Наматываем катушку. Чем больше витков, тем больше сопротивление. Тогда-то и вступает в силу основной закон ноль на массу. Выпадают игреки. Тема диссертации Сявыного отца Николая. Нарочно переехали в другой район, дабы никто не мешал писать диссертацию. И враги чтоб не знали. Врагов много, каждый может вломиться и похитить бумаги. Одна формула убьет человечество! Надо осторожнее.

Сява тоже уже сейчас проявляет задатки, он молодой ученый, но вынужден скрывать. В новой школе притирается трудно. Ведет себя неестественно — еще бы, такой груз в себе нести. Сын гениального отца, да от своих мыслей в голове тесно. И музыкант.

Проверяй музыку и поэзию математикой. Математику находи в кислых щах и цветках одуванчика. Физика тоже к этому причастна — ноль на массу. Учитель физики эту формулу не знает.

Борис Константинович — учитель физики, похож на обиженного пузатого вороненка. Пиджак — нараспашку, усы как обувная щетка, лоб кажется выше из-за лысины. А формулы не знает. Сява однажды написал ее на доске, во время перемены. Борис Константинович заходит, видит — поражается! — спрашивает:

— Кто это написал?

Все молчат. Сява тоже. Пусть учитель понервничает. Каково это — понимать, что в классе скрытно присутствует человек вселенского масштаба, способный ногтем перевернуть мир?

Математику проверяй аккордом. Сява носит повязку на голове и отращивает до плеч волосы. Длинные волосы зеркально отражают отрицательную энергию — поэтому у всех шаманов такие. Черный напульсник на запястье, кожанка — с виду он рокер. Здоровенный ноготь на мизинце.

В магазин на Володарского — каждую неделю. Улицу просто задавили высотные дома. Бурые, рыжие. Голову поднимаешь, неба не видишь. Нависают они, дома. Дальше — старая часть улочки сохранилась. Унылый желтушный домик на два этажа. В нем прохладный подвал с магазином. Там всегда играет тяжелая музыка, продаются кассеты и диски, футболки и кожаные браслеты с клёпками. А у входа пестрят бумажками объявления. Нужен гитарист. Я вокалист и собираю группу. Жанр такой-то.

Сява однажды прочитал — нужен гитарист в группу, играющую блэк-металл. А у Сявы есть гитара. Он знает аккорды и умеет читать табулатуры. Сява оторвал телефончик, позвонил из автомата, чтобы не вычислили. Надо шифроваться. Оставляй следы в истории, когда этого хочешь.

Договорился о встрече с каким-то — как его? Виталиком! Тот играл на басу. Сява пришел в гараж на репетицию группы. Гараж на отшибе, около Святошино.

Внутри оборудована почти студия. Пахнет сырым бетоном, всё в кабелях. Установка ударная, с носками в бас-бочке. Синтезатор у стены. Виталик улыбается:

— Видишь, всё как положено!

Кроме него, в гараже еще были мрачный ударник с квадратной головой и девушка-вокалистка. У девушки волосы длинные, а лицо круглое и доброе, как блин. Сява достал гитару из чехла, спросил:

— Можно подключиться?

— Вот педалька, вот комбик, — Виталий хозяином себя вёл. Это его дядя занимался музыкой серьезно. Гараж был дядин. Дядя приходил сюда, нажимал на клавиши синтезатора, бил в барабаны, и таким образом удовлетворялся на неделю вперед.

Сява воткнул кабель в гитару, покрутил на комбике громкость, бренькнул по струнам и сказал:

— Сейчас я покажу вам запил под Хендрикса.

Через пятнадцать минут Сява выходит из гаража. Впереди — пыльная, пустая улица, нагретая садящимся солнцем. За спиной у Сявы — гитара в черном чехле. А руки бурые от крови. Деку гитары он оттёр тряпками, а вот с рук не вышло. В гараже мертвая тишина. Сява ныкнулся в щель между гаражами. В нос ударило старой мочой. Вероятно, здесь у водителей отхожее место. Двинул вглубь, вышел в заброшенный сад. Стал пробираться, по ходу сорвал пучок листьев, начал водить ими по ладоням, но к бурости лишь прибавилась зелень, запахло кислым.

В следующий раз он пришел в подвальный магазин и спросил продавца, не слышал ли о происшествии. Тот не слышал. А Сява думал, что милиция будет ходить, расследовать. И в газетах ничего не написали. Сява сказал отцу — покупай больше газет, хочу быть эрудитом как ты. Николай несколько недель приносил домой газеты стопками. А сын всё читает. А потом Сяве сообщили по телевизору:

— Пойдешь в район треугольника Т!

Мало ли что? Но всё же достал карту, начал искать похожее улиц пересечение. А таких много. Все обойти? Теоретически возможно. Сейчас Сява много мотается по городу. Найти надо одного человека.

На Соломенке есть кирпичный дом на краю горы, куда уже не ходит трамвай. В доме том живет профессор точных наук Тимофей Чуча. У него нет телефона. Чуча — научный руководитель папы Сявы. Когда трамвайные пути разобрали, связь ученика с учителем прервалась.

Со стороны Николая в ход пошли колдовские доски и вращающиеся столы. В глухую полночь отец с сыном выходили на перекресток, чертили мелом тайные знаки и кувыркались. Чуча не отзывался. Однажды, когда вспыхивала и громыхала летняя, освежающая и расчетливая гроза, Николай забеспокоился:

— Я чувствую, худо с Чучей.

Как обычно, в бигудях и халате, Николай был похож на домохозяйку, только что заправившую бельем стиральную машину и ждущую по телевизору любимый сериал.

— Может быть, Чуча сейчас на Луне, — продолжал Николай, — С его способностями и доступом к лаборатории Главной космической академии наук, не исключено, что профессор исследует селенитов.

Сява почти каждый день едет на Соломенку. То едет, а то пешком от вокзала идет. Кругом стройки! А потом — ярусами, лестница в глубоком зеленом овраге, на гору взбирается. И посередке — ручей течет. Берега оврага травой-муравой покрыты. Между ярусами лестницы — ухоженные перебеги, аллеи со скамейками. Замечает Сява парочку, подходит и спрашивает:

— Вам серенаду спеть? — а он с гитарой туда ходит. Однажды ему ответили:

— Иди мальчик!

Дело было вечером. Темно. Сява огляделся — тихо, прохожих нет.

— Сейчас я покажу вам запил под Хендрикса!

И гитару принялся расчехлять. Повезло — есть ручей, можно смыть кровь. Неделю не появлялся в этих краях. Прошло время, забылось — осмелел, опять начал Чучу искать. Надо перебарывать себя. Трус тот, кто не борется со страхом.

Наверху лестницы — улочка затаённая, в тени деревьев. Стоит киоск, там продаётся съедобная всячина и очень вкусные жвачки хуба-буба. Почему-то в этом районе, и еще в огромном переходе возле станции метро Лыбедская. А так нигде больше в городе нет. Сява закупится жвачками на месяц вперед, потом ходит — наслаждается. Хочет натренировать себе челюсти как у бультерьера. Будет так — выйдет в сад, перекинет через ветку ремень, ухватится зубами и повиснет. А с такими навыками можно уже в цирк. В каждом городе есть цирк и нужны артисты. Но талантов — мало. Все в менеджеры подались. Умеют галстучки завязывать — навык, достойный палача.

— У тебя прическа-деган!

Так крикнул чумазый пацан, наверное клей нюхает. Вскочил в троллейбус, двери — пшшш и уехал. А Болсунов Андрей подошел к витрине магазина и поглядел на себя. Приличный молодой человек, в брючках выглаженных, в рубашечке на все пуговички под горло застегнутой, сверху розоватый жилетик — как всё правильно. А прическу он сам выдумал, называется — бутон. Одна парикмахерша была веселая и сказала напарнице, когда он из салона выходил: «Как детский горшок на голове!». Он вернулся и бросил одеколон в зеркало. И заплатил за убытки. Еще ненормальным назвали. Сами ненормальные. На прощание сказал:

— Интеллект ниже плинтуса.

И ушел с улыбкой.

Мать Андрея — владелица небольшой пекарни, а отец — живописец чудовищной силы. Уже пятнадцать лет он работает над полотном «Атеист в аду». Недра пещеры, острыми контурами сталактитов и сталагмитов полыхает зарево адского огня. Герой картины — молодой человек в очках и рваном костюме. Обороняется от чертей книжкой, где на обложке начертано — Дарвин. Черти подобны вставшим на задние лапы собачкам из цирка, но с обезьяньими хвостами.

Живут Болсуновы в доме на Ширме, где узкие улочки соединяются взаимно под немыслимо крутыми углами, а старые двухэтажные многосемейные домики теснятся теремами тех бедных людей, у которых одни валенки на всю семью. А у Болсуновых даже и валенок нет. Дом с башенками, на три этажа, не считая подвального. Вровень с нижним — густые, темно-зеленые кусты лжетсуи тисолистной, впрочем их благодаря забору не видно. С бетонного забора на улочку глядят длинные, взятые в защитную сетку, лампы. Хулиган да не разбий!

У художника Болсунова там большая мастерская. Всегда играет классическая музыка. Или современная танцевальная — когда творец танцует для вдохновения. Пожилой, седобородый человек пляшет один в мастерской, похожей на просторную теплицу для тропических растений, как в ботсаду. Вместо крыши — стекло, вместо стен — тоже, но иное, с другой стороны не видно. Такова уж скрытная природа. Никто не должен видеть, как творит мастер. Картины вынашиваются, словно дети. Зародыши мерзки, поэтому и скрыты до урочного времени. Машут руки, дергается клочковатая борода, музыка играет. Запыхавшись, хозяин берет кисточку, смешивает в палитре краску и наносит на полотно точный мазок. Еще одна тень на пятом чертике. Следует опустошение души. Месяц-другой художник Болсунов будет копить вдохновение.

Беспокоился — вот бы успеть закончить до того, как Земля столкнется с кометой. Комета-то подлетает к дому нашему не по дням, а по часам. И скоро повиснет хвостатым уродцем на небе. Хвост с изгибом, как у лошади.

— Уже и Антихрист бродит среди нас, — говорил Болсунов друзьям-художника, — Только мы не знаем, где и кто он. Может быть это ты!

Толкал кулаком в грудь товарища, бородача Вятского. Вятский — волосат, коренаст, любит вино и сыр. Живет на чердаке старого дома на той же Ширме. Окно выходит в сад. Вятский не пользуется дверью, а с балкона перемещается на яблоню и спускается по стволу. За пятьдесят лет жизни здесь он развил чрезвычайную ловкость, а благодаря ужимкам, волосатости и строению тела походил на обезьяну с патлами на голове. Когда на Ширме было еще много садов в частных усадьбах, хозяева приглашали Вятского лазить у них по деревьям и собирать урожай. Художнику доставалась треть. Маменька его делала варенья и везла на велосипеде на ближайший рынок — возле автовокзала. Благо, надо было ехать с холмов вниз, а не переться под гору.

У Болсуновых по вечерам собиралась компания людей искусства — художников, писателей. Бывали и общественные деятели. Эти последние, обыкновенно странники, находили в доме у Болсуновых приют. Андрей, тогда еще старшеклассник, был на таких вечерах и слушал. Гости обозначались для него как «дядя Миша», «дядя Слава», «тётя Сережа», «тетя Лида». Иногда Андрей тоже вмешивался в спор, но делал это неуклюже — он вообще составлял слова словно в вечной попытке удержать в руках горячую картофелину.

— Ну что, — говорил тётя Серёжа, вытянутый, длиннорукий, весь в светлом, — Поборем невежество в современном обществе?

— Борем-поборем, — со вздохом отвечал Андрей.

— Это верно сказано! — Вятский пускался ходить по комнате, приседая и раскачиваясь, — Под лежачий камень вода не течет! Надо объединяться и делать!

— Поддержим, — выступал вперед Скоромный, общественный деятель. Глаза у него всегда горели желанием помочь людям увидеть правду. Болсунов-отец указывал пальцем вверх — к этому пальцу устремлялось внимание, усиливая значение слов:

— Только на основах морали мы можем двигаться вперед. Мы за общество с высокой моралью — вот каким должен быть наш девиз!

И все галдят наперебой.

А то еще в подвале дома завелся святой человек, в мрачной одежде, подпоясанный, со светлыми очами, и молельный дом устроил для верных людей. Хлебопекарню семейную посещал и булки водой от своих рук кропил. Болсунова, по её выражению, «оделась простолюдинкой» и пошла к хлебному киоску, где спрашивала стоящих в очереди:

— А правда, хлеб в последнее время вкуснее стал?

Домой вернулась сияющая, спустилась в подвал и долго там со святым человеком беседовала. А Болсунов-отец сказал сыну:

— Ты учись у людей, видишь, какие люди возле нас собираются. Или мы возле них — не разберешь.

И Андрюша присматривался. В обозначенный день, самые близкие семье собирались у Чомина — так звали святого человека. Было у него лицо, будто человек понюхал несвежий сыр и тому испугался. С некоторой долей гнева.

Если приходил новый гость, Чомин скромничал и не знал, как начать речь. Тогда Болсунов-страший его просил:

— Расскажи о МилостИве. Человек вот не знает.

И Чомин тихо, ровным голосом, однако меряя бетонный пол подвала шагами, говорил, что Соединенные Штаты Америки, конечно, оплот сатаны, но оплот материальный, и антихрист появится не у них, а у нас, где клоака духовная. Что до бездуховных американцев, то у них добро попрано на государственном уровне. Так, обыкновенное имя Милостив сокращено до непонятного, ничего не значащего Стив и даже искажено — Стивен. Какой такой Стивен?

— И никто об этом не знает! — вставлял Болсунов-отец. Гость поражался.

Андрей завел себе дневничок, куда записывал самые показавшиеся ему важными слова Чомина, да и не только его, а и остальных — родителей, их друзей. Своих друзей у Андрея не было. Даже в школе он сидел на парте один. В институт не поступил. Дело в том, что Болсунов-отец писал скабрезные картины на каждого вузовского ректора в городе и рассылал им почтой. Так что в институт Андрею путь был заказан.

— Ничего, — сказали родители, — Ищи своё призвание!

И он искал. Приходит в библиотеку, говорит — поручите любое дело, например восстановление древних книг. Парень он усердный, а зарплату — сколько положите. Отказали. Тогда он в другую библиотеку, имени Салтыкова-Щедрина, ту, что над Кловом нависает. И там не приняли. Наконец отправился в Центральную научно-техническую, там где в здание встрял актовый зал, как летающая тарелка.

И он сразу смекнул. Тарелка — настоящая. Только выковырять её нельзя — может произойти взрыв и на месте города образуется воронка глубиной полтора десятка километров. Поэтому тарелку обмазали цементом и прилепили стекла, как будто окна. И когда он это сообразил, то испугался — пришельцы могут быть среди нас! А потом Андрея испугали.

Было это так. Андрей остался один дома. Чомин — в подвале, он не в счет. А должен был прийти сантехник, менять унитаз на втором этаже. Мать приказала Андрюше глаз с сантехника не спускать. Мало ли кто. Вышел из тюрьмы — записался в сантехники.

Явился дядя, усатый, с пузиком, в кепочке, в кожаной курточке — а осень была, в самую пору. Похож на фотокора, только с чемоданчиком. Унитаз-то уже стоял, был куплен заранее.

— Валера, — представился дядя.

— Жомовик, — невесть чего сказал Андрей и пожал протянутую руку. Валера хмыкнул. Огляделся в коридоре:

— Ну-с, где пациент?

— На втором этаже. Только вы потише. Бабушку разбудите.

Не было никакой бабушки. Андрей повел сантехника наверх, к туалету. Валера поставил свой чемоданчик и сказал:

— Так, давайте мы сначала всё перекроем. Где у вас тут подвал?

Андрей сообразил, что вопрос глупый и задан для отвода глаз. Нет, не проведешь на мякине. Поэтому отвечал так:

— Там же, где у других — внизу.

— Ну я понимаю, что внизу. А может вы спуститесь и перекроете?

Андрей растянул губы улыбкой так, что чуть пальцами уголки рта не взял да не отвёл в стороны. И произнес тщательно и издевательски:

— Хе, хе, хе. Может, вам еще ключ от квартиры?

Валера посмотрел по сторонам выразительно, потом наверх, и на Андрея глазами зыркнул:

— Вот что, парень, как говорится, не гони говно по трубам.

— О! — Андрей вскинул палец, — Тюремная лексика! Что же, уважаемый, думаете, мы все тут сидим и лапу сосем? Думаешь на лоха попал? Вот у меня твои соображения где!

И сжал пальцы в щепоть, как для крёстного знамения. Потом сам же вызвал для сантехника карету скорой помощи. Дело замяли откупными.

Болсуновы всем составом ходили в гости к Злобиным. Дружили семьями. Злобины пребывали в родственниках у каких-то академиков и неизвестно с чего кормились. Глава семейства, бородатый Игорь Злобин, находился в вечных переговорах с мастерами по дереву — заказывал у них деревянную мебель в народном стиле. Жена его, молодящаяся Софья Злобина, сидела дома, перемещаясь по комнатам в просторном сарафане, и ткала за настоящим ткацким станком. Дочка Зина шестнадцати лет, обладательница косы ниже пояса, приглашала в гости студентов-толстовцев, невесть где ею найденных. Казалось, что Зина не учится, не работает, а бродит по городу и в каждом закоулке выискивает толстовца.

Злобины привечали Болсуновых столом, выставляя глиняные миски с большими деревянными ложками. Игорь сам выстругал эти ложки и гордился.

— Ну-с, отведаем щец? — весело спрашивал он.

— Щи! — восторгался Андрей, брал ложку и шутливо стукал её держаком об стол. К веселью присоединялся и старший Болсунов:

— Щи давай! Давай щи!

И все смеялись. Вплывала утицей Софья, неся парящуюся кастрюлю. Один раз оттуда высунулась розовая человеческая рука, и Болсуновы всё же похлебали ради приличия, но потом, дома, художник Болсунов сказал:

— Это у них определенно перебор, да.

Однако на другие выходные снова ужинали у Злобиных. Не чуждались ужинов, но уже по будням, у других знакомых, которых между собой называли Чумазыми.

Порфирьевы, отец и сын, Борис и Степан, держали неподалеку, на узенькой Пролетарской улице — скорее даже переулке, нежели улице — сапожную коптильню. Копченые сапоги были в ходу осенью, зимою да ранней весной, а в остальное время Порфирьевы сидели без дела, иногда выдумывая потехи, на которые созывались все местные жители.

То возьмут и в самую жару устроят пробежку на лыжах по асфальту. То заходят в магазин на руках. Магазин местный располагался наверху крутого холма, так что представьте, сколько Порфирьевым пришлось отмахать с самого низу, где коромыслилась у подножия Пролетарская.

Больше мыслей об асфальт. Перед тем, как всё заострилось — вот верное слово — в сентябре, папа дал Сяве деньги и сказал — пойди купи кеды. В новую школу — в новой обуви. Может дело иначе повернется, как знать? Сява положил деньги под пятку в носок и поехал в китайский торговый центр. Увидел там черные кеды с желтыми шипами. Наверное, все чемпионы мира по футболу в таких если не голы на ответственных матчах забивают, то хотя бы тренируются. Купил, поехал домой на трамвае, довольный. А китайцев так и не увидел.

Пока этот железный козел — трамвай — вёз Сяву мимо депо, Сява вспоминал, как продавщица говорила с улыбкой — носить не сносить! Наверное, это те самые знаменитые китайские кеды, которые могли прожить с 1960 года по 1990 и остаться при этом чуть потрепанными, хотя исходили в них не одну туристическую тропу. Не те туристы, что сейчас блядовать по заграницам ездят, а наши обыкновенные туристы. Спортивный костюм, палатка, завтрак у костра, умывание в холодном ручье и всё такое. Еще транзисторный приемник. Включат и шагают след в след. Так было.

Сяве казалось, что стоит ему обуть эти кеды, и можно идти записываться в сборную. На массиве есть стадион, там вечно какие-то тренируются. Вот он туда, к главному тренеру. Дескать, хочу играть, записывайте. Команда уже собрана? А вы посмотрите на мою игру. Тренер ставит против него самого слабого игрока. На ворота. Говорит — забей. Сява — забивает. Потом тренер ставит сильнее. Потом самый сильный уже бьет, а Сява на воротах. Отбивает головой! Тренер такого не видел. Мяч от удара просто лопается. Бох! Звук такой — бох! Очень резкий, взрывной.

— Ну что, — говорит Сява, — Берете? Я могу так, на любительском уровне, а могу в большой спорт. Со мной у вас есть шанс пройти до самого верха. Держитесь меня и не пропадете.

Тренер ему, конечно, вырабатывает отдельное расписание. Когда вставать, что кушать, какие принимать витамины. Сява ему:

— Я что, мильянер? Нет у меня таких денег.

Открою секрет — профессиональные футбольные витамины стоят очень дорого. Бром и кальций в особой пропорции, совмещенные с особыми тибетскими травками. Тогда тренер говорит:

— Пошли со мной в аптеку.

Едут в самую дорогую аптеку города. И там все начинают думать, что тренер и Сява — голубые, и что тренер ему покровительствует, покупает барбитуру. Мол, из бутика зашли в аптеку за колесами. Сява тренеру грозит пальцем:

— Всё, мужик, я вычислил тебя.

Нет, не так, ничего он не говорит, а тренер везет его в ночной гей-клуб, и там все думают, что Сява голубой, там играет рок-группа, и Сява в перерыве между песнями выбирается на сцену, просит у музыканта гитару и объявляет в микрофон:

— А сейчас я покажу вам запил под Хендрикса.

И начинается танец кровавой силы, полет тяжелой деки. Викинг-берсерк один против многих, кругом враги, сам среди пустыни снежной. Нападайте, волки! Вввва. Стекла — вдрызг, и лица перекошенные, и тёплый, пьяный кисель в голове. Сява в кедах бегает по стенам. Смена центра тяжести по формуле ноль на массу. Тайная борьба дружбо.

Руки-ноги врозь, телескопический кадык наносит удар в область лучевого сплетения и человек в шляпе, наверное профессор, у него лицо и бородка профессора — пробит кадыком насквозь. Враг повержен и трепещет теплым мясом. Посреди главной улицы города. И все разбегаются.

Первый раз в новый класс. Сентябрь. Сява зашел раньше классной руководительницы, Евгении Ивановны. Хотел зайти вместе с нею, чтобы она его представила. В учительскую явился — там училки нету, она прямо на урок должна, того. Ну и все на Сяву смотрят, кто говорит — привет, а кто молчит. Он понимает, что надо как-то людей заинтересовать, поэтому садится на парту, приподнимает ноги, снимает кеды, потом натягивает на руки носки и прячется за учительским столом. Над поверхностью его сначала появляется одна рука в носке. Словно рот, она квакает:

— Бесплатное представление!

Слышен короткий ржач, потом еще. Это хорошо. Сява высовывает вторую руку:

— Приключения Смуглиии! Новая серия называется «Дегенерация».

Первая рука сказала:

— Я Смуглиии!

А вторая:

— А я учительница Евгения Ивановна.

— Я принес вам две таблетки дегенератина. Примите одну сейчас, а одну перед сном.

Надо же такому случиться, вот несчастье — именно в это время в класс зашла Евгения Ивановна и слышала всё, что говорил Сява. Попал парень! Училка оборвала представление так:

— А ты сейчас выйди. Вернешься с родителями.

Подобрав кеды, босой Сява потопал к двери, возле неё обернулся и бросил:

— Мать умерла, а отец очень занят.

Открывается загадочная страница истории семьи Савченко. Где мать Сявы, жена Николая? Последний утверждает, что вдов, однако сыну он рассказывал другое. Пришельцы. Искусственное осеменение. Рождение через задницу. Поэтому в нем задатки гения.

Сява остался ждать под дверью. В коридоре тихо, пусто, гудит и переливается длинная лампа под потолком. Стенгазета на стене — кто её нарисовал? Творческий человек. Такому всегда поручают. Умеешь рисовать, так потрудись. Сява подождет звонка, а когда училка выйдет на перемене, то — а ведь он не взял гитару, оставил её дома, вспоможительницу, души успокоительницу, мира сокрушительницу.

Тут в школе есть музыкальный кружок или местная рок-группа? Нехило бы попробовать туда влиться. У Сявы новое модное слово — нехило. Смена настроя вызывает смену модных слов. Было — кузяво, некузяво. Теперь — нехило. Пошел опять в учительскую. Там сидит за столом такая седая, с кудряшками, в круглых очках, чай из стакана пьет. Наверное сладкий чай. С дымком. Сява её спрашивает:

— У вас тут группа есть?

— Какая группа? Почему ты не в классе? — голос как у клуши.

— Рок-группа у вас есть? Алло мы ищем таланты. Я хочу поучаствовать.

Тётя клуша отхлебнула глоток:

— Что-то такое есть. Надо в десятом Б спросить.

И поставила стакан на стол — стук! Сява подошел, быстро наклонился и харкнул в стакан. Сказал:

— Чай-экспресс, как в поезде!

На другой день Сява под школой ждал одноклассников после уроков, днем. У него память цепкая на лица и числа. Взаимосвязь — лицу назначаем число, по числу вспоминаем лицо. Никто не укроется, не забудется, даже через сто лет. А он доживет до ста лет, вот увидите.

Ждал и в носу ковырял. Вот так забор, за ним площадка и школа. Забор из бетонных штучек крест-накрест, будто вышивка. Березки еще растут. Идет мимо прохожий, дяденька в пиджаке и шляпе. Сейчас только чудаки носят шляпы. И этот. У него в ноздрях гильзы, как знать? Надо же было сказать шутливо:

— Мальчик, а ты почему не в школе?

— А ты мне не тыкай! — и пяткой по туфле. А, скачи на одной ноге, дяденька в шляпе! Ты мне не тыкай, сам ученый, вызываю давай на диспут, поговорим о системе координат Декарта. Ноль два икса игрек, газ аргон и новый ледниковый период, всё мы знаем. Давай скачи отсюда!

Но дяденька решительно зашагал внутрь двора, к школе. Школа похожа на карлика с мощными плечами. Посередке, где значит тулово — там вход, там один этаж. Вроде книжного магазина, только не продается ничего. А с боков примыкают трехэтажные корпуса панельные, кирпичом обложенные. Учись, юноша, в уютной остановке! Вот тебе прибор карлопод, а вот зольская азбука и глобус. Никодим Петрович конечно директор школы, ему всё можно, но дихлофосом нос вздрючить поутру на линейке это перебор. И никто, ни одна собака поперек не сказала, вот что обидно. Это было вчера.

Сейчас так — или будет перемена и выйдут ученики, или успеет дядечка и приведет директора. Ему же хуже. Обоим будет хуже. Есть смысл подождать.

Покуда ждал, вспомнил. Год назад, в другой школе, проучился Сява ровно месяц. У одноклассника сломался компьютер.

— Так я тебе починю, — сказал Сява, — Я хорошо разбираюсь в технике.

Дима пригласил его к себе домой. Были там еще Димыны родители очень интеллигентного вида — оба в очках и тонко улыбающиеся. Много книжек везде — в шкафах, на шкафах, на полках и даже на полу стопками. Вот причина ухудшения зрения.

Провели Сяву к столу, где стоял компьютер. Системник да старый монитор с электронно-лучевой трубкой. Папа Димы пообещал жене:

— Сейчас нам молодое поколение покажет высший пилотаж, как с компьютерами надо обращаться.

И подмигнул. Сява уселся на стул-вертушку, крутанулся и, сцепив перед собой пальцы, хрустнул ими.

— Смотри, как асс работает, — сказал папа Димы.

— Не включается? — спросил Сява.

— Нет. Раньше включался, а потом перестал.

Дима тихо стоял рядом с мамой. Сява начал бормотать, тыкая пальцами в клавиатуру:

— А бэ це на два, эф пять, икс игрек зед, так. Лоад сервер. Лоад сервер. Эф пять.

Повернувшись к зрителям, пояснил:

— Ввожу секретные коды. Но что-то сопротивляется, — Сява нахмурился, подумал, добавил решительно:

— Будем разбирать.

— А может, вы сначала включить попробуете? — предложил папа Димы робко. Сява издал смешок, как будто при нем ляпнули очевидную всем глупость. Папе Димы стало стыдно, и маме Димы тоже стыдно, но за папу. Сява всех успокоил:

— Ничего, сейчас разберем, починим, а потом полетаем-постреляем!

Резко дернул вперед головой, вклеился в монитор и отклонился назад. В стекле образовался серый кратер с зубчатыми толстыми краями.

— Некоторые вирусы, — пояснил Сява, размазывая между пальцами кровь со лба, — Выдают гипнотизирующий эффект двадцать пятого кадра. Я нейтрализовал этот эффект прежде, чем вирус смог причинить нам вред! А иначе мы бы стали как сумасшедшие и поубивали друг друга. Так уже было.

Директор Никодим Петрович решил сам выйти. Еще пятнадцать лет назад жил в двухкомнатной квартире с женой — общались языком жестов. На кончиках пальцев нарисовали рожицы. Вот кислая, а вот с улыбочкой. И показывали друг дружке пальцы, Никодим Петрович с женой-то. А потом жена ушла с прорабом, он зарабатывал больше, а Никодим Петрович через год стал директором школы — так жизнь повернулась.

Похож на дикобраза — неопрятные жирные волосы копной назад, черные с перцем, лицо удивленного льва. Застыло в глазах это удивление, будто человек обратил взор свой к непонятному предмету.

Особо трудных учеников он желал вывести на тропу праведности, заводил на каждого тетрадь, куда писал свои наблюдения. Посещал родителей буянов на дому, смотрел условия, как кто живет.

— Вот, этот пацан, — показал дядя в пиджаке и шляпе. Сява в это время плевок кедом по асфальту растирал.

— Сломал мне на ноге пальцы! Я в судмедэкспертизу обратиться имею право!

— А может быть, он хотел убить угрожающую вам осу, — спокойно ответил Никодим Петрович. Сява насторожился. С чего бы это за него заступаются?

— Вы знаете, — продолжал директор, — Сява у нас очень отзывчивый мальчик, просто немного импульсивный. В школьном курсе есть материал об аллергии, а укус пчелы может вызвать такую сильную аллергию, что человек умирает в считанные минуты.

— Вы тут сумасшедшие все! — сказал дядя в шляпе, приподнял её и попрощался:

— Честь имею!

А Никодим Петрович остался рядом с Сявой.

— Давно хотел напроситься к тебе в гости. Твои родители дома? — директор сложил руки и чуть согнулся, склонив набок голову. Как смиренный проповедник.

— У нас сегодня генеральная уборка! Нет времени! — Сява хотел быстрее сдыхаться Петровича и дождаться однокашников. Не надо путать планы. Всё продумано и предопределено. Воплотитель судьбы, вот он кто — Сява.

— С мамой и папой хочу поговорить, есть возможность записать тебя на кружок юных авиаторов в бывшем Доме пионером, нужно согласие твоих родителей. Что Сява, хочешь на самолете летать, с парашютом прыгать?

Сява скорчил одухотворенное лицо и молодечески выпалил:

— Кто же не хочет?

— Ну, пойдем проводишь меня к себе домой.

— А это далеко!

— Ничего, у меня свободного времени много. Жены нету, хожу в театры. Сегодня спектакль отменили.

— Тогда пойдем пешком, к нам никакой транспорт не ходит.

— Люблю ходить пешком!

По дороге, Никодим Петрович рассказал Сяве такую быль. Идет он, Никодим Петрович, тихой улочкой и видит, как под высокой акацией стоит бабулька и зовет котика, что на самый верх залез. Никодим Петрович решил помочь и вскарабкался на дерево. Добрался до котика полосатого, кричит вниз:

— Он у меня! Что делать?

— Бросайте, ничего не будет!

Сбросил Никодим Петрович котика, тот сел внизу, пришибленный. Бабулька подобрала своего дружочка и была такова, а Никодим Петрович сидит, слезть не может. Труден и опасен показался ему обратный путь. Тогда Никодим Петрович решил схитрить. Когда внизу проходили люди, он кричал:

— Я прыгаю! Вызывайте скорую психиатрическую помощь!

Одна сознательная женщина позвонила из таксофона и бело-красная машина козырная действительно приехала. Вышли оттуда доктор и два санитара. Доктор задрал голову и сказал:

— Подождите! Я сейчас поднимусь к вам.

И залез к той же развилке, где Никодим Петрович закрепился.

— А вниз — никак, — рассмеялся Никодим Петрович.

— В самом деле, — признал доктор и попросил санитаров:

— Валентин, Лёша, позвоните пожарным, пусть нас снимут!

Сява прервал рассказ:

— Нам на ту сторону, — и указал на дорогу.

Шли по Бажова, тихой прямой улочке с панельными пятиэтажками. У одной палисадник был огорожен проволокой и снабжен устрашающей табличкой, запрещающей выгул собак. Еще был дом, где выгорело целое парадное. Его стену подперли наискось поставленными ржавыми столбами и казалось, что дом выпустил из бока четыре мощные, рыжие лапы. Между ними темнели окна угоревших квартир — жители покинули их.

В другом доме прямо за окном на первом этаже — двуспальная кровать. На втором ярусе, поверх казенного одеяла, какие бывают в общагах, больницах и домах отдыха, ворочалась старуха в долгой ночной рубахе.

— Замечательный район, — сказал Никодим Петрович, — Воздух тут особенный.

И втянул носом, задышавшись. Пока директор говорил, Сява выдумал себе, как через пару лет, когда ему стукнет 18, он пойдет в какой-нибудь магазин и, торжественно предъявив паспорт, купит себе пива. При этом будут присутствовать друзья, которыми он обзаведется. Эта грёза повторялась у Сявы во множестве вариантов. Иногда спутниками при событии были друзья, иногда — некая девушка. Идет Сява с ней по улице и вдруг говорит:

— А зайдем-ка пивка прикупим.

Вот они в магазине, Сява тычет пальцем в испариной покрытые бутылки, стоящие за стеклом холодильника:

— Два пива. Это и это.

Говорит обстоятельно.

Миновали с Никодимом Петровичем перекресток, уже замаячил базар возле станции метро Дарница. Когда-то тут был звонкий сосновый лес.

Впереди кроме прочих медленно шел, вразвалку, дюжий, коротко стриженный человек в бежевой футболке и коротких штанах. В одной руке он держал сумочку, несогласную с размером хозяина. Сява ему крикнул:

— Эй бычара!

Никакого отклика, только директор удивленно посмотрел на Сяву. Тогда он уточнил:

— Бычара с педерастической сумкой! В дыню хочешь?

Дюжий человек повернулся и направился к директору и ученику, соблюдая на лице масляное спокойствие. Сява показал на директора пальцем:

— Вот мой папа! Это он меня подговорил такое сказать.

Здоровяк покрутил пальцем у виска. Никодим Петрович, однако, узнал:

— Павел Валентинов! Видишь, среди каких шутников приходится работать?

— Вижу, — подошел, пожал директору руку, скосил глаза на Сяву.

— Не вспоминаешь школу? — спросил Никодим Петрович. Валентинов махнул рукой:

— Что вспоминать? Каждый день мимо хожу.

— А я вот не знаю, вы с одноклассниками каждый год собираетесь?

— Да собирались в прошлом году, я не пошел.

— Кем работаешь?

— А зубным врачом.

— Не страшно?

— У меня дядя родной в этой области, так что я можно сказать с младенчества был окружен наглядными пособиями. У дяди в комнате на столе стоял гипсовый зуб размером такой знаете, — показал руками в воздухе, — Наверное с туловище человека. Тяжелый такой зуб, мы его в качестве пресса для солений потом использовали. Ну и книжки разные, справочники.

— А дай на всякий случай твой телефончик.

Достал блокнотик и ручку, приготовился записывать, но Валентинов протянул ему визитку:

— Вот тут мы на улице Герцена, частная клиника, адресок, а это мой мобильный. Звоните, будем рады!

— Мне еще нужно решиться, — пообещал директор.

Отправились дальше. Дарница, рынок кипит людьми. Люди в быстрых потоках воздуха, между торговых рядов с упакованным в пакеты виноградом, овощами, цистернами с живой рыбой — битком набитых жертвами. Приговор вынесен и его невозможно отменить.

У ларьков мобильной бижутерии стоят продавцы, слушают музыку и общаются между собой. Вглубь уходят коридоры школьных принадлежностей, массовых книг и мягких вещей. Свитер касается рукавом книги — они дружат. Возле входа в метро селяне разложили корзины с грибами — покамест в лесах, на полянах зеленого мха, прут только лисички. Остальной, кондовый гриб пойдет позже.

Серая женщина в косынке продает живых раков. Темно-зеленые, они ползают в коробочной картонной крышке и шевелят усами. Раков ждет кипяток. Каково это — быть сваренным живьем? Чтобы быть съеденным под пиво и досужий разговор.

В подземном переходе станции метро, у правой стены спят, мяукают и урчат котята да щенки на руках, в корзинах, за воротниками. Малые, они хотят спать и кушать, но дышат куревом и духом уставших людей. Скоро начнется новая жизнь.

Девушка сидит в коляске, показывая отрезанные наполовину ступни, рядом находится её — родственница, что ли? Они просят денег. И две сонные, слепые старухи в огромных, толстенных очках просят денег. И пьяненький блаженный — он тоже просит денег. А выше на лестнице стоит блатной и наяривает на гитаре. Рядом подпевают.

Сява и Никодим Иванович вынырнули на поверхность, в проходной скверик под соснами. Пахло жареной картошкой. За деревьями маячило здание Детского мира — с золотыми ячеистыми рамами по бокам, похожее на пчелиные соты.

— Нам долго еще идти? — спросил директор.

— Еще минут двадцать! — обнадежил его ученик.

— А скажи, почему ты ни в одной школе больше четверти не задерживаешься?

— Я бунтарь по натуре, — важно ответил Сява, — Таким как я нужны наверное особые условия обучения, совсем другой подход.

У Никодима Ивановича в разуме возникает демонический образ — стоит он, Никодим Иванович, в клубах черного дыма, на ветру, в развивающихся лохмотьях, и показывает перед собой по два пальца на каждой руке, перекрестьем одни на другими, так что образуют решетку. Никодим Иванович мысленно хохочет. А вслух говорит:

— Может тебе в какой-нибудь кружок записаться?

— Я уже ходил в кружок скоростного чтения и на экибану. Но мне нужен рок-н-ролл!

— У нас нет при школе рок-группы. Была, но распалась.

— А жалко. Я придумал панковскую песню — ты не пей из унитаза, там бациллы и зараза.

— А умеешь играть на гитаре?

Как Сява покупал себе гитару и вообще как всё началось. И как учился!

Была некоторая сумма денег и вопрос — на что потратить, на электрогитару или на электродрель? Дрелью мозги можно людям сверлить, да ведь не везде подключишь. Дома же и так просверлены, и у Сявы, и у его папы. Разрушение клеток головного мозга приводит к их обновлению — новая теория. Нобелевская премия в скором будущем. Это озаботило Николая:

— Там речь толкать на шведском или английском? Надо срочно засесть за словари!

Сява тогда записался в библиотеку имени Салтыкова-Щедрина, что на бульваре Леси Украинки, взял стопку словарей и с ними исчез. Потом приходит письмо из библиотеки — мол, отдайте книги. Второе, третье. Пошел Сявын папа разбираться — распыжившись, воняя на три метра потом, стучал книжкой о прилавок перед очкастой пожилой библиотекаршей, слюной брызгал и кричал, что учится, а на ученье нужно время. А на продление времени не было — они с сыном вместе учатся и готовятся ехать в Швецию. Вы говорите с будущем лауреатом. Как каким? Премии мира, конечно. Нет, биология. Специализируемся на цитологии, науке о клетках.

— Я известный в определенных кругах цитолог! — сообщил сявын папа и с размаху долбанулся об доску головой, так что у библиотекарши авторучки в пластиковом стакане подскочили.

— Верните нам книги и мы не возьмем штраф, — попросила притихшая библиотекарша.

— Я сам могу штраф выписать! Много воли вам дали!

Решили купить электрогитару.

— Только ты не играй тяжелый рок, — сказал Сяве папа, — он разлагает человека и пагубно влияет на психику. Учи лучше такой жанр музыки, как вок!

— А что такое вок? — спросил Сява.

— То же, что и рок, но его сочиняют духовно богатые люди, — ответил папа, — Вок! О нем мало кто знает. Жанр для избранных.

Отправились в музыкальный магазин — отдел в том же «Детском мире», на третьем этаже. Лежат на полках за стеклом всякие бубны, барабанные палочки, струны в пакетах, книжки с аккордами. На стенке в несколько рядов, один над другим, висят гитары разного калибра. Акустические, басовые, обычные электро. От них пахнет лаком и деревом. В закутке, за компьютером, сидит продавец.

— Какую гитару вы посоветуете для вока? — обратился Николай к нему.

Через полчаса Сява скакал домой на гитаре, зажав её между ногами, как ребенок палку. Николай нес следом комбик — динамик, совмещенный с усилителем в одном корпусе, и белый фирменный кулек с кабелями.

— Теперь нужно найти учителя, — сказал сыну Николай.

Учитель звали Олег Беседин. Отыскался он по объявлению на столбе. Беседин был с небольшой бородкой — соль с перцем, и такими же волосами, взятыми сзади в хвост. Снабдив гостя долгими кожаными тапками допотопной свежести, Беседин проводил Сяву в кухню, где усадил на шаткий табурет. Со всех щелей любопытно глядели тараканы. Из крана в немытую тарелку капала вода. На плохоньком столе, блюдце было украшено желтым, начавшим загибаться куском сыра. В газовой колонке гудело и колебалось синеватое пламя.

Беседин вышел и вернулся со своей гитарой — сел на табуретке напротив, взялся за гриф паучьими пальцами. А Сяве сказал:

— Хорошо, что ты принес гитару с собой, но почему она без чехла?

— А разве нужно?

— Да ты что? Гитара — это оружие музыканта. Представь, если бы рыцари не прятали свои мечи в ножны. Снег, дождь! Приобрети в ближайшее время чехол, очень тебя прошу.

— Хорошо, я обязательно куплю! — пообещал Сява.

— Так, давай начнем. Хотя мы пообщались по телефону, напомни мне — ты когда-нибудь пробовал играть? Знаешь аккорды?

— Нет.

— Тогда и настраивать наверное не умеешь?

— Я хочу играть музыку в стиле вок и хэви-метал, и чтобы делать это, готов на всё! Буду учить аккорды и как настраивать!

Тут Сява вскочил с гитарой наперевес и, вращая рукой, нанес несколько ударов по струнам. Неподключенная электруха тихо затренькала.

— Ого! Какой энтузиазм! — Беседин рассмеялся.

С проломленной розовой дырой в голове он представился Сяве, на секунду, в замершей грёзе. Надо было помотать головой, чтобы видение стряхнуть. Сказал:

— А вы мне аккорды покажете?

— Конечно. А еще я научу тебя читать табулатуры.

Научишь конечно!

— Почти пришли, — Сява указал Никодиму Петровичу на свой дом, панельную хрущовку, вросшую основой в палисадник. Николай, отец Сявы, высадил тут растения — красный перец и табак. Всегда пригодится.

Сяве пришло на ум похвастаться:

— Мой отец как и вы.

— Что ты имеешь в виду?

— Несет культуру. Он ходит с пилой и режет людям телевизионный кабель. Потом только починят — он опять ходит и режет. Так люди читают больше книг и могут ходить в кино и театры.

— Признаться, мне тоже иногда подобные идеи лезут в голову! — ответил директор, улыбаясь.

Квартира Савченко была на первом этаже, без балкона, с окнами, наглухо завешенными тяжелыми пыльными шторами. Форточки закрыты, краска на рамах почернела, потрескалась. А вы больше мыслей об асфальт, тогда, может, окрасится мир цветами радуги?

Обошли дом — вход со двора. Сява галантен — набрав на двери код, пропускает директора — только после вас! В парадном темно. Никодим Иванович по шершавой стене ведет рукой, ступает осторожно. Как бы не споткнуться.

— Дверь прямо. Сейчас открою.

Долго звенел ключами, гремел замком, пока не отворил. Сам вошел первым, директор — следом. В нос Никодиму Петровичу ударил запах, какой бывает в больницах около прачечной — переваренным бельем, какой-то мазью и лекарствами. Поморщился. Как бы не предложили тапки!

Из глубины квартиры доносился негромкий разговор. Человек задавал вопросы и себе же отвечал. Тихо и спокойно, как за столом обсуждают пресные новости. Никодим Петрович мялся в коридоре. Никто не шел, Сява не торопился знакомить его с родителями. Сява вообще стоял и бился головой об стену возле зеркала, повторяя:

— Каждый день я хочу вырасти большим.

— Что ты? — тронул его директор за плечо. Сява отвлекся и сказал:

— Пройдем пока на кухню. Папа занят — работает.

Свернули из уродливо заваленного вещами коридора в кухню, где на мойке громоздилась посуда, с потолка свисала лампа в абажуре из пластиковой бутылки, а окно было завешено по периметру гирляндой чеснока и прикрыто тяжелыми, пыльными и жирными шторами.

В соседней комнате, Николай в воображении проводил уникальную операцию по удалению аппендицита. Он — медицинское светило в изгнании, ждет своего часа. Но вынужден практиковать.

Стоит пред письменным столом. В одной руке — воображаемый скальпель. На столе — воображаемый же пациент, в бедрах прикрытый полотенцем.

— Тимофей Евгеньевич, благословите, — просит Николай профессора Чучу. Образ кивает.

— Начнем, — говорит Николай и смело делает разрез.

— Открыть потогонный канал. Дайте марлю.

Медсестра подает клок марли.

— Зажим, шприц. Ставим новокаиновую блокаду. Отрите мне пот со лба. Так, хорошо! Время! Начинаем отсасывать гной. Посмотрите на его печень. Видите, к чему приводит беспробудное пьянство. Студенты могут войти!

Снова кухня. Никодим Петрович уставился на предложенную ему чашку. Сейчас Сява нацедит туда кипятку. По ободу чашки — коричневый налет. Заботливо ученик выставляет на стол:

— Сахар. Чай.

Сахар — россыпь по щербатому блюдцу, чай — испитый пакетик, еще даже влажный. И вдруг звонок в дверь. Сява идет открывать. На пороге вороватый дядя, низенький, юркий. Говорит:

— Я ваш налоговый инспектор. Пришел взять налог на кота. У вас есть кот?

Сява упирает руки в бока:

— У нас нет кота! Покажите служебное удостоверение личности!

— Мою личность удостоверяю я сам, — отвечает юркий дядя. За Сявой возникает директор:

— Вообще-то вы обязаны предъявить по запросу.

— А на вас у меня тоже есть дело! — достает из нагрудного кармана бумажку, раскладывает её и читает вслух:

— Колбаса!

Смеется и убегает. Гремит лестница, хлопает парадного дверь.

— Шутник какой-то, — говорит Никодим Петрович.

— Может шутник, — отвечает Сява, и тут же добавляет мрачно: — А может маньяк.

Директор трогает очки на переносице. Сейчас достать бритву или позже? Возвращаются на кухню. Сява подвигает к Никодиму Петровичу чашку:

— Не стесняйтесь. А папа сейчас операцию доделает и выйдет.

— Какую операцию?

— У него частная медицинская практика.

Директор огляделся:

— Не скажешь, что это приносит большой доход.

— Папа денег не берет! У нас иные источники денег. Крутимся как можем. Собираем копейка к копейке. Чтобы купить для меня велык.

— Горный? — улыбнулся Никодим Перович.

— Горный, — Сява кивнул и выставил вперед руки, будто держит рогатый руль.

— А я вот не знаю, почем сейчас велосипеды?

— Разные бывают. Мы хотим за миллион.

— Думаешь, есть такой?

— Думаете не потянем?

— Да нет, просто я сомневаюсь, что есть велосипед за миллион.

— Почему это вас так беспокоит? — глухо и строго, из своей комнаты прокричал папа Сявы. Никодим Петрович сразу и не разобрал. А когда понял, то отозвался:

— Да я ничего! Можно вас на минутку?

— Занят! Ответственная работа!

— Здравствуйте! Я директор вашего сына!

— Погодите минут двадцать!

— Хорошо!

Сява не мог решить, чем гостя занять. Можно, конечно, показать запил под Хендрикса. Но что-то сдерживало. Хлопот много будет. Больше, чем обычно. С другой стороны, а кто видел, что директор с ним домой пошел? Ну какой-то незнакомый тип возле школы, и всё. Не будут же того склочника нарочно потом искать.

— Ты говорил, что умеешь играть на гитаре? — спросил директор. Сидит и верит в руках чашку, дует — всё боится приступить к чаепитию. Да дерзай ты!

У Сявы внутри ёкнуло.

— Вам сыграть что-то?

— Не откажусь!

Пока Сява ходил за гитарой, директор проворно вылил чай в раковину, стараясь не тронуть гору посуды. Кастрюли, тарелки, и даже одна сковородка, грязные и наполовину заполненные водой, держались пирамидой благодаря чуду или, возможно, отсутствию в кухне воздушных токов. Ночью небось всё тараканами кишит. Тараканы в голове и кухне.

Никодим Петрович стал настраивать себя на нужный лад. Что-то Сява не идет. Вот такие ученики — головная боль. Вместо того, чтобы нести свет учения, он, директор целой школы, должен тратить время на… Как это назвать?

— Антисоциальных элементов, — тихо сказал Никодим Петрович вслух.

А откуда они берутся? Не с груши падают. Их воспитывают родители, такие же отморозки. Вернулся Сява, держа блестящую, черную с белыми вставками на деке, электрогитару.

— Ну-ка, показывай своё хозяйство, — директор протянул руку, чтобы взять инструмент. Сява отдал. Директор взял гитару наперевес, примерил:

— Тяжелая! Они все такие?

— Чем тяжелее гитара, тем тяжелее рок!

— А откуда звук идет? Здесь же нет дырки.

— А сейчас я вам покажу.

— Ну давай.

Директор отдал ему гитару. Сява поставил гитару на пол, придерживая за гриф. Дверь кухни вдруг захлопнулась, потом сразу открылась. Внутрь сунул по плечи голову папа Сявы — в бигудях, в халате, и прокричал:

— Давай сынок, я держу дверь!

И снова захлопнул. Сява подхватил гитару, быстро размахнулся — директор начал движение рукой к сердцу, туда, где в кармане опасная бритва лежала, раскладная.

Вечером папа Сявы и сам Сява выносили из дому черные кульки. По очереди. К пустырю за домами. Туда много чего выбрасывают — и ящики с гнилыми овощами, и пенопласт, и грязные в коричневом бумажки.

Много лет назад. Будущий папа Сявы, Николай, сидит в гостях у профессора Чучи. Тот позвал в гости, сказал — садись на трамвай козырный номер, он прямо до дома довезет. И впрямь — уютная такая пятиэтажка почти напротив рельсов, а по другую сторону гора стелется вниз, в долину, деревьев полную.

В квартире у Тимофея Викторовича тишина, окна выходят в глухой двор. Рыбки в круглом аквариуме то медленны, то резки — но плавны. Профессор берет из кулечка щепоть сухих дафний и сыплет их рыбкам. Встрепенувшись, те окают ртами.

— Как я отношусь к современной музыке? — переспрашивает Чуча.

— Да, мне нужно знать ваше мнение! — отвечает Николай. Он патлатый, усы-борода, в клешах и джинсовой рубашке. А на улице весна.

Чуча садится на край письменного стола, отодвинув предварительно бумаги, и говорит:

— Современная музыка, которую слушает молодежь, делится на несколько жанров. Первый из них есть джаз, изобретение американских негров. Есть также музыка бит и музыка вок. Джаз звучит приблизительно так: шалап-паб-туба, параб-даб-даб. И дальше уже вовсю гремит! — профессор рассмеялся. Захихикал и Николай.

Чука продолжил:

— Музыка бит делится на малый бит и большой. Основоположником малого бита считают Джона Сильную Руку, индейца племени чечо. В основу этой музыки положены ритуальные ритмы, исполняемые на там-тамах. Большой бит, в противовес малому, был изобретен в городе Чикаго филобутонистом Купером.

— А что такое «филобутонист»?

— Коллекционер пуговиц. Никому ранее неизвестный Джозеф Купер пришел однажды в кафе, где играл большой джаз-бенд.

— Шаба-па-пуба!

— Па-бам-бам-дыввз! — подхватил Чуча, — И попросил музыкантов — дайте-ка я. Дайте-ка я сыграю вам настоящую музыку, сказал Купер. И стал им играть первый в мире большой бит.

Так и сыпались, огорошивали новые, новые сведения об истории музыки:

— Венгр Пуква, сказав веское слово, бесследно пропал со своим саксофоном. Но нашлись продолжатели — Джонс, Первис, Франтишек. Это было золотое время, не сейчас, когда летописи следует вести на туалетной бумаге.

— У истоков так называемого рока, или тяжелого бита, лежит музыка нью-йоркских трущоб — вок. Двойной экспорт вока — из Нью-Йорка в Ливерпуль — а потом обратно, с примесью чикагского блюза, дала воку ту сокрушительную силу, которой боялись политики США — поэтому-то через воротил музыкального бизнеса было поддержано совсем другое направление музыки — рок, музыка для танцулек, а остросоциальный вок, где партии ударных исполнялись на мусорных баках, был загнан в еще более глубокое подполье. Рик Хершис, лидер вок-группы «Сэйнт-Джон»…

— В конце шестидесятых от так называемых детей цветов отделились музыканты, не желающие заворачивать собственные комплексы в яркие фантики.

— Музыка бунта…

— Вок нашего времени, вок семидесятых — это в первую очередь такие имена, как Хопперколлинз, Бучва, Параоник Сэинтз… Знаменитый сборник аккордов «Букет вока», ставший библией музыкантов, желающих научиться этому стилю…

— Впрочем, всё это нужно слушать. Готовьтесь. Я буду давать вам по восемьдесят пластинок в неделю. Да, у меня неограниченные возможности. Да, я меломан. Меломан, обращенный в религию вока. Надеюсь привить это же и вам. Первую порцию пластинок вы получите уже сегодня!

— Да и — брать только за края.

А через день Николай побрился и купил новую иголку для проигрывателя.

Вечерело уж. Темнело уж. Так ведь осень! Надо под дождь ведро поставить. Когда будет. Андрей Болсунов шел по улице в церковь, чтобы зажечь свечку за всех врагов. На Подоле покамест оставались узкие улицы. Они сузились еще более благодаря рядам машин с каждой стороны, прямо на тротуарах. Андрей думал, видя это — богатеет страна.

Двое возникли пред ним, полные, неизвестно какого полу, замотанные в платки, крест-накрест поперек, с котомками. Ага, наверное муж и жена. Мужчина добродушно протягивает пакет оператора мобильной связи:

— Проверка счета бесплатно!

Женщина подхватывает:

— Господи благослови! Берегут народную копеечку!

Андрей почесал пробивавшуюся бороду, ласково посмотрел серо-голубыми глазами своими на человеков и молвил:

— Доброе вы дело творите, так держать! Поставлю и за вас свечечку!

Сказал — сделал. Человек слова. А у выхода заметил на крыльце убогого, костыль вдоль ноги вытянувшего. На ноге бинт или тряпка светлая. Андрей к нему:

— Что ты тут сидишь? Метлу в руки и — марш, марш, марш!

Изнутри душу стержнем начала сверлить правда, но Андрей вспомнил, что ему надо на лекцию. Он не тратит зря времени! Для саморазвития посещает выставки, бесплатные кинопоказы марксистов и кришнаитов, потихоньку присматривается к йоге.

Сегодня в актовом зале института неподалеку выступит академик Потапов со своим знаменитым учением об огурцах. Суть учения сводится к следующему. Достаточно бросить на огороде семена огурцов и подождать, как спустя некоторое время прилетят взрослые огурцы и тогда их можно будет собирать. Потапов просит у народа поддержки, чтобы его призвали в правительство на должность министра сельского хозяйства. Тогда Потапов проведет аграрную реформу — на основе своего учения — и завалит всю страну овощами. Климатические условия и грунт не имеют малейшего значения. Важна удаль разбрасывания семян — делать это следует артельно, с веселой песней, одевшись в нарядные рубахи.

Потапов умел убеждать. На его выступлениях люди, закатывая рукава, рвались в деревню — хоть сеятелями, хоть гармонистами! Потапов предлагал должность гармониста артели. Смесь комиссара и музы. Гармонист призван поддерживать дух, ободрять. Пускай дождь, пускай утопаем в грязи, а он развернет гармонь в сажень и как вжарит! И пошла артель рядом, бросая семя в землицу-то.

Потапов. Планы метровых огурцов. Огурец обхватом со слоновью ногу. Слово — генетикам. Те разводят руками. Как Потапов добился подобных результатов? Песней!

Прекрасно, прекрасно. Так почему не взять на вооружение?

— Действуйте! — рукой бросает Потапов в народ воздух, — Я не ищу личной выгоды, я только хочу накормить страну огурцами. Да и… Другим государствам тоже перепадет кусок! А нам — выгода. Бразилия известна как поставщик кофе, почему мы не можем засыпать весь мир нашим отечественным огурцом? А?

И подмигивал. Ходил он по сцене — коренастый, в пиджаке с короткими рукавами, откуда из несвежих манжетов торчали волосатые руки. Было в нем от земли, и подчеркивал Потапов это всем — резкими крепкими движениями, сутулостью трудяги, испытующим взглядом.

Андрей слышал о чудо-агрономе от родителей, те его расхваливали и жалели, что Потапов не выдвигается в президенты.

— А ведь дай такому человеку власть, — рассуждал отец Андрея, — Он поставит страну на ноги.

— Раком! — смеялся вышедший из подвала, полакомиться, божий человек Чомин.

— Сначала раком, а потом на ноги! — сурово говорил старший Болсунов, — Давно пора стряхнуть с шеи этих, — и употреблял слово, от которого Чомин издавал радостное «ках!», а мать Андрея нарочито, но с улыбкою грозила супругу пальцем — в этом доме не принято было ругаться.

Именно Потапов вдохновил Болсунова-отца. Художник, слушая редкую цифровую запись выступления ученого, воскликнул:

— А вот хорошо бы иметь такого брата!

И возникла мысль рисовать картину «Брат в кармане». Брат складывал ручки-ножки, пригибался и меньшал так, что его можно было положить в спичечный коробок. И в карман! Картина была разделена на четыре части — Болсунов разграфил их прямоугольниками, углем по грунтованному холсту. В части первой человек, темный переулок, зловещий дядя тянется с сигареткой. Дайте закурить.

Герой достает спичечный коробок. К счастью, у него там брат! В третьей части — изумленные, перепуганные глаза дяди. Что же в четвертой? Болсунов не придумал и мучился. Он хотел изобразить двух похожих людей, сиречь братьев, на фоне удаляющейся спины хулигана, однако возникали вопросы. Почему дядя побежал в противоположном направлении? Как правильно дать освещение?

Душа требует — рисуй! И жрать не хочется, а мысли пришли в тупик и стоишь за мольбертом, водишь по холсту обратным концом кисти. Когда Андрей собрался на лекцию Потапова и предложил отцу идти вместе, тот отказался. Признался:

— Боюсь разочароваться. Театральная прима издалека и молода, и миловидна, а при ближайшем рассмотрении… — и нарочито закашлял.

— Тогда я пойду и потом тебе всё расскажу.

И вот он уже на лекции. Душный зал, потные послеработние люди. Усиленный запах тел и духов. Актовый зал бывшего института на Ванды Василевской. Какие стулья, какой потолок — всё это опускаем, не интересно. Тихий галдеж. На сцене слева — трибуна, посередке столик с папкой на завязках, да потертый, сухой деревянный стул — такими печь топить или дверь подпирать. Самого Потапова еще нет, и кое-кто посматривает на часы, задирая манжеты. Ну где он? Одна дама снисходительна:

— А может, он просто очень застенчивый и волнуется, боится выйти, как мы его примем? А давайте вызовем его аплодисментами!

И в ладоши захлопала, одиноко, а никто не поддержал, и перестала она, смутившись.

Андрей сидел, зажатый меж девушкой с каштановыми волосами и дядей-жлобом с деревянной мордой. Девушка мяла в руках платок. Андреем овладело шутливое настроение. Недолго он боролся с улыбкой на губах. Тронул девушку за плечо, обратив её внимание, затем сунул себе палец в нос и, нарочито поковыряв там, вытащил впрочем чистый палец:

— Скверна!

Чуть помолчав, добавил:

— Скверно!

— Верно! — вскрикнула девушка и, стуча себя по обтянутому голубой джинсой колену, затряслась от беззвучного смеха. Значит, культурная.

Андрей чуть поклонился:

— Я оценил ваше остроумие.

На сцену спортивно взбежал Потапов — в кроссовках, пиджаке нараспашку. Обхватив ладонью кулак, поднял руки, показал вот так — в одну сторону, потом в другую.

— Общий привет!

В зале захлопали.

— Ну, сейчас вжарит, — громко сказал высокий пожилой человек, одетый в будто похоронный, черного цвета костюм. Он заслонял собой обзор по линии на много рядов назад. Потапов между тем указал на трибуну:

— Вы думаете, я пришел сюда вам лекции читать? Да боже упаси!

Смех в зале.

— Не встану я туда, даже не просите, не встану. С трибуны вещает тот, кто боится говорить с людьми. Трибуна его скрывает ниже пояса и даже выше, и он себя чувствует защищенным. А я вот он как на ладони, я открыт!

Показал всем ладошки.

— А давайте сейчас задумаемся, на что похоже слово гармошка, или гармоника…

Сделал паузу.

— На гармонию! — с хрипотцой курильщицы выкрикнула дама, брюнетка крашеная.

— Верно! Оба этих слова сходны не зря!

Мысли Андрея вернулись к молодой соседке. Что еще ей сказать? Тут ему стало стыдно — нехорошо, что знакомство их происходит на фоне выступления Потапова. Ученый сам по себе явление и не может служить фоном. А вот и зацепка.

— Что думаете о Потапове? — шепнул Андрей девушке.

— Я буду за него голосовать!

— Он еще никуда не баллотируется.

— Не важно! — отмахнулась.

Андрей понял, что мешает ей слушать. Попатову понадобились добровольцы из публики. На сцену взошло несколько человек, Потапов раздал им огурцы — ешьте. Затем спросил:

— Можете ли вы сказать, какой из огурцов был посеян с песней, а какой нет?

Люди на сцене стали краснеть и глазами искать кого-то в зале. Невысокий, полный смельчак начал:

— Я, наверное, съел который с песней, — и громко добавил: — И он был очень вкусный!

— А я с нитратами, длинный такой, — поделилась девушка большеглазая.

Выслушав от всех мнения, Потапов, улыбаясь, поднял руку с указывающим вверх пальцем. Дождался тишины и раздельно произнес:

— Это всё были выращенные с песней огурцы.

— Гениально! — и стук. Это тростью ударил об пол тот высокий старик.

— Ничем не отличаются от остальных, выращенных традиционным способом, — сказал именитый агроном-новатор. Посыпались вопросы.

— А совместим ли ваш способ с химическими удобрениями?

— Полностью совместим.

— Как насчет генетически измененных огурцов?

— Не вижу причин, по которым их нельзя сеять с музыкой.

— Как вам в голову пришла, как вы впервые натолкнулись на мысль использовать музыку?

— Я наблюдал за индийскими факирами, заклинателями змей — знаете, когда кобры, так покачиваясь, под звуки дудочки вылезают из кувшинов. Меня бац! Осенило. Это же неспроста. Это была первая мысль. Потом — годы исследований, непонимания, даже гонений.

— Гонения, да, — закивал высокий старик, и прибавил сердито: — Советская власть!

— Агенты КГБ меня чуть под руки не водили, — махнул в зал рукой Потапов. Старик громко спросил:

— А вот что меня еще интересует — как ваши огурчики при засолке?

В зале смех послышался. Потапов показал большой палец — во.

— Отлично! Хотите — угощу?

Невесть откуда появилась девушка в короткой кожаной юбке, держа перед собой блюдо, полное соленых огурцов, уже нарезанных кружочками, но сохраняющих форму, не распавшихся частями.

— Пробуйте! — Потапов подкинул воздух ладонями.

Начали греметь стульями, вставая с мест. Тянулись. Мне, мне. А мне можете передать? Андрею вставать не хотелось, но вскочил и скоро вернулся с кружочком для соседки. Другой он уже съел. И поделился впечатлением:

— Отменный вкус. Настоящие огурцы!

— Сейчас попробую, — взяла двумя пальчиками. Тут спереди, у трибуны, начался крик. Тип с бачками на манер 70-тых годов, размахивал руками и доказывал Потапову, коего окружила и удерживала толпа:

— Вы же ни слова не сказали о том, как на посеянные с песней семена слетаются взрослые особи огурцов! Вы по ходу меняете правила игры — так нечестно! Это антинаучно. Скажите толком, произрастают ли посеянные под гармонь семена и дают основной урожай, или урожай составляют прилетевшие огурцы?

— Да, противоречие! — стучал палкой длинный старик. Он уже встал и даже одел шляпу. Красный, Потапов перестал запрокидывать подбородок, поправил на себе одежду. Державшие его отступили на шаг.

— Всё очень просто объясняется, — сказал ученый, — На уровне информационных полей существует связь между детьми и родителями. Так семена огурцов связаны неразрывными нитями со взрослыми огурцами. И вот семена попадают в землю. Играет музыка. Семена ощущают добро, любовь. Семена думают — нам хорошо! Спешите к нам, родители! Присоединяйтесь к нашему празднику жизни!

— Но как быть, — не унимался скептик, — с последними исследованиями Пафнутьева, которые убедительно доказывают, что не песня, а химический состав торфа влияет на эмоциональное состояние семян? В торфе с мертвого болота они не будут счастливы! Что скажете?

— Но это уточнение, а не противоречие. Кто вы, назовитесь?

— Игорь Пафнутьев, — представился с улыбкой. Затем вышел на середину:

— Признаться, я шел сюда с целью громить и ругать, но теперь вижу, что напрасно. Евгений Викентьевич, Женя, ты наш голова! Я верю, ты всех нас накормишь! Твои огурцы это революция.

— Качать! Качать! — затюкал палкой старик.

Ооо ищущий человек, человек киноклубов, внемли царице-науке. Запитай свои вены огуречным рассолом. Напиши слово «щи» поперек майки. И от этого станешь ты боле народным. Прозвучало и повисло в общем молчании:

— Надо менять общественный строй.

— Зачем? — зло спросил молодой человек недовольной наружности. Носит кепку, пьет пиво, ему и так хорошо.

— Вопрос стоит в приобретении инвентаря. Гармошки где покупать? — это говорил старик, — Раньше были магазины художественной самодеятельности, там тебе и куклы всякие на руку, и костюмы, и музыкальные инструменты, в том числе и гитары. А вот где теперь можно гармошки купить?

— Так музыкальные магазины никто не отменял.

— Их даже стало больше! Вот на Бессарабке появился, — знающе сказала черноволосая дама. Чем красилась? Красятся и потом воронами ходят по собраниям эзотериков да литературным встречам. Андрей много таких видел.

— Вы туда заходили? Там можно купить гармошку? — стук трости на двух последних словах был уже перебором. Андрей встал и сел. И сказал девушке:

— Атмосфера накаляется. Может, выйдем прогуляемся?

Прогулялись до Политеха. Не к самому университету, и не в парк возле него, а к одноименной станции метро. Там Андрей предложил:

— Не купить ли вам пирожок?

— Благодарю! — милостиво разрешила Лена — о да, её звали Леной. И Андрей подошел к тетеньке за лотком на колесах да прищурился:

— А сертификат на торговлю у вас есть?

— Какой сертификат? — тетенька забеспокоилась.

— Может, вы тут людей травите? Завтра в газетных заголовках… — показал руками всю широту их, — Массовое отравление на КПИ.

— Да что вы! Свежие, хорошие пирожки! — и добавила шепотом: — Вот попробуйте!

Быстро достала из лотка несколько пирожков, завернула их в бумажку и сунула Андрею в руки.

— Как ты, — тихо сказала ему Лена, — умеешь обращаться с людьми.

— Я по справедливости, — ответил Андрей, — Только по справедливости.

И они перешли по подземному переходу к зоопарку. Пошли зверей глядеть. В тюрьмы зрителей не пускают, поэтому ходят в зоопарки — можно. Не тот биологический вид. Не стыдно.

Лена восхищалась:

— Как хорошо, что есть в городе такое место, куда можно привести ребенка, и он увидит сразу всех зверей, которых иначе он бы увидал только по телевизору в мультиках!

Андрей поддакивал:

— Дети уже забыли, как ежи выглядят! Не говоря уже о коровах!

— А тут все звери вместе!

— И крыша над головой у них есть, и сыты! Вот бы нам так — сидишь себе, ничего не делаешь, отдыхаешь на свежем воздухе!

Пригласил Лену к себе домой:

— Познакомлю с человеком интереснейшим!

— А кто он?

— Наш гость.

Маршруткой на Краснозвездный, у пруда камышового вышли, и на крутую гору, там где Болсуновы живут. А осень, а катятся орехи по асфальту.

— Всем привет! Это Лена.

Болсунов-старший вокруг павианом скачет, Болсунова-мама улыбается да глаза вскидывает, сам Андрей гостье кляссер с марками показывает, доставшийся от дедушки — дедушка кстати тут же и похоронен, в палисаднике:

— А хочешь покажу его могилу?

— Нет спасибо!

Между тем собираются гости, и готовится там, внизу, подвальный житель Чомин. Сегодня он скажет новое слово.

— Никогда не слышала о таком Чомине, — признается Лена.

— А истина, Леночка, она только для избранных, она не для всех, — говорит старший Болсунов.

И тихо так, девушка шепчет Андрею:

— Значит, я тоже эта избранная!

Умолкли беседы праздные, на середину комнаты явился он — Чомин — уважительными взглядами сопровождаемый. Длинные, но жидкие волосы его, стянутые на лбу узкой повязкой, холщовая рубаха с широкими рукавами, придавали Чомину вид русича, только что сошедшего с ладьи на берег, готового пить квасы и под гусельное бренчание сказывать быль.

Выщупал глазами молодого, патлатого художника Хлебова и сообщил:

— Слово «западня» произошло от слова Запад.

— Видишь, как метко? — обратился Андрей к Лене.

Хлебов запыжился — возразить ли Чомину, поддержать ли, но мудрец уже переключил внимание и обратился ко всем, упирая на «то»:

— Сейчас наступило то самое время, то самое время… Лучшие силы отечества должны сплотиться и быть брошены на борьбу. Уже нет времени на мелочные дрязги…

— Сплотимся! — воскликнул кто-то.

— Потапова в президенты! — звонко крикнула Лена.

И что? И стали писать открытое письмо в газету. С поддержкой. Кому письмо? Самому Потапову. Народ хочет вас видеть своим правителем. Представителем. Чаяний выразителем. Демократ вы наш и надежда. Разведите огурцы да накормите страну. А после огурцов и за картоху можно будет взяться. Интеллигенция подключится.

Чомин:

— Делайте копии! Не в один печатный орган, но в разные! Газеты — колокола! Народ бьет в колокола! Народ хочет Потапова президентом.

— Знаково! — крикнул человек с пепельной бородкой, — Знаково! Что первый голос подали именно мы!

Никто из присутствующих его не знал. Он был приглашен отсутствующими. Поправив пальцем очки на носу, подытожил:

— Не зря я сюда пришел. Готов написать копию.

— Не забывайте! — гремел Чомин, — На каждой копии все подписываемся! Наши голоса будут первыми… Однако не последними… Но мало газет, мало звона! Пусть каждый пойдет по соседям… Объяснит, уверит… Потапова в президенты!

Все стали поднимать кверху кулаки и повторять:

— Потапова в президенты! Потапова в президенты!

Андрей весело сказал Лене:

— Видишь, какая каша тут заварилась!

— И это всё я. Я ведь первая сказала — Потапова в президенты.

Позади возник интеллигент с длинными черными волосами:

— Девушка, не забудем!

Гости не расходились до рассвета. Андрей распечатал на принтере агитационные объявления. Расклеивали их ночью по заборам близлежащих улиц. Доватора, Кустанайская, Гвардейская. Вернулись уставшие, измазанные клеем, чтобы попрощаться с Болсуновыми. Старший пожимал руку и тихо благодарил:

— Спасибо! Вместе мы делаем настоящее дело! Стоит и рискнуть. Никому не говорите, чем занимались этой ночью. Транспорт еще не ходит. Я вызову вам такси. Придумайте легенду для своих родных или расскажите им правду, если доверяете.

Андрей и Лена тоже бродили по темным, узким, местами в брусчатке улочкам и клеили объявления на столбах. Это так романтично. Из облаков Луна была свидетельницей. Хотели поднять решетку, куда стекали сточные воды, и спрятаться, и поутру — глас, глас совести из ниоткуда, из самой души, призывал бы идущих на работу — Потапова в президенты! Не поддалась решетка.

Позже, Чомин в подвале шептал, водя ладонью над пламенем свечи:

— Нужно, чтобы думали — из сердца народа. А так оно и есть. Мы сердце народа. Мы.

Сява видел такие перчатки у дворника. Белые резиновые с красными пальцами, будто под ковш бульдозера попали. И тоже такие захотелось. Взял у бати деньги и купил.

Листопад начался, пора небу линять. Линять небу, линять Сяве. Директора уже ищут. Ноги в руки, рюкзак да саперную лопатку. Удались в лес и рой землянку. Отец поможет. Умеет, приходилось. Тяжелая штука жизнь.

Будут со школы приходить — придется отвечать — а где сын? В санатории-профилактории, проходит курс лечения, дышит солью. Надо документальное подтверждение. Николай нацепил на нос очки, пишет справку, точечками фломастером рисует штамп. Правдоподобно всё нелепое.

Сява в перчатках с красными пальцами прощается с городом. Стоит на пороге, рюкзак за плечами, больше самого. Облокотил об себя гитару в чехле. А ничего, уходят же люди в леса, в жизнь дикую, начинают стирать белье в курином помете, косят крапиву на салат, ищут воду лозой — где наклонилась лоза, там источник, копай!

— Прощай сын! — губы у Николая дрожат.

— А ты!

— А я тут! — в бигудях и халате.

— Иди со мной, надо же посмотреть, где спрячусь — еду будешь носить.

— Куда мне в лес? Там волки!

— Отпугну — с нами рок!

— Рок? — Николай злится, — Почему не вок? Почему не музыка бедных кварталов Нового Орлеана?

— Параша твой вок! — еле сдерживается, чтоб молнией не расчехлить гитару, — Нет брат, оденься и пойдешь со мной! Еду будешь носить! Иначе вернусь и покажу такой запил, что стены никто не отмоет!

Место выбрали между грунтовой дорогой и поляной, в рыжем песке среди молодых сосенок. Неподалеку — собачья площадка с дощатым бумом и прочими преградами. И тихо, и не самая глушь. Выкопали яму — Сява больше глядел, а Николай больше рыл. Вышла широкая могила. Положили брёвна сверху поперек. Искали их долго, до темноты. Ветки толстые тоже сгодились. На брёвна настелили пару рулонов битума. Николай купил его на базаре, расплатившись нарезанной бумагой. Гипноз — штука страшная.

Покрыли это всё травой, набросали хвороста и даже мусора. Остался виден проход в одной части ямы. Сява закипятился:

— Что я, жопой буду его закрывать, как поплавок?

— Что-нибудь придумаем… Сейчас придумаем… — Николай теребил подбородок.

Очевидно, требовались дверные петли, а также к чему их крепить, и сама дверца — и эта конструкция показалась Николаю сложной. Он упал, дергался, бил сжатыми кулаками окрест себя и сквозь зубы стиснутые хрипел:

— Нужно архитектора Иванова! Проектные чертежи. Как. Всё. Устроено! Пойду искать Чучу. Наставит!

Когда прошло, решили так. Сява остается ночевать тут в яме. А Николай отправляется на поиски Чучи. Вот уже когда припекло, нельзя отступать.

В советское время на улицах стояли киоски для справки. Сидит в окошке такая тетя. Как мудрая сова или прозорливица. Всё знает. Адрес профессора Чучи, пожалуйста. Оплатите три копейки за услуги. Получите адресок.

Профессор Чуча, Тимофей Кириллович. Конечно. Нетипичный ученый, живет в обычной хрущовке. Другие вот, возле Оперного театра, в квартирах с такими высокими потолками, что на самолете летать можно — ну, Гастелло бы точно смог. А Чуча — не такой, он простой труженик, ему для труда только и нужно, что маленькая комнатка — кабинет. Не будет комнатки — да где угодно, лишь бы перо скрипело. Свою, работу, монографию, держать не на пыльных антресолях, а всегда, при себе, под рукой, под полой затертого пиджака! Исписать сотни карандашей! Перевести десятки одноразовых шариковых ручек. Стертые до нуля резинки. И формулы, формулы, формулы.

Так трудится настоящий ученый. Вот у него кухня, ночная, бумаги и очень сладкий горячий чай. Кипит — мысль, хочется бежать в библиотеку, да поздно уже! Есть энтузиасты-ученые, но нет таких энтузиастов среди библиотекарей, чтобы в волнении круглые сутки ожидали на рабочем месте, когда в любое время явится с горящими глазами — пытливого ума студент, уставший кандидат наук, озаренный сединой мудрости профессор. Давать знания — почетно! Отчего нет библиотекарей круглосуточных? Много не надо — столик поставьте, нехитрая еда, плед, заряженное солью ружье, полставки сторожа. Но — умение вникать в суть запроса, знание книжных полок.

Главная научная библиотека в Киеве находится в здании, куда встряла летающая тарелка. Все параноики понимают, что она когда-нибудь закрутится, освободится и взлетит — и что при этом может пол-города рвануть. Инопланетная технология! Декоративный элемент. Бабушке рассказывайте.

А поодаль озеро темнеет. Озеро Глинка. С одной стороны его холм высоким берегом обнимает, с другой — небольшой парк и трасса. И когда в пятиэтажном доме на холму том гаснет последнее окно, наверное из озера могут выходить.

Десять лет назад Николай устроился в библиотеку сторожем. И что? Не выдержал. Стоял ночами напролет у стеклянной двери, сцепив так челюсти, что зубы ныли. Усматривал смутные тела там, вдали. Через дорогу. И в мрачном подземном переходе. И в скверике с памятником чекистам, напротив.

Могло быть так — профессор Чуча случайно встретился бы с Николаем в библиотеке. Возрождение старой дружбы.

— Простите, вы… — щелкает пальцами, стараясь припомнить.

— Николай Савченко, ваш бывший студент! Помните, разговоры про музыку?

— Конечно, как забыть умного собеседника.

С этой целью Николай туда и пошел работать. Кто знал, что рядом озеро?! Где вода ночью плещется. Как же найти Чучу теперь? Если сын — резвые ноги — и то не смог. Николай отправился на почту по улице Шолом Алейхема. Почта — это запах сургуча, темная оберточная бумага и справочники. Можно купить справочник или хотя бы взять его полистать, схватить да прочь бегом, а дома, в спокойной обстановке, найти адреса всех институтов Киева. Обойти — да, как ранее духовные люди накладывали на себя обет и совершали длительные паломничества, так здесь, он, Николай, должен обойти все высшие учебные учреждение, и под теми или иными предлогами заполучить списки профессуры.

Среди них Чуча. А если он уже на пенсии? Нет, такие люди продолжают работать до самой смерти. Их любят студенты, ходят за кумиром вереницами по саду или скверу, где кумир прогуливается в перерывах между парами, а также после работы, ибо он вдов и одинок.

Скорее всего, Чучу можно найти на компьютерных курсах. Он пойдет туда осваивать современные технологии. Поэтому — Николай — спеши на улицу Рогнединскую, дом такой-то, на первом этаже, обратись к тетеньке, которая чуть тебя моложе:

— Я хочу записаться к вам на курсы.

— Какие именно? Вот у нас есть «оператор ПК», «графический дизайн»…

— Оператор ПК! Правда, я и так уже хакер, но хочу, так сказать, немного подтянуться…

— Деньги в кассу!

— А можно скидочку? Я контуженный. У меня есть орден, я спасал высших лиц государства. Вот кортеж едет по улице. Я иду и ничего не подозреваю. Вдруг — диверсия! Вышибает канализационные люки. Я ударом кулака — бывший самбист, сами понимаете, какая у меня реакция — гашу вниз! Гашу вниз! Люк, который мог бы попасть в кортеж, в самый главный лимузин — меняет траекторию. По трагическому стечению обстоятельств — мне в голову. Травма, несовместимая с жизнью — так мне сказали потом врачи. Доктор Стрельченко. Моя неразделенная любовь…

И в компьютерном классе, где за окнами будут падать осенние листья, он встретит знакомый, носорожий взгляд из-за роговых очков. Профессор Чуча, вполоборота от дисплея, на котором уже набраны ученые формулы. Старик хорошо освоил технику!

— На пятерку.

— На пятерку.

Случайно Николай купит газету. Зимой. Репортаж о клубе моржей с групповым фото. Среди моржей, в широких трусах, стоит Чуча, хмурый, несколько дряблый, но еще крепкий. Ни улыбки. Как врос в заснеженную плоскость льда, на котором стоят моржи. От холода ли, или проявляется цельность натуры?

Звонок в редакцию.

— Здравствуйте, я Николай Савченко, врач-ревматолог. В пятничном номере был материал про моржей. Да. Хотелось бы встретиться с одним из них. Профессор Чуча. Зачем? Чтобы обменяться научными сведениями. Я работаю над проблемой излечения ревматоидных болей при помощи моржевания. Дайте мне пожалуйста телефон того журналиста, который написал статью. Так, Федотов? Записываю… Подождите… А на случай, если у него будет всё время занято, дайте пожалуйста его домашний адрес. Редакционный? Нет, вдруг он заболеет. Давайте домашний. Я нанесу ему визит. Тут понимаете, какое дело — профессор Чуча наработал уникальный материал и готов дать мне данные, но я потерял его контакты. И это взаимно, он тоже мои потерял.

Чучу не найти, где ты, Чуча? Ничего, мы не сдадимся. Составим правильный проект землянки сами. Книжек подчитаем и составим. Надо записаться в библиотеку. Алло-алло, к вам сегодня можно? Беру с собой паспорт и плавки.

Дворец для творца! Творец из дворца! Сява, у тебя будет мировая землянка. Мир, добро, министр финансов.

Как по осени во лесе бегуны-бегуны! Как по мухомору-деду грибники-грибники! Начинай чемпионат.

Бегунов привезли в микроавтобусах. До этого милиция ездила по грунтовым дорогам и зорко глядела, не прячется ли кто за стволами сосен да берез. Жизни бегунов постоянно грозит опасность. Поэтому они всё время бегают. Быстрее бежишь — труднее в тебя попасть. Даже снайпер не попадает в бегущую цель. Снайперы любят стрелять в стоящих, сидящих, на худой конец в тех, кто только вышел из машины и размышляет перед входом в банк или здание суда.

Когда с берез посыпались желтые листья, лес наводнился бегунами любителями и профессионалами. Любители были зрелого и пожилого возраста и перемещались в одиночку, вооруженные газовыми баллончиками и электрошокерами. А профессионалы бегали группами и громко топали. Сява предпочитал нападать на одиночек. Спички закончились, или батарейки сели — не покидать же лес. А вдоль дорог были траншеи, еще со времен войны остались. Сява там прятался, припав ко дну, и слушал. Когда бегун пробегал мимо, Сява выскакивал позади него и бил по голове гитарой, а потом затаскивал в траншею. Однажды решил осилить сразу троих — все длинные, в спортивных костюмах, вполне могли ему накостылять, но Сява справился.

На выходные приезжали машины, оттуда вылезали люди с топорами, мангалами, начинали жарить шашлыки. Среди каждой компании всегда находился мастеровитый мужчина, который всем заведовал, умел всё готовить. Он-то обычно, отправившись в чащу за сучьями, и становился первой жертвой Сявы. Сява хорошо скрывался в папоротнике. Когда мужчина с топором был обезврежен — лежал с разбитой головой — Сява бежал к автомобилю или нескольким и начинал крушение. Погрузив трупы в помятые машины, потом отгонял их к затерянной среди леса, пригородной Быковне, в песчаный яр около пожарной каланчи.

Иногда в лесу, тоже на машинах, уединялись любовники — их, занятых делом, мочить было проще всего. Кроме того, они всегда брали с собой конфеты. Когда Сява хотел сладкого, то охотился на любовников.

Каждый день в лесу пропадало несколько человек. Сява ждал, что нагрянет милиция. Но милиция боролась со старушками около станций метро. Старушки немало подрывали экономику страны — продавали носки и раздавали котят.

Так вот, появилась милиция разве что перед большим забегом. Сразу все местные дяди, которые по кустам прячутся, плащевые дяди, еще глубже в кусты запрятались и глазами оттуда наружу, а кое-кто вышел и будто не при чем, так, в одиночестве прогуливается, нагнетая задумчивость. Три веселых наркомана милицейскому фургону ручками помахали. Четыре пацанчика с пневматами даже внимания не обратили — как стреляли в мишень на сосне, так и продолжили. Обеспечив безопасность, милиция скрылась.

А устроители забега начали опутывать деревья полосатыми лентами. Наводили по воздуху дороги. И когда пронумерованных бегунов привезли, те стали бегать по этим дорогам. Сява к отставшим, рядом пристроился, вроде как тоже бегун-любитель, решил пообщаться с коллегами. Топает и спрашивает:

— Какая дыхательная система? Кто у вас тренер?

А ему не отвечают! Ну разозился парень, на спину к одному прыгнул, за одежду схватил, повалил и проснулся, а было вокруг темно и неясно, ночь или день, потому что в землянке всегда так таинственно и непонятно.

Сява люк отворил и увидал над собой, среди веток, луну, белую и яркую. Ломал сучья сумасшедший грибник, жадный, пожелавший прийти раньше всех. Сява тихо затворился. В голову лезли мелодии. И стихи.

За три дня до Нового года. Снег посыпался. Валил с вечера по ночь, а утром лес стал другим. Не узнать. Под тяжестью намокшего снега, одни сосны повалились, с других отломились ветки. И стал не лес, а бурелом. Всё одинаковое, мельтешит в глазах. Хвойная рвань, рыжая коры ломь и снег. И больше ничего.

Иван Пронов, крепкий такой дядя, глядел на лес из окна. Обычный панельный длинный дом напротив леса, через улицу. Тут живет Иван Пронов с женой Любой и сыном Юрой. У Юры веснушки, а у Ивана и Любы нет — вот эта загадка иногда беспокоит Пронова. А сейчас его другое занимает:

— Юрка, бери ножи, сейчас пойдем. Видишь, там уже люди? Сволочи.

Всё нутро заиграло. Как бы успеть, а то ведь обходят! У сгорбившихся от снегу сосен деловито работали местные жители. Пилили ветки с опустившихся верхушек. Юрка тоже в окно поглядел:

— Вон как наломало! Пособираем!

— Говорю, ножи бери! Собирать не будем! Нарежем свежак.

И пошел одевать куртку.

Но свежак уже было кому резать. Поэтому отец с сыном решили углубиться в лес.

— Пусть тут ковыряются, мы лучше найдем. Там глубже больше!

— Ага.

Ага так ага. А идти трудно, снег выше колен, даже собачники еще путь не проторили. Но Проновы смело шагают, след в след. Пронова-старшего пусти в космос без скафандра — только поежится, потом осмотрится цепким взглядом и спросит — где что урвать? И младший таким будет.

— Вон те! — указал рукой на стену гнутых сосен. Кажется, деревья натужились и постоянно, уже много часов вели борьбу в точке перелома. Чудовищная сила была скрыта там.

А на следующее утро в лесу, пробивая корку снега кирзовыми сапогами, таранил сугробы Боря. Здоровяк. Штаны спортивные, кожанка, на голове шапка деда Мороза, красная, как рожа самого Бори. И глазами-то он выискивает, и нюхом-то он вычуивает. Лесников сейчас днем с огнем не сыщешь. А елки вот они стоят, бесхозные. И чудится Боре, что не снег под ногами хрустит, а денежные бумажки. Топор под полой припасен, бечевы моток в кармане. Осилим штуки три? Осилим. А четыре? Как получится.

Вспотел лоб под шапкою, слиплись там волосы. Тяжко идти. И одинаковое всё. Боря приметил неуклюжую, наверное вчерашнюю тропку и свернул на неё, чтобы легче было. Сверху, с веток то и дело срывались шапки снегу, грозя не только попасть за шиворот, но и ощутимо дать по голове.

Тропка превратилась в площадку беспорядочно потревоженного снега. В рыжих пятнах. Два темных горба лежало с правой стороны, присыпанные. У Бори застучало в ушах, голове стало еще жарче. Он несильно толкнул один горб ногой — скорее чтобы струсить снег, а не ощутить, что там. А позади Бори, возник Сява, заиндевевший, со струной в руках.

Лей клей в сапоги, как застынет — так носи. Делай ноги. Бегут кони.

— Шон-шон, капюшон. Кушай овощ корнишон, — на лесной полянке, под скрип сосен, под шелест щепотей снега, на полубелом бревне, сидит Сява, настраивает гитару. Инструмент всегда должен быть готов к концерту. Гитара это оружие музыканта. В час ночи тебя разбудят и позовут играть в клуб, дом культуры или просто на квартире. Ты должен вложить пальцы в рот, растянуть его в улыбке и ответить — сейчас буду, спасибо, что пригласили.

— Гитара строй держит? — спросят тебя друзья.

— Всегда держит, с моей помощью.

Дядя Кабультук, помоги, камертон изо льда сотвори. Полторы сосульки на двоих, иначе жрать пустой снег, как собака бездомная. Ходил по лесу, собирал сосульки, где видел. Одна заменяет стакан воды. Пить из ручья больно. Потом горло болело три дня. Жар, а градусника нету. Опасность для жизни.

Сунул сосульки в сугроб и лежат там. Захотел пить — взял съел. В ручье пусть те пьют, кого там видно следы. Волки есть? Черная вода в овальной проталине. Сережки березовые. Дятел шапочный — ток, ток, ток. Ты кто? Дятел.

С каждого по варежке. Зимнее слово крепче летнего, зимний поцелуй жарче весеннего. Собирай варежки с трупов. Натягивая струну на гриф, пальцы при морозе сначала белеют, затем краснеют от прилива туда крови, и немного опухают. Дайте погреть руки на ядре Земли!

Сява достает из кармана — справочник аккордов. Ну-ка, разучи пару новых! Жок-жок, пирожок. Что растет на елке? Шишки да иголки.

После полуночи, на Новый год, Сява свернулся клубнем в землянке. Грезилось, что напал на пьяного Деда Мороза, нарядился сказочным стариком и всю ночь работал на счастье, на добро. На счастье, на добро. На счастье, на добро.

А можно спятить так. Медведь в берлоге спит. Сява не спит, но просто сидит в темноте и мыслит. Возвращение к людям? Рановато. Правоохранительные органы только и ждут. Батя под наблюдением, это стало ясно давно. Поэтому оставляет еду на поляне, в условленном месте, в норе средь валежника, покрытого сугробом. А Сява в случайное время наведывается туда. Забирает провиант и туалетную бумагу. Иногда — новые батарейки к фонарику. Бегунов с плейерами нет, а лыжники музон на слушают.

Даже если менты… Они не будут ждать круглые сутки. Сява подходит к тайнику задом наперед, чтобы казалось, будто он приходит отсюда. А вообще следы его ведут от плотной тропы, где неясно, кто ходил. Она — сплошной наст.

Ночами Сява спал, днем бродил. Или наоборот. Без разницы. Иногда ему казалось, что белый день, с белым тучным небом — это ночь. А ночь — темный сумрачный день. Потом он понял, что во времени можно ориентироваться по лыжникам. Они ночью не бегают. А как же часы? Счастливые часов не наблюдают, зачем Сяве часы?

— Поживи немного без времени, — сказал ему папа.

Так и делает. Чуток человеческого счастья.

Лыжников становилось всё меньше. Сява складывал их лыжи и палки на секретной свалке, которую обнаружил случайно, провалившись в яму, покрытую линолеумом. Сверху был, конечно, снег.

Когда в лесу действительно появилась милиция — ходили парами, в сугробах шарили — Сява нарочно бегал по главной тропе, изображая молодого спортсмена. Милиционеры подзывали его, опрашивали, не видал ли он чего подозрительного, и предупреждали — тут орудует маньяк.

Очень просто сбить настройку. Как шишкой снег с ветки. Как снежком шапку с головы. Как ледяшкой гонор с морды. У Сявы было радио, на батарейках — ходил по лесу и слушал. Крути колесико, находи волну по вкусу!

Один раз, в метровом диапазоне, обнаружил таинственный сигнал. Пи-пи-пи, пи-пи, пииииии. И он повторялся. Сява решил, что это азбука Морзе, и что в лесу где-то в берлоге сидит разведчик, иностранный шпион, и передает секретные сведения. Или свои координаты. Мол, заберите меня отсюда. Должен прилететь военный десантный вертолет, спустить лестницу и забрать шпиона с собой.

Ночью к Сяве пришла другая идея. Это маячок пришельцев. Что за маячок, сам толком не понял, но что это именно маячок — был уверен. Сто пудов!

Пока не истлели на Сяве носки, надо тайну разгадать. Иначе страшно! Кто пи-пи передает? С какой целью? Страшно стало Сяве спать. Думалось — вот рядом в километре, или даже тут, под боком, за упавшей березой, тоже кто-то прячется под землей и передает, передает. Ну или в случае маячка. Однажды озарится всё неземным светом и над тишиной скрипящих сосен с гулом повиснет оно, круглое тело с пришельцами внутри, и начнется самый настоящий захват Земли. С окраины, конечно. Кто же полезет в самый центр? Вначале они поработят спальные районы. Перед рассветом. Когда еще не ездят мусорные машины. Пришельцы поедут вместо них, на диковинных транспортных средствах. И включат звуковое оружие, неслышным ревом убивая население. Ты спишь, а у тебя мозги закипают. Так и будет. Сява знает.

Он провидец — однажды ему внутренний голос четко сказал:

— Завтра бублики подорожают.

И подорожали в том магазине, где Сява покупал. Было столько, стало столько. Сява рассказал об этом папе, и тот решил:

— Это пророчество.

И вообще умилился:

— Я вообще знаю, ты у меня паранормал. Развивай и дальше экстрасенсорику!

— Постараюсь!

В берлоге у Сявы всегда темно, даже днем. Можно лежать как тот Лилли в танке с водой. Выход сознания за пределы. Кончился запас чаю. Сахар, шишка, кипяток — делаем большой глоток. Очень вкусно, можно пить. Шишек много. Будем жить!

Он видел воронов в лесу, огромных, как орлов. Схватят и унесут тебя в гнездо на вершине сосны. Сява боялся этих орлов и закапывался в снег, едва заслышав карканье. Он уже научился закапываться быстро и лежать не дыша, не шевелясь — со стороны казалось, будто не человек в снегу, а простое бревно.

Между тем у его отца появился план спасения экономики страны. И он даже написал его в толстой, общей тетради, озаглавив «Затянем туже пояса». Каждый дееспособный житель страны надевал пояс и затягивал его потуже. Таким образом, желудок мог уместить меньше. Меньше потребление — меньше расходы. Да, вначале трудно, надо привыкнуть.

— Но экономический эффект! — восклицал Николай, приставая к соседям у входа в парадное. А те стояли и говорили:

— Потапова в президенты, да, надо поддержать. Человек из народа. Знает беды.

Человек из народа выступал всё больше — в клубах, дворцах культуры, даже в супермаркетах. О планах своих выражался прямой наводкой:

— Если поддержите, баллотируюсь! Что остается?

По всей стране открывались школы его последователей. Выпускались и ходили по рукам сборнички особых песен для лучшего роста огурцов.

Ударили морозы. Николай Савченко особо остро ощутил одиночество — четыре слова на «о» подряд, с ума сойти! И решил познакомиться по сети. Отправился в интернет-кафе неподалеку. Внутри пахло носками и сигаретами. Николай был в таком заведении впервые, но знал, что есть такой человек — администратор. Высмотрев похожего, обратился:

— Я опытный пользователь! Качать-не-перекачать! Качаю больше, качаю быстро.

— Платите и качайте, сколько хочется, — ответил админ. Постоянно находясь в удушливой атмосфере и полумраке, он выглядел очень нездорово. Будто жизнь в нем поддерживается лишь благодаря распитию донорской крови.

Под руководством админа Николай вышел на сайт знакомств и отыскал себе избранницу по имени Маша. Вот что он набрал ей одним пальцем, шевеля губами и ошибаясь:

А завтра позвонил какой-то шутник и сказал искаженным басом, едва удерживая смех:

— Васю можно?

— Я Вася, — Николай ответил, — У меня для вас уже лежит пакет.

На той стороне провода несколько секунд обдумывали и спросили:

— А когда и где можно забрать?

— У входа в Сырецкий парк, например часам к четырем.

— Отлично. Как вас можно узнать?

И Николай потом весь день хохотал до пяти, представляя себе, как незнакомец отправился в Сырецкий парк, ждал-ждал пакета, а потом понял, что его обманули.

В пять Николаю снова позвонили:

— Ну ты, умным себя считаешь? Я твой адрес вычислю по базе, жди гостей.

В девять вечера, стук в дверь, будто ногами. Николай открывает, на пороге — человек, в пуховике и шапке, вроде бы здоровенный, а борода у него рыжая и явно приклеенная. Сходу басит:

— Ты жлоб моего сынка обманул?

— Я понимаю, вы хотите выяснить отношения, — сухо говорит Николай, — Давайте пройдем. Я напою вас чаем.

Гость заходит, Николай изображает собаку, принесшую тапочки — чуть хвостом не виляет. Гость тапочки отметает:

— Я так. У меня ноги чистые.

Савченко до этого только прикрыл дверь, а сейчас нарочито запирает на все замки, засов, цепочку.

— Это ты зачем? — спрашивает гость хмуро.

— Привычка. Знаете, мой дом — моя крепость. Идемте в кухню.

Жестом пропускает вперед. Гость идет, Николай кидается на него со спины. Полтора часа спустя размышляет. Часть в холодильник, на будущее, часть можно приготовить и отнести сыну в лес. А если этого, с фальшивой бородой, хватятся и начнут искать именно у Савенко? А как вычислят? А очень просто — узнают на АТС последние звонки. Хорошо, пусть приходят, что такого? Николаю позвонил злостный телефонный хулиган. На том дело и кончилось. Откуда Николаю знать, куда хулиган потом отправился? Может к друзьям своим, наркоманам. А что это у вас в холодильнике? Свинина. Нельзя мясо в холодильнике держать? Вы бы лучше настоящих преступников ловили, а не отвлекали честных граждан от — я, между прочим, тоже в органах служу, но я заговорился, это вас не касается. Вы бы может в других условиях мне честь отдавали. А пока можете просто — под козырек, извините, ошибочка вышла.

Но отправился на стихийный базарчик, продал под видом телятины. От греха подальше.

Снег уже весенний, большой, сразу тает, много сыплет на асфальт, черное и белое. Но снова ударил мороз.

Нет денег. Николай Савченко удивленно смотрит в открытый рот кошелька. Как так?

— Банкрот! — говорит продавщице в окошке. Хлебный ларек, примыкающий к базару. Только тут свежий хлеб, лучший хлеб. Очередь волнуется:

— Да проходите!

— Не дадите ли в кредит? — как птица, Николай склоняет голову набок.

— Следующий пожалуйста, — выглядывает со своего места, кто там. Николай ладонью по стойке!

— Перчаточки-то наденьте! Одними и теми же руками и хлеб, и деньги. Да вы тут всех перезаражаете… Сифилисом.

Такой он человек, что заводится с пол-оборота. Сам же потом и страдает за правду. У человека обостренное чувство справедливости. По ледяной корке, взрытой солью, каблуками сопротивлялся. Кулаки перед собой держал окровавленные. Тетеньку за разбитым стеклом так и не достал — она вжалась там в глубине, у двери, и кричала — ой спасите!

Потом милиция его увозила — а потом сдали на руки шизовозке, особой машине из психиатрической больницы. Савченко испытывал их эрудицию:

— Потерял я рукавицу!

Повторял и повторял, пока один санитар не прошептал:

— Увезли его в больницу…

— Вы знаете, — сказал Николай ему, — Вы единственный умный человек, которого я встретил сегодня. Отпустите меня!

— Я не имею права, — ответил санитар. Ну такой здоровый человек, сидит напротив. Как не прервать эту умеренность?

— Бью челом!

Савченко резко подался вперед вклеил его головой в лицо. Санитар скорчился, прижал руки к лицу — между пальцами потекла кровь. Николай спросил спокойно:

— Не правда ли, я излучаю флюиды добра?

Покуда ехали дальше, мысль работала финансово.

За какие деньги жили Николай и Сява? История фантастическая. Раз в четыре года на спине у Николая появлялся особенный нарыв, гной из коего был способен врачевать подобно пчелиному яду, только в тысячу раз сильнее. Этот гной, нацеженный в наперсток, по баснословной цене покупался сообществом больных высокопоставленных людей. Поддерживая в себе жизнь, они могли дальше трудиться во благо обществу.

Конечно, сначала Николай не думал ничего продавать. Когда началось это благословение, больше похожее на проклятие, он был молод и плохо знаком с человеческой черствостью, ленью. В местной поликлинике баночку — да, в те годы счет шел еще на банки — удивительное лекарство принять отказались. Николай решил не сдаваться и пошел в Академию наук — я хочу спасти человечество, примите меня немедленно! В этой банке — биологически-активное вещество, способное заживлять раны и сращивать кости. А такаже оно способствует долголетию.

Но был и другой источник доходов. Голосу дикой утки — кряквы — подражать чрезвычайно трудно. Николай овладел этим мастерски и в охотничий сезон отправлялся на болота, где бродил в камышах, крякая и подставляя горб под выстрелы. В спину он делал себе особые уколы и вырос горб. Хоть нож туда всади — больно не будет.

Так собирал Николай с охотников мзду, обещая не доводить дело до суда. Дробь же добывалась с помощью магнита и шла на выплавку грузков, продаваемых после дяде Мише, что торговал на базаре рыбаков — Бухаре, у подножия мохнатого деревьями холма подле станции метро Днепр.

В основном же Савченко добывали деньги продажей меда и пчелиного яду от Николаиного дяди Михаила, который сидел безвылазно на пасеке в Полтавской области. Сява гостил пару раз у этого грузного мужчины, даже в доме носящего шляпу с сетчатой вуалью, перчатки и прорезиненный плащ.

Николай работал и фотографом. Как-то его попросили красиво снять пиццу для рекламы. С пиццерией, которая заказывала рекламу, он договорился о доставке на дом — мол, там у него студия, удобнее будет снять.

Привезли шесть коробок отменной горячей пиццы. Николай открыл, сделал несколько снимков и понял — не фотогеничный продукт. Поэтому он решил смастерить такую пиццу, которая бы выглядела хорошо. Сходил в магазин, купил несколько круглых коржей. Затем поел салата из помидоров и сыра и сунул два пальца в рот.

Серое вещество напрягай и будут деньги. А во время Перестройки и гласности то штаны на продажу варил, то сам одевал брюки поуже и отправлялся в частный сектор. Стучится в калитки, когда хозяин или хозяйка подходит, Николай спрашивает — хотите секса? Ему отвечают — нет, или грубо посылают. Тогда он прокрадется ночью за ограду, в сарайчик сортира, и кидает в дырку пару пачек дрожжей. А наутро хозяева бегают по огороду и руки заламывают.

Кабинет, белая решетка на окне бросает квадратами тень на стол. Несколько папок с бумагами. Психиатр годам ближе к сорока, холеный, крепкий — наверное в уличной драке наклепает двум хулиганам из трех — третий сам убежит. Сидит, ручки сложил. А напротив него — Николай.

— Тут ваша карточка из диспенсера пришла, — говорит Борис Иванович. Так психиатра зовут.

— В ней нет ничего для меня нового, — улыбается Савченко. И вдруг спрашивает, подавшись вперед:

— У вас тут макароны по-флотски дают?

— Нет, а…

— Как врач врачу я вам скажу, что только при здоровом питании пациент будет здоров и счастлив.

А между тем сейчас самый сезон идти на мрачную гору, на улицу — кажется Патриса Лумумбы — под шмотовый склад-магазин близ винного завода, и продавать теплые куртки польской системы «Пухонат». Достаточно дернуть за веревочку, и под действием сжатого воздуха капюшон наденется на голову сам по себе, а манжеты и низ куртки затянутся.

— Полный «Пухонат»! Как говорим мы, продавцы.

Семья — супруги и дочка-школьница, пришли сюда отовариться, приобрести зимнюю одежду. Николай, вьется у входа:

— Вижу, обносились, но накопили деньжат — ничего! Обуем-оденем! — излучает счастье.

— А вам что нужно? — это супруг, охраняет покой супруги.

— О! Строго!

Николай встряхивает большой сумкой, подмигивает и быстро говорит заговорщицки:

— Куртки системы «Пухонат»! Елки-палки, за смешную цену!

Борис Иванович в своем кабинете пальцы сплел между собой и слушает, хозяин. Николай живо спрашивает:

— А давайте вашу эрудицию проверим! Хау мэни копэкс ду ю хэв?

— Я хэв ноу мани, ай эм пур доктор, — смеется Борис Иванович.

— А взятки? — удивляется Николай, — А наркотиками приторговываете?

И заметил, как правое веко собеседника напряглось. Николай сразу, чтобы не рыпался:

— Придется значит мне пропуск наружу прописать, или что там у вас. Я сам медик, но уже не помню. А не пропишете, так я к главному врачу жаааалобу, — и провел ребром ладони по листу бумаги на столе.

Профессор Михульский на тропе войны. Распахивает дверь, входит. Большой, шире санитаров, что рядом с ним. Проверяет отделение. Борис Иванович привстает немного, чтобы не выглядело подобострастием. Но и дань уважения.

— Новый гость нашего учреждения? — спрашивает профессор, — Буйный?

Это он к Николаю. Тот смеется:

— Буйный… Если не кормить.

Профессор — к доктору:

— Он же совершенно нормальный, зачем вы его задерживаете? Где его история болезни?

Борис Иванович протягивает:

— Вот. Хронический клиент.

— Так. Как он к нам попал?

— Драка где-то. Потом сопротивлялся санитарам, сломал одному нос.

— Ой, я не знал! — протянул Николай и свел брови, — Машина дернулась, я не удержался и головой в него ударился. Так что, нос таки сломан?

Профессор почесал свой нос:

— Да, история неприятная, но это больше, мне кажется, хулиганство.

Борис Иванович вспылил:

— Он сейчас просто придуривается нормальным!

— Что значит «придуривается»? Это непрофессионально, — сурово сказал Михульский. В это время Николай, глядя вперед, в самое сердце правды, процедил:

— Коррупция.

— Где? — спросил профессор.

— Не далее как десять минут назад вот этот, — указал на Бориса Ивановича, — с позволения сказать, лекарь человеческих душ, забыл про самую святую в своей жизни клятву, клятву Гиппократа, и вымогал у меня взятку.

Борис Иванович рассмеялся, но профессор возразил:

— Чему вы собственно смеетесь? Может быть, я должен прислушаться к словам этого человека… Простите, — повернулся к Николаю, — как вас по-батюшке?

Николай вздохнул, положил руки на стол:

— Ну что, пожалуй я открою карты. Майор милиции Гумский, Иван Ильич, отдел по борьбе с наркотиками.

— Вот как?! — Борис Иванович поднял брови.

— Здесь, — Николай усилил голос, — в этой больнице, мною расследуется схема оборота наркотических веществ в большом масштабе. Схема включает в себя выписывание психотропных средств больным, вступившим в преступный сговор с Борисом Ивановичем, да, с вами, и не улыбайтесь, с последующей передачей этих средств больными дальше по цепочке распространения. Я ничего не упустил, Борис Иванович?

— Вы забыли упомянуть, что я использую катапульту для переброса пакетов с наркотиками с территории больницы наружу, прямо на Куреневский базар.

— А знаете, — сказал Михульский, — я с нашим гостем согласен. Мне совсем не смешно, Борис Иванович. Вы дурачка валяете, а дела совершенно серьезные.

— Пусть покажет удостоверение.

Николай возразил:

— Ну кто же ходит с удостоверением на задание под прикрытием? Если хотите проверить, я могу позвонить в особый отдел, назвать кодовое слово, и только тогда вам подтвердят мою личность, по телефону.

— Мы не настолько наивны… — начала доктор, но профессор перебил его:

— Давайте, звоните, пожалуйста, — и поставил телефон перед Николаем. Тот набрал пальцем на круге случайный номер. На том конце провода сняли трубку и уютный мужской голос представился:

— Профессор Тимофей Евгеньевич Чуча.

Сява, и скрипят сосны, и утром на траве роса холодная, можно лизать и не будешь жаждой томим. Сладка роса! На стыке марта и апреля. Что для сибиряков связан с холодом, снегом еще, а в Киеве в апреле обычно тепло — не то, чтобы очень, но зелень появляется, самая вдохновенья пора. Земля дышит синим небом!

На рассвете, чуть не в темноте, Сява бродил по лесу, доходил до его края, до улицы, и вглядывался в дома на противоположной стороне. Где желтые окна — там люди не спят, готовятся, наверное, идти на работу. Пьют чай или даже завтракают. У Сявы неприятно сводило в животе и хотелось сочинять песни.

На пустыре, что примыкал к лесу, поселились собаки. Разных цветов и штук. Сяву они не трогали, Сява на них не лаял. Утренний обход у Сявы каждый день проходил мимо них.

Один раз Сява заметил, что дорогу переходит человек. Мужчина такой аккуратно одетый, так к любовнице ходят. Свитерок, курточка, стрижечка. Победоносная улыбка. Держит в руках бумажный пакет. До собак не дошел, а пошуршал чем-то в кармане да кинул им из пакета нечто, постоял и вернулся на другую сторону. Сява подумал — ага, кормит! Не успели еще собаки подбежать — Сява собрал с земли несколько сарделек — кажется, еще теплых — показал заворчавшим собакам дули, и скрылся в лесу.

Сел на бревно, первую сардельку сшамал. Вторую не успел — и полз, и полз по хвое, по битым стеклам, по шишкам перекатным, рыгая и делая в штаны. Пылал разум черными стенами. Кто был, как помнил, откуда взялся? В черной воронке звали голоса. Закусил язык и наполнился рот соленой кровью.

Землю скрёб! Ногами суча… В черноте дО ночи, с ночи пришел Сява в особую силу, когда подвластно останавливать ветер. Утречка дождался, к стае пошел, а там вчерашний холеный мужчина явился, посмотреть, как обстоят смертельные дела.

Сява вышел к нему не таясь, волоча за гриф гитару. Был он грязен и бледен, ожившему мертвецу подобен. Незнакомец решил, что Сява мимо пройдет, а Сява мимо не прошел. И потом машины по крови на асфальте ездили, а тела не было — загадка для мрачных.

К маю все струны вышли. Порвались, натягиваясь на горло. Майские праздники, в лесу будет много людей. Сява добровольный санитар леса. Видели плакаты — не жечь костры и берегите лес? Сява следит за порядком.

Надо в «Детский мир» за новым набором струн. Конечно же стальные. Если б зима задержалась и улицы были покрыты льдом, Сява бы надел коньки — а были, сняты с одного дяди, который катался на лесном озере Алмазном — он бы, Сява, по прямой как конькобежец прогнал бы от леса вдоль линии метро и до «Детского мира».

Но жарко, льда нет. Сява ходит в пуховике, потому что не знает, какой сейчас месяц. Отец давно не появлялся, некому сказать. Даже жрачку не оставляет. Питается Сява травой и кореньями. В школе учили, что древние люди занимались собирательством. Батарейки для радио кончились. Наверное таки май — май после того, как отмечают Пасху, а Сява видел, как однажды люди с утра ходили по широкой тропе в храм на краю леса, с корзинами, святить куличи и еду. Сява напал на одно такое семейство, уложил по ногам гитарой, забрал корзину и убежал. В тот день он повторил это трижды и обеспечил себя едой на всю неделю.

Значит, скоро май. Но пока не знаешь точно, нет смысла одеваться легко. Вдруг надвинется циклон. Северные воздушные массы и всё такое. И ходи мерзни! А так ты в пуховике защищен надежно. Пар костей не ломит.

Заросший и вонючий, Сява встретил в лесу журналистов. Двое, парень с дорогим фотоаппаратом-зеркалкой и девушка с диктофоном. Рыжая, но вовсе без веснушек и этих внешних черт ящерицы — значит, крашеная! Редакционное задание — сделать репортаж про лес, за которым такая дурная слава. Желательно интервью с представителями местного населения. Сява слонялся по главной тропе и смотрел на солнце через ветки. Вот журналисты его увидели и спросили:

— Здравствуйте! Можно с вами поговорить?

— Конечно.

— Вы местный? Вы тут живете, вы бомж?

— Я бард, а не бомж. Я удалился в лес искать вдохновения. Урбанистические пейзажи нашего города убивают во мне творчество. Только наедине с природой я могу творить.

— Оу, — сказала девушка. А фотокор ей шепнул: «Это дауншифтер! Давай сделаем о нем статью!».

— Скажите, — обратилась к Сяве журналистка, — А вы можете нам что-нибудь сыграть?

— Я оставил гитару… Дома. В землянке.

— А в гости не хотите нас пригласить? Нас интересует ваш быт, как вы живете, можно сказать — выживаете один в лесу. Ведь же один?

— Нет, нас целая группа. Киевское общество бардов «Лесовики». У нас в землянке вам не понравится. Пахнет гнилой картошкой. Это от наших носков.

— Вы чудовище! — девушка рассмеялась. А фотокор щелкнул фотыком.

— Вот этого не надо, — сказал Сява.

Конечно — три бабки, три шпанюка. Давно кто-то рассказывал, что ходили в парке бабки-оборотни, а еще мертвец из земли палец вот так выставлял с ногтем — чтобы велосипедные шины лопались. Старая история.

— У меня есть предложение, — Сява сглотнул слюну и повторил: — У меня есть предложение. Девушка остается тут заложницей, а ты, — ткнул пальцем в сторону фотокора, — Сбегай в «Детский мир» и купи мне новые струны!

— А на! — фотокор ударил фотыком Сяву в лоб! Сява ладони туда прижал, наверное кровь пошла. Отступает и ноет с перепадами:

— А-а-а-а.

— Бежим! — кричит фотокор журналистке. А той кажется, что она смотрит сейчас кино. Сява руки отнимает — по лицу кровища, а сам улыбается.

— Хэви метал пэр!

Фотокор так быстро бежит по траве, что ободками ботинков её срезает. И бешено крутится в голове — что за пэр такой, что за пэр? И где журналистка Лена? А вот она на дерево лезет, а внизу Сява, ствол трясет и пинает. Надо вернуться и защитить.

Вызвать милицию! По мобилке не приедут. Конечно, в каждом лесу стоит таксофон для экстренных случаев, если кто шампур проглотит или один охотник попадет другому в глаз. Покуда фотокор стоял и думал, рядом Сява возник. Отличная погода, не правда ли? Что вы сейчас читаете? О, Томас Лав Пикок, забытое нынче имя. Получи гитарой по голове! Получи гитарой по голове!

И осаживается фотокор, расставив руки. Ничего не видит, горячее застлало глаза. Слова за ухом:

— Можно было всё решить по-хорошему.

Злобно. И падает лицом вниз.

Журналистки уже нет на дереве. Беги, зови! Пусть приходят, пусть берут. Опишу гитарой круг, сокрушатся челюсти! Круши ребра и плечи! Гуди кость!

Скачет — Сява, гитару за собой тащит, по сучьям по траве, по сучьям по траве, бороздя хвою. Налипают на деку хвоинки. Даешь струны из Детского мира!

Надо идти самому. По светлым улицам, там где мир цивилизованных людей, которые ходят в галстуках и надевают трусы навыворот совершенно случайно. Посещают парикмахерские и платят за то, что отдают лишний вес. Больше мыслей об асфальт. Потеряем пирожок.

Иностранного гостя из себя изобразить. Американский рокер, приехал в Киев, решил погулять по городу без охраны. Эксцентрик и дебошир. Бунтарь.

Прошел как в бреду от леса дворами через спальный район, перебрел сквозь торговые ряды и базарную толчею. Гитара в руках, походка — американо. Сплевывает, жвачку воображаемую жует. Глядит по сторонам, одобрительно качает головой:

— Оу ес. Ес.

Раскладка с газетами.

— Дайте мне свеженькую, дайте мне мягенькую!

Через рельсы трамвайные да на улицу Юности. Полегчало, народу поменьше. Останавливает двух мужичков:

— Экскьюз ме, — и улыбается, — Ду ю спик инглиш?

— Пошли отсюда, — один мужичок тащит другого. Сява рядом на полусогнутых семенит и допытывается:

— Хау кэн я вент ту зэ Детский мииир? Плиз хэлп ми!

Двое уходят. Смело шагаем дальше. Одностороннее движение. Сегодня — день пешехода. Сява идет прямо посередке проезжей части. На него прет маршрутка. Желтая, в кабине четки на зеркальце мотаются, а водитель лютый. Бибикает! У себя дома бибикай! День пешехода, понял, ты, бык?

Ну вылезай-вылезай. Ты чего рукавчики засучиваешь, свитерок свой мнешь? На, на! Водитель лезет под микроавтобус, а Сява обрушивает гитарой удар за ударом на капот — вмятины, на стекло — сеть, потом дырка, на бока — вмятины. Водитель из-под днища орет — вызовите милицию, а Сява, декой гитары вбивает справедливость:

— Они! Тебя! Самого! Посадят! Ты талончики не даешь!

Хэви метал пэр. Колонна машин за маршруткой встала. Сигналят. Несколько водителей вышли из автомобилей, советуются кучкой, на Сяву озабоченно взгляды бросают. Они им кричит издевательски:

— Дяденьки! Давайте все сюда! На рок-концерт!

И гитарой искру из асфальта иссекает.

— Я — анарх!

— Говнарх! — к нему бежит, пригнувшись, мужчина-бык в кепке. Кулаки сжал, челюсти сжал. Сява его остановил. Проломил ему голову!

Струн — нету. Порвались у музыканта струны. Не поет природа, нет у ней поэта. Умолкли птицы — некому играть, аккомпанировать. Без творческой личности тишина. Сява натужился и попытался телепортироваться. Оказаться где-нибудь на Подоле, хотя бы у памятника Сковороды, там часто на мраморном постаменте сидят неформалы. Сява соберет вокруг себя кучку и скажет милостиво:

— Я бы сыграл, но у меня порвались струны.

Сразу к нему протянутся пять рук с пакетами струн. Нет, будет иначе. Один неформал скажет:

— Бери мои. Сейчас со своей гитары сниму.

Или пошлют гонца на Андреевский спуск, к какому-то хиппану, что там сидит играет растаманские мелодии. И молва, молва — рокер Сява с Дарницы дает импровизированный концерт, почти квартирник, только на открытом воздухе. Репертуар самый безбашенный.

Сейчас самое время, чтобы тут, на залитой кровью улице Юности, появился профессор, подростковый психолог, ведущий смелого эксперимента, и сказал громко и твердо:

— Этот парень необычный, у него буйная фантазия. Я собираю группу таких уникумов, чтобы открыть у них паранормальные способности с помощью специальных методик. Подростки-паранормалы полетят в космос. Первый полет на Марс — за ними. Я в это верю.

Конечно, из маршрутки вылезет его вечный оппонент, ученый, тоже профессор Иван Кашимский. Нет, даже академик.

— На Марс первыми полетят обезьяны!

Конечно, так и будет. Профессор с мировым именем вступится за своего любимого ученика. Чуча сейчас возьмет такси и приедет. Седой, суровый, начнет стучать палкой об пол:

— Я требую пояснений! На каких основаниях вы поместили сюда Николая Павловича? Разве вам неизвестно, что человеку, который трудится над диссертацией, нельзя нервничать? Так вы заботитесь о будущем науке, о её лучших кадрах?

Конечно, психиатры станут говорить, что Николай больной на всю голову, и что он враль, и что возможно опасен для общества, но Чуча только улыбнется с удивлением:

— Он? Да это милейший человек, мухи не обидит! Как-то идем с ним по улице. Трасса, оживленное движение. Автомобили снуют, снуют! Вдруг Николай Павлович срывается с места и бежит в гущу машин, вытянув руку, вот так! Что-то подхватывает, возвращается. Я глаза зажмурил, боюсь открывать — машины мимо него как торпеды, одна, другая, и ветер от них! Возвращается Николай Павлович, показывает мне ягодку крыжовника. Вот, дескать, живое! Не допустил, чтобы кто-то на него наехал. А вы говорите, опасен. Это же святой человек!

— Я не свят, — скажет Николай, — погодите, я не свят. Я просто стараюсь, как это говорится, жить по совести.

Вспомнится всуе и как Савченко был председателем жилищного кооператива, как превращал дом в образцовый, а когда пришли холода, однако отопление еще не включили, однажды вечером лично обходил все квартиры с коробкой свечей, звонил в двери и предлагал идти в подвал обогревать этими свечами трубы. Тепло — от сердца к сердцу.

Диссертация Савченко, «О распределении газов в организме». Сжатый воздух способен творить чудеса. Органическая пневматика. Перенаправление естественных газов в мышцы с целью их усиления. Новое слово в науке! И в медицине.

— Я сам медик, — сказал Николай.

Напротив него человек в спортивном костюме. Засунул в уши пальцы и губами шевелит. Не слышать. Попал в дурдом из-за громкого тиканья будильника. Тик! тик! тик!

Николай махнул перед ним рукой. Человек моргнул, но руки не опустил. Николай придвинулся и отчетливо, чтобы собеседник видел губы, произнес:

— Не хотите поговорить?

Хлопнула дверь, прошел здоровенный, низкий санитар в белом. Николай сказал, чтобы все слышали:

— Сюда уже едет профессор Чуча! Это ваши последние часы, сотруднички!

И вдруг понял, что времени не будет, время не течет, пока этот сумасшедший напротив держит пальцы в ушах. На нем течение времени завязано. Схватил того за руки, силился отнять. Крик! Набежали! Укололи! Ох потолок на меня падает!

А дом Болсуновых существовал будто в отдельной вселенной, оторванный от действительности. Приходили и уходили люди, не задерживаясь, выплеснув, почерпнув. Упокоившегося Чомина сменяли иные, обретаясь у Болсуновых на правах почетных гостей, без поселения в подвале. Новый человек, Игорь Слонимов, пузатый и лысоватый, тёр руками линялые свои старые джинсы — сегодня был приглашен в качестве праздничного торта — как его назвал Болсунов-старший. И пока молчал, ждал скопления народу. А народ приходил постепенно, надувая от жары потные щеки. Улыбки узнавания, иногда объятия.

Явился Вятский.

— Ну, кто это? — шепотом к старшему Болсунову. Тот проговорил стороной рта:

— Забавный левак. Но что-то в нем такое есть, иначе я бы не пригласил.

— Понял, — Вятский подмигнул.

Когда все собрались, и даже нарядная в сарафане Зина Злобина со студентами в толстовках — на коих Слонимов поглядывал с ехидцей в глазах — были вынесены свежие хлеба на подносах.

— Вот это по-нашему, да, — восхитился Злобин, а жена его Софья, тоже в сарафане, как и дочь, громко всех спросила:

— Правда, оригинально?

Злобин же изошел слюной и затопал ногами, при всех:

— Сколько раз говорить тебе, что это словечко выдумано умниками, своего родного языка не ведающими! У них, англичан, «ориджинэл», а у нас, русских, «своеобразно»! Оригинально! Блевать мне от такого слова хочется!

— А ведь верно, — заметил Слонимов, — словечко-то буржуазное.

Болсунов подскочил к нему, взял за плечо, чтобы представить гостям:

— Мы знаем, что вы состоите в организации…

— Давайте без политики, — отмахнулся Слонимов.

— Хорошо. Я хочу познакомить вас с Игорем Семеновичем, вот он, — указал рукой на Слонимова, тот едва заметно кивнул присутствующим, — Человек, не скрывающий левых взглядов, хотел рассказать нам о продвижении мировой революции мирным способом.

— Как именно? — крикнул неизвестный никому старик и закашлялся в кулак.

Слонимов вышел на середину комнаты:

— Проект «Колыбель революции». Ничего противозаконного, никаких силовых методов.

— Способов! — топнул ногой Злобин, — Это у них, за бугром, «мэтход»! Следите! — и погрозил пальцем.

Слонимов продолжил:

— Внедрение революционных мыслей еще с так сказать колыбели, с детского возраста. Борьба с буржуазным мышлением на корню, когда оно еще, так сказать, не развилось в акулье капиталистическое. Известно, что новорожденная буржуазия, — обвел насмешливым взглядом публику, — для воспитания своих детей часто нанимает нянек. Что же, мы предоставим им своих нянек! Подготовленных, революционных. Дитя буржуа, прокляни отца и мать своих! Впитай идею, подними бунт против родителей.

— Это чудовищно! — каркнул старик.

— Это действенно! Наши няни, дождавшись ухода родителей — а вернее уезда в своих буржуйских членовозах…

— Ах! — Зина грохнулась в обморок и студенты, как пчелы, принялись над нею хлопотать, обмахивая платками. Один студент поддерживал ей голову и дул в лицо. А Слонимов продолжал:

— Когда родители уезжают, наша няня читает ребенку работы Карла Маркса, у нас есть красочные детские варианты, с картинками. И когда ребенок, живущий в религиозной семье, тычет пальцем в портрет улыбающегося бородача и спрашивает — кто это, кто это, бог? Няня отвечает — нет, Ваня, это Карл Маркс, очень умный дядя.

Андрей послушал и ушел к себе в комнату. Ноги как ватные. Как по воде руками. Только пару часов назад — он с Леной в лесу, потом этот дикий, с щетиной чумазый пацан выскакивает из-за ствола сосны, удар гитарой Лене в висок, а Андрей под нею, и пытается встать и натянуть штаны, а на нем безвольное тело дергается. Смеется пацан зато, гитару над собой крутит.

И дрались оба жестоко.

Футы, нуты, большой рюкзак за спиной, набит битком круглыми пней обрезками. В одной руке коряга сосновая, похожа на баобаб в миниатюре, как на картинках про африканскую саванну, а в другой руке — небольшая бензопила. Идет Пахомов, не скрывается. Лесников не боится, хоть у тех бензопилы побольше. А что, чтооо? Местный житель, имеет право. Леса у нас принадлежат государству, государство это народ на каком-то уровне, стало быть имеет право хоть все деревья спилить к чертовой бабушке. Но ведь Пахомов не лесники. Не раз наблюдал он, как вырубается лес, а на его месте возникает один из тех дымных пожаров, о которых власти говорят, что это дух Подмосковья — тамошние леса горят, а к нам в Киев доносит. А лесники бают, дескать, стояли крепкие сосны, да пожар-злодей всех изничтожил. Пришлось даже пни выкорчевать. Зато теперь есть поляна, будет где зайцам свадьбы играть.

Пахомов он что — идет как медведь, согнувшись. Корягу найдет — и в рюкзак. Резчик он по дереву, Пахомов. Сам пилит редко, и то не деревья, а сучья. Ежели видит в деревянном узловище лицо, или фигуру — ходит вокруг, подбородок чешет, раздумывает. Поймет, что выйдет резная скульптура, срезает острым ножом или бензопилкой. Еще корни хороши, сухие корни, невесть кем выкопанные, отломанные от стволов. Какой невидимый силач извергает их прочь из сырой земли?

Земля в одном месте зияет ямами. То полузасыпанные окопы. Соединяются коридоры, подходят к прямоугольным комнатам, набросай сверху бревен, покрой сверху мхом, и будет партизанский штаб. Так и было. Давно.

Слышит стон. Пахомов идет ко краю траншеи. Там лежит человек-кровь. Лицо у него всё в крови, особо темной в глазах, наверное они выдавлены, глаза эти, и волосы у него слиплись, и вокруг рта размазано, и подбородок тоже от крови рыжий, бурый, рыжий, какой цвет верный?

— Эй! Эй! — зовет Пахомов. Опять стон.

Кругом огляделся народный умелец, резчик, кустарь-сувенирщик, и быстро зашагал прочь.

Редкое нынче имя — Павел. Раньше, при царе и после, были Павлы, потом Павловичи, а теперь в моде Кириллы да Никиты. И вот выходит наружу, на бел свет, из недр станции метро «Площадь Льва Толстого», Павел Иванов с женой Мариной, и понимает, что он может быть один Павел на весь Крещатик.

Что сказать о молодых супругах? Снимают в Киеве квартиру, ездят в транспорте общественном. Сейчас идут на прогулку в парк имени Тараса Шевченко, чтобы Павел, а он уже с залысинами, умный, поиграл там с любителями в шахматы! Сидят на скамейках под кленами, возможно, неведомые никому гроссмейстеры и чемпионы мира. Они играют — тут, а звания дают — там, в другом мире, мире — шире занавес — профессионального спорта!

Поднимаются Ивановы по улице. Шумят машины, гудят. Банк стеклами блестит. Банк похож на сейф. Понятно — надежно. Храните деньги.

Марина вдруг чутко заметила, что Павел задумался. Какое-то мечтание. Предвосхитить? Поздно! Спросить? Вовремя!

— Павлик, тебя беспокоит что-то?

— Да вот, — Павлик замялся, — Хочу… — и выпалил:

— Куртку «Пухонат»!

— У меня есть такая, — из-под бока пешкой вырулил Николай Савченко.

— Не по деньгам! — рукой возразил Павел. Марина дернула его за рукав:

— Подожди! Давай спросим! А сколько стоит?

Николай улыбнулся:

— Вам — со скидочкой. Недорого. Ну что?

И пристально поглядел в глаза сначала ему, а потом ей. Павел медленно, чуть не по слогам произнес:

— О жена моя, я согласен был за любые деньги приобрести куртку системы «Пухонат», но не решался открыть тебе это желание. А сейчас, когда подворачивается такая возможность, будет неразумно с нашей стороны упустить шанс, может быть, последний в жизни. И тебе беретик прикупим!

— Но сначала, — сказал Николай, — справочку о флюорографии предоставьте!

Читай, пиши, неуч не брат ученому, ученый человек газеты пальцем не прорывает, чтобы следить — это только параноики, которые себя шпионами воображают. Сядет на скамеечку, дырку в газете пробьет и глазом оттуда зыркает. Еще так, ногу за ногу закинет небрежно. Обеденный перерыв, вышел ознакомиться со свежей прессой, воздухом подышать. А то у нас так накурено, так накурено, все сплошь и рядом курящие, а тут парчок, и кустец вот зацветает, очень здорово сидеть!

— А когда же я ту справку возьму? Марина, рентгеновский кабинет в нашей поликлинике ведь всё время работает? Или там по записи? — очень, очень Павлик обеспокоился.

— Ой, я не знаю, — ответила жена его.

— Я ваш бог и царь, — сказал Николай, — И признавая это, вы признаете во мне и великого лекаря. Открою секрет — сам я медик.

— Он медик! — разом супруги воскликнули. Прохожие подтвердили сурьезно:

— О да!

— И как медик, — продолжил Николай, — Я вас сейчас прощупаю своим особым рентгеновским зрением. Мало кто знает, что врачей этой способности нарочно обучают. Не всех, конечно. Но самых способных. Станьте вот так рядышком.

Ивановы выстроились. Николай вперил взор в них и схватился за виски. Вращая глазами, крикнул:

— Сканирую ткани и кости! Отек легких не обнаружен!

— Боже, Мариночка, как мне теперь легче будет жить! Всё в порядке! — Иванов схватил жену за руки. Или за руку. Один хрен.

— Но я вижу странное количество ребер, — тревожно сказал Николай.

— У кого? — выдавила слова Марина.

— У обоих. Я недавно читал интервью одного уфолога, так вот он говорит, что всех нас похищают пришельцы, во время сна, и делают разные опыты. Вспомните, не случилось ли с вами чего подобного?

— Да вроде бы нет, — ответил Павел.

— Я не слышу в ваших словах уверенности. Если вы до сих пор хотите куртку системы «Пухонат», то я должен знать, что она не попадает в руки пришельцев. Необходимо — я настаиваю! Провести сеанс регрессивного гипноза! Пройдемте в парк.

В парке Шевченко, под большими озелененными весною деревьями, на лавочках старики и не совсем, некоторые даже юные, играют в шахматы. Солидно, с часами. Время взвешивает ход. Мысль ограничена шестеренками и маятником. Требуйте для мысли безвременья! Пусть партия длится недели.

Едва нашли свободную скамью. Николай усадил на неё Ивановых и начал водить руками в воздухе, словно поглаживая невидимые женские груди.

— Чувствуете токи? — спросил он.

— Что-то такое есть, да, ощущаю, — зачастил Павел.

— Ко мне прибывает тепло, — сказала Марина.

— Так и должно быть.

Николай широко раскрыл глаза:

— Я хочу обратить время вспять.

Там, где небо смыкается с землей — податливая пленка, как надувной шарик или очень густой туман.

И восстал он — в глазах шишки, в руках гитара, и зашагал навстречу горизонту. Горячее и мутное было вокруг — так боль выглядела. Шел Сява и не спотыкался, особое знание давало ему зрение, всеполнота понимания, к человечеству презрение. Сборник песен второе издание, подходите — внимание! Автор, молодой рокер, вокер, по совместительству бард, сегодня в музыкальном кафе, раздает свою книжку «Как я стал музыкантом» — это практическое пособие для желающих освоить гитару.

У него шишки в глазах!

Ну и что? А Стиви Уандер ходит в очках.

Сява. Карликовый брат Николая. Воспоминание. Убеждение — выгодно считать тебя сыном, государство позаботится, государство накормит. Снова в школу. Будет легко, будешь отличником. Документы волшебно сотворим. Николай в этом деле дока. Фломастером такой штамп нарисует, что как настоящий. Больше мыслей об асфальт. Вжиться в роль, вжиться в образ. По системе Станиславского. Искусство переживания. Великий актер Сява. Какая школа игры! Школа жизни. Теперь все дороги открыты. Пойти в приемную комиссию любого киношного вуза. Я не сын, я брат. По плечу любая роль. Я покажу вам запил под Хендрикса.