

— О, будет чем перекусить.

Не раз Миша пробовал палкой подкатить из-под ихнего забора сладких яблочек. Коваленки приметили. Николай Власович приспособил поперек склона, на колышках, доски. И пришел ко Гнутовым хвастаться:

— Заграждения эти сделал. Теперь всё равно что я бы внизу лежал, а яблоки мне сами в рот катились.

— Пытливая инженерная мысль приносит плоды, — смеялась Татьяна.

— А вы если яблочки нужны, обращайтесь, свои же люди, как родные, — уже в калитке говорил дядя Коля.

— Да у нас есть.

— А, я же забыл, вы кислые любите. Зато наши — сахар-мёд, нигде таких не купишь. Покойнику отцу саженцы передал ученик Мичурина, был такой ученик, не помню фамилию. Эти саженцы, сказал, выведены были для Сибири, у них же с яблоками туго, экзотика, там они в природе не растут.

— Зимой вымерзают.

— Да. Так вы это, Мише-то скажите, чтобы — зачем стараться палкой-то достать, — Николай Власович засмеялся, — Вот же, налицо дядя Коля! Скажи мол, угости дядя Коля яблочком, что, разве не дам? Да всегда пожалуйста!

Тут только у Татьяны на щеках появились бледные, но темно-красные пятна. Она закивала:

— Передам ему, передам, спасибо!

Собственные яблоки Миша снимает особым шестом с пластмассовой чашей с лепестками. Вот он сошел с крыльца, направился к сараю у подножия горы. Сарай — такая же хата из дранки, как дом Гнутовых, только грузнее. Чердак полностью деревянный, также есть подвал. К стене с маленьким окошком прислонены орудия труда, в дождливую пору накрываемые клеенкой.

Шест достигал верхом до половины оконца чердака. Миша взял, вернулся ко крыльцу. Напротив входа росла старая яблоня. Лениво Миша начал приставлять шест чашей к яблоку и крутить древко. Чтобы углядеть плод, Мише надо откинуть на кончик носа темные очки. Следующим жестом водворяет их на место, и по запомненному снимает яблоко. Вниз летят обрывки листьев.

Скоро он устал поднимать руки, а гладкое, за десятилетия потемневшее от ладоней древко грозило натереть мозоли. Миша оставил шест у крыльца и отправился на самый верх, где вдоль террасы чуть пониже ботсадовского забора скорчилось несколько горбатых слив. Собрать на полдник, или мама сварит компот.

Сегодня в ботсаду понедельник, санитарный день. Аллеи пустынны, по ним не таясь может шляться всякая нечисть. Миша опасался ходить туда, чтоб не повстречать живых мертвецов, как уже однажды было. Даже и в людные дни он пробирался в ботсад крадучись, перебегал от куста к кусту, прятался за стволами деревьев, и достиг в этом такого искусства, что если хотел, мог перемещаться совершенно скрытно.

Незримый, сам он видел всё. Гуляющие в березовой роще или участке хвойных растений и не ведали, что за ними следят.

Сейчас Миша поднимался наверх по террасам лестничкой, состоящей из нескольких частей. Деревянные ступени сменялись просто выкопанными в глинистом грунте, а к особой крутизне был приставлен настоящий трап с речного катера, уже порядочно проржавевший. Покуда Миша восходил, созрела мысль оставить сливы в покое, перемахнуть через забор и набрать в ботсаду барбариса.

Там, сразу за забором, через полосу берез, в долгой низине проходила дорога, и за нею был пригорок. От знакомой краеведки Миша слышал, что этот пригорок с его ровными очертаниями — остатки земляных укреплений Зверинецкой крепости, венчавшей некогда добрую половину горней части ботсада. Рядом с большой поляной в березовой роще, по склону пригорка росли колючие, густые кусты барбариса.

Миша подумал, что надо бы вернуться в дом за перчатками, но увидал, что на поперечных металлических прутьях забора кто-то стоит. Иногда посетители ботсада лезли на эти прутья, дабы обозреть окрестности, насладиться видом. Миша ругал их, скалил зубы, стрелял из рогатки или самострела вишневыми косточками, однако тропинка к секциям забора над сливами не зарастала.

Решив вселить страх, Миша задвигал ртом, издавая бессмысленные, низкие звуки, и потащился вверх уже вне закончившейся лестнички, прямо по траве, протягивая вперед руки.

— Медицина бессильна, — заметил девичий голос.

Миша увидел девушку в коричневых вельветовых джинсах и светлой блузке, с волосами, стянутыми лентой вокруг лба. Растопырил руки и просипел:

— Хххыы…

Жаль, что мать заставила закопать на террасе ниже прошлогоднюю яму, вырытую им для восстания из могилы. Предоставленный сам себе, Миша придумал забаву, являясь в своем обычном черном костюме-двойке из довольно глубокой четырехугольной ямы. Он поднимался к забору и ждал, когда начнут приближаться люди. Тогда сбегал к могиле и прятался в ней, чтобы неожиданно встать и с хрипами судорожно двигаться к зрителям.

Девушка отпустила прутья и шагнула назад, на расстояние вытянутой руки. Миша выбрался к забору и сказал:

— Я писатель-фантаст, изучаю человеческие страхи. Ты меня не испугалась, почему?

— Потому что это глупо, маскарад какой-то. А как зовут писателя-фантаста?

— Михаил Гнутов. Но печатаюсь я под псевдонимом, и он может быть тебе известен.

— А какой?

— Из скромности умолчу.

— И что же может дать для писательства подобный опыт… Нагнетать ужас на прохожих, или как это назвать…

— Я проверяю, что пугает людей, а что нет. Страшное в жизни напугает и на страницах произведения.

— Если хорошо это описать, — заметила девушка.

— Да. Вообще у нас тут есть и настоящие ужасы.

— Какие например?

— Про Зверинецкие пещеры слышала?

— Смутно.

— Сейчас туда паломников начали водить, через ботсад. А раньше… Нашли сеть подземных коридоров, в них тела погибших, вроде бы монахов. В неестественных позах. В справочнике об этом еще написано — «свидетельствующих, вероятно, о какой-то трагедии».

— А вы, местные жители, что об этом знаете?

— Ничего, они же не при нас погибли. А над входом в пещеры вообще долгое время стоял туалет.

— А далеко эти пещеры?

— Да вот там, — Миша показал рукой направо, — Но это не самое страшное в наших краях.

— А что еще страшнее?

— Кабал.

— А кто это?

Миша задумался. Представилось виденное как-то холодным летним рассветом — за шатким забором у перекрестка, в садике, среди грядок ходит человек в синеватом рабочем халате, как на уроках труда. На голове мешок с прорезями, при дыхании то прижимается к лицу, то отстает. На руках — грязные, грубые холщовые рукавицы. Он сутулится, шаркает на полусогнутых ногах. И никто не знает, даже живущий напротив прокурор, кто это такой — то ли сын хозяев усадьбы, то ли родственник, и почему он таков. Говорят что прокаженный, только не хочет жить в особом заведении. Но Миша предполагает другое.

— Это долгий разговор. Давай ты перейдешь по эту сторону забора, я поведу тебя к дому Кабала и по пути всё расскажу.

— Я тут не перелезу, — сказала девушка.

Миша указал рукой:

— Там дальше в заборе есть дырка, в конце Пырятинской улицы. Иди туда, а я обойду и тебя там встречу.

— Хорошо.

Миша повернулся и начал шажками сбегать с лестницы, иногда прыгая через ступени и сразу пролетая очередную террасу. Ближе к низу он подвернул в щиколотке ногу — боль полукругом отозвалась в голове, резанув ото лба к виску. Миша присел на одно колено, скривился, но распрямился и заковылял дальше, снова набирая скорость. Выбрался на улицу.

Пустынная, меж заборов. Сады карабкаются на гору справа, а влево сползают по склону к большому оврагу с бульваром Дружбы, и там на другом берегу раскинулось, по высотам земляных горбов, в деревьях, закрытое Зверинецкое кладбище.

Миша побежал. Мимо многоквартирного почтового ящика — синего, ржавого, раскрывающего пасти незапертых дверок. Мимо стоящего бурым исполином деревянного, двуногого столба. На него Миша давно собирался залезть как-нибудь ночью, чтобы вести наблюдение за Кабалом.

От столба улица Мичурина спускалась к перекрестку с Пырятинской. Там была, квадратным козырьком из стекла и металла, будка синего таксофона — второго на весь район. Вооружившись телефонной книгой, не раз отсюда звонил Миша в разные учреждения, по шуточным делам. За будкой — усадьба Кабала, без движения.

Свернул вправо, поднимаясь проулочком к ботанической ограде. Здорово будет оказаться там раньше девушки и крикнуть:

— Я тебя обогнал!

Секция ботсадовского забора там варенная-переваренная, носит следы долголетней борьбы сотрудников ботсада с местными жителями. Только дырку заварят, а ну ее ножовкой! И ходит в проем горбатая бабка с палкой, а за нею куцехвостые козы — белая, серая, снова белая.

Вот он, в тупике. На той стороне — огромная, больше своей тени, лещина, и небо синее. Никакой девушки. Не дошла еще? Подождать ее тут или пойти навстречу?

Миша пролез через дырку, покрутился на траве. Никого, пусто. Еще и санитарный день. Как же девушка попала в ботсад? Наверное через другую дырку, со стороны Собачки, что за Бастионной улицей, или вообще снизу от Выдубицкого монастыря, там где проем между воротами и бетонным столбом.

Миша пооколачивался минут пять, и потопал вперед, к углу земляного вала, оставшегося от крепости. Наверх вала, к большой поляне среди березовой рощи, уже желтой и красной, вела широкая тропа. Миша поднялся туда и осмотрелся.

Безлюдно, только на дальнем конце поляны молча темнея окошками, приютилось здание туалета, и напротив него через дорожку — навес со скамейками. Если в туалете прячутся мертвецы, от них можно залезть по ржавым, металлическим опорам навеса к самой его крыше. На какое-то время хватит сил там провисеть, а потом придется спрыгнуть и бежать к дырке. За забор они никогда не заходят, их привязывает к ботсаду проклятие.

Сегодня самый разгул нечисти в ботсаду. Может быть девушка подошла раньше и ее утащили в туалет? Надо пойти разведать. Миша пожалел, что не взял с собой оружие — толстую дубинку с рукояткой, обмотанной изолентой, или хотя бы крепкий ореховый посох, где на закаленном в огне конце была стальная насадка. С таким посохом, гудящем в воздухе при размахе, легко получится отбросить нескольких противников, или даже справиться с целой толпой, если взобраться на дерево и поражать оттуда тычками в головы.

На поляну недавно, этим летом, часов в девять вечера садилось НЛО — большой оранжевый шар. Миша наблюдал со своего участка, а утром ходил смотреть. На поляне осталась примятой по кругу трава.

Мишин дядя, Андрей Андреевич, снова привел своих друзей-уфологов и какого-то экстрасенса с рамкой, что вращалась в руке, обозначая границы незримой области. Впервые этих же товарищей дядя Андрей приглашал по поводу домового на чердаке.

Годами, Гнутовы жили, редко слыша будто кто картошку рассыпает там, над люком в потолке, где еще с довоенного времени хранился разный хлам. Иногда эти стуки перемещались в сарай во дворе, но зимой обычно это происходило на домашнем чердаке. А если приставляли лестницу и поднимались туда, в электрическом тусклом свете никого не было видно, а посторонний звук замирал.

Сначала Мишин дядя увлекался уфологией постепенно, собирал в папку газетные вырезки о летающих тарелках, но вдруг его увлечение пошло по нарастающей, он стал посещать клуб «Тау», заседавший по субботам в подвальном помещении на левом берегу, на улице Бажова. Туда сходились большей частью седые, косматые бородачи с острым взглядом из-за очков, обменивались ксерокопиями и самиздатом, наводили мосты с другими уфологами и однажды едва не свели в подвале непримиримых друг к другу Ажажу и Шуринова, однако диспут был сорван, когда неформальный председатель клуба, Игорь Птица, узнал, что члены клуба не поставили обоих уфологов в известие про одновременное приглашение. Кривя рот, Птица кричал, что не допустит скандала. И не допустил.

Дядя Андрей искал выходы и на группу уфологов, пригревшуюся в зверинецком Институте проблем прочности, что напротив входа в ботсад. Но безуспешно.

А в подвальном клубе была своя общая библиотека, хранящаяся впрочем не в подвале, а дома у Птицы. Жемчужинами ее считались знаменитая «Синяя книга» со штампом библиотеки американской военной базы в Сайгоне, и неопубликованная рукопись Зигеля, «которой всего один экземпляр и он у нас».

Рано полысевший, но без того выглядевший старше своих лет, дядя Андрей пару раз брал с собой совсем юного тогда Мишу. Уфологи пили в подвале то коньяк, то винцо, а Миша — лимонад, купленный предусмотрительным дядей. Миша в разговоры не вмешивался, только слушал, иногда тихо иронически посмеиваясь, будто человек, обладающий знаниями неизмеримо большими, однако держащий их при себе.

Постепенно в ряды уфологов затесались новые люди, со стрижками покороче и очками потоньше. Пошли разговоры о Шамбале и Туринской плащанице, на языках закрутилось слово «теософия», и члены клуба стали покидать темный свой подвал, дабы посещать киевские церкви и дремучие склоны Днепра.

Затем Птица начал утверждать, что они предают Зигеля. И как-то один за другим новые люди отваливались от собраний, а с ними ушли и разговоры о Рёрихе и Блаватской. Лишь один эзотерик окопался, с виду старый хиппи, по имени Лёша, в расклешенных джинсах затёртых годов. Он говорил, что принимает все доктрины и поэтому ему уютно всюду. Он застолбил за собой в клубе теорию, что НЛО это полевые формы жизни, а не инопланетяне, и порой бунтовал, чтобы клуб переименовали из «клуба по изучению НЛО» в «клуб по изучению паранормальных явлений».

Вдруг Птица умер, и поскольку был он одинок, квартира пошла прахом, а библиотеку таки перевезли в подвал. Бразды правления взял Лёша и заявил, что смотреть надо более широко. Некоторые не хотели смотреть шире и ушли, но дюжина человек осталась, среди них дядя Андрей.

Почему туда перестал ходить Миша, или вернее, почему дядя прекратил его брать на собрания? А Миша однажды слушал-слушал Лёшу и вдруг громко засмеялся, запрокинув голову. Лёша удивленно на него посмотрел, ничего не сказал. Миша снисходительно пояснил:

— Сразу видно, что вы некомпетентны в этом вопросе.

Молчаливое отлучение Миши от клуба поставило крест на его тщательно вынашиваемой и воображаемой во множестве вариантов мечте зачитать свой доклад «Наблюдения НЛО над ботсадом», где он собирался впервые обнародовать свои дневниковые записи. Черновик доклада был готов, Миша порой подумывал, что сойдет и за чистовик, и тянул, тянул. Теперь же дядя Андрей на его вопросы, когда же очередное собрание клуба, пожимал плечами или ссылался то на болезнь Лёши, то на его занятость, то на занятость участников — а ради двух-трех человек не стоит и собираться, можем созвониться.

Изучать домового, или как его уже назвали, зверинецкого Барабашку, пришло пятеро аномальщиков, и Лёша с ними. Стало быть, все обиды забыты. Миша продавливал коленями топчан у окна — выглядывал в окно, что выходило на двор, не идут ли. Невзначай на столе перед телевизором разложил свои бумаги — не только фантастические рассказы, но и эзотерико-философское сочинение с рабочим названием «Роль, механизм и структура бытия». Здесь он пьет чай, здесь он работает. Чтиво легкое и тяжелое, по плечу любое. Он универсал.

Уфологи всё не шли. Миша выбрался во двор, приотворил калитку, постоял минут пять. Обещали к шести. Вернулся. А Татьяна Степановна убрала все бумаги и расставила там стаканы для чая, в золотистых подстаканниках с оленями, и старыми, где потемнели узоры, ложечками.

— Зачем ты? — крикнул Миша.

— А ты чего разложился, если люди придут?

На стене часы — коричневый домик с кукушкой. Крыша двухскатная, под нею белый циферблат, вниз свисают на цепочках две тяжелые, длинные шишки в диагональных полосах. Стрелки показывали шесть. А потом вдруг послышался скрип калитки, и тихие шаги во дворе, и за занавесками окна призраками проплыли пожилые уфологи.

Миша рыпнулся, отправился в другую комнату, дальнюю, свою, где всегда тишина, где умерла когда-то бабушка — всё, что он про нее помнил. Полез под кровать, высокую, с набалдашниками, с горкой из трех подушек, одна другой меньше. Из пыли достал в зеленом дерматиновом переплете книгу, огромную книгу, какая не уместится даже в школьный ранец. Толстенный гроссбух с листами в клеточку. Таким можно убить. На обложке клеющим карандашом прикреплена бумажка «Беседы с домовым. Протоколы».

Почти год Миша общался с домовым при помощи стука. Когда мама уходила на работу, он, если было настроение, брал гроссбух, авторучку и, подставив к чердачному люку складную лестницу, прислонял к ней словно к пюпитру гроссбух. Стучал в люк и начиналось. Задавал вслух вопросы, получал ответы. Один стук — да, два стука — нет. Всё очень просто.

Но когда в соседней комнате заздоровались уфологи, Миша засунул книгу обратно.

…И стоя на поляне в березовой роще, припомнил, как эти же уфологи, словно гусята, ходили за Лёшей по траве, галдели и щупали глазами примятости, а один заметил кривые березки и значимо кивнул другим, а Миша пояснил, что это карельские, они должны быть такими, но от него отмахнулись — знаем, мол! И бородач Куликов стал щелкать фотоаппаратом.

Сама собой родилась мысль пойти на другой конец ботсада. Сегодня пусто, санитарный день. Путешествие может быть опасным, но игра стоит свеч — там, у обрыва за участком степей Украины, на свалке, небось завезли новую порцию мусора со всех урн, и если повезет, Миша найдет там пустые прямоугольные кассеты от «Полароида». В этом сезоне в моде фотоаппараты «Полароиды» — вставляешь в такой черную кассету, а в ней внутри целая химическая лаборатория. Снимаешь и почти сразу получаешь готовый бумажный снимок, кассету же выкидываешь. Но внутри ее остается еще живая батарейка. Вскрываешь кассету, подсоединяешь к батарейке копеечную лампочку, и фонарик готов!

Оглядываясь, Миша спустился в небольшой ров под валом. Наверху росли березы, вдоль рва на некотором расстоянии была аллея около лещины. Весной тут, на дне, скапливалась и замерзала вода, и было здорово бегать по хрусткому льду, кроша его ногами.

Из рва Миша вышел на перекресток, где березовая роща граничила с участком хвойных. Серебрились впереди высокие пихты, слева стояли мягкие лиственницы, а за ними маячила на холму соседнем статуя Родины-матери и слепяще желтели купола Лавры.

Свернул по аллее вдоль подпиравшего лиственницы, приземистого разлапистого можжевельника. В серебристой пахучей зелени прятались в норах из паутины пауки-крестовики.

Надо было, если б та девушка не свалила, завести разговор о литературе. Недавно Миша купил в книжном на Бастионной, в угловом доме, где так Бош, а так Бастионная, купил там двухтомник Дюма «Анж Питу» на темной, плотной бумаге. По дешевке почему-то продавался. Два толстых тома. И можно было бы сказать небрежно:

— А я сейчас читаю старого доброго Дюма.

И затем, когда девушка бы проявила интерес, что же именно, он бы ответил:

— Из всего наследия Дюма выше всего я ставлю «Анж Питу». Его сейчас и читаю.

А вернувшись домой девушка рассказывает своему отцу, седому профессору в роговых очках, что живет еще один человек на белом свете, который, как и отец-профессор, выше всего ставит «Анж Питу».

Прокручивая в голове эту сценку на разные лады, Миша зашел в темный сосновый лесок. По другую сторону забора с дырками между прутьями, в переулке, рос огород и через дорожку от него были частные дома. Между забором и соснами стояли, роняли рыжие мягкие свои иголки лиственницы. Впереди широкой тропы показалось пустое небо. Дальше склон понижался к Днепру, и Миша знал — если пойти вперед и чуть левее, а не свернуть направо, то будет крутой обрыв над рекой, где высоченные деревья равняются с тобой кронами. А чуть ниже кромки обрыва — пещерка тайная, малая. Ход туда только снизу, надо сначала сойти и не упасть, а потом перебраться через студёный родничок и карабкаться вверх по заросшему диким кустом да деревом склону, и будет осыпаться из-под ног песочная земля. Запыхавшись и ободрав руки, доберешься ты до суглинного карниза и над страшной высотой пойдешь по нему вправо, и откроется, что в горе есть нора. Внутри — ниша в задней стенке, а пол устлан сухой травой. Сидишь, ноги вытянув — они высовываются наружу, а перед тобой будто окно, и видно в нем небо, Днепр и весь левый берег.

Грунтовка вывела Мишу из соснячка в буковую рощу и стала асфальтовой аллеей. Слева в котловине через деревья проглядывали купола церквей Выдубицкого монастыря — зеленый и синий в звездах. Миша остановился у куста кизила, растущего близ обочины, и минут пять поедал тёрпкие спелые ягоды.

Потянувшись за очередной, он заметил, что манжета пиджака лоснится. Пиджак был старый, из тех нескольких дедовских костюмов, кои мама Миши нашла в сундуке на чердаке и собиралась выбросить, но сын воспротивился. Так пахнущие сыростью костюмы перекочевали в платяной шкаф. Штаны от костюмов оказались велики в талии, а вот пиджаки вполне, и Миша стал их носить. Запах придавал пиджакам особенную похоронность, что Мише нравилось.

Обычно он клал в нагрудный карман блокнот и карандаш, а в правый внешний карман — перочинный ножик-белку. В левом кармане обычно лежала болониевая сумочка и маленькая Библия, которой Миша намеревался отпугивать мертвецов или вампиров, если его окружат.

По низовью сиреневого сада Миша добрался до перекрестка. Одна дорога оттуда поднималась, заворачивая, к верхней террасе сирингария, хоть и не к вершине горы. Другая — узкая, вдоль оврага, спускалась изогнутой лентой в сторону Днепра и Выдубицкого монастыря, а овраг тот был ущелистым началом удолья давних Выдубичей. Но Миша пошел прямо, по аллее. Над нею нависали плодоносящие райские яблочки. Они румяными шариками скатывались по склону прямо на дорогу. По правую руку они росли, а за ними выше виднелся желтый ботсадовский корпус, дореволюционный дом, со столовкой на первом этаже. Туда можно было зайти и купить пирожное «язычок», если б не санитарный день. Или слойку. Но слойки не всегда продавались.

Слева за кустами и елями, глубоко внизу, белела монастырская стена, над нею упирались в небо синие, зеленые купола в звездах. Среди хмеля спряталась многовековая лестничка по другому краю оврага, клином разведшего плоть крутого, дикого непролазного склона. Дальше склон расчищался, и подымались с несусветно далекого дна громадные деревья, разменявшие не одно столетие.

Погрузившись в мысли, Миша Гнутов свернул вправо, прошел под горой с Ионинской церковью, мимо магнолий к еще одному большому перекрестку, откуда вверх шла большая дорога, бывшая улица Караваевская, а слева от нее, за темным леском, высилась гора с острой вершиной. Ее можно было обойти, но Миша полез по глинистой тропе, хватаясь иногда за сухую траву.

Тяжело дыша, он добрался наверх. С голого утоптанного пятачка открывался вид на весь ботсад и окрестности. Уходящий к югу вдоль холмов синий Днепр. Зеленый, поросший деревьями соседний холм Лысой горы, а между ним и Зверинцем — промзона Телички с трубами ТЭЦ и деревообрабатывающего комбината. Бусова гора с лабиринтом переулочков и лестничек частного сектора. Далекий левый берег — дачи на Осокорках и Позняках, со стороны которых в ботсад еще в восьмидесятые годы зимой, по заледеневшему Днепру перебирались из лесов дикие кабаны.

Рядом с вершиной была еще одна такая же, но уже не угловая, а росшая из общего с этой пригорка. Ниже лежал степной участок. Ветер гулял по седоватому ковылю. На двух курганах, вдоль коих рыжела грунтовка, торчало по каменной бабе скифских времен. За ними, через заросли, угадывался Днепр, отделенный чудовищной высотой изрезанного оврагами Зверинецкого холма.

Миша перебежал с вершины на вершину, потом по колено в ковыле добрался до одной из баб. У нее была длинная, вытянутая назад голова, и сложенные на груди руки, а плечи сутулились. Направо от нее, и потом налево пологой дорогой, Миша дошел до свалки, заканчивающейся обрывом, вровень с которым качались кроны деревьев.

На площадке перед обрывом были ссыпаны в кучи груды строительного мусора, гнилые кочаны капусты, прочие дохлые растения. Миша заметил непривычное.

Как железные кони, на небольшом расстоянии друг от друга стояли четыре швейные машинки. Черные, тяжелые, на деревянных досках, закрепленных на темных металлических козлах с поперечной надписью ZIENGER.

— Трофейные, — сказал Миша и принялся ходить вокруг, прикидывая, что делать. Это большая ценность, нельзя их оставить тут. Надо перетащить домой в сарай, а потом продать, может даже какой-нибудь швейной фабрике. Оторвут с руками. Он слышал, что только эти старые Зингеры могут прошивать классические джинсы знаменитой марки «Лэвис».

Проще было придумать, что делать с теми колбами, которые он нашел пару лет назад, когда еще посещал школу. На следующий день Миша явился в класс, вытащил из портфеля и поставил на парту одну такую колбу, наполненную коричневой жижей. Объявил:

— Редкий элемент ванадий.

И стал смеяться.

А сейчас не до смеху, надо решать, как перетащить эти швейные машины. Дома есть садовая тачка на колесах.

Перебирая в уме все предметы из закромов сарая, Миша отправился обратно. Замыслил. Если получится, то и с машинками получится.

Вернувшись в свою усадьбу, Миша запёр наверх, к забору, тачку. В дырку, через забор, она не проходила. Но замыслено было вот что — сидя на заборе, с помощью веревки подтянуть тачку наверх, перекинуть ее по другую сторону и опустить. А с машинками придется наверное поднапрячься. Жаль что сразу их на вес не попробовал.

С горем пополам Миша перетянул тачку в ботсад. К себе подтащил, а когда перекидывал, то упустил и тачка просто упала, хорошо хоть не сломалась.

Тайными тропами, в стороне от аллей, время от времени останавливаясь и весь, как ему казалось, «обращаясь в слух», Миша добрался с тачкой до свалки и погрузил в нее одну машинку вместе с деревянным ее постаментом. Пришлось уложить на бок.

К тому времени Гнутов уже порядком подустал, и перед обратной дорогой присел рядом, глядя на гору испорченной, вывезенной сюда селекционерами капусты. Стоило, наверное, порыться среди кочанов и отыскать целые, но сейчас дело куда более важное.

Мысли однако переметнулись за несколько сотен метров отсюда, где начинались сады этих самых селекционеров. Там росли чудесные яблоки и желтая алыча. Миша и сам селекционер-любитель, хочет сделать на своем приусадебном участке вишни слаще, покупает журнал «Садовод», а осенью посещает ботсадовские питомники и смотрит, как и что устроено. Набирается опыта. Берет с собой и опытные образцы — сладкие! Дома с мамой варят компот и варенье.

Как-то раз отправился Миша с рюкзаком обносить алычу, но увидел, что в саду трудятся уже два мужчины. Один сидел на дереве и трусил ветки, а другой подставлял внизу расстеленную клеенку.

Миша покумекал и быстро посетил домик сторожа, неподалеку. Дядя сторож, там два какие-то дядьки у вас урожай воруют, в промышленном масштабе. Седой крепкий сторож, сунув в рот свисток, бежал молча, по-каменному топая ногами, и каждые дюжину шагов издавал резкий свист. Миша служил ему проводником, а когда прибыли они на место, скрылся в кустах, пережидая, пока ругались сторож и два мужчины. А потом они вместе ушли, и снова был каменный топот, но уже трех пар ног, и свистки. А когда стихло всё, сам принялся за дело — залезал на деревья, трусил, потом слезал, собирал с травы да прятал в кульки, а часть в рюкзак.

Красный и потный от натуги, согбенный, с рюкзаком за плечами, он пёр в каждой руке по кульку. Поднимался по крутенькой дороге наверх к перекату горы, откуда будет видна Ионинская церковь. Когда-то здесь была не дорога, а улица Печерско-Караваевская, и вокруг не питомник раскидывался, а вдоль улицы прятались в садах частные домики, но Миша об этом ни фига не знал.

Как не знал он, что сзади тихо подкатывает «Волга». Непонятно, как так можно, чтобы не услышать ее, но ведь не услышал, или наоборот, услышал, но виду не подал, честному человеку нечего рыпаться, он простой посетитель ботсада, отягощенный алычей из питомника. Скорее так и было. Услышал, но не побежал, алычу не бросил, понадеялся на авось, пронесет.

Автомобиль поравнялся с ним и притормозил:

— Пацан!

Миша повернулся. За отодвинутым окошком сидел милиционер в фуражке. Какой-то светлый околышек у фуражки, или это так кажется? Может особый милиционер, не совсем настоящий, наполовину, карательной власти не имеющий.

— Что? — Миша остановился.

— Это ты фрукты несешь? — упор на «фрукты».

— Да. А что? Сторож мой дядя, мне разрешил.

— А ты куда дальше пойдешь?

— Ну, к выходу конечно.

— Тогда жду тебя на выходе, — и милиционер медленно поехал дальше.

Так Миша и не понял, то ли милиционер в самом деле собирался ждать его на выходе из ботсада, то ли решил припугнуть и отпустил. Тогда-то Миша думал, что конечно же милиционер его ждет. А сейчас — черт его знает. Конечно, Миша сразу свернул на тайные тропы, хотя это удлиняло путь раза в два, а то и три.

Вспоминая этот случай, Гнутов примерил его к Зингерам и тоже решил, что идти в открытую не следует, хотя пробираться матюками с таким грузом будет трудно. А ведь предстояло несколько ходок туда и обратно. Дело обещало затянуться чуть ли не до ночи. Но оставлять машинки бесхозными, под открытым небом, где каждый мог их стянуть, он не собирался. Каждую такую машинку если продать — только за одну можно купить цветной телек, игровую приставку и новый велосипед. Это же антиквариат, причем рабочий.

Толкать тележку тайными тропами оказалось делом трудным, ибо тропы то сходили по склону вниз, то круто взбегали на порядочную высоту, и Миша, согнув руки в локтях, вприсядку, надрывался. Ехали подошвы, взрыхляя усыпанную вековой листвой землю, надувались жилы на шее. Темные цветные пятна возникали в глазах.

Тут во сне, ниже, в сторону забора ботсада, лежащего к шоссе и Днепру, есть несколько огромных бетонных шахт и уходящие в гору тоннели. А наяву нет ничего, кроме великанских деревьев, всё покрывающих тенью, да входа в дренажку и редких пещерок, куда не достичь, не добраться, один только Миша…

Поскользнулся, упал, разжались руки. Тележка, увлекаемая весом Зингера, подскоками покатила в овраг. Всё это время Миша протягивал к ней руки и кричал, тянул непонятный звук, а тележка не слушалась и скоро исчезла внизу, с хрустом ломая сучья. Затихла.

Миша поднялся, отряхнулся, и боком стал сходить по склону, высматривая тележку. Впереди он заметил пещерку малую и приблизился к ней. В суглинок норой уходила чистая, светлая ниша, словно огромным пальцем кто вдавил на длину примерно человека.

На спине Миша вполз туда. Сухо, никаких листьев на полу — странно. Потрогал потолок, стены. Гладкие-гладкие.

Кто это выкопал и когда, и зачем? Верно свежая, потому что нет внутри осенних листьев. Но ведь не видно выкинутого из-под земли грунта, куда же он девался? Чем удалось так гладко обработать потолок и стены?

Миша вылез из пещерки и спустился в овраг к перекинутой тележке. Зингер оттуда вывалился и лежал рядом. Гнутов понял, что наверх его уже не поднять. Поэтому, с трудом положив машинку в тачку… Тут Мишу поразило гениальное открытие — надо было взять с собой веревку, чтобы закрепить Зингер в тачке. И везти было бы много легче!

Миша начал осторожно катить тележку по нисходящему в сторону трассы дну оврага, усеянному буграми, старой листвой и сучьями. Впереди внизу среди деревьев, покрывающих всё густой тенью, белел просвет. Слышался шум трассы.

Когда показался нижний забор ботсада и за ним крыши проносящихся мимо машин, Миша вместе с тачкой загруз в вязкой, рыжей жиже родника. Обессилив опустился на колени и стоял так несколько минут, не в силах подняться.

Метрах в тридцати, по ту сторону увитого хмелем забора из серых металлических прутьев, проносились машины. Внутри в удобстве, мягкости и тепле, при незначительном запахе бензина, сидели люди, ничего не знавшие, не думающие о том, что совсем рядом, на коленях в бурой жиже стоит Миша.

Он сжал зубы и захрипел — эээээээ! Этого никто не слышал, кроме оврага.

Мокрый почти до трусов, Миша оставил тачку, вышел на сухое место — в крапиву, и осмотрелся. С тачкой через забор он не переберется, хотя так заманчиво покатить сейчас ее по гладкому асфальту. Положим, Миша выбросит Зингер и поднимется с тачкой обратно на холм. Тогда можно будет сделать сразу еще одну ходку на свалку…

А силы? Да нет никаких сил, сейчас бы сесть и заплакать.

Посетила очередная мысль, из тех, что нагоняют уже после. Когда он спускался оврагом, то заметил на склоне вход в дренажку. Если дверь открыта, то — спрятать Зингер туда, и вернуться за ним например завтра, подогнав тачку уже со стороны трассы и прихватив в собой веревку. Так, это вариант. А сегодня попробовать забрать остальные швейные машинки.

А силы? Да сейчас речь о них не идет, Миша сверхчеловек, если надо — сделает и глазом не моргнет. Вопрос только во времени.

Вместо того, чтобы сразу тащить машинку к дренажке, Миша отправился туда налегке и, взобравшись по осыпающейся земле, убедился, что дверь не заперта. На ней хотя и висел замок, но только для вида.

Вытащив его из петель, Миша отворил дверь и посмотрел внутрь. Темнота уходящего вглубь горы коридора дохнула на него сыростью и холодком. Был бы фонарик — сходил бы исследовал.

Приглушенно, в недрах, чисто журчала вода. Если держаться всё время правой рукой за стену и идти по лабиринту, то непременно из него выйдешь. Попробовать, что ли?

Миша приложил ладонь к шершавой бетонной стене и шагнул в темноту.

Колотые лушпайки усеяли окрестности крыльца. Надо будет потом замести. Уже смеркалось, холодало, а Миша сидел и бил кирпичом лещину. Кирпич старинный, с клеймом «Я.БЕРНЕРЪ». Миша нашел его наверху, тоже в ботсаду, у кучи торфа, рядом с калиткой в заборе, куда паломники в пещеру ходят. Не так далеко от дома Гнутовых та усадьба с калиткой, почти соседи.

То был двор как двор, а потом завелись эти паломники. Хозяева снизу заходили, с улицы, а паломники шли сверху, из ботсада. В Зверинецкие пещеры.

Страшным ножом Миша выколупывал орешки из зеленых гнездовищ, сбитых ветром. И колол. Орешек за орешком оказывался пустым. А так хотелось лещины. Надо снарядиться на гору к хоздвору. Там лучше.

Совсем похолодало, и Миша зашел в дом.

Скоро забежал Андрей Андреевич, принял у сестры с благодарной улыбкой два мешочка сушеных яблок, и уже на выходе, вернулся из коридора в комнату, протягивая Мише какую-то тоненькую без обложки:

— Тебе в коллекцию.

Миша пробежал глазами по первой странице:

— Б. А. Шуринов. Гипотезы, уфологи… Рукопись.

— А это начала восьмидесятых полемический такой труд, — дядя сел на край диванного подлокотника:

— Когда Зигель стал шататься в своих убеждениях…

— В пользу Валле, — дополнил Миша.

— Да, в пользу Валле. То Шуринов, после одного зигелевского сборника, стал его громить. Почитай, очень бойкая книжка, Борис Аполлонович в ударе.

— Класс, спасибо! А откуда?

— А, так, подарили! — махнул рукой дядя, — Там потом увидишь, хорошее сравнение есть, из Савла в Павла!

И Андрей Андреевич ушел. А на ночь уже, засыпая, Мише грезилось. Прошлое десятилетие, лекция в тесно набитом актовом зале НИИ, научные сотрудники ожидают, вдруг встрепенулись — молча вошел крепкий в плечах, пожилой суровый человек в черном кожаном плаще, такой же шляпе и с папкой под мышкой. Это Зигель. Он проводит лекцию, показывает слайды, а ближе к завершению вступает в общение со зрителями. И тут-то с галерки злым металлом звучит голос Миши, под конец пригвождая:

— Из Савла в Павла!

Проиграв эту сценку в воображении несколько раз, Миша уснул.

— Тая, — представилась улыбаясь большеглазая девушка с косой.

— Ная, — сказала вторая девушка.

— Ная это сокращенно от Наины? — спросил Миша, пытаясь удержаться во сне. Вдаль, в темень уходил коридор с полками. Коробки, коробки. Уносило невыносимо.

Тая протянула ему наливное яблочко. Миша спрятал руки за спину:

— Свои есть!

— Твои кислые! — Тая скривилась. Ная тоже, только молча. Они повернули друг к дружке перекошенные лица. Косы зашевелились, задвигались, петлями обвили головы и стянули их, так что рты стукнулись зубами и если сейчас косы ослабят путы и головы разойдутся врозь, и снова посмотрят на Мишу, он увидит — а вместо того проснулся.

В среду должна была приехать баба Лида. Мать Мишиного отца. Она жила отдельно, на Нивках, в хрущовке на Щербакова, но Миша сам ездить туда не любил, хотя там было диво — цветной телек. А у них на Мичурина черно-белый. Поэтому Миша старался подгадать поездку под американские мультики, что крутили по воскресеньям.

Баба Лида всегда заводила одна и ту же песню, что Мише надо ходить в школу, что он уже совершенно отстал на домашнем обучении, которое сводится к тому, что он читает книжки какие вздумается, и ни в зуб ногой по точным наукам.

— Лидипална, — Татьяна всегда называла так тещу, — Это всё быстро можно наверстать.

Но старалась с нею не спорить, ибо баба Лида привозила каждый раз деньги — нужные деньги — уделяя их с пенсии, получаемой за покойного второго мужа-военного. Во время посещения бабой Лидой дома Гнутовых, Миша старался пропадать в ботсаду и возвращался только когда, по его прикидкам, бабушка должна была собираться уходить.

Но она верно нарочно долго сидела и дожидалась внука, чтобы затеять с ним душеспасительный разговор. Укоряла и за необщительность, и за внешний вид — будто работник похоронного бюро, как в фильмах показывают, персонаж с причудами.

— Но разве вы не знаете, ему в школу нельзя! Вы же сами говорили, — укоряла Татьяна.

Баба Лида всё конечно знала, как в последний день, когда нога Миши ступила за школьный порог, он матерился и бегал по коридору с кирпичом в руке, а директриса заперлась в кабинете и по внутреннему телефону связалась с учительской, чтобы оттуда послали гонцов к физруку и трудовику, а может быть даже вызвали милицию.

В урожайную пору Миша ездил на Нивки, привозил бабе Лиде «с огорода» или «со своего сада», так что фрукты и зелень та не покупала никогда.

У нее дома в нише мебельной стенки стояла икона, за нею лежали в конверте деньги. Будто бог хранил сбережения. В том же и соседнем парадном часто грабили квартиры, но бабу Лиду беда обходила стороной.

Дом стоял в самом конце улицы, или в начале, не разберешь, короче там где площадь, а за площадью дорога шла дальше, вдоль частного сектора, к Берковецкому кладбищу. Там был похоронен отец Миши, и некоторые поездки совмещались с посещением кладбища и уборкой могилы. Каждый раз баба Лида просила Мишу одеться как-то иначе, но и в следующий раз он не изменял своей моде.

— Если тебе нечего одеть, я куплю тебе новую одежду, — говорила баба Лида.

— Да шмоток полно! — махал рукой Миша.

Баба Лида боялась, что на кладбище он отлучится и будет слоняться между могил, пугая людей. Такое случалось, и она старалась всё время занимать его разговором, или посылала — отнеси выбросить мусор, сходи за водой. Миша был исполнительным.

С большим трудом отвоевал он себе право ездить через весь город на метро самостоятельно. То ему перестали доверять, когда он спрыгнул на рельсы и убежал в тоннель. Работники метрополитена ловили Мишу, он убегал, прятался, ход электричек был временно остановлен, а поймали Мишу, когда он выбрался из тоннеля на станции «Днепр», где поезда из горы выходят на поверхность, чтобы ехать по мосту. Об этом случае даже кратко упомянули в новостях по телевизору.

Миша получил втык от мамы, бабы Лиды, дяди Андрея, и его перестали пускать самого ездить по городу. Раньше просто мама давала деньги на проезд, а теперь начала ездить вместе с ним.

Но Миша, предоставленный себе весь день с утра до семи-восьми вечера, не ленился, собирал по округе бутылки, сдавал их и за выручку мог свободно кататься на транспорте. Иное дело, что ему не было в том надобности и он редко покидал родной район — все прочие, кроме родственно знакомых, казались ему чуть ли не другими городами, далекими и опасными. На полном проходняков Подоле он боялся шпаны, в промзоне Шулявки подозревал существование мутантов, около кладбищ в любой момент ожидал нашествия живых мертвецов. Это может начаться прямо сейчас.

Так вот в среду должна была приехать баба Лида, под вечер, с каким-то серьезным разговором. А может за яблочками. Или совместить. Непонятно, зачем было извещать, ведь Гнутовы вечером всегда были дома, но может, был расчет, что Татьяна что-нибудь испечет, например пирожки. Миша был не против пирожков, он был против бабы Лиды, и уже за несколько дней до ее приезда стал накачиваться.

И еще в субботу, с самого утра Миша ходил взъерошенный, как на пружинах. В кухне, думал попить компоту, а чтобы набрать его кружкой из кастрюли, взялся пальцами за крышку, а она горячая. Обжегся, закричал. Потом крышка из форточки так — фух! только полетела. Упала где-то там у столика на землю.

— Ну ты вообще, — сказала ему мама. Она как раз в саду копалась.

— Остудить надо было!

Почти сразу красный Миша вылетел из дома, подскочил к клеенчатому столу и начал отдирать его поверхность от ножек-бревнышек. Челюсть Мише свело, он хрипел:

— Пропади всё пропадом!

— Еще не все соседи слышали, давай громче.

— Урою соседей! Всех урррою!

Миша отпустил неподдающийся стол и рванулся к забору. Принялся его шатать туда-сюда.

— А у кого ты деньги на свой фильм собирался одалживать?

Миша замер, задумался. Повернулся:

— Да, точно. Пойду над сценарием поработаю.

Проверил, надежно ли приставлена деревянная лестница к чердачному окну сарая и полез туда. Там, в темноте под треугольной крышей, он зажег лампочку, и озарились невесть когда и кем, а главное как, поднятые сюда в горний мир деревянные ящики, сундук со старой одеждой, грабли, лопаты, и настоящий притом работающий патефон, для которого в одном из ящиков хранилось штук двадцать толстых черных, немилосердно поцарапанных пластинок.

На чердаке у Миши стояла раскладушка, тут он лежал и, глядя на светлый проем окна, обдумывал сценарий будущего фильма ужасов про ботанический сад. Картина называлась «Экскурсия».

От написания его удерживала мысль — как снимать? Режиссером должен быть конечно же он сам, ну а где взять средства? Конечно, обзавестись друзьями, они будут исполнять роли. Персонажей в фильме будет немного. Но бульдозер? Автобус? Наконец, стальной ящик, с которого всё начинается?

Время оккупации Киева немцами. Ботсад, заросли возле крутого обрыва. Четверо фашистов, с автоматами, подтаскивают к вырытой яме стальной ящик. В нем кто-то стучит и кричит истошно, но глухо из-за металлических стенок. Немцы опускают ящик в могилу и кидают туда лопатами землю. Один начинает кашлять кровью, становится на колени, потом другой. Остальные продолжают закапывать ящик. Затемнение. Новый кадр, работу заканчивает только один немецкий солдат, другие лежат. Вот тут, возможно, уцелевший обливает трупы из канистры и поджигает.

Потом титры: «Наше время». Ботсад, местная свалка, рокочет бульдозер, ковшом сдвигая горы гнилой капусты и строительного мусора. Одновременно с этим монтаж — колесо автобуса, автобус везет в ботсад на экскурсию людей, из другого города. Сегодня понедельник, в ботсаду санитарный день. Так нужно по сценарию, чтобы исключить множество посетителей ботсада, кроме забредшей туда влюбленной парочки и участников экскурсии. Бульдозер работает, расчищает участок склона перед обрывом, срывает слой грунта.

Автобус движется с юга, проезжает мимо Лысой горы и по улице Тимирязевской карабкается на самый верх Зверинецкого холма, к двум кассам ботсада, что в виде грибов с огромными шляпками. Грибов-поганок.

Из автобуса выходят люди, по количеству друзей-актеров, надо писать роли под них, но сначала — обзавестись друзьями! А бульдозер задевает ковшом металлический ящик. Тот, кто лежит в нем, не спит с сороковых годов! Жертва экспериментов фашистов. Тот, кого нельзя было убить. Кого похоронили живым.

Экскурсантов пропускают в ботсад. Бульдозер на свалке уже не дырчит, водитель свесился с сиденья, рука плетью, из угла рта на рубашку стекает кровь.

Вдоль ботсадовского забора возникает странная граница, ботсад как бы становится отдельным миром, откуда нельзя вырваться. Этот мирок подчинен воле заключенного в ящике, а все находящиеся в это время в ботсаду — теперь пленники ботсада.

Чтобы выбраться, надо, наверное, найти ящик и его содержимое. Но до этого еще далеко. Экскурсантов — и парочку — будет преследовать садовый мотороллер «Муравей» с притороченной спереди косилкой. Другая косилка, еще более смертоносная, из гаража в холме у Сиреневой аллеи. Орешник осыпет их бешеным градом орехов. Множество казней есть у того, кто лежит в стальном ящике и все еще жив.

Целый день Миша пролежал на чердаке сарая, обдумывая сценарий. Иногда он задирал ноги на стену, потом опускал. Наконец, всё упёрлось в деньги. И Миша сошел вниз, к ужину.

А потом он сидел на ступеньках крыльца. Поглядел на небо и сказал:

— Дело было вечером, делать было нечего.

Встал и скрылся в доме. Оделся поплоше, в чем на люди показаться стыдно, но, не таясь, отправился по улице Мичурина к лестничке у шестнадцатиэтажки. Огляделся и зашел в таксофонную будку с выбитыми стеклами. Здесь пару лет назад произошло сражение, потрясшее всю округу — козел напал на бабку, бабка оборонялась от козла в будке, а тот бил стекла рогами.

Миша только не знал, с какой бабкой это случилось. Не с бабой Дашей. Та живет почти через улицу от Гнутовых, у нее тоже козы и даже корова мычит. К ней ездят покупать козье молоко, пожалуй, со всего Киева.

В будке Миша бросил монетку в телефон и позвонил по случайному номеру. Ответила какая-то тетенька:

— Алло.

— Вы продаете унитаз? — басом спросил Миша.

— Нет… Какой унитаз?

— Ну я прочитал ваше объявление в газете.

— Мы не давали никакого объявления.

— Тогда послушай это! — Миша запердел губами, а потом с хохотом бросил трубку.

Внизу бетонной лестнички высажены чернобрывцы. Вьющийся клематис ползет по днищу ступенек. А надо всем нависает светлый бок шестнадцатиэтажки, в мелкой светлой плитке. Самый высокий дом по Бастионному переулку, ну, кроме наверное Дома Художников. Тот, кажется, вообще попирает небо и тычет верхними этажами, где мастерские художников да скульпторов, в сами тучи. Из туч проистекает вдохновение и питает мужей и жен искусства.

Но то дальше, Дом Художников Мишей еще не освоен, и вот почему — там живет сумасшедшая, она бросает из окна или с чердака кошек и пакеты с говном, перевязанные шпагатом. Он ее видел несколько раз — белобрысая женщина лет тридцати пяти.

А вот шестнадцатиэтажку и гостинки по переулку Миша знает как свои пять пальцев. Он лазает по мусоропроводам. Спускается. Третий этаж — самое большее. С четвертого этажа уже как-то стремно сорваться. Хотя внизу мусор, обычно мягкий. Но всё равно.

На лифте или по лестнице Миша поднимается на нужный этаж, отворяет люк мусоропровода, и осторожно, задом, залезает в его темное стальное жерло. Упираясь спиной и руками-ногами в противоположные стенки, Миша потихоньку передвигается, передвигается. Он смотрит только наверх. Если там вдруг появится свет, это значит, что выше открыли люк и сейчас скинут мусор. Тогда Миша орет — что орет, сам не знает, главное громко. Надо же предупредить людей. Обычно после этого люк сразу закрывается, но никто не беспокоится, что человек в мусоропроводе. Просто мусор вынесут позже.

После лазания по мусоропроводам Миша воровал газеты из почтовых ящиков. Газеты ему были нужны, чтобы подзаработать. Он вырезал из газет картинки и наклеивал их на картон, делая «калажи», которые потом рассылал в редакции газет. «Предлагаю вам мой новый калаж», — писал Миша в сопроводительном письме, «Можете иллюстрировать им какую-нибудь статью или даже разместить на первой полосе, для привлечения внимания к вашему изданию».

Но из редакций не отвечали. Миша терялся в догадках — то ли его послания не доходили и надо было распутывать клубок злоумышлений со стороны работников почты, то ли просто его уровень был слишком высок, а их, газетчиков, низок, им бы чего попроще.

Для «калажей» требовалось много газет, журналов и притом разных. Покупать у Миши денег особо не было, но и воровать нагло он не смел. Он брал только накопившуюся в ящиках прессу. Человек долго не вынимает, значит в отъезде или ему просто не надо. Мише нужнее.

Сегодня у домов было людно, на лавочках сидели бабушки и не только. В своей рабочей для мусоропроводов одежде проходить мимо них Миша застыдился. И не хотел лишних вопросов. Хотя на любой вопрос можно изобразить иностранца:

— Фифти фо!

И взятки гладки, ни бельмеса по-русски не понимаю.

Ноги сами принесли Мишу к Дому художников, что угрюмо торчал из самой котловины при склоне Собачки, с двух сторон укутанный серым бетоном опорной стены. Оттого глухо и тихо было возле дома. Миша думал поначалу свернуть направо, в овражек, к мастерским ПТУ, и поискать там выкинутые напильники. Попадались сточенные, но иногда и вполне годные. Но вместо этого повернул к самому дому, прошел вдоль стеклянной витрины нижних мастерских на первом этаже, поднялся на крыльцо первого парадного, толкнул дверь…

Хорошо, что еще мало где распространилась эта мода на домофоны, такие поставили лишь в одном доме дальше, выше за Домом художников, в дальней из двух хрущовок, стоявших под самым ботсадом. Миша, когда бывал там, старался что-нибудь засунуть в замок, а однажды ночью отвинтил и унес с собой переговорное устройство.

От кого запираетесь, буржуи? Вон у индейцев в вигвамах дверей вообще нет. А тут открыто. Правильно, люди искусства должны быть открытыми.

Сколько Миша ни шастал мимо, всё вглядывался в прохожих возле этого дома и старался угадать в них необыкновенных людей. Вот пожилой дядечка в берете непременно художник. А высокий лысый чувак — наверное скульптор, причем академик.

Академиком был папа у Киры, старый папа, старше мамы на целых двадцать лет, а Кира вышла сейчас из лифта вместе со своей подругой Нютой. Миша увидел одетых в черное девушек, одну высокую и со светлыми волосами, другую пониже и скуластую, с кожаным клепаным напульсником на запястье. Кира себе такого не позволяла — папа-академик не одобрял.

«Неформалки!» — подумал Миша.

«Неформал!» — подумали подруги, глядя на его рваные куртку и штаны, длинные волосы, черные очки.

Кира и Нюта вместе занимались по классу гитары в музыкальной школе и вместе продвигались в музыке, начав впрочем с кассет Нютыного старшего брата, зато Кира была знакома с настоящим басистом, Юриком из соседнего дома, из той хрущовки наверху, за опорной стеной.

Юрик играл в рок-группе, носил сережку в левом ухе и работал на заводе, что позволяло ему играть в рок-группе и купить новую чудо-приставку «Сони-плейстейшн», какой не было больше ни у кого в районе. Когда Кира заходила к нему домой, то кажется, Юрик и его жена Лера ничего больше не делали, а всё время сидели да играли на приставке. Да, также они ели, ибо на лицах у них не отражалось ни единого признака недомогания от голода. А еще у Юрика можно было полабать на тяжелой, здоровенной бас-гитаре, подключенной к комбику — колонке с усилителем, и взять почитать иностранные музыкальные журналы, которые Юрик где-то доставал и листал картинки. Он не понимал английского. Кира же знала английский, и папа ее академик тоже помнил, по школьному курсу, а музыкой он увлекался в другом ключе — ставил себе что-нибудь симфоническое, когда творил там, в поднебесной мастерской под крышей. Осматривая сверху заросли Собачки, ботсад, он делал один мазок кистью по холсту. И уходил домой. Но какой точный, вдохновленный мазок!

Кира пилила родителей купить ей электруху. Те отмалчивались, хотя деньжата водились. У Киры была только акустическая гитара. И у Нюты тоже, только у Нюты — классическая, а у Киры — вестерн с его узким грифом и стальными струнами, от которых Кира вечно натирала мозоли на пальцах. У Нюты же нейлоновые струны позволяли ей играть хотя и тише, но мягче.

Нюта жила далеко отсюда, на верхотуре Соломенки, в доме над Протасовым яром — вот как подниматься, сначала справа будет белая панельная высотка, а потом сразу ее родная пятиэтажная панелька. Кажется, на той улице всегда стоит осень.

Протасов яр теперь тоже улица. Она змеей разделяет две горы — Батыеву и Байкову, сходя в долину Лыбеди, к железной дороге. Чащоба над яром погружались ночью в полную темноту и молчала шорохом веток. Нюта редко туда ходила. Обычно она, чтобы куда-то добраться, топала, постепенно сбрасывая высоту, по частному сектору Батыевой горы, к Кучмину яру и оттуда к вокзалу, где было метро, и к цирку, бывшему Евбазу, куда сходились все дороги мира. А где-то за корпусами окрестной промзоны протекала в мрачном бетонном желобе, скрытая от посторонних глаз, летописная речка Лыбедь. И никто не знал о ней — ни Нюта, ни сотни тысяч других проходящих мимо людей.

Миша хотел проскочить вдоль стены к лифту, и таки проскочил, но его окликнули — он не знал, кто из девушек:

— Парень, ты неформал?

Он повернулся и ответил:

— Предположим.

— А какую ты музыку слушаешь?

Миша никакую не слушал, кроме старых записей на пластинках для граммофона, заводя его на чердаке.

— Фифти фо!

— Никогда не слышала, — сказала Кира.

— А в каком они стиле играют? — спросила Нюта, — Гранж?

— Нюта, почему обязательно гранж? — возразила Кира.

— Ну я не знаю, я просто так предположила.

— Нет… — начал медленно рожать слова Миша, — Это не гранж, но достаточно… — сообразил, — очень, очень тяжелая музыка.

И закачал головой так, как по его мнению качают головой суровые рокеры. Потом перевел разговор:

— А что за имя такое, Нюта?

В голове был полутемный коридор и — Тая, а меня Ная. Почти вещий сон?

— Сокращение от Анюта, — пояснила скуластая и подняла руку. По кругу напульсника шла бусинками надпись: «НЮТА».

— А мы тебя не могли на Зеленке видеть? — Кира прищурилась.

— Я туда не хожу, — и это была правда. Миша даже не знал, что за Зеленка такая.

— Но где-то я тебя видела кажется. Ты случайно в какой-нибудь группе не играешь?

— Фифти фо! — но осекся, добавил: — Шутка! Вообще хотел бы играть.

— Мы как раз собираем группу, — сказала Нюта, — Ты на каких инструментах играть умеешь?

— А что за группа?

Двери лифта, успевшего уехать наверх и спуститься, раскрылись, появился дядечка, поздоровался с Кирой и прошел к выходу.

— Понимаешь, — ответила вместо Нюты Кира, — Мы еще толком не придумали. Всё упирается конечно же в репетиционную базу. У нас ее нет.

— У нас она была бы, если б твой папа разрешил нам репетировать в мастерской. Он же не постоянно там работает.

— Мы уже об этом говорили, — лицо Киры резко стало злым.

— В идеале нам нужен гараж, — вздохнула Нюта.

Мишу будто за язык потянули. Сопротивляясь сам себе, он проговорил:

— У меня нет гаража, но я живу в частном доме. У нас есть сарай.

— В сарае репетировать? — Нюта посмотрела на Киру.

— Да это как-то… А там есть электричество?

— Есть. Двухэтажный сарай, правда первый этаж занят, но там можно освободить место.

Опять Миша воевал сам с собой. Освободить место не согласится мама. Куда же девать припасы? Хотя есть конечно в самом доме кладовые, и чердак. Но группа…

А потом оказалось, что надо созвониться, дабы собраться и всё подробно обсудить, а заодно посмотреть сарай, и Миша признался, что у него нет дома телефона, он сам позвонит, и взял телефон Нюты, а на всякий случай и Киры.

Миша решил, что теперь все просто. Можно не звонить и всё, никакого продолжения про группу, всё просто, не надо напрягаться, корчить из себя неформала, разговаривать с мамой про сарай, вообще ничего не надо, будет себе копаться в саду и вынашивать сценарий, и лазать по мусоропроводам. А если — позвонить?

Но всё ускорилось, потому что Нюта с Кирой собирались пойти завтра за кассетами, и пригласили Мишу пойти с ними, и он согласился.

— Что ты вечно со своим гранжем? — когда Миша ушел, Кира еще стояла с Нютой под парадным.

— Видела как он одевается? Рваньё, типичный гранжер. Косит под Курта. Я бы тоже косила, но у меня рваного нет, а новое рвать мама не даст. Ну всё, на завтра тогда в одиннадцать внизу у цирка.

— Внизу у цирка.

От цирка чем удобно — можно подняться по Воровского на Сенной базар, пробраться через окружающую его барахолку и, войдя в прохладное, сталинских времен здание, посетить там второй этаж. С магазином кассет от фирмы «Вестерн Сандер». А можно поступить иначе. Никуда в гору не лезть, но свернуть от цирка же на неприметную улочку Володарского, тихую и обреченную. По правой стороне там стоят отселяемые дома — перепуганные сносом, с зассанными сквозными проходняками, через которые виднеются дворы и развешенное на веревках белье. А слева спряталась за забором папиросная фабрика, и на всю улицу пахнет табаком. Дальше — парочка домов поновее, а за ними снова убогий домик, скромнее всех, желтый, от двух этажах, с памятной табличкой, что здесь была подпольная типография.

Но не этим знаменит желтый домик. Со всего Киева стягиваются на улицу Володарского рокеры и разные прочие неформалы, и кажется, будто нет других прохожих, а их там в самом деле мало, почти никого. Идут же, компаниями либо в одиночестве гордом, длиннокудрые личности в косухах с заклепками, в черных футболках с держащими наперевес гитары скелетами на животе. И рюкзачки, рюкзачки за спинами — тоже черные, тоже с картинками. Улыбается череп с красными глазами.

На первом этаже, вернее в полуподвале желтого домика, был рок-шоп. Там продавались кассеты, косынки-банданы, перстни с черепами, и эти самые футболки да рюкзачки. Внутри всегда играла хриплая музыка, а за прилавком стоял колоритный здоровяк. Отворив скрипучую, обшитую вагонкой дверь единственного парадного домика, надо было по стертым ступеням лестницы сойти в полумрак и свернуть налево, в дверной проем помещения магазина. Но лестничка, коридор близ нее, несмотря на полумрак, таили наивысшую ценность.

На стенах, наползая друг на друга, висели объявления. Вокалист ищет группу. В дружный коллектив панков нужен ударник со своей установкой и гаражом, а лучше студией. Барабанщик купит палочки — но такие больше висели около Дома музыки на площади Дзержинского. А тут искали музыкантов. А музыканты вокалистов, но редко. Вот вокалисты подыскивали себе группу часто, наверное половина из тех, кто сюда ходил, считали себя неплохими певцами. Многие же подпевают тому, что слушают.

Только завтра в рок-шопе выходной, по воскресеньям он не работает, зато можно почитать объявления, а затем подняться на второй этаж. Там тоже комната, поменьше подвальной, и другой магазин, магазин кассет от студии «Мун-рекордс». Они были дешевле, а по направлению такими же, как внизу, и с красивыми обложками — «полиграфией». А внизу можно было встретить как подобные фирменные, так и самопальные, записанные на девяностоминутки, с вручную написанными названиями песен.

— Внизу у цирка.

С тем и разошлись.

Утро, сыро. Миша уже минут десять торчал под Домом Художников, чтобы встретить Киру. С мамой про сарай он еще не говорил. Мама ушла на работу. Ехать к цирку вместе с Кирой было необходимо. Потому что сначала, вчера, возникла мысль встретиться сразу возле рок-шопа. Но Миша не знал, как туда добраться, но и признаться в этом не мог, поэтому предложил:

— Давай вместе поедем, я же рядом живу. Я тебя тут под домом встречу!

И Кира согласилась. А потом переиначили, что неизвестно еще, куда пойдут — на Сенной или на Володарского, или в оба места, и решено было всем собраться около цирка, а договор с Кирой остался в силе.

Миша пришел в том же невообразимом рванье, что и вчера, и только начищенные остроносые туфли выдавали в нем человека, который нарочно так одевается.

До двух часов ночи он не спал, слушал какое-то радио, где передавали рок. Чтобы хотя бы узнать названия групп. У Мишы был поломанный кассетный плейер, с мусорки. Кассеты плейер крутить уже не мог, зато играл радио. Подключив поломанные же наушники, где работал только один, и то если проводок пальцем прижать, Миша ночами вращал колесико настройки и ловил сигналы из космоса. Если инопланетяне существуют, они должны переговариваться между собой, либо искать братьев по разуму, отправляя в эфир одно и то же сообщение с координатами своей планеты…

Но вчера Миша лежал, задрав ноги и слушая рок. Он глядел на свои ноги на фоне потолка и то разводил пальцы на них в стороны, то сводил воедино. Тренировал хватательные способности. Желтые, крючковатые ногти закруглялись который книзу, который в сторону, поэтому Миша носил обувь на пару размеров больше, чем требовалось. Зато прочно стоял на земле.

Потом музыка кончилась, и под светом ночника, в виду пальцев ног, сжимаемых разжимаемых, он погрузился в давнюю грёзу про мощное биохимическое, а одновременно и бактериологическое оружие — говномет. Надо только физику подучить в плане насосов. Миша примерно продумал, как всё сделать. На улице есть несколько водяных колонок. Одну он как-то ночью вырвет с корнем и притащит к себе. Это пока не горит. Физику надо сперва подучить. Шланг уже есть, даже несколько, для полива, отлично. Нужны только соединительные муфты.

Один шланг крепим к низу колонки, а другой конец проводим в выгребную яму. У Гнутовых удобства были во дворе, в деревянной будке.

Другой шланг присоединяем к носу колонки, откуда вода бежит. Теперь остается только качать за рычаг колонки и направлять шланг на врагов.

Множество разных вариантов нападения на усадьбу проносилось в воображении Миши. То за ним приходит психиатрическая комиссия и он при помощи говномета отражает попытки врачей проникнуть за забор. Эгегей, врачи посрамлены! «Как теперь вы поедете домой?» — иронизирует Миша.

Или — лезут воры. Соседи за грушами… Какие-то пацаны на грушами… Пацаны с Бастионного переулка. Психиатры подговорили сначала пацанов полезть за грушами, а потом, когда Миша израсходует весь запас боевой субстанции, сунутся сами. Но у Миши много, хватит на всех.

Дом на прямой как палка улице Вавиловых, где живет Шура, странный. Вообще там все дома странные — взять хотя бы те двухэтажные, чем-то похожие на куриный насест. Но дом Шуры почти на два десятка лет новее, 1961 года, шестиэтажка на пересечении с Подвойского, и она соединена с пятиэтажкой, а со стороны кажется, что это одно большое, причудливое угловое здание. Причем вдоль Шуркиного дома тень, там растут каштаны, а мимо пятиэтажки выстроились тополя, да чахнет сирень, от них толку мало. А двор общий, и там прячется почта. На Подвойского это один такой составной дом, остальные так — по левую руку пятиэтажные хрущовки, по правую — двухэтажные насесты, как на Вавиловых.

Метро на Сырце тогда еще не построили, и Шура встала пораньше, потому что до цирка долго добираться, с пересадками. Она всю неделю выясняла, как именно, потому что — за все шашнацать лет жизни была в тех краях пару раз. Да за каким чертом ей было туда ездить?

Но так было прежде, а сегодня она договорилась с Нютой, потому что Нюта и Кира, про которую Шура знала по переписке, сегодня собирались пойти за кассетами, и почему бы всем не встретиться вживую? Письма по Киеву шли несколько дней, кажется их не перевозили машинами, а в больших коробах таскали на своих двух. Нюта с Шурой оставляли на конвертах шуточные послания, приветы почтовикам, не надеясь однако на ускорение доставки.

С одной стороны, в газете, на страничке «Андерграунд», возникла рубрика поиска друзей по переписке, с другой стороны была Шура, из окна с пятого своего этажа, под негромко запущенную на магнитофоне «Агату Кристи» вглядывающаяся в засыпающий район. А потом объявление Шуры напечатали, причем первым в колонке, и это было неожиданно пугающе. Потому что должен был, через соседнюю почту, обрушиться поток писем от умных, культурных, вежливых людей, не таких как компания матерящихся сверстников-дебилов под окнами. И почтальонша Люда будет в шутку жаловаться, что ей стало тяжело разносить почту.

Где один гриб, там и другой. Как грибы, одно следом за другим, пришло несколько писем. Ах какую прелесть таили эти белые конверты, с адресами, написанными незнакомыми почерками — наклонными, прямыми, крупными, мелкими и редкими. Первое письмо было скуууучным, от чувака, что мнил себя великим психологом. Шура споткнулась там на слове «бихевиоризм» и не стала выяснять, что это значит. Это просто ужасно, когда человек пишет тебе письмо и сразу начинает душить словом «бихевиоризм».

Хотя она и решила отвечать на все письма, но так получилось, что на первое так и не ответила, потому что купила конвертов для ответов ровно по числу писем, а потом один конверт испортила, и пришлось кого-то да ущемить. Обделенным оказался психолог, ну да ничего, потом как-нибудь ему ответит.

И так завязалась переписка с некоторыми людьми, потом пришла пара писем с зоны, их ожидала участь психолога. А через Нюту Шура узнала, что оказывается живут в городе люди, которые слушают примерно ту же музыку, что и она, и тусуются они на Зеленке — в развалинах Зеленого театра, кинотеатра под открытым небом, а еще прежде — части дореволюционных времен крепости. На склонах Днепра, ниже станции метро «Арсенальная», на уступе меж двух опорных стен, зеленью и выщербленным кирпичом таилась эта Зеленка, и ходили странные слухи о творящихся там делах, помимо нефорских сборищ. «Замешана мистика», — писала Нюта Шуре, «Но в этом месте тебе нужно побывать самой».

Слышишь, самой?

От Нюты она узнала и про магазин на Володарского. На Сенной в «Вестерн Сандер» она и сама ездила, ведь адрес его был написан внутри вкладышей многих кассет.

Были письма от задумчивого мальчика Арлекина из Бучи, что под Киевом. Он, оказывается, раз в несколько лет приезжал в Киев, а так сидел в Буче. Шура слабо представляла себе, как выглядит Буча, знала, что вроде Ирпеня, то бишь сто лет назад это был дачный поселок, а потом пригородный. Арлекин восторженно рассказывал о даче Булгаковых именно в Буче, и об окрестностях, и том, что его мир — это громадная старая семейная библиотека, откуда он черпает познания для размышлений. Но в музыкальном плане задумчивый мальчик был неразвит, и когда Шура вытаскивала из почтового ящика два письма одновременно — от Арлекина и от Нюты, то первым делом распечатывала от Нюты, ведь там человек продвинутый, а еще может быть вложение — то распечатка текста песни с аккордами, то ксерокопия статьи о группе «Депеш Мод». А мальчик Арлекин вкладывал высушенный листик от дуба.

Взамен Шура посылала ксерокопии своих рассказов. Шаровые ксерокопии делала мама на работы. Иначе где взять столько денег? Рассказы были про страшный мир, похожий на Киев. Там правит господин Пуго. Одутловатый карлик, живет в шкафу в обычной городской квартире, у подчиненной им семьи. При помощи шахматной доски управляет людьми, связывая личности с фигурами. Бизнесмены, политики, милицейские чины. Играет Пуго сам с собой, за черных и белых, и ест печенье, которое ему приносит дочка хозяев квартиры, Маша. Она ходит в школу, родители на работу, и никому не рассказывают, что дома у них поселился Пуго, никому-никому.

Эти рассказы читала еще белая кошка Мариська. Шура подобрала ее котенком с помойки. И когда Мариська выросла, все думали, она только и умеет, что самоубийственно ходить по перилам балкона. А она самостоятельно освоила чтение.

Глядя на цирк с круглым куполом, Нюте иногда, только иногда приходило на ум, что там живут в клетках звери. Поэтому она не ходила в цирк. Но встречаясь с кем-то возле цирка, мысль про клетки уползала на задворки сознания и совсем отключалась, а иногда возвращалась вопросом — улыбки рядом с тюрьмой? — и снова уползала.

Без пять минут двенадцать. Шпиль-памятник со звездой, выше всего на площади. Квадратный универмаг «Украина» на другой стороне. Временами за ним, около трамвайной остановки, возникал стихийный рынок, родители Нюты называли его Евбазом, а по рассказам тёти Даши Нюта знала, что когда-то вся площадь, где стоял цирк, была занята огромным Еврейским базаром.

К площади спускаются с горы улицы, подсоединяется с низины Лыбеди улицы, сбоку, спереди, со всех сторон. В глухой тишине подземных труб, под снующими машинами, мельтешащими ногами пешеходов, течет к Лыбеди в темноте холодная вода Афанасьевского ручья. Но по ее коллектору еще не лазают диггеры, диггеры совсем юны, и совсем еще не диггеры, хотя некоторые готовы начать, а иные начинают, и варятся в большом чародейском котле Зеленки.

Надо сходить туда на недельке — решила Нюта, и в это время перед ней появилась девушка, похожая на главную героиню «Москва слезам не верит» в молодости.

— Привет, ты Нюта? — как-то шибко слитно спросила она, и Нюта поняла, что это Шура, однако не поняла сначала, почему так быстро сказано. Это стало ясно позже, и когда Шура сама объяснила. Ведь заикание это такой идиотизм, что если говоришь, как кажется, не своей обычной речью, то нет запинок. Но эти партизанские методы приходится постоянно менять, потому что они очень быстро перестают действовать, или вообще срабатывают только раз.

Потом подтянулись — сверху, от Универа — Миша с Кирой. Все пошли на Володарского, и большей частью молчали или отвечали односложно, как это бывает в компании, где те кто не знакомы, чувствуют себя внешними ко взаимно знакомым. Последние это тоже ощущают и начинают болтать между собой, то ли для заполнения тишины, то ли чтобы втянуть вынужденных молчунов в разговор, но молчуны еще больше отстраняются.

Шура уже жалела, что пошла. Всегда ли друзья в переписке оказываются незнакомыми людьми при встрече? Унылый дом с подворотней поглядел на нее темными окнами и вздохнул. Внутри, от окна отпрянул старик в шаркающих тапках. Больше он никогда не увидит этих молодых людей внизу. Все изменилось. Старик помнил, как было внизу и вокруг еще тридцать лет назад. Выглядело как в центре где-нибудь возле Софиевской площади. Дома-красавцы, с коваными балконами, с узорами-финтифлюшками. А потом их сильно проредили, и уцелевших обрекли. Скоро, совсем скоро. Надеется не дожить.

— Табаком пахнет, — заметила Шура. Она хотела сказать шире, подробней, но мало ли что хотела? Хорошо хоть выдала два слова.

— Вон за забором табачная фабрика, — пояснила Нюта.

На улице — ни прохожих, ни машин, будто раннее утро. Навстречу двигалось несколько металлюг, и Нюта прищурилась — она плохо видела, а очков не носила — надеясь выцепить знакомых. Но это были какие-то левые парни.

— Я живу на Мичурина, — стал рассказывать Миша, — улица вроде этой, только частный сектор. Но что одинаково — тоже пусто, тоже не ходит никакой транспорт, и нет ни одного продуктового магазина. И так испокон веков.

— Наверное, тут живут одни работники табачной фабрики? — сказала Кира про окрестности.

— Не знаю, — ответила Нюта, — Но я бы такому соседству не радовалась. Это же всё, каждая вещь в доме должна вонять табаком. Улица для отъявленных курцов.

— Пис! — «миром» по-английски приветствовали металлюги, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении хиппанами.

— О, наши люди! — откликнулась Нюта.

Впереди, за пару относительно современных домов, показался знаменитый желтый домик о трех этажах — нижний подвальный. Старик из-за портьеры сказал бы, что раньше он стоял не одиноко, но были впритык сращён с трехэтажным слева, и двухэтажным справа, и у стыка с последним был въезд в проходняк. Исчез дом слева, дом справа, заделали подъезд, ногами вперед вынесли нескольких жильцов из парадного посередине. Из парадного, где оббитая вагонкой дверь на скрипучей пружины такой силы, что опасаешься, как бы не пристукнула входящего. Зато какая от нее польза в зимнюю стужу!

Вошли. Миша — последним. И он увидел, как девочки быстро поднимаются по широким стертым ступеням. Стук-стук-стук. Наполовину жилой дом, тут почтовые ящики. Сверху доносилась музыка и разговор, смех.

И вечером Миша никак не мог вспомнить, какие же были те ступени, скрипучие деревянные или наоборот, холодные каменные, а это непременно надо занести в дневник, полный записей о наблюдениях за живыми мертвецами в ботсаду. Подозрительный человек на аллее, шел одиноко, кажется подволакивая за собой ногу, одет в серый, даже бежевый плащ, и главное — очень бледный. Другая аллея, земляные следы. Это же наверное мертвец выбрался из могилы и оставил за собой.

Уйти, уйти, уйти, дальше.

А всего рукой подать до этого чудесного мира, там, выше усадьбы, за забором, творятся странные дела.

Хотя можно как вчера утром встретиться с Кирой, потом сесть на четырнадцатый троллейбус около школы — ненавистной — и под мурлыкающее пение электродвигателя зайцами доехать до другой школы, на Бессарабке, и пройти до цирка по всему тополиному бульвару Шевченко — сначала вверх, а потом вниз.

Миша тогда непрерывно говорил, шутил и сам смеялся, рассказывал про свой ненаписанный сценарий, спрашивал, смогут ли Кира и Нюта сниматься в «Экскурсии», и взамен даже получил предложение пустить в озвучку фильма музыку их общей рок-группы, которую надо срочно создавать. Миша согласился и вспомнил, и сказал об этом, что недавно он смотрел фильм ужасов «Мурашки по коже», и там как раз звучала музыка группы «Гоблин», и так еще страшнее.

— Как здорово! — у Миши глаза стали круглыми и будто пронзали время.

Да, но надо поговорить с мамой про сарай.

— А ты еще не поговорил про сарай?

Это не Кира спрашивала, Кира вообще не знала, что надо поговорить про сарай, и проще вообще его поджечь и тогда продолжения не будет. Он просто скажет — нет, распишет художественно, как объятый пламенем погибал сарай, а в нем молча кричал, крутя от боли ручкой, граммофон и корчились плавясь шеллаковые пластинки.

О как просто погибает мечта!

На бульваре на Мишу оглядывались. Он знал. Смотрят в спину. Но это неформальный стиль. Самый неформальный неформал. В Киеве. И Кира вот сказала:

— Ну ты даешь!

Она рассказала, что Егор Летов, когда работал дворником, ходил в шинели с булавками и огромных, не по размеру, ботинках, как у клоуна.

— Но ты его, кажется, переплюнул на все сто!

— На все двести, — Миша улыбнулся. Она еще не видела его похоронный костюм.

— Ты куда-нибудь будешь поступать или уже поступил?

— Еще не выбрал, — невозмутимо буркнул Миша.

Зачем раскрывать планы? Годик подучится — надо будет засесть в библиотеках — потом экстерном закончит школу, и пойдет в институт. Добавил:

— Профессуру по лысинам щелкать всегда успею. А ты?

Оказалось, Кира тоже ни туда, ни сюда, и родители посоветовали ей по состоянию здоровья год отдохнуть, а пока подумать.

— Делай зарядку, — посоветовал Миша. Это он серьезно. А Кира рассмеялась.

Бронзовый, позеленевший памятник Щорсу топтался на коне, кряжистый Щорс призывал идти на вокзал, где-то в той стороне, Кира знала, сейчас топает Нюта по узким улочкам Батыевой горы, с черным рюкзачком за плечом, и отрешенно глядит под ноги — она всегда так ходит, а потом как бы очнется и оглядывается.

Кире было стыдно, если они вместе ходили на Володарского, а у Нюты не было денег на кассету. У Киры всегда были, и она однажды предложила Нюте, но та стала чуть ли не кричать и почти поссорилась. Поэтому Нюта иногда присоединялась просто за компанию, но не посмотреть, а за делом — просматривала объявления на лестнице рок-шопа. Двигатель рок-группы это же Нюта, Кира прекрасно понимала. И вокал, и ритм-гитара, а Кира само собой декоративные переборы и бэк-вокал, правда непонятно где взять электрогитары и аппаратуру вообще, но пока надо собрать полный состав. Это главное.

Все разговоры с Нютой так или иначе скатывались к созданию группы. Нюта уже придумала, как сделать группу популярной — ходить по Киеву и большими буквами писать название на стенах. Простой, действенный способ. Люди подумают — раз пишут, значит, известная группа.

А потом — достаточно одного только концерта в ДК, да хоть в имени Батюка. ДК этот был знаменит — там выступил Летов. И на его концерт ходил брат Нюты Лёха. Лёха был старше сестры и продвинулся в музыке гораздо раньше, но музыкантом не стал. Медведь на ухо наступил. Именно Лёха брал Нюту на разные концерты, именно он с первой зарплаты подарил ей гитару и Нюта, едва не меньше той гитары, пошла с нею в музыкальную школу. Лёха, кажется, знал поименно участников даже самых малоизвестных групп и мог сообщить, кто из них спился, кто покончил с собой, а кто ныне здравствует, но потерял некую искру, которая была присуща, когда человек пил и нарковал.

Сам Лёха только курил и, однако, тоже таил в себе искру, хотя нераскрытую.

Но Лёха тяготел к Лед Зеппелин и музыке семидесятых-восьмидесятых, а Нюта, не отрицая прошлых лет и захватывая вкусом и шестидесятые, пошла дальше, впитывая современность, Лёхой не воспринятую.

Лёха был запасным вариантов ударника для группы.

— Если никого больше не найдем, — говорила Нюта Кире, — Я его убедю. Вернее убежду.

— А где мы ударку возьмем?

— Я же говорю, нам нужен барабанщик со своей установкой.

— И что он, куда-то к нам таскать ее будет?

— Вот почему ударник — основа начинающей группы. У него обычно и есть первая репетиционная база, гараж то бишь, а в ней вожделенная ударная установка.

— Но такой богатый барабанщик уже играет в какой-нибудь группе, зачем ему мы?

— Этот вопрос стоит многого…

— Ты же сама рассказывала, что Летов вообще ставил большой чемодан и по нему нему барабанил. Или по старому дивану, я уже не помню.

— Да это не проблема. И скорее всего, начинать придется с чемодана или дивана. Главное начать.

Чтобы начать, Нюта выискивала среди объявлений в рок-шопе подходящие и обзванивала потом номера. Первый такой звонок ей очень запомнился, ибо в трубку она услышала: «Урлупю, урлупю!». Что показалось ей странным и больше она туда не звонила.

Потом были какие-то козлы, приглашавшие все обсудить за пивом, еще один сразу отмёл — не мой уровень! Следующий оказался пьяным и рыгал в трубку. С девушкой, обладательницей настоящего меццо-сопрано, за несколько скучных телефонных разговоров подружиться не удалось, а от прозвучавшего меццо-сопрано у Нюты в ухе долго потом звенело. Вокалист Паша — мощный гроулинг — сообщил, что ему сейчас не до группы, он готовится в институт. Вокалист Женя внезапно женился, и, по его словам, объявление потеряло силу и вообще он раздал всю свою фонотеку и больше этим не увлекается.

Кажется, что все объявления из рок-шопа были прокляты, и писавшие их люди покидали обойму, либо находили себе группы до того, как им звонила Нюта.

Там, там, за вокзалом, с Соломенки по Батыевой горе шла Нюта.

Около авиакасс Миша вдруг резко замер посреди улицы, странно расставил руки и начал ими двигать. Только по движениям пальцев левой руки Кира догадалась, что Миша изображает игру на гитаре.

— Что с тобой? — спросила.

Миша какое-то время не отвечал, продолжая одухотворенно перебирать пальцами. Он ведь не только неформал, но еще и меломан, а может быть и известный музыкант, только инкогнито. Не хочет, чтобы его слава затмевала простоту общения.

Вернувшись взглядом на землю, Миша пояснил:

— Так, вспомнил один соляк…

И не продолжил. Ему хотелось сыпануть жаргоном, которого он не знал, а будучи каким-никаким писателем, понимал, что нелепо говорить чужими словами, не из души. Из души лез только непонятный «ништяк», значение коего было для Миши туманным, да и сама затея с немым музыцированием на улице показалась ему стыдно глупой, захотелось ввинтиться в землю, закрыть уши руками, зажмурить глаза, оказаться дома. Раз, два, три. Он всё так же стоял напротив авиакасс, мимо вниз и вверх по наклонному бульвару шли люди.

Впереди, за тополями, уже маячил памятник-шпиль на площади Победы и громада гостиницы «Лыбедь» рядом с универмагом.

Но они внезапно свернули направо, в узкую улочку, потому что Кира вдруг предложила:

— Хочешь посмотреть на интересный домик?

Зеленый и двухэтажный, облупленный, он стоял на круглом пригорке, отгородившись сетчатым забором от узкого проулка. Миша сразу решил, что там психоневрологический диспансер, но оказалось иное — туберкулезный! Он сразу задержал дыхание и старался не дышать, пока не отошли, только угумкал Кире в ответ.

Переулок заворачивал в кручу, они с Кирой нырнули между домами налево, там была лестница среди зелени, и сошли на зажатую между старыми доходными домами улицу Чкалова. Под ней, там, под этим с трещинами асфальтом, скрывался студеный ручей.

— Забыли про велотрек! — треснула себя ладонью по лбу Кира.

— Какой велотрек?

— А там! — махнула рукой, — Но уже некогда, опаздываем! Заброшенный велотрек.

— Господин Пуго не одобряет, — раздалось из шкафа. Они и так питались тускло, скудно, набивая якобы лишние деньги в трехлитровые банки, и запихивали их под кровати. Фонд господина Пуго.

— Каша «Артек» это слишком расточительно, — продолжал глухой требовательный голос, — Переходите на гречку!

— Мы в будни едим гречку, а сегодня воскресенье, к тому же государственный праздник, надо отметить, — Маша одна могла еще возражать, взрослые нет, сдулись.

— Не перечить! — крикнул Пуго и стукнул в стенку шкафа.

За наглухо задвинутыми портьерами вечерело, улицей возвращались домой прохожие, не ведая, что всего в десятке метров от них за унылым столом сидит погибшая семья.

— Жрите скорей! — потребовал господин Пуго, — Жрите и идите в коридор! Не заходите час, два, пока не позову! Где моя доска?

— Тут где обычно, — ответила Маша.

— Я буду играть!

В кухне, в банках, всюду стоял чайный гриб. Всё началось с чайного гриба, он был как-то связан с господином Пуго, но для Маши связь являлась неразрешимой. Папа догадывался, в чем дело, почти догадался, но потом его мысли выхолостил Пуго, и глаза папы стали такими же пустыми, как у мамы, а мама погибла давно, очень скоро, как только завела обычай пить чайный гриб и разводить его все больше и больше. Это был необычный гриб, его взяли домой из жалости, в пустой, пахнущей лекарствами квартиры умершей тетки. Маша сама, своими руками завернула банку с грибом в кулек и осторожно везла, вместе с несколькими кактусами и денежным деревом.

Странно черным был напиток от этого чайного гриба. Черным и пенистым.

Уже три часа ночи. Тишина за окном.

Шура остановилась — допишет позже. Надо еще ответить на письма, а завтра утром, когда пойдет на встречу с Нютой и Кирой — бросит конверты, три письма, полтора уже написаны с перерывами. Резкий, узнаваемый запах пасты из авторучки. В воздухе. И синева пасты на ребре ладони. Плохая паста, развозится.

От того, что Шура с детства много писала — всё сочиняла, сочиняла — у нее на правой руке указательный палец кривее, чем на левой, и с эдакой выемкой. И это неисправимо.

Тысячи людей в округе лежат по кроватям, как трупы. Боже, спящий, мертвый мир. Бог, а ты есть?

Шура подошла к холодному окну. По ту сторону еще холоднее. Зима, скверно. Наблюдение верно. Мысли складывались словно карты, идущие в руку. Тоже скверно. Одними козырями неинтересно играть. Недавно читала Платонова. Сплошь козыри.

Едва ощутимый озноб торкнул затылок слева, за плечами, выше груди спереди. Это знак, о ней кто-то думает, наверное.

Хотела наполнить собой темноту. Постояла, лбом к стеклу прижавшись, и отошла, снова села за письменный стол. Кошка Мариська открыла глаза — всё в порядке, зевнула — и снова уснула.

Шура зашуршала по бумаге шариковой ручкой. Склонила голову. И настольная лампа тоже склонила голову. Так они и жили-дружили. Одна писала, другая светила. Одна только и умеет что светить, но без ее света другая писать не может.

В темноте.

Наутро солнце несколько раз показывалось и дразнилось, высовывая язык. Синоптики подогнали сильную облачность. Сонная Шура позавтракала, слушая радио. Она всегда когда кушала, то слушала радио, читала газету или смотрела телек. Не потому, что всё это любила или ей было интересно, но по с младенчества впитанной привычке — хлеба и зрелищ. Под материнскую сказку, непонятные еще слова, разевала она беззубый рот навстречу ложке, и так слово сплелось со вкусом, и была ложка без слова всё равно что пустая.

У цирка, в полдень. Как же неудобно, лучше бы на Лукьяновке. Ведь туда, к рок-шопу, можно и от Лукьяновки дойти. Хотя Шура в том магазине никогда не была, она покупала кассеты на раскладках в подземных переходах — под Льва Толстого, например, а еще посещала магазин «Два меломана» на Петровке — фургон без колес, там был очень скользкий зимой вход, несколько раз уже падала. Когда слякоть, очень скользко. И еще магазинчик в одном из корпусов КПИ, как идти по Политехнической улице. Ей нравилось туда ходить. Она тогда была похожа на студентку.

Да вы что, это недосягаемо!

У нее по математике одни тройки и вообще по всем точным наукам. Были в прошлом году. И больше не будут уже никогда, позади выпускной, конец многолетнему топтанию коридоров и запаху подгоревшего молока вперемежку с мастикой. Полная свобода и неопределенность.

От Лукьяши добралась до площади Победы на пятнадцатом трамвае по старенькой улице Дмитриевской, там обошла цирк, и на ступенях увидела невысокую скуластую девушку с волосами до плеч. Одета в черное, на реглане фотка Кобэйна с подкрашенными глазами. Всё сходится. Девушка смотрела куда-то вперед и вниз и что-то шептала, или по крайней мере шевелила губами, иногда прикусывая нижнюю.

— Привет, ты Нюта? — спросила Шура.

Та просияла, крепко пожала руку. Солнце снова показалось и высунуло язык. На Дмитриевской прозвенел трамвай.

Далеко или близко зазвонил трамвай, это вытянуло Мишу сюда, к словам Киры. Кира что-то говорила и говорила, но это было как… как диктор по радио, не обращаешь внимание, как дырчит мотор или шелестят листья. Есть и есть.

Все внимание Миши заполонило повторение слова: гратиери, гратиери, гратиери, гратиери. Слово это, размноженное тысячекратно, косым дождем падало и падало с серого неба. Гратиери, гратиери, гратиери, гратиери. Голова Миши стала откидываться, язык прилип к вибрирующему горлу. Трамвайный звонок. Миша ухватился за его звук, звук был тонкой нитью, веревочкой, потолстел до корабельного каната, наконец вытянул его сюда, к словам Киры. А она и не заметила.

Это хорошо.

Тут солнышко выглянуло и показало язык.

От Володарского отправились пехом к Лукьяше, чтобы сесть на новой, пахнущей сырым бетоном и нефтью, станции метро и отправиться к Арсенальной, чтобы спуститься оттуда к Зеленке. Около улицы Речной, которая в названии хранила память о протекавшем тут ручье Скоморохе, а может и самой Лыбеди — потому что старожилы Скоромоха не знают, а знают, что тут протекала Лыбедь — около улицы Речной, пройдя мимо старого, мрачного здания фабрики театрального реквизита, свернули влево за следующим, жилым старым домиком, и пустырем добрались к перекрестку возле улицы Рыбалко.

Тут, увидев ограду стадиона «Старт», Шура узнала местность. Она время от времени бывала на Рыбалко, только ходила с другой стороны, от Лукьяновки — вдоль старинного трамвайного депо, а потом завода Газприбора. На улице маршала Рыбалко был пункт проката бытовой техники. Мама Шуры арендовала там телевизор и по знакомству купила Саше списанный магнитофон. Это была переносная «Весна 212» в желтом, вытянутом в стороны корпусе, частично разбитом и в следах чего-то черного вроде краски. Однако, магнитофон довольно сносно играл во всю мощь своих встроенных колонок, и не имел дурной привычки жевать кассеты.

Иногда, примерно раз в год, он ломался. Но выручал сосед Юра, который знал, что в магнитофонах есть важная деталь — резиновый пассик, эдакий передаточный ремень в миниатюре. Несколько раз сосед посылал Шуру на радиорынок Караваевы дачи за этим пассиком, а затем с чрезвычайно торжественным видом разбирал магнитофон и менял пассик. А Шура смотрела.

В очередной раз, она уже ничего не сказала Юре, а поехала, купила пассик и сама его заменила. Ничего сложного.

Поездки за пассиком вдохновляли. Шура добиралась до Политеха и шла оттуда пешком по улице Политехнической. Там по обе стороны стояли институтские корпуса — одни серые и унылые, другие высокие, могучие, в них напрягала электронные мозги вычислительная техника. По тротуару — а улица имела тогда и проезжую часть — шагали студенты, и Шуре отчего-то приятно было думать, что ее тоже могут принять за студентку.

Вокруг был притягательный, незримый мир, известный ей только по фильмам. В этом мире добровольные рабы образовательной системы ходили на концерты, жили в общагах, питались в столовках и сыпали словами вроде — препод, пары, курсач.

Потом она пересекала линию скоростного трамвая и какой-то улицей добиралась до промзоны, граничащей с частным сектором. Там была странная местность — зеленая поляна около заводского корпуса. Поляна близ дебрей, и виднелись следы ручья. Другой ручей Шура видела неподалеку, прямо среди улочек. Из частного сектора она подымалась на пригорок к поперек лежащей улице Индустриальной, и перейдя железнодорожный мост, оказывалась на знаменитых Кардачах.

На днях, скорее всего во вторник — созвонимся — Шура со своим магнитофоном поедет в гости к Нюте, они будут переписывать друг у друга кассеты. Надо в магнитофон, с которого пишешь, в его разъем «ВЫХОД», воткнуть один штекер кабеля. А другой штекер в разъем «УНИВ» магнитофона, на который пишешь. Туда вставляешь чистую или с какой-нибудь лабудой кассету и нажимаешь на магнитофоне кнопки: запись, воспроизведение, пауза. Потом в первый магнитофон вставляешь кассету, с которой будешь писать. Нажимаешь воспроизведение. Снимаешь второй магнитофон с паузы. Запись пошла.

Кира радушно предлагала вместо этого сходить к ее знакомому, рокеру Юрику, у него двухкассетник, и просто переписать с одной деки на другую, но Шура и Нюта не желали никого напрягать. Просто обе купили в «Муне» кассеты, которые взаимно хотели переписать, да и раньше в письмах возникала эта мысль, что одна подвалит к другой с магнитофоном и будут переписывать кассеты. У Нюты тоже была «Весна», только другой модели, «207» — серая, с двумя прыгающими стрелками индикаторов громкости, и одним динамиком, над которым располагался встроенный микрофон. Впрочем часто Нюта слушала музыку на братовом «Маяке» с усилителем и приличными колонками, но «Весна» была своей личной вещью. Доставшейся впрочем от Лёхи.

У брата в шкафу лежал еще небольшой, черный и на вид пуленепробиваемый, но совсем убитый «Протон 401», причем очень возможно, убит он был от рождения. Динамик его был глух, а микрофон писал будто другого человека. Нюта собиралась таскать «Протон» на репетиции, для черновиков, сама же записывала свои гитарные песни на «Весну», ибо микрофон там был более-менее приличный. Лёха в юности то ли выменял этот «Протон», то ли купил, причем состояние его с тех пор не изменилось — магнитофон играл одинаково плохо и, даст бог, будет так же плохо играть, когда наступит закат цивилизации и вся музыкальная техника на Земле обратится в прах.

Прошли вдоль хрущовки с пунктом проката, причем она имела сходство с родным домом Шуры, то же — с одной стороны пять этажей, с другой шесть, но Шурын дом составлен из двух, а тут цельный. Двигались по противоположной стороне, мимо ограды стадиона. Столбики, столбики, между ними копья. Шура знала от мамы, что во время войны на этом стадионе проходил трагический матч смерти между командой фашистов и киевских работников хлебзавода, которых потом за победу в матче сослали в концлагерь и убили.

Из-за ограды лезли кусты. Весной тут хорошо, весной сразу видно, что эти кусты — сирень.

У перекрестка с улицей Шолуденко был вход на стадион, колоннада с арками. На крыше стояли порознь белые буквы: «СТАРТ». Справа от арок, на стене, красовалась другая: «Fidonet» и какие-то цифры.

Тут заспорили — Кира предлагала идти дальше, прямо наверх, до улицы Ванды Василевской, и на метро к Политеху, а Нюта и Шура — пройтись по Шолуденко мимо Газприбора и депо на Лукьяшу, так быстрее. В это время к Мише обратился прохожий — круглолицый бровастый парень с круглыми, под стать лицу, глазами. Остальные его, кажется, и не заметили.

— А знаешь, в чью честь назвали эту улицу? — негромко спросил парень.

— Понятия не имею, — Миша пожал плечами.

Прохожий как бы огляделся — на небо, на стадион, вообще вокруг, и заговорщицки сообщил:

— Я тот самый Никифор Никитович Шолуденко.

— Тоже понятия не имею, — сказал Миша. Ребята спорили или просто стояли, не принимая участия, только солнце осветило тополя и колоннаду, а Шолуденко сжато рассказывал:

— Значит, как это было. Мы освобождали Киев. Я был командиром взвода разведки. В лесу под Святошино мы с Аветисяном взяли в плен фрица. Он возле дома лесничего справлял нужду, там мы его и взяли. У фрица была ценная карта, как Киев заминирован. Мы сдали карту командиру, Кошелеву, и потом после допроса нам немца отдали обратно, мы посадили его в танк и поехали в голове колонны бронетехники, мы впереди. Я немецкий знаю, и Киев знаю, прожил в нем можно сказать сознательную жизнь. А из танка обзор прямо скажем хреновый, поэтому я вылез на броню и оттуда показывал, куда ехать. А под Кардачами по нам самоходка пальнула. И что ты думаешь? Вернуться в Киев освободителем и умереть, ну как так можно, а? Не, я не сразу помер, меня осколком, а танку что? Меня с брони сняли, внутрь, повезли в Октябрьскую, я этого уже не помню почти, проваливаюсь, — Шолуденко улыбнулся, — а то очнусь и понимаю, что-то засело в груди, и болит и не вырвешь, и это с ума просто сводит. А я глаза закрою и представляю, будто это не танк урчит, а трактор, что трактор меня куда-то везет, вроде как я на поле допустим под комбайном пострадавший, лежал человек отдыхал на покосе, комбайн на него наехал, и везут меня спасать в больницу. Это я себе представлял такое. А потом я умер и меня похоронили. А было мне, братец, двадцать четыре годика… Мне и сейчас столько.

— Брэ! — сказал Миша, — Это ты всё выдумал.

— Ну хочешь верь, хочешь не верь.

Победила Нюта, потому что на стене депо они увидят классные граффити, и все пошли по улице Шолуденко, а Миша отвлекся и тоже пошел, а когда обернулся, то никого на улице больше не было, и уже много позже Гнутов вспомнит, что на лицо Шолуденко не падала никакая тень, оно само как бы… Да нет, не светилось, но не зависело от окружающего. И его никто не заметил — ни Кира, хотя стояла рядом, ни Нюта, ни эта тоже писательница девушка Шура.

У заводской проходной стенды с фотографиями показывали, какая у Газприбора хорошая база отдыха. Там и лес, и речка, и своя лодочная база. Миша сообщил, что он там проводил каждое лето начиная с восемьдесят шестого, и что фамилия директора базы была Карпук.

После этого Миша, замыкая шествие, каждую минуту на разные лады восклицал:

— Карпук!

То весело, то настойчиво, то ожесточенно. Девочки начали уже переглядываться. Но Миша заметил, что никто не смеется, и перестал. Он хотел поделиться историей про Шолуденко. За высоким бетонным забором депо виднелась крыша старой электростанции.

— Вы знаете, — сказала Кира, — она описана у Булгакова в «Белой гвардии».

Ой, правда? Миша тут пять минут назад призрака получается встретил, а ты со своим Булгаковым! Миша шагал позади уже молча и мрачно, всё больше отставая. Еще чего доброго о репетиционной базе разговор заведут.

И таки завели, и в самом метро, перекрикивая шум вагона, обсуждали вовсю.

— Когда мы сможем прийти посмотреть помещение? — важно спрашивала Нюта. Миша играл желваками. Посмотреть помещение. Вроде у тебя есть выбор. Дураки. Не будет у вас никакой группы. Собирались полторы калеки, собираете с миру по нитке.

— Погоди, — кричал кто-то внутри Миши, — Это всё потому, что тебя озаботили сараем? Но ты же сам вызвался. Так злись на себя.

— Я не вызвался, — отвечал другой Миша, — Меня вынудили. Само собой слетело.

— Тогда зачем ты согласился участвовать в группе вокалистом?

— Захотелось. Могу и обойтись. Мне всё это вообще не нужно.

— Ездить мне далековато, — неуверенно отозвалась Шура. Нюта и ее пригласила в группу.

— Да и я ни петь, ни играть не умею…

— А стихи? Нам нужен поэт-песенник. У меня с поэзией туго — и это общепризнанный факт. У Киры тоже. У Миши?

— Миша прозаик, — ответил Миша.

— Я тоже прозу в основном пишу, — сказала Шура.

Нюта вдруг обратилась к пассажирам:

— Граждане пассажиры, внимание! Вместе с вами в одном вагоне едут два молодых, начинающих писателя, которые в будущем станут классиками.

— И даже попадут в школьные программы, — добавил с улыбкой Миша.

— Вот, прозвучало пророчество!

И скоро, на Арсенальной, эскалатор нес их наверх, а позади одна за другой оставались лампы, похожие на огромные свечи. Наверх, к Зеленке. А как же мы назовем группу? Всё группа да группа.

— Господин Пуго! — предложила Нюта.

— О, классное название, — Кира согласилась. Она тоже читала Шурыны рассказы.

И как всё успокоилось и стало ясным с названием. То они раньше спорили, вернее, каждая говорила, что надо подумать, а потом предлагала новый вариант. Но сейчас стало очевидно, что название должно рождаться словно ребенок, сразу, не в долгих мучениях. Господи, чего только не возникало в разговорах. Нюта выдавала названия с хитрецой, после мудрствования. И сама же потом их ниспровергала. Чижи-Пыжи — вторично, Упаковщики нот — кто на такое пойдет? Названия Киры были еще хуже. Гремучая смесь, Граммофон, Клондайк надежд.

А Господин Пуго, во-первых, необычно и звучно. Во-вторых, имеет литературную основу. И пока девочки кивали, осознавая важность литературной основы, эскалатором несомый рядом Миша надул губу, ему название не нравилось, а в голове одно за другим возникали другие, замечательные — Носки, Понос, Блевота. Надо делать панк!

Их выносило к свету, а значит, Зеленка была всё ближе.

Днем калитка усадьбы Гнутовых скрипнула, и случилось редчайшее событие — Миша со своим дядей Андреем отвели в сторону, противостоя траве и холмикам земли, створку ворот.

Затем во двор въехал «Запорожец» темно-зеленого цвета, такой чистый, такой вылизанный, что казалось — это самая передовая машина в стране. Из нее вышел бородатый человек в свитере, и поднял спереди багажник. У «Запорожцев» багажник ведь там, где у других капот. Стал доставать оттуда металлические палочки, реечки. А на крыше «Запорожца» был закреплен, свернутым, большой — почти в рост человека — лист алюминия.

Андрей представил гостя Татьяне и Мише:

— Вот и Борис Георгиевич.

— Просто Боря, — заулыбался тот и снял с головы вязаную шапочку. Лысина с обрамлением седых волос. Сразу видно физика.

С помощью Миши освободили алюминий и затащили его в дом. В главной комнате, за чаем из настоящего самовара, пошел долгий разговор.

— Ты, Миша, — сказал дядя Андрей, — Всё равно ничего не делаешь, вот тебе выпала честь принять участие в настоящем научном эксперименте.

— Ты слышал что-нибудь о зеркалах Козырева? — спросил Мишу Боря.

— Нет. Только о люстре Чижевского. Мы с дядей изготовили несколько штук.

— Помнишь, я говорил? — Андрей бросил Боре, потом спросил сестру:

— Кстати где они?

— Как где, лежат в сарае…

— Ну зачем же? Сырость!

— Так возьми к себе домой.

— У меня есть. Я для вас старался.

— Друзья, друзья, — Боря поднял руку.

Лист алюминия будет скручен в конус, и надежно помещен в деревянную раму. Внутрь положат матрац. Задача Миши — ежедневно туда заползать, погружаться в это особое поле, воспринимать и вести дневник наблюдений.

— Как Лилли в своем герметичном баке? — перебил Миша.

— Там другой принцип, — ответил Боря.

— А почему именно здесь, именно у нас? — спросила Татьяна.

— А здесь начинается самое интересное, — Боря налил себе еще чашку чаю.

И тогда Гнутовы узнали о своей усадьбе и окрестностях многое ими неведанного. Конечно, каждый имел смутное представление, что на одном из соседних участков есть вход в давние Зверинецкие пещеры, и что сравнительно недавно их изучали археологи, а до этого прямо над подземным коридором стояла будка сортира. Сейчас в пещеры понемногу, по лестничке в обычной частной усадьбе, водят паломников, ну и Миша вычитал в справочнике про многочисленные скелеты, найденные в этой пещере в неестественных позах, «свидетельствующих, вероятно, о какой-то трагедии».

Но Боря говорил о временах более далеких. Начал он с того, что Зверинецкие пещеры не были известны до конца девятнадцатого века вообще. О них молчали летописи, жития святых и документы монастырских землевладений. О них не знали верующие паломники. До конца девятнадцатого века входы в пещеры были засыпаны.

И вот в 1882 или 83 году, однажды на рассвете дня, повитуха Матвеенкова — пожилая жительница улицы Ломаковской, ныне Мичурина, в полусне заметила, как с неба упала радуга, и земля в одном месте склона с гулом провалилась. В полдень, сосед Матвеенковой, местный художник Зайченко, возвращался с товарищем из Ионинского монастыря, что теперь входит в территорию ботсада. Зайченко тоже заметил провал, вместе с приятелем его расчистил и спустился внутрь, где, освещая себе путь свечей, минут пятнадцать исследовал длинный коридор, полный черепов, костей и неистлевших остатков одежды. Спускалась туда и Матвеенкова, видела каморки в стене, в каждой лежало по два скелета головами ко входу. Были Матвеенковой, уже дома, и некие видения погребенных.

Пещера вызвала нездоровый интерес, местные жители пожаловались в комендатуру, из близлежащего, буквально рукой подать, Зверинецкого форта, прислали рабочих, которые вход в пещеру закопали.

В 1888 году обвалился вход в другую часть той же пещеры, то ли вообще в иную пещеру, хотя учитывая соединенность пещер Зверинца в сеть, речь идет все же об одной. Обвал 1888 года привлек к себе внимание ученых, а затем духовенства, которое, заручившись поддержкой богомольного князя Жевахова, стало осваивать пещеру в религиозных целях, утверждая, что Зверинецкие пещеры — древнейший пещерный монастырь, еще старше, чем Лаврские пещеры.

Но вот что странно — когда за пещеру взялись археологи, в частности черносотенец Эртель, то делались разумеется замеры и зарисовки. Так вот, высота потолков в коридорах была маленькой, как если бы она сооружалась для карликов, и многие ниши в стенах тоже были маленькие, а как показала новейшая, современная уже судмедэкспертиза, значительная часть останков в пещере тоже принадлежала людям маленьким — но почему-то решили, что это дети.

— А почему решили? — спросила Татьяна.

— Да чтобы как-то объяснить маленький рост. Придумали себе отговорку — дескать, сначала это были монашеские пещеры, потом на какое-то время все о них забыли, они были засыпаны, а потом, в непонятно каком веке, местные жители стали хоронить там своих детей. Бред полнейший.

— Бред, — согласилась Татьяна.

В советское время пещеры снова были забыты и над ними возник пресловутый сортир. Но исследованные подземелья — лишь часть пещер, целой сети, что пронизывает не только склон Зверинца с улицей Мичурина, но весь холм вообще, и пещеры от улицы Мичурина продолжаются, неисследованные, до самой Ионинской церкви.

— Ого! — Миша удивился.

— Более того, вот ты наверное гулял в розарии? — Боря подождал, пока Миша кивнет, — Тогда ты замечал, что вода в бассейне, в искусственном озере этом с бетонным дном, не задерживается, не получается наполнить бассейн нормально. Вода уходит в какие-то подземные пустоты.

— А вы говорите, вход в пещеры, куда тот художник спускался, засыпали? — спросила Татьяна.

— Да.

— А потом его разрыли опять?

— Нет, хотя часть ученых для самоуспокоения решило, что пещера, куда лазали Матвеенкова и Зайцев — та же самая, что открылась в 1888 году. Но это две разные пещеры, или, точнее, две разные части одной подземной системы.

— Погодите, — стал догадываться Миша, — А где жили Матвеенкова и Зайцев?

— Ход твоей мысли мне понятен и приятен, — ответил Боря, — Но он не подкреплен господином фактом. А за этим господином я не один день провел в библиотеках. Вот смотрите. Вход в современные, ну, известные Зверинецкие пещеры сейчас тут на повороте улицы Мичурина, двадцатый номер. По старой, дореволюционной нумерации, Матвеенкова жила в десятом номере, Зайченко в девятом, но я не знаю, как эта нумерация соотносится с современной. Если точно, то они жили ближе к тому высокому белому дому, что на пути к вам.

— К шестнадцатиэтаже.

— Наверное. То есть за десяток номеров до поворота. А вы живете уже после поворота. Как бы ни было, мы знаем, что пустоты продолжаются по периметру вашего холма, причем как выше террасы с вашей улицей, так и ниже, туда, к бульвару Дружбы Народов.

— И под нашим участком есть пустоты? — спросила Татьяна.

— Да, но силами энтузиастов их не раскопать. И здесь мы подбираемся к видениям Матвеенковой и зеркалу Козырева. Андрей рассказывал мне, что у вас на чердаке живет домовой?

Не дожидаясь ответа, он продолжил говорить, что видения и домовой могут быть явлениями одного порядка и к тому же связанными с пещерами и теми, кто вероятно лежит в них до сих пор…

…Там, в темноте, в сырой глухой темноте, где на потолке выступают капельки, и где очень холодно — там всегда холодно — лежали старые кости, лежали давно, целые столетия. Наверху рождались и умирали люди, сменялись поколения, а одни и те же кости лежали без движения, из века в век, на протяжении веков.

Когда Миша болел с высокой температурой, ему часто грезилось, будто он проникает разумом в толщу земли и ощущает эти подземные коридоры, и медленно движется в них, часами, по сантиметру. Или что пробирается там с фонариком, ползает, протискивается в невероятные шкурники — где пол сходится с потолком в узкую щель. Позже, вспоминая об этом, он иногда думал, что на самом деле мог в бреду каким-то чутьем находить, а хоть бы у себя на участке, вход в эти пещеры, и лазать там, и это воспринималось как сон. Но сколько ни бродил он по горке усадьбы наяву, никаких нор в земле, больше кротовьих, не замечал.

Ночью, когда вся околица погружалась в мертвую черноту, Миша и без всякой температуры представлял себе эти полные сухих покойников подземелья, совсем рядом, может быть даже прямо под домом. Или корни яблонек в саду свисают где-то там, с потолка пещеры. Это было древнее мертвецов в ботсаду, о ботанических знал только Миша, а про Зверинецкие пещеры написано в книжках, это не он придумал. «Я не придумал», — сразу осекал себя Миша. Ты уверен?

А как же — три бабки, три шпанюка, три могилы? Рассказать им? Боре, дяде, маме? Ведь даже они не знают. Как опасно. Бывает в ботсаду. Безумный король Мут.

Попытки открыть истину вызывали недоумение. Недоумки. Как-то Миша шел по дворам Пятачка — плоского удолья вдоль улицы Бастионной. В конце Пятачка, под горкой — здоровенный, со сквозной аркой угловой дом-общага с высокими потолками, в нем в первых этажах несколько магазинов, и рядом небольшой базарчик. Часть жителей улицы называли Пятачок Ямой, а другая часть именовала Ямой совсем другое место, там где склон от Бастионной спускается к Подвысоцкого. Миша всегда ходил на Пятачок только дворами, а не сбоку, со стороны Бастионной. Ведь там, кроме прочего, дневной стационар психоневрологического диспансера, а его Миша старался избегать. Поскольку следующим по счету входом в доме — все в том же, угловом, была парикмахерская, то Миша избегал и ее.

Пятачок строили пленные немцы — знал Миша. И вот как-то шел Миша по Пятачку, по его внутреннему пространству, огражденному добротными невысокими домами. Зелень, детсад, плиты, дорожки. Мимо проносились на великах пацаны — Миша их узнал, это с двух хрущовок под ботсадом. Они когда-то его дразнили, пока не стали получать камнями по голове. Миша прятался в кустах и кидал камни, очень даже метко.

Едут, накручивают педали, тут хлопок! Один, на «Орленке», падает. В него врезается другой, следом третий. Тот уже не с хрущовок, а с начала улицы Мичурина, жил там в частном доме напротив шестнадцатиэтажки. Миша с ним не дружил.

Они попадали, а Миша остановился и пояснил:

— Пробилась камера? Это мертвец вот так палец из земли высунул! — и показал мизинец с длинным ногтем.

— Пошел отсюда! — сидящий в пыли мальчик загреб палочки, листья и бросил в сторону Миши. Миша сделал чародейский жест и начал пятиться, странно согнувшись и сложив руки подобно грызуну. При этом он высовывал язык.

Так стоит ли сейчас рассказывать о мертвецах в ботсаду? Он умолчит. Может быть, зеркало Козырева кое-что прояснит и в этом вопросе, помимо пещер. Это будет его, частное расследование. Пещеры общественное, а это частное.

Надо будет расспросить о пещерах Алёну и дядю Игоря. Давно с ними не общался.

Дядя Игорь, со своей бородкой и лучистыми глазами похожий на славянского Иисуса, вовсе не приходился Мише родственником. Он жил в той же ближней к Дому Художников хрущовке на холме, что и рокер Юрик, и те даже здоровались друг с другом. Игорева жена Алёна сидела дома и писала краеведческую книгу, а супруг ее предводительствовал бригадой, которая ездила по всему городу и возводила чуть ли без единого гвоздя деревянные детские площадки. Всё на них было деревянным — и горки, и качели, и карусели.

Миша познакомился с дядей Игорем так. Однажды Миша лазал ниже ботсада, на Выдубичах, при шоссе близ Днепра, по склону у Михайловской церкви, которая оползала в обрывчик. Летопись говорят о подпорной стене Петра Милонега, сооруженной дабы оползание предотвратить, но Миша ничего об этом не знал и стены не видел. Ему это было до лампочки.

Про стену знал Игорь, но искал он не следы этой стены, а маленькие бутылочки девятнадцатого века, коими паломники усеяли склон под церковью. Алена предполагала, что это от святой воды, Игорь рассматривал несколько вариантов, но в свободное время, борясь с усталостью — хотя сам полагал, что с ленью — спускался на Выдубичи и, осыпая ногами сухой, перемешанный с прошлогодней листвой суглинок, шарился по склону в поисках бутылочек.

Там он встретил Мишу. Миша прочитал недавно «Графа Дракулу» и, подражая оному, полз вниз головой, растопырив пальцы. Игорю это показалось удивительным и весьма жутковатым, ведь Миша был одет в черный костюм-двойку, а на глазах его непроницаемо темнели очки.

Деваться Игорю было некуда. Он присел, подогнул под себя одну ногу, а другую выставил вперед и с шорохом заскользил, тормозя руками. Но скоро покатился и когда стал приходить в себя, над ним стоял Миша.

— Вы не разбились?

— Нет, — Игорь встал и закашлялся от пыли.

— Здесь детская высота. А вот там и там, — Миша показал в разные стороны, — Там серьезно. Вы скалолаз?

— Нет, я тут бутылочки ищу.

— Какие бутылочки?

Позже Миша стал захаживать к Туриловым, принося Алёне найденные бутылочки, не за деньги, просто так. Туриловы давали ему почитать книжки, особенно фантастику, которую Миша любил.

У Миши к этому жанру было своеобразное отношение. Он уверял, что Айзек Азимов — это советский ученый Исаак Азимов, печатающийся якобы в переводах под американским псевдонимом. Или что настоящая фамилия Шекли — Шекель. Иногда Миша отказывался брать предложенную книгу и начинал ее пересказывать, вспоминая:

— А, я знаю, я читал, там о том, как…

И долго, монотонно, переводя глаза с Игоря на Алёну, на ходу придумывал повесть, а те слушали, ерзали, но прервать не решались, лишь только Игорь порой издавал неопределенные звуки, что Миша принимал за восхищение поворотом сюжета, как если бы Игоря возбужденно вскакивал и восклицал:

— Вот это дааа!

Миша всё ждал, когда же его тонкая игра сработает, а именно — после его ухода, дядя Игорь или Алёна откроют книжку, чтобы перечитать ее, и тут окажется, что в ней написано совсем иное, нежели рассказывал он. Тогда они невероятно удивятся, будут ходить по квартире, не находя себе место. А как с ним свяжутся, чтобы спросить? Телефона-то у него нету! И когда они почти сойдут с ума, пытаясь решить эту загадку несоответствия книги и пересказа Миши, он явится и скажет:

— Добро пожаловать в клуб интеллектуального юмора!

Алена с Игорем переглянутся, озаренные пониманием, и станут восхищаться, а потом и сами попробуют шутить столь же изощренно, но у них это, конечно же, будет получаться вымучено и неуклюже. Так уж суждено — один блещет игрой ума, другие должны отражать, как Луна отражает свет Солнца, а не пробовать светить сами.

А Боря развивал перед Татьяной и Андреем принципы работы зеркала Козырева и как раз говорил об уплотнении времени внутри алюминиевого конуса, когда Миша испытал острое желание чем-то его срезать. Например, повернуться, снять штаны и пердануть прямо в нос. Думал-думал, зловеще посматривал, потом резко обратился к Боре:

— Пойдем со мной!

— Куда? — спросил тот.

— В Союзпечать.

— Зачем?

— Говно качать, ты носом, я — насосом! — и с хохотом полез под стол. Там он несколько раз стукнулся макушкой об доску, так что зазвенели тарелочки с печеньем и подвинулся самовар.

— Полтергейст, — пояснил невидимый Миша, — Или буйство духов!

Снова ударился головой. Боря открыв рот смотрел на Татьяну с Андреем, те продолжали сидеть невозмутимо и сёрбать чай. Наконец понял и проговорил:

— Юродство — один из признаков истинных провидцев.

— Без этого не может быть выдающихся способностей, — сказал Андрей. Борис продолжал:

— Природа, или бог, награждает щедро. Но награждая, она одаривает всем без разбору, то есть дает и лишнее, ненужное.

— Или по-другому, — возразила Татьяна, — Если есть дар, то он непереносим без вот таких проявлений, надо куда-то сбрасывать.

— Полтергейст! — Миша снова ударился башкой. Ему пришла мысль, он прокричал:

— Задавайте вопросы! Я наладил связь с астралом. Я медиум. Буду отвечать стуками. Один стук — да, два стука означают нет. Дух Чарльза Диккенса на связи.

— Кто будет следующим президентом Америки? — спросил дядя Андрей.

— Джон Бизон!

— Когда инопланетяне выйдут на контакт с правительствами нашей планеты?

— В 2015 году! Но предварительные переговоры уже ведутся…

Спиритический сеанс продолжался до позднего вечера. А потом, у Миши в комнате, монтировали зеркало Козырева, и Боря показывал, как в него надо заползать и ложиться, и Миша пробовал, а Боря кивал — хорошо.

Прощаясь, стоя в предбаннике перед основной комнатой, Боря поднял глаза на люк в потолке.

— В Петрозаводске есть райончик, где полно домовых. Сплошь деревянные двухэтажные дома. Улицы Краснодонская, Кутузова. Вы не были в Петрозаводске?

— Нет, — ответил Андрей, — Хотя много наслышан и можно сказать начитан. Петрозаводский феномен…

— Не только, — сказал Боря весомо, — Не только.

И значительно промолчал.

— Мы ему в миске молоко оставляем, — Татьяна указала на люк, — Наверх подниматься каждый раз тяжело, так мы в углу кухни. На ночь оставим, а утром смотрим — мисочка уже пустая.

— И у вас нет кошки, — закивал Боря.

— Нет.

Боря вздохнул:

— Нда. Новосибирские товарищи обещали нам аппаратурки подкинуть. А пока так, своими силами. Миша, — обратился он к Мише, — установленный у тебя аппарат береги, их в Киеве вообще раз-два и обчелся. Второй такой же только у осколков секции изучения АЯ в окружающей среде при Украинском республиканском правлении НТОРЭС имени Попова. Слышали о такой?

— Конечно, — сказал Андрей, — в свое время я тесно общался с тамошними ребятами.

— Так вот эти ребята, передовая часть, сейчас составляют группу «Аномалия икс», и у них точно такой же аппарат, но как бы в общественном пользовании. И ставят на нем просто потрясающие опыты. Ну, об этом потом, уже поздно, надо прощаться, — Боря натянул обулся в своё, сняв наконец ненавистные старые кожаные тапки, и надел шапочку.

Вскоре его «Запорожец» выехал со двора, а Гнутовы и дядя Андрей сидели и глядели на алюминиевую трубу.

— Вот Миша счастье-то привалило, — покачал головой дядя Андрей.

Туман был такой густой, что высотки Царского села, начиная с этажа восьмого, терялись в серой мгле. Из нее же выглядывали соседние дома.

Царское село словно умывальник встроено в склон горы, переходящей в берег Наводницкой балки — тот берег, где наверху в темной зелени прячутся могилы Зверинецкого кладбища. На холме напротив, что в сторону Лавры, лежит другое Царское село, из частных домов, где живут военные семьи. Насквозь, до земляных валов Печерской крепости и почти до Лавры, пронизывает его тихая, орехами обсаженная улица Панфиловцев.

А в высотном Царском селе жили сначала афганцы, а потом депутаты, короче говоря разные непростые люди. Они и на машинах непростых ездили, и питались не как все, а из особых дорогих магазинов. И летели из окон тех высоток пивные баночки, красивые, новенькие. Нигде больше в городе не выбрасывали эти баночки, всюду их оставляли в домах и ставили на видном месте. А тут выбрасывали, хотя тоже ставили на видном месте, но все видные места уже заставили.

И за баночками отправлялся Миша, да и не только он. По травяным террасам Царского села бродили, с кулечками, молодые люди и собирали баночки. Между террасами были бетонные лестницы, замусоренные, усеянные листвой — кажется, по ним никто не ходил, и только молодежь собиралась там по вечерам.

А туман сегодня такой густой, что предметы возникают из него на расстоянии вытянутой руки и тебя окружает белая глухота. Словно дышишь густым безвкусным молоком. Сущий мир приблизился. Всё близкое — резкое и темное от влаги. Дальнего нет. Где-то в тумане может возникнуть звук, но сразу погаснет.

Миша залез на небольшую опорную стенку под травяным горбом. Сверху нависал серый домина. Между бровкой стены и травой был дренажный желоб, по нему вода стекала к водосборнику. Туда же скатывались со склона выкинутые из окон бутылки и баночки. Имело смысл искать именно здесь.

Пройдя вдоль всего желоба, Миша нашел только одну смятую баночку и не взял ее. Двойная, к тому же плохое состояние. Неказистая с виду. Потом он поднялся к самому дому — его влекло к месту, где к выходу из мусоропровода дворники подкатывали контейнер для мусора. Туда же выносился разный ненужный хлам, и Миша лелеял надежду найти однажды велосипед. А что? Вполне могут выбросить.

Сегодня там стоял телевизор.

Уж ты ж ё!

Миша даже снял очки и вытер рукой лицо.

Добротный цветной телевизор «Электрон»… Рабочий ли? Да какая разница! Конечно рабочий! Купили новый, а старый-проверенный вынесли. Это же депутаты!

Миша быстро подошел и сел на него. Обшарил руками. Целый, на экране трещин нет. Так, сзади, провод с вилкой. Всё что надо.

Ну что, Миша, поздравь себя с находкой. Мама придет сегодня домой, а ты такой сидишь в большой комнате, и вместо старого черно-белого телека — этот цветной.

Как же допереть его домой? От того, что сидишь на телеке, он и на сантиметр не сдвинется. Миша снова снял очки и взялся за лоб. Это не помогло.

Постепенно пришло несколько путей. Самым безумным казалось тащить телек на своем горбу напрямик, через Зверинецкое кладбище. Была бы здесь тачка, в которой он Зингер вёз! Но как за ней смотаться домой? А если спрятать телек на кладбище? Допустим, Миша таки сейчас дотащит его к могилам, сил должно хватить. Потом мотнется домой. И обратно.

Так, думай еще.

Подтащить к трамвайной остановке на Старонаводницкой, доехать вниз до площади Героев ВОВ, и переть телевизор по длинной лестнице, что поднимается к Пырятинской улице. А оттуда по Мичурина до дома — рукой подать. Лестницу же он преодолеет, как бы перешагивая сторонами телевизора по ступеням. Да, но потом еще отрезком Пырятинской и Мичурина… Сбегает за тачкой, а телек спрячет в кустах у лестницы, уже наверху. Тоже мысль.

Недостаток. У него нет денег на билет. А если контролер?

Не в силах решить, что ему делать, Миша встал и попробовал поднять телевизор. Электронно-лучевая трубка весила дай боже, да и корпус из толстого дерева. Нет, какие шаги по лестнице? Это вдвоем…

И не приди Мише в голову новое, гениальное решение, Миша выставит челюсть вперед со звуком:

— Ыыыыыыы…

Тут его окликнет голос звонкий:

— Миша? Что с тобой?

Он очнется, повернет голову на оклик и увидит Киру, рядом с каким-то полнолицым хлыщом в широкоплечем плаще. Чувак выглядит старше Киры, лет двадцать с кепкой. Волосы его длинны и вьются.

— Это Антон, — скажет Кира, и Антон замедленно протянет для рукопожатия потную мягкую ладонь. Конечно, с кем еще будет дружить Кира? С мальчиком из Царского села.

— А это Миша, вокалист в нашей группе, — представит Кира.

— Какой тембр? — Антон спросит с поднятием бровей.

— То есть?

— Ну, там, тенор, баритон…

— Вокал-фекал! — угрюмо ответит Миша.

— А что ты тут делаешь? — спросит его Кира.

— Купил с рук телевизор, — ответит Миша, но сразу переиначит, — По правде я его нашел.

— Классно! — Кира посмотрит на телек позади Миши. Да, достойно восхищения.

— Теперь не знаю, как допереть его домой, — Миша закручинится.

— Такси вызови, — посоветует Антон.

— У меня денег нет. Вот если бы мне кто помог, мы бы дотащили телевизор до трамвая, проехали пару остановок, и потом по лестнице на горку, а там уже я как-нибудь сам.

— Так Антон тебе поможет, — Кира с улыбкой тронет названного за рукав.

— Помогу, — кивнет Антон.

И они все втроем будут пыхтеть, почти ронять телевизор, мелкими шажками передвигаясь к нисходящей петле улицы. Иногда поставят телевизор, передохнут, и снова возятся. Антон почти двухметровый, Миша и Кира ниже, поэтому он вприсядку должен идти, иначе телевизор перекашивает.

— Да ну, — психует Антон, — Давайте я вызову такси! Это маразм какой-то!

— До трамвая вот же, рукой подать, — и Миша подает рукой.

— А потом что? Потом еще какая-то лестница? Ты какой-то совсем чудак.

Но Мише пришло в голову другое, гениальное решение, и когда Кира с Антоном вышли из парадного, то Антон удивился:

— О, мусорный контейнер украли!

В это время, по затянутой молочным туманом улице Старонаводницкой, Миша вёл перед собой контейнер на колесиках.

Ночью стало совсем плохо — Миша приподнимался в кровати, вытягивал к потолку руку и кричал страшно и мучительно. Мать то одевалась, чтобы бежать к таксофону вызывать скорую, то снимала плащ и снова садилась на стул рядом — старый, черный, скрипучий стул.

Миша всё возвращался мыслями туда, на Старонаводницкую, где по левую руку возникал холм с частным сектором старого Царского села, а по правую в тумане высился горб Зверинецкого кладбища, а он толкал и толкал перед собой контейнер. Сначала, с горки, идти было легко и весело, только на задворках головы засела мысль, чтобы менты не остановили. Ведь Миша на дворника вроде бы не похож, да и дворники не гоняют контейнеры по всему городу.

Потом он пожалел, что не выкинул из контейнера мусор, а положил телевизор сверху. Но он спешил, опасался застукают, главное было поскорее отогнать контейнер подальше от дома. А сейчас…

Ох как больно, внизу живоооот, живооотик, аааааа.

Пустынная дорога, какое счастье что вас ездит мало. У дороги такие столбики и листы шифера между ними. Отделяют проезжую часть от тротуара. За ним пустырь, между пустырем и кладбищенским склоном — овраг, в овраге ручей, бьют из склона ключи студеные, под оврагом коридор коллектора, там тоже холодно. Это место называется Наводничи.

А сейчас уже поздно останавливаться и выкидывать этот чертов мусор, хотя он кажется приобретает вес с каждым шагом, но у контейнера такие маленькие, покрытые резиной и непроходимые колесики, что отогнать их на обочину совершенно нельзя, остается лишь толкать его дальше и дальше, к площади под Родиной-матерью, где сходятся воедино с гор несколько больших улиц, чтобы единым оврагом следовать Неводничами к Днепру.

Потом будет кошмар, неотвязный, как Миша заталкивал контейнер на улицу Мичурина, со стороны Струтинского, от школы, так он думал постепенно брать высоту, вместо подъема на Мичурина от Днепра, но какая разница что он там думал, ведь сначала он потратил почти все силы, чтобы по бульвару Дружбы Народов добраться до Струтинского, а это всё подъем, хотя и плавный, а потом на саму Струтинского, и когда он подкатил контейнер к перекрестку с Мичурина, то дал слабину и — и отошел в сторону, а контейнер, набирая скорость, поехал обратно вниз. Миша догнал его, остановил, и замер. Отпустить — всё, не догонит и не словит, нет сил. Стоять дальше — тоже силы на исходе.

Мимо шла бабка, Миша знал, она живет в частном доме, что слева как спускаться по Струтинского, у пересечения с бульваром. Дом тот расползся в низинке, в такой пазухе при склоне, и на зеленой травке рядом с трассой вечно паслись козы. Через два десятилетия ни дома, ни коз не останется, будет торчать там один небоскреб, а напротив его другой, но сейчас об этом не знают ни козы, ни бабка.

— Ой, это же тебе тяжело, — посочувствовала она.

— Вы бы помогли! — выдохнул Миша.

— А помогу, помогу, — и подойдя, дельно уперлась в борт контейнера ручками, да поюще-плаксиво повторила:

— Помогааай, помогааай.

Вдвоем они подогнали контейнер к перекрестку с Мичурина, где бабка сказала:

— Дальше я тебе не помощница, мне в Яму надо, — и пошла дальше. Ведь ни на Струтинского, ни на Мичурина, ни даже на Евгении Бош или Подвысоцкого никаких магазинов нету, они есть только на Бастионной в Яме.

Миша корчится, мечется, потом открывает глаза — а полночь, или позже, все уже потеряли счет времени — и говорит Татьяне:

— Мама, пойди обзвони ребят. Скажи… Что… Завтра репетиция отменяется! Ох.

И снова корчится.

А днем он, когда пихал вверх контейнер, а чуть колени не ломались, вспоминал, как читал книжку Куна «Мифы и легенды Древней Греции», и там было про Сизифа, который толкал наверх из ямы камень, а тот всё скатывался, а Сизиф снова его заталкивал.

Но потом он подумал про сверхчеловека Ницше, и превосходя себя самого, Миша — но тяжесть контейнера равна планете, это дело планетарного масштаба.

Боже, обзвони ребят!

В три часа ночи машина скорой помощи пыталась заехать на улицу Мичурина от моста Патона. Днепр был свидетелем ее позора, как не добравшись даже наполовину до перекрестка с Землянской, скорая остановилась и медленно поползла задом назад, ибо развернуться там не дано.

В три пятнадцать машина вползла на Мичурина уже с другой стороны, от Струтинского, и в дом Гнутовых зашли те, кого Миша боялся больше всего.

Он лежал, зажмурился, сжал кулаки и коротко отвечал на вопросы, когда его щупали. Тут болит? Да. А тут? Тут нет.

Потом прозвучало просто, будто каждый день такое случается:

— Паховая грыжа.

Ой нет, только не у него! Пусть это будет сон! Врачи-срачи! Вы ошибаетесь, это просто болит живот, может ведь просто у человека болеть живот, и тогда он услышал голос мамы:

— А как это лечится?

— Разрежем и вправим, — всё так же невозмутимо.

— Я не дам себя резать! — завизжал Миша.

— Другого выхода нет, — сказал доктор, — Сейчас мы повезем тебя в больницу. Соберите вещи, — повернулся к Татьяне.

И даже Лёша. Девушки — с гитарами в чехлах, за спинами, кроме Шуры, та с черным рюкзачком.

— А вот и колонка водная, — указала Кира на синий столбик с рычагом и носиком, слева у обочины, под забором из почерневших досок, — Он говорил, что после колонки через один участок.

— А номер дома он не мог сообщить? — спросил Лёша.

Вообще Лёша просто так посмотреть шел, ну и раз сестра попросила. Слово сестры закон. Но на всякий случай он взял старый чемодан и настоящие барабанные палочки.

— Это же Миша! — пояснила Кира таким голосом, будто само упоминание этой личности решало все вопросы.

— Всё равно как-то нехорошо мы идем, раз вы вчера не созвонились.

Нюта взялась за рычаг колонки и стала качать. Через некоторое время из гусачка на асфальтовый желоб белой толстой струей ударила вода, и не прекращалась, пока Нюта продолжала качать. Зачерпнула горстью воду, прихлебнула. Спросила:

— Кто-нибудь еще хочет?

Никто.

— Тогда я перестаю, — и прекратила дергать рычаг.

Двинулись дальше.

— Наверное тут, — сказала Шура.

Они остановились возле косенького забора с калиткой. Нюта нажала кнопку примотанного синей изолентой звонка. Постояли, помолчали. Попрыгали, заглядывая за. Кира поднесла ко рту руки, сделала ладонями мегафон и позвала:

— Ми-шааа!

— Их нет, — к соседнему забору, с той стороны, подошла Люда.

— А не подскажете, когда они будут? — спросила Нюта.

— Не подскажем. Вы к Мише?

— Да.

— Его ночью скорая увезла. А Таня сейчас наверное там, в больнице.

— А что с Мишей? А в какую больницу увезли, не знаете?

— А кто ж знает. Мы только из окна всё видели. Зайдите завтра или под вечер, может Татьяна дома будет, должна быть.

И повернувшись, Люда удалилась. Кира сказала:

— Ну я тогда вечером сюда зайду, всё узнаю а потом всем перезвоню.

— Вот так порепетировали, — Нюта опустила голову и зашагала прочь, и какое-то время никому не отвечала.

Неужели нельзя было себя поберечь? Что с ним непонятно, наверное срочное, иначе бы сообщил и созвонился. Первая совместная репетиция. Подвести стольких людей. А ведь это чертовски сложно, всем собраться в одно и то же время. Слаженность, способность к этому и есть отличительная черта музыкальных групп, которые не просто так языками чешут, что вот у нас группа, а действительно собираются и делают песни.

А если он умрет? Где тогда репетировать?

Что ты такое думаешь, надо думать о Мише, об его здоровье, чтобы поправлялся быстрее, а ты о том, что судьба группы может повиснуть на волоске, или уже повисла, ты этого не знаешь. Да, вот такая я циничная, что думаю в первую очередь о коллективе, и само собой выходит, что здоровье чувака, с которым я общалась пару раз в жизни, меня не колышет, это естественно, что не зная его, мне по сути безразлично, что с ним случилось, а вот давно вынашиваемое дитя — группа — из-за него может просто не родиться. Или родится не так просто.

И были те мастерские не мансардой, где при свечи жалком свете творит шедевр за шедевром чахоточный художник, чьи полотна здесь же и скапливаются одно за другим, у стены, и связываются паутиной прочнее корабельного каната. Умрет художник, станут картины его знамениты, а сам почитаем.

А были мастерские те высоки, просторны и полны света, а солнце заглядывало туда по четвергам и пятницам, и вообще во всякий день будний и воскресный, ибо электрический свет для масляной краски вреден, одна лампочка дает краске один цвет, другая — другой, верно только солнце, пусть обиженное из-за туч, пусть яростное в синей стали неба, но — я верно, положись на меня.

— Тебе точно ничего от твоего бати не будет? — спросила Нюта Киру, когда та отпирала ключом дверь поднебесной мастерской. По пути, всей гурьбой зашли к Кире домой. Зашли без ключа, а вышли с ключом, и поехали выше на лифте.

— Точно, да не волнуйся, — ответила Кира.

А свет тот падал внутрь из огромных окон и частью даже с потолка, где тоже были окна. На плохого паркета полу стояло несколько этюдников и больших мольбертов, с разной степени готовности картинами, где бледные, с искаженными лицами люди открывали желтые ромбические глаза и протягивали с холстов руки вперед, к зрителю, дабы возложить длани свои на плечи, а то и на горло. Страшно, страшно тут находиться.

Пахло масляной краской и резко, по-керосинному, особым растворителем, который стоял тут же на подоконнике, в больших прозрачных бутылях. На ярлыках была надпись: «Пинен».

— Дышать трудно, но можно, — заключил Лёша. Нюта и Шура расчехляли гитары.

Соберите вещи. Миша понял, что обречен. Он вспомнил киношное — не трогайте меня, я психический! — и стал кричать это до хрипоты, и спрятался под кровать. Там ему стало еще больнее, он вылез, а Татьяна молча и быстро таки собирала вещи, а врачи ждали. Без Миши они не уедут. Как давно ты катался на микроавтобусе?

Потом его везли, долго везли. Так больница на Подвысоцкого рядом. Зачем долго? Он спросил у мамы, она обратилась к упитанному врачу или санитару, не поймешь. Тот сказал, что сегодня по скорой дежурит больница железнодорожников на ДВРЗ.

— Где это? — Татьяна испугалась. Она, как и Миша, не знала. Они только пару раз в жизни слышали это название.

— Поселок Дарницкого Вагоноремонтного завода, — пояснил доктор, — Почти за Киевом. Больница там замечательная. Врачи старой закалки.

По мерному чередованию темноты и света за окном Миша понял, что едут мостом Патона. На левом, низком берегу Киева Миша бывал редко, хотя постоянно видел его белые жилмассивы с Днепровских круч ботсада. Казалось, то какой-то другой мир, далекий как иная страна, только соединенный с древним Киевом мостами. Но ДВРЗ… Это вообще уже где-то на краю земли, пределы обитаемого мира.

— А как туда добираться? — спросила Татьяна.

— А как туда добраться? — спросила Нюта. Она сидела у себя дома, над Протасовым яром, и по километрам проводов ее голос в виде электрических колебаний, через телефонную станцию, попадал в трубку в Доме Художников, в Бастионном переулке. Не это ли чудо? Кира ответила:

— Тридцать второй трамвай прямо туда едет.

Это она знала наверняка от мамы Миши. Татьяна ей позвонила, по просьбе сына. Вчера его прооперировали и он остался на стационаре, хотя грозился убежать, но Татьяна посулила ему купить игровую приставку, и он остался.

Нюта перезвонила Шуре, а к вечеру, что ли, когда уже начало смеркаться, трамвай тридцать второй долго вёз их на ДВРЗ — сначала с левого берега на правый, потом к Ленинградке, потом свернул и катил, катил, катил. В окнах проплывали то послевоенные дома вроде тех, что строили немцы на Пятачке, то темнели крыши и сады частного сектора, то даже лес.

Наконец они въехали в тихий район, где по сторонам улицы росли обветшалые сталинки. Огибая сквер с большими деревьями, трамвай пошел на кольцо. А там высадились — и к главной улице, мимо двухэтажного декоративного домика, как и говорила Татьяна.

— Даже не верится, что мы в Киеве, — сказала Нюта.

— Да, как другой город, — согласилась Шура, — Другой темп жизни.

— По темпу кстати похоже на наш Печерск, — Кира на родной Зверинец говорила «Печерск», как делают все жители Зверинца.

У перекрестка спросили сонного прохожего, где больница, тот красноречиво махнул рукой — а там. Оказалось, совсем рядом. От главной улицы по боковой, миновали один дом, и дальше на небольшом пригорке стояло голубоватое, тоже сталинской архитектуры здание. И пригорок, и здание напомнили Кире тубдиспансер, который она показывала Мише. Территорию ограждал от улицы сетчатый забор. Внутри вдоль нескольких дорожек росли сосны, еще больше сосен виднелось позади.

Ребята поднялись по лестничке в калитку и за ограду, но оказалось, что они приняли за больницу детский сад, а больница была следующей, на том же холмике. Несколько соединенных висячим коридором корпусов — двухэтажный старый и относительно новый о трех, с лишаем выпавшей плитки по стенам.

— Вот так завезут сюда по скорой, — сказала Нюта, — И не выберешься.

— Что значит не выберешься, — Кира не поняла, — А трамвай?

— Я пешком имею в виду.

Сунулись сначала в старый корпус, не посмотрев на синюю табличку «Поликлиника». Проходившая по небольшому зальчику медсестра на страшно цокающих каблуках почему-то возмутилась вопросу Нюты, на каком этаже хирургическое отделение.

Они вышли и отправились в новый корпус. Кира пожалела, что сразу все подробности не узнала у Татьяны, но просто из головы вылетело.

— Ну бывает, — согласилась Нюта.

Внутри больницы еще резче пахло лекарствами, чем в поликлинике, а еще несло борщом, будто это было одно из лекарств, и его прописывали всем пациентам. В нужной палате кровать Миши была пуста, на соседней койке лежал с газеткой небритый дяденька лет пятидесяти, в спортивной костюме.

— Миша это который знаменитый рокер, дублер Летова на концертах по Украине? — уточнил он. Нюта почесала висок.

— Вроде того.

— Так он полчаса назад навострил лыжи и убёг, классически через окошко, — и дядечка шелестнул газеткой.

Конечно, проще всего идти по рельсам, трамвайные рельсы выведут в Киев, но ведь врачи не дураки, а милиция тем более. Из больницы уже оповестили милицию. Его ищут с собаками, поэтому сначала надо замести следы, попетлять где-нибудь, а уж затем пробиваться околицами, держась в стороне от широких улиц, а тем более от трамвайных рельсов. Загребут на первой же остановке.

Смеркалось. По тихой улице Миша напрямик вышел к частному сектору, а потом к сосновому лесу. Что надо! Теперь главное добраться до Киева, но придется перейти на нелегальное положение, жить на чердаке, оттуда спускаться и переходить в дом только ночью, да и то, лучше поначалу не рисковать. На репетициях разумеется ставим крест. Даже друзья не должны знать, где он прячется. За них возьмутся в первую очередь, установят слежку.

В лесу он заметил несколько разбегающихся грунтовых дорог. Заманчиво конечно следовать по ним, однако на каждой уже стоят кордоны. Милиция, врачи со снотворным, просто местные жители с рыболовными сетками — всегда есть желающие принять участие в охоте на человека.

Надо сбить их всех с толку. Где его точно не будут искать? На территории самой больницы!

Опять через частный сектор. Но ко главному входу в больницу Миша не пошел, а свернул налево, вдоль ограды, а затем перелез через нее напротив бугра бомбоубежища. Поблизости стоял маленький, словно из мультфильма, желтый домик на два окна, а прямо под его стеной, что в сторону улицы, валялся разный хлам, и был контейнер с колесиками — точно такой, как недавно… Мусора сверху контейнера была навалена целая гора, тронь пальцем и упадет. Миша обошел домик до крылечка со ступеньками. Над крыльцом висит банка, в ней лампочка. Потрогал обшитую стальными листами дверь. Закрыта.

Миша вернулся к мусорке. Стена, окно большое и окошко малое, на уровне форточки окна большого. И малое приоткрыто. Миша толкнул стекло рукой и оно повернулось, ушло вглубь. Тогда Миша ухватился за подоконник руками и стал судорожно дергать ногами, чтобы подтянуться. Еще сильнее заболел живот внизу сбоку, там где оперировали. Но Миша продолжил втягиваться, вползать внутрь, в темноту и железный холод.

Они вышли из нового корпуса и бесцельно, медленно побрели внутри территории больницы, за старый корпус. Позади него было строение с высокими дверями, как у пожарного депо. Наверное гараж.

Нюта рассудила, что Миша пойдет пешком по шпалам, и несмотря на получасовое опережение, они легко догонят его на трамвае, надо только ехать и смотреть в окна по обе стороны, а потом выйти на следующей остановке и вернуться назад.

— Как вам план? — спросила она у Киры и Шуры. Те вообще-то собирались прочесывать дворы, но план Нюты показался им здравым.

— Он ведь сбежал чтобы в Киев вернуться, — сказала Шура, — А как в Киев вернуться? Только трамваем.

— А денег у него нет, скорее всего, так что он потопал пешком. Идем к трамваю!

Кира ответила:

— Погоди, а зачем его вообще искать? Он же все равно вернется к себе домой. И мы на днях созвонимся или придем к нему в гости.

— Затем, чтобы хотя бы на билет деньги дать, — сказала Шура.

— Он вполне может доехать зайцем почти до дома, — возразила Кира. Она вообще хотела предложить исследовать ДВРЗ, раз уж они сюда попали. Есть в этом районе что-то мрачное, скрытое. Надо не спеша прогуляться, впитать в себя атмосферу. Когда они только прибыли сюда, Кира успела заметить высоченную водонапорную башню — больше той, что была по пути в ДВРЗ. Полностью самостоятельный, почти изолированный район — тут всё своё — свои детские сады, школы, магазины, водопровод, и всё крутится около вагоноремонтного завода. Как убедить остальных не бросаться догонять неуловимого Мишу, а остаться побродить?

Шура оглядывалась. Для нее ДВРЗ выглядел схемой улиц на самой окраине города, по соседству с лесом. Одним из постоянных развлечений Шуры было рассматривание карты города. Она расстилала ее на полу и лежала или сидела на коленях, рассматривая нарисованный мир в увеличительное стекло. За белыми линиями с подписями проступал жизненный слой — дома и люди, незнакомые, будущие друзья и недруги, и даже кавалеры. Один из них может быть засел в этой точке карты. Как он выглядит?

А как выглядит эта улица, на самом деле, не линией среди желтой штриховки, а весной, когда снег тает и от грязи поднимается первобытный запах начала? Надо побывать.

Киев казался ей таким огромным. Целая вселенная. Ничего больше не надо. Люди куда-то ездят, в другие города, а зачем? Они в родном городе живут, передвигаясь только по нескольким улицам — на учебу, на работу, на дни рождения, в кинотеатр. Десять-пятнадцать улиц знают хорошо, остальное мелькает в окнах транспорта.

ДВРЗ мог бы стать районом, где образовался Господин Пуго. Очень подходит, как замкнутый мирок. Жители его начинают обмениваться чайным грибом, попадают под власть Господина Пуго. И когда внешние люди приезжают сюда, зашторенные окна хранят единую, трагическую тайну.

— Смотрите, какой желтый домик, — указала Шура на теремок за гаражом.

— Я бы в таком жила, — одобрила Нюта. Сказать такое было высшей степенью похвалы.

Они обошли домик, увидели мусорник, забор, а там дальше какой-то перекресток и магазин на нижнем этаже высотки — первой встретившейся ей высотки на ДВРЗ. У контейнера с мусором возился то ли дворник, то ли какой-то служащий больницы — у него поверх белого халата была одета куртка.

На секунду Нюте показалось, что в маленьком окошке показалось такое узнаваемое лицо Миши. Хмурое, усатое, бородатое, только без очков. Нюта закрыла глаза и открыла. Лицо исчезло.

Шура спросила у служащего:

— Простите, а что это за домик?

— Это морг.

— Идемте отсюда к выходу, — Кира задержала дыхание и стала возвращаться к корпусам. Шура следом.

Нюта погодила. Быстро пронеслась странная цепочка мыслей, сродни фильму ужасов — им сказали в палате, что Миши нет. Может быть это заговор какой-то, Миша не убегал, его держат запертым в морге… Это слишком фантастично.

— Народ! — позвала она, — Стойте!

Кира и Шура были уже далеко. Нюта позвала громче:

— Народ! Не уходите.

Девчата остановились. Нюта подошла к ним, чтобы больничный служащий не слышал:

— Мне кажется, Миша прячется в морге.

— Это было бы в его стиле. Ты его видела? — спросила Кира.

— Я думаю что да.

В это время у домика кто-то громко закричал.

Только внутри Миша четко осознал, где находится, но тут было так темно, что зрение выцепливало лишь очертания — стол, лавки, еще один стол вроде тачки. Миша боялся трогать предметы, чтобы не, он ведь понимал, кто тут лежит, или может лежать, но скорее всего лежит. Мертвец так рядом! Миша схватился за голову. Но было так холодно.

За окошком зашевелилось. Кто-то утолкал контейнер прочь. Миша хотел лезть назад, но болел живот. Согнувшись, стоял минуту, две, десять. Корчился лицом.

Потом вроде полегчало. Миша распрямился, выглянул в проем. Больничный дворник или кто привез контейнер обратно. Миша отпрянул. Пусть он уйдет. Потом надо будет вылезать обратно.

Но вдруг на двери, снаружи, загремел звонок. Миша рванулся и замер. Куда?!

Дверь отворилась, мелькнула набок рука, включая свет. Лампочка зажглась и дворник увидел перед собой патлатого человека в черном костюме-двойке, что пригнулся и кругло открыл рот, обрамленный усами с бородой. Дворник закричал. Человек издал нечленораздельное ыыы, толкнул дворника в грудь и проскочил мимо.

Скоро вместо него на пороге показалась скуластая девушка в черном, за ней еще несколько. Нюта воскликнула:

— Что случилось?

— Вот вы не поверите! — дворник протянул руки не то к ней, не то к мирозданию, — Живой мертвец! Уже одетый, как на похороны!

— Не волнуйтесь, — Нюта улыбнулась, — Это был всего лишь эксцентрический молодой человек по имени Михаил.

И она хотела с юмором поведать — и стала припоминать, но не успела — как в окружении Курехина устроили какой-то перфоманс, где саксофонист лежал в открытой могиле исполняя партию, а действие Миши тоже своеобразный творческий подвиг, преодоление — однако дворник начал кричать, что нельзя проникать в помещение морга, они заодно, он сейчас вызовет милицию, и хотел схватить ее за рукав, а потом Нюта, Кира и Шура бежали и сворачивали, не сговариваясь, куда-то бежали, пока не остановились отдышаться за несколькими гаражами — переделанными грузовыми железнодорожными вагонами, поставленными в виде буквы П. Внутри палочек П был пустырь, а у бурых стен росла крапива.

— Что мы побежали, как дети?

— Так ты видела, он меня за руку хотел схватить, — ответила Кире Нюта, — Что я, должна была стоять ждать?

В незнакомом районе непонятно было, куда идти, очевидно что надо выбраться на какую-то главную широкую улицу, а там уже спросить, где трамвай.

Совсем потемнело. Трамвай с зажженными окнами ехал в сторону города.

Холод продолжился и уже не отпускал душу. Миша уходил глубже в лес, в тишину. Он дрожал и старался идти быстрее, чтобы согреться. Луна светила достаточно, чтобы распознавать, где деревья, где кусты. Уже не имело значения, где он, что он. Иди вперед и куда-нибудь выйдешь.

Вспоминалась мутная свобода наркоза, первая свобода после заточения в больницу. С тех пор, как его повезла в себе скорая, Миша не принадлежал сам себе. Наркоз освободил его от плена тела. Он снова вернулся на улицу Старонаводницкую, где, толкая контейнер мимо свалки около ручья, краем глаза заметил еще один телевизор.

Нет, этого не может быть. Но тогда он был так затуркан и одержим мыслью добраться домой, довезти, что не захотел обращать внимания. Еще один телек? Не верю. Показалось.

Измочаленный, уже дома, он сгибался пополам, прижимая руки к животу, и лежал так час. Лежал во дворе перекинутый набок, в кусты, контейнер. Лежал, отдыхая на пузе, телевизор у крыльца — Мише не хватило сил затащить его внутрь.

Встань и иди.

Сцепив зубы, Миша отправился в сарай за старой доброй тачкой, в которой он швейную машинку возил.

С тачкой — как в страшном сне — напрямик перевалил через горб Зверинецкого кладбища — пугая своим видом и нарядом редких живых. Последний рывок, через ручей, увязая по щиколотку в черной жиже по берегу, потом до потемнения в глазах — наверх противолежащего берега овражка, и вот свалка на Старонаводницкой, и вот награда, достойная того, кто не боится любых, повторюсь любых, повторюсь любых, повторюсь любых трудностей.

Еще. Один. Телевизор.

Пусть старый. Пусть черно-белый. Он должен работать.

Миша погрузил его в тачку и на черепашьей скорости двинулся по улице к площади под холмом с Родиной-матерью. Оттуда ему снова предстояло восхождение на свой, Зверинецкий холм, к улице Мичурина.

Колеса у тачки больше, чем у того контейнера, мусора внутри нет, тачка катится бойчее, ноги сами переставляются, как-нибудь дотащимся. Дотащимся, Миша ведь? Да как не дотащиться, дотащимся, гратиери, гратиери, гратиери, гратиери — посыпался косой дождь слова.

Вот бы, сейчас Родина-мать повернулась, сошла со своего постамента, и помогла. Что ей стоит? Одной рукой взять Мишу с тачкой и просто переставить. Не надо будет обходить по бульвару Дружбы Народов и по Струтинского. Раз — и всё! Миша словно заснул. Нет, это наверное нарушился порядок событий. Наркоз сначала. Телевизор после.

Еще там, на Старонаводницкой, он любовался телевизором. Да, старый. Да, черно-белый «Таурас». Провод с вилкой перемотан изолентой. Значит рабочий, люди чинили. Если бы совсем был негодный, то не перемотали бы заботливо. О телевизоре и то заботятся. Миша устал. Где он сейчас? На операционном столе или катит тачку?

Кто-то наклонился над ним и поправил выходящее из поля зрения.

Широкая грунтовка вывернулась коленом, толстые могучие сосны посторонились. Перед Мишей лежало большое озеро, на том берегу виднелись ивы под стать соснам, великаны. Первым желанием было продолжать двигаться вперед. Вода? Вплавь!

Он смотрел на тихое темное зеркало. Темное небо в темной воде. Тут можно снять фильм ужасов вроде «Пятница, 13». Миша недавно смотрел по телеку, пять пятниц подряд показывали все серии. А теперь у него два телевизора. Хочешь — смотри одновременно. Или допустим, мама желает смотреть одну передачу, а ты другую. Пожалуйста. И никто не ущемлен.

После «Экскурсии», свой второй фильм ужасов, Миша будет снимать именно здесь. Весь сюжет можно построить вокруг этого озера. Пациент сбегает из больницы. Его преследуют в лесу. Миша наберет статистов из местных жителей. Можно даже не платить, ведь после «Экскурсии» он будет таким известным режиссером, что каждый человек сочтет за величайшее событие в жизни сняться в его картине даже в эпизодической роли. Погоди Миша, статисты из местных? Статистами будут звезды первой величины. Даже так. Телевизор, потом второй — это знак свыше, указание пути. Нужно идти в кинематограф.

Плеснула рыба. Вообще озеро не молчало, при кажущейся мертвенности оно чем-то булькало, вздыхало, шелестело. Миша решил обойти его вдоль берега, и побрел налево. Озеро казалось бесконечным.

Холодно, как же холодно. Словно в тех Зверинецких пещерах. Даже летом там дубак.

А телевизоры ему послал бог. Бог избирает человека и начинает посылать ему дары. Так и в случае с телевизором. Сначала дары, потом испытания. Жаль, что не раньше на лет пять, в расцвет видеосалонов. Миша бы сдал туда телевизоры в аренду, или один телевизор продал и за вырученные деньги купил бы видик, и всё — видеотека готова, даже дома можно будет кино крутить.

Тогда в каждой свободной комнате захудалого научно-исследовательского института, в каждой подсобной каморке подземного перехода открывались видеотеки, состоящие из помещения, тумбы с телевизором и видеомагнитофоном, да некоторого количества стульев, иногда приносимых из соседних комнат. На входе со зрителей брали деньги. Окрестности оклеивались рукописными листками с репертуаром, и видеотека начинала приносить прибыль.

Денег на посещения видеотек у совсем юного Миши не было, поэтому он изобрел способ смотреть кино бесплатно. Накануне сеанса приходил к дяденьке, что заведовал видеотекой, и обещал завтра, еще до начала всего — а сеансы проходили обычно под вечер — обрыгать дверь, если его не сейчас пустят. И обрыгивать каждый день. Он будет неуловим, а вам убирать придется.

Поначалу это не действовало, но потом среди владельцев о Мише пошла молва, и его стали пропускать бесплатно.

А потом те же фильмы, которые показывали в видеотеках, перебрались на экраны телевизоров, на пробившиеся через плохой прием и помехи первые коммерческие каналы. Миша одно время, поймав один такой канал, решил подзаработать и как бы открыл свою домашнюю видеотеку — развешивал по улице на столбах объявления с репертуаром, безумно сбрасывал цены на вход, но никто, ни одна живая душонка не откликнулась. Оставалось смотреть кино самому.

Миша умирал три дня, лёжа в кровати и криками не давая вызывать врачей.

— Они уже отвезли меня в больницу, вырезали непонятно что, и вот мне теперь еще хуже!

Татьяна выходила из его комнаты в большую, общую, и слушала там, как тикают настенные часы с кукушкой и двумя грузками-гирьками в виде шишек. Одна перевешивала другую. Часы тикали и мысли упорядочивались. Она позвонила брату, почему же Андрей не приходит? Как освобожусь приду. Пора бы. Что же делать?

Миша явился домой странно, три дня назад. Нет, до этого, Татьяна узнала, что Миша сбежал из больницы. К ней пришла девочка, Кира, и сообщила. Это было уже поздно вечером. Пришла девочка с потрескавшимися губами и вот это сказала. Тогда Татьяна спросила у нее — что делать? Вызывать милицию?

— Я не знаю, — ответила Кира. Она очень устала и хотела бы закрыть глаза и уснуть.

— Я, наверное, — начала рассуждать вслух Татьяна, — Должна завтра отпроситься с работы, и ждать его здесь. Он же домой вернется, верно?

— Да, — кивнула Кира.

— А милицию чего вызывать? Он же не пропал без вести.

— Ну да.

— Ой, вы хотите чаю? — предложила Татьяна, а потом еще через день Миша спустился ногами вниз из люка на чердаке. Как он туда забрался и когда — непонятно, просто Татьяна выходила с кухни, и увидела черный проем люка, оттуда ноги, и потом Миша спрыгнул. И сразу упал на колени, встал на четвереньки, но подняться не мог.

И еще три дня после этого он умирал.

Он собирался завтра ехать на Кардачи за паяльником. Надо купить паяльник, припой, и выпаять из одного телевизора сгоревшую лампу, а из другого севший конденсатор, и с ними уже снова поехать на Кардачи и купить там новые, а затем вернуться домой и впаять эти новые. Мама, выдели деньги. Это затраты несущественные в сравнении со стоимостью двух новых телевизоров.

Но завтра же будет репетиция. Как совместить?

С репетиционной базой всё сложилось неожиданно. Миша долго не решался завести об этом с матерью разговор, а когда завел, это звучало отрывисто, тезисами с броневика — вот, познакомился с музыкантами! Меня приглашают в группу! Репетировать — негде! Вот бы в нашем сарае, хотя бы в мансарде! Или он перетащит барахло с первого этажа на мансарду, а им — группе — тогда будет первый этаж. Неудобств не будет!

Татьяна спросила — а почему не репетировать в твоей комнате?

Миша взялся за бороду. Он как-то этого не подумал. Да нет, это жилое помещение и его рабочий кабинет. Придется убирать или прятать какие-то вещи. Нет, неудобно.

А если комнату дяди Вити? Всё равно он в Барнауле живет.

— В Таганроге, — поправила мама.

— В Таганроге. Там и пианино стоит. Это же существенно расширит наши возможности как группы.

Дело было за малым — убрать с комода вглубь старые фотографии, вообще навести порядок. Но порядок поддерживался то ли сам собой, то ли Татьяной незримо, и тюлевые занавески на окне никогда не становились прибежищем пыли, а по столику можно было провести пальцем — и оставался потный, сразу испаряющийся след пальца на полированной доске, и на вешалках вдоль шкафа висела одежда такой свежести, что хоть сейчас бери, надевай и шагай на улицу.

А если занавески раздвинуть, виделся обтянутый клеенкой стол перед домом, и сарай левее, и зеленые уступы горы с грядками и садом. А людей похоронено вокруг больше чем упавших листочков осенних.

Вставала из гроба, ходила и говорила Алёна, жена дяди Игоря. Тут и тут, показывала около Ямы на Подвысоцкого, и на участке вьющихся растений в ботсаду, и до островка Госпитального кладбища на мысу над Теличкой, над железной дорогой, где кладут на рельсы медные пятаки. Будешь скор, коль зашевелятся волосы на голове, когда в самом конце переулка Зверинецкого, там, где старые могилы заросли коноплей, и врос в землю ничейный грузовик…

Если бы врачи не сказали эти страшные два слова — паховая грыжа — тело Миши оставалось бы целым и неделимым на протяжении столетий. Никогда он не думал, что придется погрузиться в этот ужас наяву. Он сочинял ужастики но никогда, никогда не хотел ни малейшим образом пострадать. Есть какой-то другой мир, там страдают. Есть и еще страшный ботанический сад, а там мертвецы и три бабки, три шпанюка, три могилки в суглинке, но это его свободная воля пойти туда с палкой или дубинкой, или двумя перочинными ножами, или даже с топором ночью бегать. Хотя последнее показалось Мише сейчас странным. Как он мог?

Снова явился устойчивый образ репетиции. Миша предвкушал. Его морозило, он забился под одеяло так, чтобы наружу торчал только нос. Высунуть даже кончик пальца значило подвергнуть всего себя непереносимой дрожи. И настойчиво, неумолимо надвигалась репетиция.

Вот они придут. Как, все вместе или по одному? А может он их встретит, скажем, у таксофонной будки около шестнадцатиэтажки. В первый раз, чтоб не искали, наверное лучше встретить. Пока он будет стоять ждать, мама дома заканчивает выпекать печенье. Запах его будет стоять по всему дому. Это угощение для музыкантов. Пить чай и есть печенье в перерывах между творчеством. А в следующий раз он попросит маму сделать торт Наполеон. Да. Вот это да.

Итак, вот они придут. Словно шахматные партии, во множестве вариантов репетиции разыгрывались в разуме Миши — первая репетиция конечно самая важная, главная, но ведь будут еще и еще, а вместе они составляют ступени к следующему уровню — концерту. Концерт тоже начал ему представляться, но без подробностей, просто — Миша на сцене, прожекторы направлены на него, перед ним беснуется толпа фанатов, но он их не видит — не только из-за яркого света, но — Миша ослеплен собственным вдохновением, он весь ушел в пение, он стал голосом. Есть только одно в мире — его голос, и голос это он сам.

Репетиции были как-то более житейскими, хотя не без героизма. То Миша садится и поражает всех игрой на фортепиано. Он придумал новую песню. Никто доселе не подозревал в нем ни таланта композитора, ни тем паче умения игры на клавишных, причем, надо сказать, виртуозного.

— Просто — не было повода, — и тихо пожмет плечами.

Вначале скромный вокалист, исполняющий чужие песни, постепенно он переберет репертуар под себя, всё более увеличивая свою творческую долю в группе. Он не даст почувствовать это другим, он благороден, но так получится.

На улице, у калитки, Мишу станут караулить фанатки. Ему придется покидать дом через забор, потом ботсад, потом обходными путями. Хотя иногда конечно будет выходить и расплачиваться за свободу перемещения автографами.

Возникла незримая для окружающих — для Татьяны — жизнь, воображаемая. Тело Миши лежало, а разум в другом теле переживал репетицию за репетицией, славу за славой, но постепенно каждая очередная репетиция становилась всё более внутреннее тревожной, темной — так Миша чувствовал. И наконец понял, почему.

Вот они сидят, бренчат на гитарах и поют в уютном доме на склоне холма, а под ними, может быть в пяти, десяти метрах, или в горе там за сараем, не знаю уж где — подземные коридоры. А в них лежат засохшие, скорчившиеся от пережитой боли трупы. И всё это прямо сейчас, рядом, на расстоянии вытянутой лопаты.

Потом эта вязкая череда однообразных грез сменилась свободой, и вдавившееся в кровать бездвижное тело едва ощущалось и мешало, стало сном, а наяву Миша переносился в любую точку прошлого, словно перематывая магнитофонную кассету к нужному месту.

Обозленный мститель, дошкольник, он забился в щель между невысокой бетонной подпорной стенкой и пригорком, что напротив стыка двух хрущовок на холме. В щели местные пацаны сделали халабуду — нанесли больших картонных коробок, соорудили из них крышу, и внутрь можно было войти с двух сторон — снизу от ступенек, что ведут дальше к дорожке и погребам, и сверху, от каменной стенки, не дававшей сползать горе. А наверху в яблоневом саду была площадка с деревянным столом, и за ней вездесущий ботсадовский забор. Миша приходил сюда по ботсаду, через дырку как раз напротив этого стола.

Несколько часов Миша сидел в халабуде и ждал, когда кто-нибудь сюда полезет, играть например в войну. У Миши карманы были полны зеленых яблок. Если в лоб кинуть, будет сотрясение мозга. Головокружение, тошнота. Миша узнал об этих симптомах недавно и хотел проверить, только не на себе. И на улице не станешь же по всем яблоками кидать. А тут подстережет кого, и без свидетелей. Надо только попасть, и тогда человек начнет крутить головой и рыгать во все стороны. Это сотрясение мозга.

Но никто не шел. Миша вылез и стал осторожно пробираться вдоль стены той хрущовки, что ближе к улице, а не к Собачке. В торце, в одной квартире, за окнами стояли две банки невиданной величины. Из одной в другую отходила трубка, а крышки были плотно замазаны. В левой банке пузырилась жидкость, похожая на гной.

Миша поднялся на крытую битумом крышу домовой пристройки, достигавшую высоты второго этажа. Отсюда была видна каменная стена и гора за домом. Здесь же, вдоль кирпичного угла, располагалась пожарная лестница.

Недолго думая, Миша ухватился за вторую нижнюю палку, несколько раз изогнулся червем, забросил ноги и проворно, как обезьяна, закарабкался наверх. Этаж за этажом проплывала стена. Крыша была уложена серым шифером. На скате торчала будочка с окном. Миша осторожно продвинулся вдоль низенькой оградки, касаясь рукой кровли, и залез через окно на чердак. И шел, шел, среди коробок и ящиков. Старый шкаф. Откуда тут старый шкаф? Как сюда занесли? Тронул за пыльную дверь, открыл со скрипом. Потянуло цвилью.

Отца вдруг увидел четко и ясно, хотя в гробу, в основной комнате, и как приходили незнакомые люди, наверное сотрудники, и в доме, во всем доме, стоял запах горящей свечи. Приобретя усы, Миша уж и забыл, как выглядел отец, он ушел очень давно, и потускнел образ, больше запомнился последовавший за его смертью мрак — спокойствие в доме, и мама очень долго потом не смеялась, и даже не улыбалась, и даже говорила редко. Этот мрак словно паук железными сковал нитями все движения. Иногда приходил дядя Андрей, иногда баба Лида — всё забирала фотографии отца, из альбомов, и скоро страницы альбомов стали зиять пустотами, будто кто украл половину жизни.

Прежде умирания отца, Миша смутно припоминал явления какого-то попа, заросшего как сейчас сам Миша, и всё закончилось выдуриванием старинной иконы, а сейчас Миша снова его увидел, ибо пребывал в прошлом, и поп с ним поздоровался:

— Здравствуй Миша.

Поп возник еще на похоронах, стараниями бабы Лиды, а Татьяна противилась, кричала — будет тут кадить гнусавый, но баба Лида твердила, что тебе всё равно на этом свете, а Васеньке на том может облегчение, так не препятствуй. И поп ходил тогда по комнатам, задрав голову под потолок, приглядываясь, вынюхивая. Миша его боялся. Как всё быстро стало другим. Еще неделю назад Миша смотрел мультики по телевизору, а на кухне пили чай мама с папой. Вот бы туда вернуться.

И вернулся, и снова смотрел те мультфильмы, а потом встал и понес свою чашку, пустую, на кухню, и там сидели мама и папа, а в окошке белой газовой колонки колебались два язычка синего пламени, один длинный, другой короткий.

— Хочешь печенько? — спросил отец.

Из густоты мрака выступил страх, когда Мише, который не ходил в детсад, надо было оставаться одному дома, а был как раз год перед школой. Татьяна раньше работала так, чтобы оставаться с Мишей, пока Василий на работе, а теперь наступили новые времена.

И вот Миша один в пустом, большом доме. Он закрывает входную дверь, закрывает за собой дверь в большую комнату, зашторивает окна наружу и во внутренний коридор. Страшно, только часы с кукушкой цокают. Кто там шляется по саду? Мама, приди скорее!

Поначалу неведомые люди наполняли сад, и Миша таился, стены дома уже не спасали, окна не укрывали, прятался под кровать, молчал, не дышал. Потом началось в доме.

И от этих стуков с перекатами, сверху, с чердака, не спала и Татьяна, и крестилась, и шептала — как тот поп научил.

А Миша стоял у двери в кухню, у запертой двери, приложившись к ней ухом плотно, и слышал, как вполголоса, баба Лида говорит невестке, что и отец Васи тоже вернулся, вот и Василий значит тоже. Однажды баба Лида увидела своего мужа ночью, в виде карлика с лицом покойного супруга, он метнулся в открытый туалет и пропал.

— Они становятся домовыми, — прогундела за дверью баба Лида, — Вот поверь мне. Я и батюшку на похороны звала чтоб этого не было, я же знала, что может начаться.

— И вы в это верите! — Татьяна сорвалась на визг, баба Лида заштокала:

— Что ты! Что ты!

И все продолжалось, ведь все понимали, Миша такой особенный мальчик, ему лучше жить в частном доме на Мичурина, где его никто не беспокоит, и где он может играть день напролет в саду, наблюдать, как растут растения и летают жуки. Природа успокаивает.

А мальчик Миша чем дальше, тем больше становился особенным, потому что на чердаке стукает, и под полом тоже стукает, и это не только ночью, но и днем, но днем он мог выйти из дому и залезть на мансарду сарая, или бродить по саду, или вообще от дома подальше, забраться в ботсад, все глубже, туда, к глинистым кручам над Днепром, к обрывам, и лазал по тем обрывам и под ними, пока не тратилось время, не начинало садиться солнце, тогда и он возвращался домой, и его мама, уверенная, что сын весь день сидел дома и смотрел телевизор да читал книжки.

Бородатый Миша отпал, отлетел назад, до всего этого и наблюдал за Мишей маленьким. Кто говорил, что он странный? Баба Лида и дядя Андрей, который тогда помимо НЛО увлекался экстрасенсорикой и ходил с обручем на голове. Дядя Андрей вглядывался в Мишу и якобы чувствовал в нем воплощение взрослого человека. Бородатый Миша сначала презрительно усмехнулся, потом уразумел, что дядя в чем-то был прав. Но баба Лида каждый жест, каждое слово Миши маленького толковала с отклонениями. Он не так смеется, не так отвечает на вопросы, не так себя ведет. Не как другие дети. Вася, это тревожный звоночек! Если Таня не понимает, пойми хоть ты. Пока еще не поздно!

А дядя Андрей когда забежит в гости, к сестре за деньгами, ибо тогда у него были трудности с работой, то начинает пугать Мишу, что на кухне в плите живет человек — колени длинные, волосы долгие, а на макушке лысина, и зовут его Скрикокуц. По ночам из духовки вылезает! Из-за того Скрикокуца Миша потом боялся выйти из большой комнаты в коридор.

А вот уже после, когда всё совсем переменилось. Какая позорная сцена. Татьяна с Мишей в гостях у бабы Лиды, на Нивках. В Мише открылся великий талант — художественно рассказывать услышанную по телевизору рекламу. Каждый ролик — отдельный спектакль. Миша перед бабой Лидой своеобразно колядует, под восхищенным взглядом матери. Выступает на середину комнаты, в лицах пересказывает рекламу. У них с мамой целая программа.

— А это про жвачку «Турбо», — предваряет Татьяна следующий номер.

И Миша говорит с ужимками, водит руками, утрированно удивляется, радуется, прозревает.

— Один в один! — всплеснула руками мама.

До чего они вместе дошли. С ненавистью к себе бородатый Миша переместился.

Он завис в темном пространстве, только снизу гудели голоса. Телевизор или радио. Кажется, он обрел какую-то плоть, непривычную, но всё же. Нащупал под рукой прямоугольную доску люка, открыл его. Внизу был знакомый предбанник, перекресток между кухней и комнатами. Необычно прыгучий, будто мячик, он соскочил вниз и направился в кухню. В углу, справа от плиты, стояла оставленная — не для кошки — миска с молоком.

Миша догадался.

Потом снова тело затребовало к себе, то потное усатое-бородатое тело на кровати, оно не хотело его отпускать, Миша снова ощутил, что чувствуют те руки, что осязает тот нос, что слышат те уши — это прояснилось постепенно, плавно замещая прежние ощущения. Немножко приоткрыл глаза. Потолок. И тишина.

Завтра выздоровеет, встанет и пойдет в ботсад. Пора. Карьера его решена.

Жаль, что многое не успел и не сможет показать задуманное.

Уже несколько лет он изредка покупал садоводческие журналы и занимался в саду селекцией. Прививал грушевые ветки к яблоням и наоборот. Он знал, что скрестить таким образом плоды не удастся, зато если, допустим, грушевая ветка приживается на яблоне, то начинает плодоносить и на ней растут груши. А на других ветках продолжают зреть яблочки.

Привитые Мишей ветки, как правило, засыхали. Но ведь он хотел пойти дальше. Получить настоящий гибрид яблока и груши, причем научиться управлять, какая доля чего будет в итоговом фрукте.

Наконец, путем упорного труда и творческих озарений, чудо свершится, и в скромном саду на улице Мичурина запестрят среди зелени листьев новые плоды — грушоблаки или яблогруши. Миша сунет парочку в карманы и пойдет туда, в ботсад. Не к охраняемым сторожами участкам опытной селекции, а прямо в одни из корпусов — добротных домов, стоявших на территории ботсада и оставшихся в наследие от Ионовского монастыря.

Миша зайдет туда и отправится прямиком в научный отдел. Конечно же, там будут сидеть сотрудники — доктора и кандидаты наук. Миша весело поприветствует их:

— Что, штаны протираете?

Дождется, пока возмущение поутихнет, и протянет грушоблаки:

— А ну-как попробуйте.

Конечно, по внешнему виду сразу будет ясно, что это гибрид, но — ох уж этот научный скептицизм. А Миша поманит их:

— Не желаете ли совершить небольшую экскурсию? Это недалеко.

И поведет их на улицу Мичурина, в свой сад, и явит им древо плодоносящее, грушоблаками отягощенное, и один из научных сотрудников толкнет другого локтем в бок и многозначительно кивнет:

— А этот парень гений! Чего добился! Надо срочно брать его в штат.

— И давать научную степень.

И вот он, Миша Гнутов, самый молодой академик в Академии Наук, уже ходит в ботсад на работу. У него под мышкой кожаная папка, как у Зигеля, а на носу очки — посадил зрение, занимаясь уже кабинетной работой. Корпел за формулами. А тот милиционер, что однажды застукал его с кульками алычи, при встрече теперь кивает и прячет улыбку. Запомнил!

Словно мутное течение вынесло Мишу в другое место, другое время, вытянуло его из будущего, и за окном дядиной комнаты в саду снова закачались, в такт аккордам, спелые яблоки на ветках.

По стеклу с той стороны ползли капли. Кира перебирала струны, слыша, как грубо рубит аккорды Нюта и усердно стучит по чемодану Лёша. Кира следила глазами за каплями по стеклу, как они ползут, соединяются и расходятся, и ей пришло на ум, что вот они тоже сейчас сползлись, а потом разойдутся — Лёша, Нюта, Шура, она. Останутся только следы, чистые и прозрачные, а потом они высохнут.

Дождь усилился, за окном мастерской медленно шумело и колыхалось море кленовых листьев — оранжевых, желто-красных и совсем зеленых. Сызмальства Кира листала, а потом читала книги по изобразительному искусству. Художником и скульптором был ее отец, художницей мать, но дочь этого союза была в области рисования беспомощна. То папа, то мама давали ей, маленькой неразумной, в руку то фломастер, то карандаш, то кисточку и водили ее рукой, показывая, как надо рисовать. И она калякала, а ее подбадривали — вот, вооот!

Когда Кира была все еще маленькой, но уже прибавилось разуму, она глядела на свои каляки-маляки, и на то, что рисовали родители, и горько, горько завидовала. А у нее так не получалось! Хоть ты тресни.

Она спрашивала, а как у них это так здорово выходит, что всё как живое, и ей отвечали, что нужно очень много учиться, а главное поначалу срисовывать — срисовывать чужие картинки, разные предметы, например вот чашку или тарелку, или вазу с цветами, что стоит на столе. Но Кире это было невыразимо скучно, рисовать чашки, к тому же она отлично понимала, что все ею рисуемое в подметки не годится тому, что за пару секунд начертает материнская или отцовская рука простым карандашом.

— Эээ, — говорил отец, уже тогда седой, — Ты хочешь чтоб сразу, а сразу ничего не бывает, нужно приложить труд, труд и время, — и пускался в такие рассуждения, что слушать их было еще нуднее, чем рисовать чашки.

Однажды Кира разбила чашку и нарисовала осколки. Но и это у нее плохо получилось. Отец сказал:

— Ого! Протест.

— Декаданс, — вставил дед.

Это он предложил, чтобы Кира пошла учиться в музыкалку. Сказал, что у внучки абсолютный слух. А другие люди, намекнул на кого-то, слуха вообще не имеют, музыке не учатся, однако же играют и даже выступают.

Где ты сейчас, дед? Там же, где вислоухий шоколадный спаниэль, и вечерные прогулки с ботсаду. Всё там.

Шура слушала-слушала, как бренчит Нюта, как перебирает струны Кира, и встала, и прислонилась лбом к оконному стеклу, а в нем перевернуто отражалось мерное шевеление рук, будто мыши сучили пряжу. Вспомнилось, как от станции метро «Арсенальная», приземистой, пошли на Зеленку — сначала обогнули станцию слева, между нею и военной частью, и в тылу была с горы, полукругом по зеленому склону, лестница к дороге. Они шли и говорили.

— Так ты тоже ужасы пишешь? — спросил Миша.

— То не совсем ужасы, — ответила Шура, а самой представилась череда картин из рассказов. Жертвы Пуго, отработанный материал, обпившиеся чайного гриба. Вот человек в свитере прилип руками и щекой к кухонному окну, оставляя на нем бурые следы, словно слизень. Печально смотрит на улицу и не может оторваться от стекла. За другим окном, семья, ходят по комнате, у них короткие ручки, в длину локтя. Садятся за стол, начинают этими ручками отламывать куски хлеба, берут чашки, столовые приборы.

— У меня скорее фантастика, — уточнила Шура. И обратилась ко всем:

— Вы не против, если я закурю?

— Только если меня угостишь, — сказала Нюта.

— Я тоже пишу ужасы, — забубнил Миша, обращаясь вперед, ни к кому, — сейчас вот работаю над большой повестью.

Вдоль лестницы были битые фонари на железных столбах и высокий бордюр. Миша запрыгнул на него и неуклюже ступая пошел. Поравнявшись с одним из фонарей, он обхватил его руками и ногами и попытался залезть. После нескольких судорожных движений съехал вниз.

— Пишу я лучше, чем лазаю, — признался, глядя на покрасневшие ладони.

— Вы двое, — указала Нюта на него и Шуру, — не были ведь на Зеленке. Мы уже почти там. Я хочу вас предупредить!

— Да, их надо предупредить! — Кира подтвердила загадочно.

Не всякий человек рискнет отправиться на Зеленку в одиночку, хотя там часто можно встретить людей, конечно же неформалов. Кого еще? Оказывается, встречают. Хозяина. Загадочный, призрачный обитатель полуразрушенных подземелий, кутающийся в плащ с капюшоном, скрывающим лицо.

Нюта сгущала и сгущала краски, пока ребята остановились у подножия лестницы, не переходя еще через дорогу. Быстро проносились мимо машины. А по ту сторону, чуть ниже, под старыми деревьями, лежала Зеленка.

Милицейские патрули, кажется, только и делали, что встречали там неизведанное, а потом коротали дни в психушке или стрелялись из табельного оружия. Один патруль, привлеченный странным криком, сунулся в подземный лаз. Кричало странное существо, менты стали по нему стрелять и преследовать, один из них потерял там бумажник с фотографией сына. Сын вскоре заболел и умер. Как патруль оттуда выбрался, неизвестно.

Исследователи подземелий рассказывали, как сами подземелья менялись, в них с каждым посещением исчезали и появлялись новые ходы и водные потоки.

— А сама ты там была? — спросил Миша.

— Ну, я спускалась там в подземелья, но не так далеко. И не так глубоко… Мне знакомые рассказывали об этих изменениях в коридорах. Ты не веришь мне?

— Если я расскажу кое-что о Зверинецких пещерах, ты мне тоже не поверишь, — подпустил таинственности и Миша. Он ждал, что последуют вопросы, но все молчали. Тогда Миша спросил:

— Получается, Зеленка это некая аномальная зона?

— Ну да. Прямо посреди города, — сказала Кира.

— А экстрасенсы ее не пробовали изучать? Ну, с рамками там приходить, замерять уровни энергетики…

— Не знаю, может и приходили, но мы их не видели.

Миша запрыгнул на бордюр и гордо поглядел оттуда.

— Ну так, — гордо вымолвил, — Сейчас с вами на Зеленку идет один экстрасенс.

— То есть ты, да? — спросила Нюта.

— Да. Я обладаю такими способностями. И даром предвидения.

— Здорово! — сказала Шура.

— Нет, это мой дар и крест одновременно. Однажды я предсказал, что квартиру моей бабушки ограбят. Так и случилось. А бабушка обвинила, что я наводчик!

По дороге слева направо промчалась машина, они всегда тут гоняют, знают что никто не ходит. Может потому и гоняют, что страшно, никого, только заросшие склоны вверх, вниз и узкая дорога.

Ребята посмотрели, не едет ли больше, и перешли на другую сторону. Вниз до следующей террасы, туда где Зеленка, меж деревьев спускалась аллея из мозаикой потрескавшегося асфальта.

— Так о чем ты пишешь, о чем твоя проза? — спросила у Миши Нюта.

Рассказы. Повести. Даже роман. Письма в редакции. Ответом служит молчание. Однажды будто сверкнула молния и раздался гром. Из одной редакции пришло письмо.

Миша получал почту в общем, на много дверок, синем кривом ящике, стоявшем на углу безымянного переулка, как если идти в сторону перекрестка с Пырятинской. Слева заезда в переулок был смазанный мазутом деревянный столб не столб, а сооружение вроде ЛЭП, только давнее, а справа этот самый ящик. Там же улица Мичурина понижалась, и под пригорком у забора по четной, ботанической стороне, на обочине светлела вылинявшая от дождей деревянная лавка, дававшая Мише повод предполагать, что тут некогда была остановка какого-нибудь транспорта, однако никто из жителей улицы не помнил, чтобы на Мичурина ездило что-либо кроме редких, раз в несколько часов, машин.

Миша откинул проржавленную дверцу вниз, из темноты сразу высунулся белый конверт. Письмо от редакции.

Он, конечно, мог бы сразу распечатать. Но в целости и сохранности донес домой. Почти равнодушно вручил маме:

— Что-то из редакции прислали.

Через пять минут Миша стоял в туалетной будке, рвал письмо и бросал клочки в дырку. Причем сам редактор не снизошел ему ответить, а посадил вместо себя ученую обезьяну, недописателя, и вот он посмел поучать его, Мишу, разбирать по косточкам, снисходительно и с юморком.

Но Михаил Гнутов не сдается. Он прекращает литературную деятельность в отечественном болоте и выходит на мировой уровень. Под псевдонимом Майкл Шпрек он пишет толстые романы и вскоре во славе своей становится ровней Стивену Кингу. Мало кто подозревает, что знаменитый фантаст и мастер ужасов Шпрек живет не в Штатах на вилле за миллион, а в Киеве, в скромном домике на улице Мичурина.

И вот его начинают переводить на русский. Тут проявляется изощренная литературная месть Гнутова. Свои англоязычные романы он насыщал именами вроде Укакио, ничего не говорящими иностранному читателю.

Теперь же — издательствам хочется познакомить наших с прозой знаменитого Шпрека, но как быть с такими именами? Однако литературный агент мистера Шпрека твердо стоит на своем — мистер Шпрек не желает, чтобы имена меняли ради благозвучия.

— Ужасы, отягощенные интеллектом, — ответил Миша Нюте.

— Бон суар писсуар, — явственно произнес Миша. Дядя Андрей и какие-то люди, что с ним пришли, переглянулись недоуменно. Мише было всё равно, он лежал с закрытыми глазами и знал, кто есть в комнате. Пришло знание вне времени, да и времени, кажется больше не существовало, а до смерти было рукой подать. Он постиг, что грань размыта и как тропа, по ней идешь всё дальше, пока не пересечешь границу. Главное не тревожить, не сбивать с пути.

Но эти люди во главе с беспокойным дядей Андреем… Нет, не во главе, он не руководил ими, а подчинялся. Уфологи из соседнего института, что возле входа в ботсад, напротив двух касс под крышами в виде шляпок огромных грибов, не куполами как боровики или еще что, а словно поганки или сыроежки. Миша кратко слышал о них от дяди, тот говорил неохотно, что они аномальщики, работают с глиной, а он спросил — как это?

— Как это? — прошептали спекшиеся, в кровавых трещинах губы.

— Он пришел в сознание, — сказал один из уфологов. Миша нырнул вниз и покатил на велике по дорожке из бетонных плит, задевая локтями кусты. Справа виднелся дом с аркой, на Пятачке. Погода просто отличная! А дома — два телевизора, нет, даже три, со старым. Не знаешь, какой смотреть.

В тот день, когда они все вместе ездили на Зеленку, Нюта возвращалась домой поздно. Полукругом по краю огромного котлована Соломенского парка лежит улица Волгоградская. Вдоль края ползет восьмой троллейбус. За окном, далеко внизу, светятся огоньки. В самом парке тьма кромешная, ибо фонари, что установлены вдоль нисходящей по яру лестницы и далее, разбиты. Не пришлись ко двору.

Тут исток Кучмина яра, граница Батыевой горы.

А справа от колеи, по другую сторону улицы, ходят за горящими окнами домов люди, тускло вспыхивают окна с телевизорами.

Скоро Нюта доедет до разворотного кольца, а потом дворами пройдет к себе домой. И если сейчас кто скажет Нюте, что лет через двадцать не будет ни трамвая, ни ее не будет, она наверное поверит только последнему, потому что как же? Коль всё вокруг изменится, а она нет — а она не собирается — то как она впишется в изменившийся, ставший чуждым мир?

Надо разработать этот маршрут, иногда ходить в город не по Батыевой горе, а по парку. Трамваем Нюта пользовалась, только когда надо было добраться быстрее. А так только пехом.

Когда она была маленькая, на диком склоне устроили лестницу сверху донизу, а по дну проложили аллею, попутно облагородив несколько родников — заточив их в трубы. В детстве родители порой водили Нюту сюда гулять, зимой кататься на санках, хотя ближе было на Протасов яр под самым боком. А потом Нюта стала ходить сюда же кататься с дворовым ребятами, и на левом — как стоять лицом вниз — берегу яра — они нашли инфекционный корпус больницы и морг.

— Здесь в воздухе вирусы! — крикнула тогда Нюта.

— Мотаем! — заверещал придурковатый Пашка, двоечник, и у него лицо сразу пошло пятнами. Нюте показалось, что это от вирусов, и стало еще страшнее. Пятеро детей бежали с санками за плечами, и Нюта повторяла — да ну нафиг, да ну нафиг, а на ближайшей аллее все дружно поскидывали санки, уселись и погнали вниз к середине яра, ибо там безопасно, микробы не долетают. Поднимались домой уже по большой лестнице.

После этого случая Нюта надолго невзлюбила парк, и даже повзрослев продолжала обходить его стороной, разве что выруливала порой на его низовья с узеньких, покрытых булыжником улочек частного сектора Батыевой горы.

Сегодня, пока ехал трамвай, всё казалось простым.

Кира в эти дни оставалась на хозяйстве одна — родители помогали безвылазно сидящей на даче бабушке собирать урожай, а Кира крестьянствовать не любила. Незадолго до поездки за город у нее начала болеть голова, как бы морозило и кажется, в ней глубоко засел грипп и только-только собрался выходить. Папа понимающе кивал, мама тоже, ей оставили деньги и выразили сожаление — жаль конечно.

Днем сегодня должны были репетировать, поэтому с утра Кира решила выбраться за хлебушком. Имевшийся дома выглядел черствым и не хотел, чтобы его ели.

— Того и гляди заплесневеет, — сказала вслух Кира. Когда не с кем было говорить, она беседовала с собой.

На улице оказалось очень холодно, кажется на рассвете вообще траву покрыла изморозь, Кира заметила это на детской площадке под одиннадцатым домом, хрущовке. Но сама вышла в легкой курточке. Как же, к полудню потеплеет, а что люди скажут? Что она собралась на Северный полюс?

— Толстый иссохнет, а худой сдохнет, — ежась, пошла прочь от дома по переулку. ПТУ — слева, белая гостинка — справа. Как все длинные люди, Кира была худой.

Тут возникла неплохая мысль, свежая как этот воздух, пахнущий гарью, а гарь доносилась едва уловимо, от частного сектора. Там жгли костры. Там жил Миша. Почему бы не зайти спросить, как он? К тому же выходной день, его мама должна быть дома.

Кира свернула направо, на асфальтовый пригорок, и мимо шестнадцатиэтажки спустилась на лестничке на улицу Мичурина. Вскоре она уже нажимала на черный звонок рядом с калиткой.

По улице шел Николай Власович, сосед. Кира заметила, что он собирается заходить к себе, и окликнула его:

— Простите! Вы не знаете, всё ли в порядке с Мишей, который тут живет?

— С Мишей? — переспросил Коваленко, — Я недавно разговаривал с Татьяной, ну, матерью его. Говорила, что Миша к бабке своей жить уехал, на время или навсегда, не знаю.

Открыв калитку, он снова повернулся:

— У них вообще тут недавно день открытых дверей, странное что-то ночью было, приезжали незнакомые люди, что-то вынесли, из дома, закопали в саду, а потом уехали.

— А куда?

— А я знаю? Туда, в сторону моста Патона, — Коваленко махнул рукой. Калитка за ним скрипнула, а Кира постояла еще немного перед забором и побрела дальше по улице, только не назад к Бастионной, за хлебушком, а куда сосед Миши указал.

Перед тем, как улица стала понижаться, слева была заброшенная усадьба. Все остальные еще стояли крепко, а в этой и дверка в заборе висела косо, на соплях, и в саду царило запустение, только чужие люди все яблоки да груши подобрали до единого. Пригорюнился дом, провалилась жестяная его крыша, побуревшая от дождя. Стена у входа осыпалась до перекрещивающихся диагоналями полос дранки. Под качелями, закрепленных меж двумя деревьями, поросла высокая трава.

За этой усадьбой улица поворачивала, а потом начинала спускаться, мимо почтового ящика и деревянного, черного от мазута сооружения, поддерживающего электрические провода. Один проулок убегал отсюда влево, а чуть ниже был перекресток с телефонной будкой.

Угловой забор слева был по плечо, и в саду проглядывали грядки, а за ними небольшой дом. Напротив отсюда, за серым высоченным забором усадьбы по склону выше, почти ничего не было видно, а тут как на ладони — и комната за отворенным окном, и дощатый хлам вдоль побеленной стены, и ссутулившийся человек в сером или вернее синем рабочем халате. Кира сначала не поняла, потом не поверила — у него на голове был мешок с прорезями, а на руках холщовые рукавицы какие бывают у сталеваров или каких-нибудь строителей. Медленно шаркая, он плыл от одного дерева к другому. Яблоня? Слива.

Очевидно заметил Киру, изменил направление, теперь к забору. Ближе, ближе, ближе. Всё, что пыталась рассмотреть Кира, это глаза в прорезях, но они пряталась в темноте.

Если дом, то непременно прячется в саду. Признак незрелости прозы, когда что-то прячется. В саду, или какая-то тень за деревьями. Какими именно деревьями, ты знаешь породы? Когда он снова сможет взять ручку и писать? Руки в рукавицах нестерпимо чесались, но деваться некуда, и так будет еще долго. Хорошо, что больше не кровоточат, но только без солнца. Попадает свет, сразу пересыхает кожа и лопается, а из трещин сочится и всё перемазывает кровь. Новая жизнь только начинается.

Миша брёл по саду чужой усадьбы на углу Пырятинского переулка. На голове — мешок, на руках — рукавицы. Задача найти в себе силы обойти все деревья. Так он делал несколько лет, как только смог подняться с кровати, утопшей в его крови несмотря на многие слои клеенки. Силы приходили медленно, а понимание и того медленнее.

Однажды из нового сада он увидел за забором, там на улице, самого себя, но без этого халата и мешка, и тот, другой он не узнал его, Мишу, хотя внимательно вглядывался и кажется испугался, когда дышащий со свистом Миша в халате двинулся к забору, едва волоча ноги.

Сколько бинтов ушло…

Он трогал языком голые десна и поначалу это было единственным его ощущением. А, нет, до этого возникли холод и тепло. Потом язык. Потом свет и тьма, а из их сочетания мутные образы, становившиеся всё четче, не день ото дня, а месяц за месяцем, как и нарастающий слух, улавливающий уже не пульсирующий шум и тишину в промежутках, но разнообразие и наконец голоса, хотя глухие, будто из бочки — и Миша помнил, что могло быть лучше, иначе.

Зеркал в доме не было, и это к лучшему. Еще когда Миша был слеп и не мог шевелиться, оставалось только лежать. Он смог наконец вплотную заняться воплощением мечты — съемкой «Экскурсии». Разом решились все вопросы — финансирование, актеры и актрисы. Всё было. Миша даже не заморачивался, как. Потом обмысливание усложнилось и «как» стало важным. Он лично шел на студию Довженко и листал там каталоги — большие альбомы с фотографиями и именами. Выписывал себе в блокнот, потом подходил к заведующей — дайте мне телефоны этого, этого, этой. За молодежью пришлось отправиться в институт имени Карпенко-Карого, к тому старому дому-корпусу на Ярославовом валу, как выходить ко Львовской площади. И уже на выходе, когда клеил у двери большое объявление о наборе актеров в первый отечественный фильм ужасов, встретил Ее с большой буквы — главную героиню фильма, или ГГ, как было написано в сценарии, где часть имен еще надлежало придумать.

Гладкие дёсна и пятна вместо зрения были второстепенны, настоящим казалось другое — создание фильма, этот временной отрезок рассматривался и прочувствовался со всех сторон, в подробностях. Миша набирал съемочную группу — костюмеров, осветителей, звуковиков, гримеров, знакомился на свалке под Пирогово с чуваком, гениальным мастером спецэффектов, который уже несколько лет скрывался ото всех, но Миша, заплатив одному режиссеру крупную сумму денег (мои финансовые возможности безграничны, назовите любую сумму) узнал, где найти мастера, и несколько недель, в любую погоду, караулил его там, у склона чудовищной величины глиняного карьера, где выросли целые горы и улицы городского мусора.

Однажды, только однажды Миша был там в жизни, когда ездил на велике туда, за Лысую гору, ехал и ехал по трассе вдоль Днепра и правобережных холмов, покрытых густой зеленью деревьев. Миша вспоминал, как за ним там гонялись местные, и менял воспоминания в разных вариантах, делая сюжет всё острее. Наконец Миша бросил велик и сбежал по ступенькам, вырытым в почти отвесном суглинном склоне. Ниже оказался покрытый колючими, серебристыми зарослями облепихи широкий уступ, а под ним другой, и еще один, и так до самого карьерного озера, блестевшего водой среди камыша далеко внизу. Миша лез, полз и продирался чрез акацию, облепиху, обнимал осины, перебегая по горе, даже съехал с покатого обрыва на жопе, и потом целый месяц жил в шалаше, построив его на островке среди пятен воды. Никто туда добраться не мог, а он питался ягодами и копил силы, чтобы снова выбраться наверх, на эту чудовищную глиняную стену карьера, преодолев все заросли. Иногда он видел на краю стены местных. Днем они приходили туда с биноклями, Миша поворачивался к ним задом, спускал штаны и пританцовывал. Ночью вдоль кромки оврага выстраивались люди с горящими факелами, это было красиво и тревожно. Потом эти люди начинали двигаться по краю вереницей, как тихий поезд, или как гусеница, но это было так далеко и высоко отсюда, что Миша не боялся, и засыпал, уходя в слои снов всё дальше от себя, лежащего на клеенке на постели в чужом доме, от себя окровавленного и нарастающего, от себя через несколько домов от которого в земле лежало, под яблоней, его же прежнее тело.

Сегодня он увидел Киру за забором. Она повернулась и быстро зашагала прочь.

Курт с Зеленки хотел посмотреть подземелья в Протасовом яру непременно до майских, он куда-то уезжал на майские.

И договорились на знаковый день, 26-е апреля. Нюта ждала у своего дома, под магазином на первом этаже. Должна была еще Шура подвалить, но просила не ждать более получаса.

Как нудно. Из магазина время от времени выходили отягощенные покупками люди, Нюта глядела в сторону остановки. Никого.

Зеленку посещало несколько Куртов. Те кто в теме принимали их за подобие Кобэйна, остальные же усматривали сходство с Иисусом, за длинные волосы и благообразную бородку. Этот Курт увлекался рукотворными подземельями, а Нюта обещала ему показать разрушенные погреба в склонах яра, а возможно и настоящие, старинные пещеры.

Зеленка. Да, чего-то вспомнилось прошлогоднее, ответ Миши, на вопрос, что он пишет, какую прозу. Он сказал — ужасы, отягощенные интеллектом. И добавил — про мертвецов. К Нюте сейчас пришло забытое, из детства, и почему она не каталась на санках по склону Протасова яра, а ходила в Соломенский парк, хотя Протасов был под самым боком.

Все там катались, и она раньше тоже каталась. Позади ее тридцать девятого номера, за высотками и гаражами, начинался высоченный горб, отделяющий основной исток яра от меньшего. По горбу были проложены тропы, а крутой травяной склон в сторону улицы по уступу яра сходил в удолье с заброшенным фруктовым садом. Дальше по тропе, тоже справа, был участок склона очень чистого, без разных палок и сучьев, такая крутенькая полянка до самого низу — вот там катались на санках, и чуть вперед если пройти, в кленовой роще.

И однажды, Нюта еще в школу даже не ходила, произошел случай, про который долгое время Нюта не вспоминала, а если вспоминала, то как бы проверяя — не показалось ли, не приснилось? Это было не зимой, а вот как сейчас, весна в разгаре, словом, яблони цвели. Нюта пошла в яр нарвать сирени. Спустилась с горба, а за сиренью увидела цветущий сад и подумала — сирень возьмет на обратном пути, а сначала надо сломать несколько веток с бело-розоватыми цветками, и вместе с сиренью это будет прекрасный букет. Поставит дома в большую вазу на сервант.

Нюта пробралась через разнотравье и кусты на открытое место. Кругом росли яблони, вишни и прочие деревья — Нюта их сейчас, без ягод и плодов не различала. А под горкой, по которой можно выбраться к дороге, был дренажный колодец, один из многих. Брат просил к ним даже не подходить. Она и сейчас не хотела, если бы не звук оттуда, он повторился, как будто стон.

— У тебя тоже почта под боком, привет! — сказала Шура, что подошла к магазину. Нюта ответила:

— Да. А Курта еще нет. Я уже сомневаюсь, что он придет. А чего ты с той стороны шла? Не с остановки.

— Привет, это я, Курт, — раздался голос, и голос принадлежал совершенно новому человеку, упитанному, незнакомому, от которого прежнего остались пожалуй только серые глаза, а остальное исчезло — длинные волосы, бородка, усы, куртка-косуха, и даже дыры на джинсах.

— О боже, ты стал цивилом, — поняла Нюта.

— Главное, что я неформал в душе, — Курт шмыгнул носом, потом снова, а глаза его наполнились слезами. Он скорчил рожу, которая разрешилась чихом. И гуняво пояснил:

— Аллергия на пух.

Потом скинул с плеча лямку рюкзака, развязал его горловину, стал вынимать оттуда фонарики — обычные ручные и налобные:

— Вот и вам взял. Вы же забыли?

— Мы и не собирались, — сказала Нюта, — Я думала просто показать входы, а ты уж сам.

— А так неинтересно. Но кто-то, конечно, может остаться сверху на стрёме.

Тут Шура заявила:

— И этим кем-то буду я. Я ни в какие пещеры не полезу, у меня клаустрофобия.

— Зачем тогда ты с нами идешь?

— Быть свидетельницей исторического момента. Вы же тут какие-то древние пещеры хотите открывать, так?

— Посмотрим, — сказал Курт, — Надо посмотреть. Вы вообще знаете, что в девятнадцатом веке в Протасовом яру нашли кости мамонта и доисторические орудия труда?

— Нет, — Нюта удивилась.

— Тут были кирпичные заводы, внизу яра, ближе к Лыбеди.

— Это та речка которую с моста видно?

— Она. И вот в ходе добычи глины срывали склон, считайте, обнажали историю, геологические слои, — Курта снова скорчило для чоха, он чуть согнулся, прикрывая лицо рукой, потом выпрямился.

— Ну идемте, по пути расскажешь, — Нюта повела ребят в обход дома, мимо соседней высотки и в зеленую чащу.

Потом Курт зачудил — увидев провал в земле, он закричал — о! — и побежал прочь с тропы, напролом через редкие кусты, и с шорохом поехал вниз вместе с сухими листьями, расставив руки. Когда к нему подошли, он сидел на россыпи влажного суглинка, и указывал пальцем:

— Вон еще пещера, или погреб. И там.

— Да я знаю, — сказала Нюта, — поэтому и захотела показать это место.

Курт зашевелился и встал, принялся снова вытаскивать фонарики, совать в руки — держи, этот тебе, а один фонарик нацепил себе на лоб и стал похож на тех давних братьев-полян с лодьи, что стоит в парке Примакова — Кий, Хорив и Щек. Он переходил от одного отверстия к другому. Некоторые были круглые и внутри в полостях виднелись следы раскопа глины. Иные — прямоугольные, в свете фонарика показывались кирпичные стены, а в конце такой же кирпичный тупик.

— Ну это просто погреб, — говорил Курт и терял интерес.

От норы к норе, от лаза к лазу они постепенно сходили в лощину по левую сторону горба, отделяющего приярок от основного, Протасова яра. Нюта надеялась, что Курт не спросит, но ошиблась:

— А где та дренажка?

— А там, — Нюта махнула рукой, — за этим склоном, надо подняться и потом вниз, к дороге. Мы туда на обратном пути зайдем.

— Надо не забыть!

Забыли. Очень скоро Курт встал на четвереньки перед щелью в горе и пристально вглядывался во тьму, а потом подвинулся ко входу и крикнул туда в пустоту:

— У! Эй!

Засуетился:

— Надо посмотреть.

Вытащил из рюкзака складную саперную лопатку, составил в полную длину и яростно заработал ею, мерно откидывая рыжий грунт в сторону.

— Думаешь это стоит усилий? — Шура присела рядом на корточки.

— Да. Иначе не копал бы.

И снова углубился в труд. Чтобы заполнить тишину, Нюта сказала:

— Кто-нибудь играет в Мортал Комбат?

Брат в прошлом декабре купил Сегу.

— Я на Денди в пиратскую версию, — ответила Шура.

— У меня тоже Денди, — сказал Курт.

— Но вы ж видели на Сеге, это небо и земля. С голосом, и графика, — Нюта придала голосу весомость.

— Какой у тебя там персонаж любимый? — спросила Шура.

— Лю Кэн.

— Горро! — отозвался Курт.

— У меня Соня, — сказала Шура.

— Сонья, — значимо поправила Нюта.

— А, ну да.

Проход в подземелье был уже достаточным, чтобы туда проникнуть ползком, но Курт продолжил его расширять, пока не смог на карачках засунуться внутрь и так же выйти обратно.

— Вперед идет коридор, — объявил он, — И судя по виду это древняя пещера, типа лаврский. Прямоугольное сечение в лёссе.

— Что такой лёсс? — спросила Нюта.

— Такой суглинок. Я собираюсь сейчас пройти до конца. Ты со мной?

— Ну да.

— А ты? — обратился к Шуре.

— А я не стрёме. Должен же кто-то будет вызвать скорую помощь или каких-то спасателей, если вас там завалит.

И они ушли на четвереньках в ту нору, сначала Курт, потом Нюта, и Шура спросила их:

— Вы там живы? Всё в порядке?

— Да, — глухо отозвалась Нюта, — Тут очень низкий потолок, но дальше вроде выше, хотя я за Куртом ни черта не вижу. Я вижу только его задницу.

— Я не виноват, — еще глуше сказал Курт.

— Мы полезли вперед, — сказала Нюта.

— Хорошо! — Шура разогнулась, потом присела рядом со входом.

Были сомнения, да. По дороге сюда Шура зашла в рок-шоп на Володарского. Просто встала пораньше.

— Кто рано встает, тому бог дает, — заметил человек строгий, в темном одеянии. Неведомо кто.

И сюда, на Соломенку, она добралась от цирка через вокзал, и всё пешком через Батыеву гору, как-то раз с Нютой так ходила, дорогу запомнила. Еще сходя лестничкой в рок-шопе со второго этажа поставила в плейер кассету. Плейер висел на поясе и был полон сил от свежезаряженных аккумуляторов.

Главное, когда продавец поставил ей эту кассету в свой «Маяк» за прилавком, Шура где-то на задворках души понимала, что собирается покупать фуфло, но другая кассета, которую ей включили, была еще хуже, а от обложек на стеллажах рябило в глазах. С обложен улыбались скелеты, живые мертвецы, а волки щерили клыкастые пасти. Шура не знала, что покупать, но хорошо знала другое — попросить включить на пробу третью кассету она уже не сможет, ибо где-то там впереди в будущем уже возникла трудность. А в чем трудность-то, а? В первой букве любого слова, и все последующие не в счет, Шура знает, что просто будет штурмовать бесконечность, повторяя первую букву, и все ее умные живые мысли улетучатся и останется одна первобытная, простая и невыполнимая — произнести слово. Но окажется — перейти на следующую букву невозможно, не существует такого механизма в природе. То есть, не сейчас, не для нее. Это в будущем, она точно знает, стоит лишь указать рукой на кассету.

— А можете еще эту поставить?

Нет, не скажешь, на букве «а» застрянешь.

— Можно еще эту?

Не прокатит, в «еще» вдруг начала западать, провисать первая «е», она ненадежная, словно перед тобой мост через реку, мост из пенопластовых блоков, и ты по ним должна скакать, так вот блок с надписью «е» пойдет под воду, как только ты на него ступишь. Страшно даже начинать говорить это «еще». А может поменять «е» на «и»? Будет только хуже — и. и. и., и захочется сломать себе шею, чтобы перескочить.

Поэтому Шура купила кассету, какую ей поставили первой, и с музыку в ушах пошла по Володарского к цирку. На второй песне пришло большое огорчение, что деньги потрачены зря, а новые будут не скоро, и голос внутри стал громко требовать — вернись, поменяй кассету на другую! Ноги едва не послушались этого твердого голоса, но снова возник образ позора, от него Шура обхватила голову у висков, взъерошила волосы.

Родилась подленькая спасительная, или успокоительная мысль. У Нюты ведь скоро день рождения? Очень просто, подарить ей эту кассету.

Но совесть!

Шура даже остановилась. На нее едва не натолкнулся прохожий, шедший позади. Это возле цирка, у подземного перехода к универмагу «Украина».

— Как ты можешь подарить кассету, которая тебе не нравится? — сказала совесть.

— Но может Нюте понравится.

— Она тоже такую парашу не будет слушать. Ну признай, что ты напрасно выбросила деньги.

— Ладно, я подумаю! Я подумаю.

И думала до самой до Соломенки. С неба летел белым снегом тополиный пух. Он собирался по берегам недавних луж и лежал вдоль бровок, вился призрачными дорожками от малейшего ветерка.

Тут, возле входа в подземелье, никакого пуха не было. Была темная густая тень от кленов, и пахло сырой глинистой землей.

Изнутри давно перестали откликаться. Шура думала полезть следом сама, но не взяла у Курта фонарик, поэтому продолжала время от времени наклоняться к отверстию в горе и звать:

— Эй! Вы живы? Ответьте!

Слова будто улетали недалеко и возвращались обратно в рот. Сколько времени прошло? По наручным часам пять, семь минут, но казалось что добрые полчаса. Если через пять не подадут голос, что делать? Бежать к людям, искать телефонную будку, вызывать кого — милицию, скорую, пожарников? Кто спасает людей из пещер?

Это как тогда, на Зеленке, когда они ходили все вместе. Миша засмеялся по-денегератски и прыгнул в темное, окруженное старым кирпичом, отверстие подземелья. И его все звали и ждали, никому не хотелось лезть следом, а он не откликался, темнота молчала. У Нюты был с собой коробок спичек, она стал зажигать и бросать одну за другой туда, внутрь, но ничего более пола, замусоренного и в битом стекле, не высвечивалось. Потом Миша появился откуда-то сбоку, сказал, что из другого входа. И Миша показался Шуре не таким, как исчез в проеме. Она никому не сказала.

В пещере зашевелилось. Вот показалась голова Нюты, с волосами, присыпанными рыжим суглинком. На карачках она вылезла и поднявшись, стала отряхивать пыль со штанов и рукавов. И всё время повторяла:

— Это офигеть. Это офигеть.

— Да? Почему?

— Сейчас. Подожди.

Выбрался Курт, грязный еще более и какой-то очень серьезный.

— Так, — сказал он, — Снова вернемся сюда не знаю когда, но вернемся. Мне нужен один товарищ, он археолог и спелеолог. Тут что-то серьезное.

— Пещера идет на сотню, а может и больше метров вглубь горы, — начала рассказывать Нюта Шуре, — коридор с гладкими стенами, очень низкий, и закругляется так знаешь, постепенно.

— И опускается, — добавил Курт, — по сути образует спираль, но большую. Сколько витков этой спирали, мы не знаем.

— Есть ответвления в другие коридоры и ниши.

— Целый лабиринт. Сюда надо вернуться, возвращаться не один раз, изучить всё обстоятельно, взять больше батареек, мощнее фонарики, измерительную линейку, рисовать план.

Курт уехал — грязный, пыльный. помахал Шура и Нюте в окошко. И унес его троллейбус, туда, в дома-дебри Соломенки.

— Как там Кира? — спросила Шура.

— А я откуда знаю? — спросила Нюта, — Готовится поступать наверное, грызет гранит науки.

— Ты с ней больше не разговаривала?

— Мне хватило тех криков, что мы виноваты, что придумали эти репетиции…

А был большой крик, когда папа Киры узнал, что в его мастерской посторонние — посторонние! Сначала он не верил, хотя ему рассказывали, что слышали эти звуки, нестройные звуки и человеческий гомон там, в поднебесьи, где творцы требуют звенящей тишины, дабы твердо и уверенно держать в руках кисти, карандаши, а кто и долото. Но потом он убедился в этом сам, нанеся неожиданный визит с приятелем и водочкой-колбаской. А, Кира нашла второй ключ? А, это твои друзья? Очень неприятно.

— Да, я так и говорю. Очень неприятно, — подтвердил академик. И передразнил дочь:

— Ну что я такое говорю!

Позже были и другие слова, бахвальство, как он турнул друзей, но что это за друзья? Вопрос обидный, но задумайся. Это Нюте нужна группа, а ты что, обладаешь композиторским талантом, или стихи пишешь, или может виртуозно играешь?

— Я ни то, ни другое, ни третье! — раскрасневшись кричала Кира.

— Но у тебя есть папа с творческой мастерской, — подытоживал академик.

Нюта с Шурой сели на скамейку при остановке. Никто больше не сидел, машины ходили вяло, люди редко.

— И на Зеленку Кира не ходит. Словом, пропала Кира, — сказала Нюта.

— Пропал Миша, — возразила Шура. Помолчали.

— Да, — Нюта прищурилась, — Непонятно, что тогда случилось. Кира ведь ходила спрашивала у соседей, потом у его матери, а та отмазывалась, мол, Миша живет теперь у бабушки.

— Может его положили в Павловку?

— У меня понимаешь тоже такое двойственное о нем впечатление сложилось. Он с одной стороны показался нам нефором, но потом я поняла, что принимала желаемое за действительное, а действительное было иным. Но это всё уже неважно.

Важно было, что бог не помог.

Тогда зимой, под метелью, когда она шла из больницы, попрощавшись с братом, как потом оказалось — в последний раз — она знала, что дело совсем худо. Так плохо никогда не бывало. Это даже не ногу сломать. На Подвысоцкого больница серая, торчит над деревьями военной части, и на балконе больницы брат утепленный стоит, курит. Обернулась, поглядела вверх — да, стоит курит. Кажется, ей рукой махнул. Помахала в ответ.

Сейчас можно было бы заскочить рядом на Бастионную, но повернула налево, к метро, тихой улочкой вдоль хрущовок. Идти мало, идти скоро.

Все предыдущие дни Нюта читала Библию. Давно та стояла на нижней полке, невесть от кого досталась. А, от богомольной и эзотеричной подруги матери. А так в семье все атеисты. И Нюта читала и вдруг стала проникаться. Вот же, всё просто. Попроси — даст. Сказано же, если птицам дается, то человеку, который важнее всяких птиц, и подавно. Не откажет!

И пришла уверенность, тут, на Подвысоцкого, что брат исцелится. Раз Нюта попросила того, на небе, то брат исцелится. Просите и будет дано. Много милости на всех. Нюта же не грешит, и брат человек добрый, за что его? Неужели нельзя выздороветь? Дай!

Дай!

Исцели!

Ну всё, дело решенное — Нюта уже спускалась под землю, в метро, туда, ближе к грешникам, поджариваемым в аду. Там ведь под землей ад, так?

Дело решенное. Оказывается так всё просто. Пожалуй, потом она будет рассказывать, как истинно уверовала. Но потом, потом, пусть брат сначала вернется домой. Пусть случится чудо. Это даже не чудо в общепринятом смысле, ведь люди выздоравливают. Там и тут, со многими случается.

Дай! Птичкам даешь, брату дай.

Ночью из больницы позвонили, что Лёша умер.

— Плохо без Лёши? — спросила Шура.

— Я не могу принять, — Нюта посмотрела на подъехавший троллейбус, желто-красный. Здравствуй.

Мимо остановки проходил человек в пыльном черном костюме-двойке, будто после похорон он выбрался из могилы. Нюта подняла глаза.

— Привет, — сказал Миша, — Не пойму, как я сюда попал с Зеленки.

— Откуда ты? — Нюта встала. Сердце забилось в ушах.

— Откуда и ты, с Зеленки. Только я не понимаю. Зашел в подземелье, а вышел из какой-то пещеры. Где я?

— На Соломенке. Год спустя.

Шура подала голос:

— Ты долго шел по пещере? Сможешь найти обратный путь?

— Думаю да. Я наощупь, согласно правилу правой руки.

— Нюта, слышишь? Ты тоже можешь туда пойти. Предупредить брата.

Нюта задумалась:

— Меня тогда будет две. Там.

— Потом вернешься обратно, сюда, — сказала Шура.

— Я ничего не понимаю, — развел руками Миша.

— Я помню, — продолжала Шура, — Что когда Миша вышел тогда на Зеленке, из подземелья, с ним оттуда будто вылез кто-то еще. Думала, мне показалось.

— Тогда я уже предупредила Лёшу и это не сработало.

Тело Миши мигнуло — погасло и снова появилось из тусклой тени. Он поежился:

— Как холодно. Как мне домой отсюда вернуться? Я не хочу обратно в пещеру. Что значит «год спустя»? А вы как здесь очутились?

— Тебе нужно вернуться через пещеру, — сказала Нюта.

Подходил новый троллейбус.

— Да вы чокнутые какие-то. Я на этом маршруте куда доеду?

— Ты попал в будущее.

— Да, да, — закивал и заулыбался.

Когда двери троллейбуса раскрылись, Миша загоготал и бросился внутрь. Девочки побежали следом, а он выскочил из следующей двери и долго, яростно махал им рукой, глядя как троллейбус увозит Шуру с Нютой прочь.