Лето было на исходе, и после того, как огромное багровое солнце утонуло в море, стало почти по-осеннему прохладно. Темное небо было густо усеяно мерцающими звездами. У костра, разведенного на берегу, между двумя большими камнями, сидели двое, юноша и девушка. Они разговаривали, тихо произнося слова, словно боясь быть услышанными или нарушить очарование окружающей их ночи.

— Ты посмотри, Настя, звезды сегодня как будто танцуют фламенко, — сказал юноша, показывая на небо. — Они почти как ты!

— А мне они кажутся похожими на жемчужины в ожерелье, — помолчав, произнесла девушка. — В самом прекрасном, какое только можно представить.

— И каждая жемчужина в этом ожерелье имеет свое имя, — юноша показал на одну из звезд. — Вот Проксима Центавра! Это самая близкая к нам звезда. Она находится на расстоянии чуть более четырех световых лет от нашей планеты, а чтобы ты могла представить себе — это в двести семьдесят тысяч раз больше расстояния от Земли до Солнца. — Он провел пальцем по небу невидимую черту. — А это Арктур из созвездия Волопаса. Если лететь на космическом корабле со скоростью света, то можно долететь до него за тридцать четыре земных года.

— Как далеко! — невольно вздрогнула девушка, словно ей стало зябко. — И как долго!

— Но до Денеба из созведия Лебедя и вовсе полторы тысячи световых лет, — с немного снисходительной улыбкой возразил юноша.

— Дима, а нет ли звезды поближе? — спросила девушка так, будто только от ее собеседника зависело это. — Вот эта, самая яркая на небе звезда. Как ее имя?

— Сириус, — проследив за ее взглядом, ответил юноша. — Она из созвездия Большого Пса. С древнегреческого языка название этой звезды переводится как «опаляющая».

И отвечая на немой вопрос девушки, он без запинки сказал:

— До нее чуть меньше девяти световых лет.

Девушка печально вздохнула. Ее пугали расстояния, о которых юноша говорил таким беспечным тоном, будто все эти звезды находились в пригороде их родного мегаполиса, и до них было рукой подать.

Увидев, что девушка загрустила, и не понимая причины этого, юноша взял ее за руку и взволнованно, как будто открывая ей тайну, которую свято хранил до этой минуты, сказал:

— И знаешь что? Однажды я побываю на этой звезде. Вернее, на одной из планет этой звездной системы. Наберу в океане пригоршню жемчужин и, когда вернусь, подарю тебе ожерелье, которое будет намного прекраснее этого, звездного. А главное, его можно будет держать в руках. И носить.

Но девушка не обрадовалась обещанному подарку, как он ожидал, и возразила:

— Но люди не могут летать к звездам. Звезды слишком далеки. Человеческой жизни не хватит, чтобы добраться до них и вернуться обратно.

— А я изобрету двигатель для космического корабля, который сможет свернуть пространство и время, — уверенно заявил юноша. — И преодолею это невообразимое расстояние за считанные месяцы или годы. — И в ответ на ее недоверчивый взгляд признался: — Я уже начал работать над ним. Вот только закончу школу, затем университет, буду работать в научно-исследовательском институте — и обязательно сделаю свое открытие.

Он помолчал, а затем тихо спросил:

— Ты веришь мне?

— Да, — кивнула она, не задержавшись с ответом ни на мгновение. — А знаешь, я тоже часто мечтаю перед сном о чем-нибудь. Просто лежу с закрытыми глазами и мечтаю. И порой то, о чем я думаю, сбывается. Это так странно!

— А ты мечтаешь о будущем?

— Разумеется. И очень часто мне представляется одна и та же картина из будущего. Дежа вю какое-то! — Она встала и присела в старомодном реверансе. — Только представь — я актриса. Я стою на сцене, спектакль сыгран, зрители в восторге аплодируют мне, я кланяюсь, а сама счастлива, но не от этого, а потому что знаю, что дома меня ждут любящий муж и дети.

Последние слова она проговорила очень тихо, почти неслышно, смутившись, но юноша услышал ее. Он тоже встал и чопорно, как это делали рыцари в старинных фильмах, которые он любил смотреть, поклонился, приглашая девушку на танец.

— И я тоже мечтаю о том, что когда я буду возвращаться из космоса домой, там меня будут ждать жена и дети, — сказал он, когда девушка положила руку ему на плечо, и ее ухо оказалось возле его губ.

Они начали медленно вальсировать вокруг костра, освещаемые колеблющимися языками пламени и звездами.

— Жена? — деланно равнодушно сказала девушка. И с самым беспечным видом спросила: — И какая она будет?

— Она будет совсем как ты.

— Похожа на меня?

— Абсолютно.

— Но как такое может быть? — пожала она плечами. — Это невозможно! Такая, как я — единственная на белом свете.

— И очень даже просто, — воскликнул юноша. Он принимал ее игру всерьез и отвечал без тени улыбки. — Неужели ты не понимаешь? Ведь моей женой будешь ты!

Девушка попыталась изобразить удивление, но у нее ничего не получилось. Все-таки она была еще не опытной актрисой.

— Ты в этом абсолютно уверен? — спросила она с лукавой улыбкой.

— Однажды мы поженимся, — убежденно заявил он. И после паузы тихо добавил: — И ты родишь мне сына.

Они танцевали, без музыки, под ласковый шум набегающих на берег волн, и вид у них был отрешенный и счастливый, как это бывает только в юности, когда зарождается первая любовь.

— И наш сын будет играть тем ожерельем, которое ты привезешь мне со звезды Проксима Центавра, — прошептала девушка, словно грезя наяву.

— И с детства мечтать о звездном небе.

— А когда он вырастет…

— Мы будет летать к звездам вместе с ним.

Внезапно она остановилась и, отступив на шаг, в ужасе вскрикнула:

— И оставите меня одну!

Слезы выступили у нее на глазах. Юноша растерялся. Он ничего не понимал и неловко пытался утешить ее.

— Не плачь! Почему ты плачешь?

— Я выплакиваю свое будущее горе, — ответила девушка, когда внезапный приступ отчаяния прошел, и она снова могла говорить. Ее голос дрожал, выдавая сдерживаемые чувства. — Всегда, когда на меня наваливаются неприятности, я просто плачу, и это помогает мне.

— Горе? — искренне недоумевал юноша. — О чем ты?

Она зябко поежилась и присела к костру, чтобы согреться. Не сводя глаз с огня, едва слышно начала говорить, словно разговаривая сама с собой.

— Я хотела бы, чтобы в жизни не было многих вещей. Злобных собак. Мяча, летящего в лицо. Гвоздей, лежащих на дороге. — Она помолчала, а затем продолжила: — Но иногда я думаю, что все к лучшему. Даже если случается что-то очень плохое — все равно потом это приведет к хорошему.

— О каком горе в нашей будущей жизни ты говоришь? — настойчиво спросил ее юноша. У него был несчастный вид.

— Во Вселенной, я знаю, кроме звезд есть еще черные дыры. И однажды может так случиться, что ты и наш сын… — В ее голосе сквозил явный страх, когда она произнесла: — Вы не вернетесь ко мне!

Юноша с облегчением рассмеялся, начиная понимать, что происходит.

— Но этого не будет, пока ты будешь нас ждать на Земле! — сказал он, сам веря в свои слова.

— Это не зависит ни от меня, ни от тебя, — покачала она головой, не сводя глаз с огня и стараясь не смотреть на него, чтобы снова не заплакать. — Моя бабушка говорит, что судьба человека зависит только от бога, которого он рано или поздно находит в своей душе.

— А ты?

Помолчав, она задумчиво ответила:

— Я? Наверное, я еще не нашла своего бога. Я не религиозна, но если я вижу распятие, то обязательно перекрещусь.

Она отвела взгляд от огня и посмотрела в глаза юноши, как будто хотела, чтобы ее слова прозвучали более убедительно.

— Но одно я знаю точно. Еще раньше, чем случится горе, и вы с нашим сыном не вернетесь ко мне, ожидание беды сломит меня. И однажды уже никто не встретит вас на Земле.

На ее глазах снова показались слезы. Юноша обнял ее и, ласково гладя по голове, словно утешая ребенка, прошептал:

— Не плачь, я прошу тебя.

— Нет, нет, не верь мне! — внезапно снова вскрикнула она, но на этот раз почти беззвучно, словно это кричала ее душа. — Я всегда буду ждать тебя. Ведь правда? Скажи мне, что это так, и я рассмеюсь над своим страхом.

— Разумеется, — заверил он ее. — Мы любим друг друга, и нас не испугает разлука.

— Не надо, — прижимаясь к нему всем телом, словно пытаясь согреться, попросила она. — Не уходи от меня никогда. Ни в небо, ни в океан, ни под землю, никуда. Хорошо?

— Пусть будет по-твоему, — глубоко вздохнув, словно беря на свои плечи слишком тяжелую ношу, покорно ответил юноша. Он был готов на любые жертвы, лишь бы она не плакала и была счастлива. Он взглянул на небо и грустно сказал: — Но нам пора возвращаться, а то нас будут искать. Видишь, уже и звезды погасли…

И действительно, на побледневшем перед рассветом небе звезды были уже не видны…

Прошло несколько лет. Май в этом году, вопреки тревожным метеопрогнозам, выдался на удивление теплым и ясным, и уже с рассвета в открытое окно кухни доносилось радостное щебетание птиц, прославляющих жизнь. За небольшим столиком, накрытым для троих, сидели мужчина и женщина средних лет и завтракали. Он был чуть полноват, уже с пробивающейся сединой в поредевших волосах, но из-под толстых линз очков на мир смотрели задорные молодые глаза. Она была грациозна и прелестна той женственностью, которая приобретается после тридцати лет, при условии, что женщина тщательно заботится о своей внешности.

— А где Глеб? — спросил мужчина, намазывая ножом масло на хлеб. — Неужели все еще спит?

— Этот несносный мальчишка опять полночи провел у своего телескопа, — стараясь казаться сердитой, сказала женщина. — Наблюдал за звездным небом и теперь отсыпается. Ты должен его отругать!

— Анастасия Леонидовна, позвольте вас спросить, а почему я, а не вы? — с деланным удивлением спросил мужчина. — Ты же знаешь, что я…

— Хотя бы потому, Дмитрий Иванович, что это вы подарили ему телескоп на день рождения, — не дослушав, ответила женщина, подавая ему чашку чая. — Так что теперь расхлебывай кашу, которую сам и заварил.

— Ну да, лучше было бы, если бы я подарил ему балетные тапочки…

— Что ты сказал? — строго спросила женщина, но глаза ее улыбались. — Извини, я не расслышала из-за крика этих несносных птиц. И чего они так истошно орут с раннего утра?

— Я сказал: хорошо, дорогая! — поспешно ответил мужчина, уловив зарождающиеся гневные нотки в тоне жены и не став дожидаться своей очереди после ни в чем не повинных птиц. — Я обязательно поговорю с нашим сыном о недопустимости ночных бдений у телескопа.

— Я рада, что здравый смысл все-таки восторжествует в нашей семье, — сухо заметила женщина. И неожиданно улыбнулась, сразу значительно помолодев и став похожей на озорную девчонку. — И, кстати, балетные тапочки называются пуанты.

— Буду знать, — с облегчением вздохнул мужчина, радуясь тому, что гроза прошла стороной. — А птицы этим утром поют просто замечательно!

— В этом я с тобой согласна, дорогой.

— А в чем моя любимая жена со мной не согласна? — уловив нотки недосказанности в голосе жены, спросил мужчина. Как все ученые, он был любознателен, иногда даже во вред себе.

— Во взгляде на будущее нашего сына, — с удивлением посмотрев на мужа, как будто поражаясь его непониманию, сказала она. — Ему не стоит забивать себе голову космосом. А тебе не стоило бы потакать ему в этом.

— А ты не находишь, что мальчик имеет право сам выбрать свое будущее? — как можно мягче спросил он.

— Разумеется. Но…

Она не договорила. В кухню вошел высокий черноволосый мальчик, внешне поразительно похожий на мать, но чем-то неуловимым напоминающий отца — быть может, глазами, вернее, тем, как он смотрел на окружающий мир, проницательно и с любопытством. Он с насмешливой укоризной посмотрел на родителей, как будто понимая, что их утренний разговор относится к нему, и сел за стол. Мальчик предвидел, что их очередному спору не суждено разразиться ссорой, потому что в итоге отец всегда уступал матери, так как безумно ее любил, а потому не беспокоился.

— А что у нас на завтрак? — спросил он, хорошо зная, как улучшить настроение матери. — Предупреждаю, я голоден, как волк! Могу съесть даже слона, если ты, мама, порежешь его на маленькие кусочки.

— А мама сказала, что ты спишь, как сурок, — обменявшись с сыном многозначительными взглядами, словно два заговорщика, сказал отец. Они понимали друг друга без слов. — Насколько мне известно, сурки слонами не питаются.

— Вы ошибаетесь, мои дорогие родители, — улыбнулся мальчик, с аппетитом вгрызаясь в огромный бутерброд, который подала ему мать. Кроме густого слоя масла на хлебе лежали громадные куски колбасы и сыра. — Я давно уже встал и даже сделал зарядку и принял душ.

— А постель заправить не забыл? — строго спросил отец, обменявшись удивленными взглядами уже с женой.

— Первым делом.

— Какой молодец! — не удержался он от похвалы, забыв о том, что воспитательный процесс ребенка должен быть как можно более строгим. Жена как-то говорила ему об этом, ссылаясь то ли на великого педагога Макаренко, то ли на какого-то библейского старца. У него самого было другое мнение, но он, по обыкновению, не стал противоречить. Он был непреклонен только тогда, когда дело касалось науки.

— Дмитрий! — предостерегающе произнесла женщина, с укоризной глядя на мужа.

— Что, дорогая?

— И это все, что ты хотел сказать нашему сыну? — многозначительным тоном спросила она.

— Разумеется…, — начал он, но осекся под негодующим взглядом жены, который не предвещал ему ничего доброго. — А, впрочем, нет! Еще я хотел спросить его о планах на… — Он запнулся, лихорадочно перебирая в уме возможные вопросы, имеющие отношение к его сыну. Наконец набрел на спасительную мысль. — Для начала на это лето. Учебный год скоро заканчивается, я не ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — настороженно посмотрел на него мальчик. Он заметил взгляды, которыми обменивались его родители, и они ему очень не понравились. — Мне кажется, что даже в то доисторическое время, когда ты и мама учились в школе, занятия заканчивались в мае.

— Доисторическое! — возмущенно воскликнула женщина. — Я что, по-твоему, динозавр? Неблагодарный ребенок!

Но развить тему ей не позволил муж, сделав знак молчать. И на этот раз она повиновалась, потому что начавшийся разговор был ей более интересен и важен, чем уязвленное самолюбие.

— Чем ты собираешься заниматься летом, сын?

— Планов громадье, отец, — немного покровительственным тоном сказал мальчик.

— Вот и поделись ими со своими родителями, сынок, — не удержалась женщина, не обращая внимания на укоризненный взгляд мужа, предпочитавшего в семейной жизни обходной маневр лобовой атаке. Это уже много лет гарантировало мир и покой в доме. — Нам с папой очень даже интересно.

— Для начала, мама и папа, я хочу победить в городской школьной олимпиаде по астрономии, — после недолгого раздумья, словно взвешивая свои планы на будущее по важности, сказал мальчик. — Она пройдет на следующей неделе.

— Это похвальное желание, сын, — радостно улыбнулся мужчина. — Так это ты к олимпиаде готовишься по ночам? А мама беспокоится, что ты просто глазеешь на звездное небо и предаешься бесплодным мечтам о далеких мирах… — Он невольно вздохнул. — Как и я когда-то в твои годы.

— Вот уж никогда я так не думала! — с возмущением воскликнула женщина.

— И это правильно, мама, — примирительно сказал мальчик. — Потому что я не просто глазею в телескоп…

— Я не говорила этого! — запротестовала она, но вид у нее при этом был виноватым.

Мальчик сделал знак, прося ее замолчать, и стал так поразительно похож на своего отца, что женщина от изумления только открыла и закрыла рот, словно выброшенная на берег волной большая рыба, но не произнесла ни звука.

— Я надеюсь совершить открытие, которое прославит нашу с вами фамилию, мои дорогие родители. Да будет вам известно, что первую комету, обнаруженную с помощью телескопа Исааком Ньютоном, назвали его именем — кометой Ньютона. Кстати, это была одна из ярчайших комет XVII века. Еще ее называли Большой кометой 1680 года. А Исаак Ньютон после того, как ее открыл, изучал орбиту этой кометы. Он рассчитывал получить подтверждение законов Кеплера…

Но всему есть предел, и его мать, покорно и восхищенно слушавшая до этого момента речь, изобилующую научными терминами и фактами, пришла в себя и возмутилась.

— Пожалей свою бедную мать! — почти взмолилась она. — У меня уже голова идет кругом от всего этого! Впрочем, твое желание прославить нашу фамилию я одобряю. Но для этого вовсе не обязательно проводить все ночи у телескопа.

— Да, это верно, — охотно подтвердил отец. — Самые яркие кометы могут быть видны даже днём. Это просто потрясающее зрелище!

— Я совсем не это имела в виду, — запротестовала женщина. — А, например, служение искусству. Играть на сцене — это…

Но снова ей не дал развить свою мысль сын, которому она подчинялась намного охотнее, чем мужу.

— Мама, нашей семье достаточно одной талантливой актрисы, — заявил Глеб непререкаемым тоном. — Это тебя. И одного талантливого инженера. Это папы. Для разнообразия не мешало бы завести одного астронома. Или космонавта…

— Дмитрий! — жалобно вскрикнула она, уже не играя.

— Что, дорогая? — искренне разволновался муж, бросаясь к ней. — Ты побледнела! Тебе плохо?

— Уже прошло, — сказала она, отодвигая рукой мужа, который пытался напоить ее чаем из крохотной фарфоровой чашки. Она не могла позволить ситуации выйти из-под контроля только потому, что дала волю своим эмоциям. Многолетний опыт актрисы позволил ей взять себя в руки и говорить почти спокойно. — Я предлагаю вернуться со звезд на землю, мои дорогие мужчины. И обсудить планы на это лето, с чего мы и начали. Например, в августе я отправляюсь со своим театром на гастроли в Ташкент. И могла бы взять вас с собой. Ташкент — замечательный город. А какой там воздух! Как будто вдыхаешь запах свежевыпеченного хлеба…

— Я не могу, — решительно запротестовал муж. Иногда, когда на другой чаше весов оказывались его научные изыскания, он был непреклонен. — Моя работа… Ты же знаешь! Есть большая вероятность того, что нам все-таки удастся совершить прорыв и создать двигатель, который… Впрочем, не буду забегать вперед, чтобы не сглазить.

— Понимаю…, — кивнула она, даже не пытаясь спорить, поскольку имела, кроме сценического, еще и большой опыт счастливой семейной жизни. — А ты, Глеб?

— Мама, я уже сказал, что готовлюсь к олимпиаде по астрономии, — почти таким же тоном, как отец, сказал мальчик. — И надеюсь победить. А награда победителю — космическая смена во Всероссийском детском центре «Океан». Целых три недели я проведу с ребятами, которые, как и я, увлекаются астрономией. Они съедутся туда со всей России. Что может быть лучше и увлекательнее?

— На мой взгляд, многое…, — вздохнула женщина, еще раз поразившись тому, как ее сын похож на своего отца. И чем он становится старше, тем больше сходство. — Но, разумеется, я не буду навязывать своего мнения.

— Спасибо, мама! Я буду тебе очень благодарен за это, — рассмеялся мальчик. Он подошел к матери и поцеловал ее, окончательно лишив воли к сопротивлению. — Итак, решено! Ты, мама, отправляешься на гастроли, папа — в свою лабораторию, а я — в «Океан». Вот здорово!

— Дмитрий!

— Что, дорогая?

— Ну, что ты молчишь? — с грустной укоризной произнесла женщина. Это было все, на что у нее осталось сил. — Ты же мужчина! Помоги мне!

— Гм-м… Сын!

— Да, папа?

Мужчина откашлялся и принял строгий вид, будто собираясь произнести речь на ученом совете, но решимости у него хватило только на одну фразу.

— Но ведь, насколько мне известно из своего собственного опыта… Кстати, ты знаешь, что мы с мамой познакомились в этом самом центре, когда были еще детьми?

— Слышал эту историю миллион раз, — со вздохом кивнул мальчик. — Но если ты хочешь, могу послушать снова.

— Это ни к чему… Как-нибудь в другой раз… Так вот, смена в «Океане» длится всего три недели. А лето — целых три месяца.

— Да, я уже думал об этом, папа. И очень надеялся, что ты мне поможешь.

— И чем же? — заинтересованно спросил отец, окончательно забыв о том, что собирался сказать.

— На оставшиеся два летних месяца я хочу устроиться в твою лабораторию. На практику. Мне очень интересно то, чем ты там занимаешься. Двигатели, которым удастся свернуть время и пространство — это великое будущее космонавтики. И если это удастся… Ты даже не представляешь, мама, что тогда произойдет! Человек сможет летать к самым далеким звездам!

— Да, я уже слышала это когда-то, — с обреченным видом произнесла женщина. — И очень надеялась, что уже никогда не услышу. Но, видимо, все возвращается на круги своя, и от судьбы не уйти… Только одно меня утешает.

— И что же? — с невинным видом спросил мужчина, незаметно подмигнув сыну.

— То, что нашему сыну всего четырнадцать лет. И он еще слишком мал, чтобы работать, даже практикантом, в твоей лаборатории. А потом, он, быть может, переболеет этой детской болезнью, и, повзрослев…

Но ей не дали даже этого утешения — надежды на врачующую силу времени.

— Ты ошибаешься, мама, — неумолимо заявил Глеб. — Во-первых, мне не всего, а уже четырнадцать лет. И у меня есть паспорт, если ты помнишь. Так что я могу устроиться на работу. Даже в папину лабораторию практикантом. Разумеется, если папа замолвит за меня свое веское слово. Вообще-то я против протекции и семейственности, но в данном случае, думаю, можно будет сделать исключение. Правда, папа? Ведь речь идет о науке, а не о мягком кресле в каком-нибудь министерстве.

Мужчина одобрительно хмыкнул.

— Знаешь, что я тебе скажу, дорогая?

— Что? — покорно выдохнула женщина. Она выглядела, словно подбитая чайка, но еще не решила, как сыграть финальную сцену.

— То, что наш сын разумен не по годам. И он действительно уже достаточно взрослый…

— Для чего? — с искренним недоумением воскликнула она.

— Для того, чтобы принимать самостоятельно решения, — твердо сказал он. — Так что нам остается лишь согласиться с его планами. Но только, если не возражаешь, сын, с одной поправкой.

— И с какой же, папа?

— Я помогу тебе устроиться на практику. Нам, действительно, очень нужны рабочие руки. И светлые головы. Но при одном условии.

— Я заранее согласен на него, папа.

— Не спеши, сын, — остановил его отец решительным жестом. Таким он бывал дома редко, но уж тогда все слушались его беспрекословно. — Так вот, три недели ты проведешь в «Океане», месяц — в моей лаборатории, а еще месяц — на гастролях с мамой. Прежде, чем сделать окончательный выбор, ты должен испытать все. Это будет честно, как ты считаешь?

— Но я не хочу быть актером, папа! — почти с мольбой воскликнул мальчик. — И ни кем другим, кроме…

— Вообще-то я не тебя спрашивал, сын.

При этих словах они оба повернулись к женщине и посмотрели на нее одинаковыми глазами. И под взглядом этих любимых глаз она невольно смирилась.

— Скрепя сердце, вынуждена сказать — да, это будет честно.

— Хорошо, папа, — не стал продолжать спор мальчик. — Я принимаю твое условие. А теперь, если никто не возражает, я иду готовиться к олимпиаде по астрономии. Времени осталось мало.

Глеб ушел, радостно насвистывая. И вид у него был чрезвычайно довольный, как будто он одержал победу с такими минимальными потерями, на которые не рассчитывал.

Какое-то время никто не нарушал тишины. Затем женщина почти робко произнесла:

— Ты простишь меня?

— За что, дорогая? — с искренним удивлением спросил мужчина. Он явно ждал других слов от жены, несомненно, разочарованной в своих мечтах.

Но то, что он услышал, привело его в настоящее изумление.

— За то, что я когда-то не пустила тебя в космос.

Он долго молчал, словно обдумывая это внезапное признание.

— Странно! — произнес он наконец. — А мне всегда казалось, что ты, наоборот, дала мне крылья. И только благодаря им я смог взлететь.

— Но это здесь, на Земле.

— И с Земли хорошо видно звездное небо. Мне довольно этого.

Она подошла и присела к нему на колени. И прошептала на ухо:

— Ты очень, очень, очень хороший. Ты знаешь это?

Не то, чтобы он был не согласен с этим заявлением, но научная объективность заставила его запротестовать.

— Просто я очень люблю тебя, моя дорогая жена. Намного больше, чем звезды. В этом все дело. Так что мне не за что тебя прощать. Когда-то я сделал свой выбор. И не жалею о нем.

— Это правда?

— Клянусь Великим Космосом! — торжественно заявил он. — И всеми звездами, какие только в нем существовали, существуют и будут существовать во веки веков.

И, чтобы быть более убедительным, скрепил свою клятву долгим поцелуем…

Прошло много лет. Ближе к вечеру море затихло, и обитатели небольшого домика, напоминавшего огромную раковину, выброшенную волной на берег, вышли полюбоваться заходящим солнцем, уже коснувшимся краем горизонта. Старики удобно устроились возле дома в легких плетеных креслах и, укутав ноги одеялами, сидели в задумчивости, изредка перебрасываясь скупыми фразами и понимая недосказанное с такой же легкостью, с какой поэт несколькими словами создает образ или дает описание природы.

— Сегодня он должен вернуться, наш сын, — произнес мужчина, когда привычные темы для разговора иссякли, и стало невозможным скрывать терзающее их уже с утра нетерпение.

— Каким он стал? — откликнулась женщина, выдавая свои затаенные мысли. — Космический полет длился несколько лет.

— Будем надеяться, что ничуть не изменился и по-прежнему похож на меня, — не сумев скрыть легкой нотки тщеславия, сказал старик. — Разумеется, не нынешнего, а на того, каким я был в юности.

— Да, ты был очень красивым и мужественным, — снисходительно заметила его жена. А потом с мечтательной улыбкой добавила: — И любил делать подарки. Однажды ты даже подарил мне звездное ожерелье.

— Но ты отказалась от него, взбалмошная девчонка, танцующая фламенко и мечтающая о театральной сцене, — также улыбнулся своим воспоминаниям он. — Тогда я подарил тебе себя и уже не мог дарить звезд.

Они помолчали, думая каждый о своем. Потом она, словно в оправдание себе, тихо произнесла:

— Но мы любили и, я надеюсь, все еще любим друг друга.

— Поэтому я никогда не пожалею об утраченных звездах, — сказал он.

Она недоверчиво посмотрела на него, и он ответил ей успокаивающим взглядом. Невольные слезы выступили на ее глазах, и она вытерла их, что-то бурча о свежем бризе, порывами налетающим с моря.

— Неужели жизнь прошла? — вырвалось у нее, когда слезы высохли. — Как быстро!

— Слышишь? — спросил ее старик, к чему-то прислушиваясь. — Кажется, кто-то идет!

— Глебушка! — воскликнула она раньше, чем увидела сына.

И это действительно был он. Высокий, с пробивающейся сединой в густых черных волосах, смеющийся от радости долгожданной встречи. Он долго обнимал отца и мать, и прятал слезы радости, немного стыдясь их.

Когда все успокоились, и эмоции схлынули, и сердца перестали биться в безумном ритме, и вернулась возможность говорить связно, а не отрывистыми фразами, Глеб, заметно волнуясь, торжественно сказал:

— Отец! Твой двигатель сумел свернуть время и пространство. И вместо нескольких тысяч лет, которые потребовались бы раньше, нашему кораблю удалось достичь звезды Проксима Центавра в считанные годы. И вернуться обратно. Как ты и мечтал.

Глеб повернулся к матери и уже совсем другим тоном произнес:

— И вот что я привез тебе, мама, из этого космического путешествия. — Он достал из кармана ожерелье, вспыхнувшее, словно звезда, под лучами заходящего солнца. — Эти драгоценные камни с планеты, похожей на нашу Землю, совершающей свои обороты вокруг Проксимы Центавра. Я собрал их и сделал из них ожерелье. Позволь, я одену его на тебя!

Он надел ожерелье на хрупкую шею матери, и она не почувствовала его тяжести. Крупные драгоценные камни казались ей легкими, словно потеряли свой вес в невесомости по пути на Землю.

— Как оно прекрасно! И от него пахнет космосом…, — прошептала она.

— Но это еще не все, что я хотел вам сказать, — проговорил Глеб, с нежностью глядя на своих родителей. Они значительно постарели за те годы, что он провел в космическом путешествии, а он остался почти прежним. Время в космосе и на Земле течет по-разному. — Далекая звезда, другая планета — это не главное, что произошло со мной с того дня, когда мы расстались… В полете я познакомился с одной девушкой… Она была членом экспедиции, как и я. У нас было время. Мы много разговаривали, обо всем… Мы полюбили друг друга.

Он говорил, делая паузы между фразами, как будто тщательно подбирал слова. Он говорил самым любимым для него людям о том, что было для него дороже всего в жизни, и очень боялся, что его могут не понять.

Но он напрасно опасался.

— Это даже очень хорошо! — кивнул, ласково улыбаясь, отец. И поощрительно заметил: — И…?

— И я бы хотел познакомить ее с вами, с тобой и с мамой, — признался мужчина, краснея от смущения, словно он все еще был мальчишкой. — Ты… — Он оглянулся на мать. — Вы не против?

— Я — нет, — рассмеялся отец. — А как ты, мать космонавта?

— Я буду просто счастлива, сынок! — заверила его мать, как истинная женщина давно понявшая, в чем хотел признаться их сын. — Я уверена, что она замечательная, и я уже люблю ее. Как ее зовут?

— Маша, — сказал он и тут же поправился, словно это было важно: — Мария!

— Мария, — повторила мать, словно пробуя слово на вкус. — Если мне не изменяет память, оно означает любимая, желанная. Какое чудесное имя! Правда, отец космонавта?

— Я? — невпопад отозвался старик, размышляя о чем-то своем. — Разумеется…

— О чем ты задумался, любимый мой? — с ласковой настойчивостью спросила она. — Не скрывай от меня ничего, даже самое ужасное!

— О твоих недавних словах, — признался он, возвращаясь от своих мыслей к реальности и, как обычно, принимая ее слова всерьез. — Ты говорила, жизнь прошла? Это тот редкий случай, когда ты ошиблась, моя милая. — Он погладил ее по хрупкой морщинистой руке, словно утешая, своей рукой, еще более костлявой, перевитой канатами толстых синих вен. — Нет, жизнь бесконечна! Она продолжается вечно во времени и пространстве. В наших детях и внуках, в наших далеких потомках. И мы с тобой никогда не умрем, пока будут жить они.

— Так вот о чем он думает в такую минуту! — воскликнула с легкой насмешливой укоризной она. И попросила: — Прислушайся! Что ты слышишь?

— Истошные крики чаек, — ответил он. — Чайки высоко летают над водой. Это к перемене погоды.

— А ты? — обратилась она к сыну.

— В моих ушах все еще стоит рев турбин и дрожь взлетающей космической ракеты, — признался он. — И это не скоро пройдет.

— А я слышу почти каждую бессонную ночь восторженные овации и крики «Браво!» с такой отчетливостью, как будто стою на сцене, несмотря на то, что лежу в своей кровати. Ну и, разумеется, крики чаек или рев турбин — в зависимости от того, о ком из вас я в эту минуту думаю. Но к утру все эти звуки уступают размеренному шуму моря. И, несмотря на бессонницу, мне хотелось бы, чтобы так продолжалось вечно. И, самое главное, иногда я верю, что так и будет.

— Ты это о чем? — недоуменно спросил старик.

— Да так, о вечности и бессмертии, — ответила она, тихо рассмеявшись. — Но учти — сегодня об этом мы говорить не будем. У нас есть другая тема, которую, вынуждена признаться, я старательно избегала всю жизнь.

И весь вечер они говорили только о космосе.