Конец октября, раннее утро. Ксендз-декан стоит на крыльце плебании и ждет коляску. Он привык вставать на рассвете, но сейчас его клонит в сон, и ксендз, в сущности, плохо понимает, как очутился здесь – один на один с морем тумана. Не помнит, как встал, как оделся и позавтракал ли. С удивлением смотрит на свои крепкие ботинки, выглядывающие из-под сутаны, на слегка обтерханные полы выцветшего шерстяного пальто и перчатки, которые держит в руке. Натягивает левую; внутри она кажется теплой и идеально облегает ладонь, словно рука и перчатка – давние знакомые. Ксендз облегченно вздыхает. Касается висящей на плече сумки, машинально ощупывает ее прямоугольные края, плотные утолщения, напоминающие шрамы под кожей, и медленно вспоминает, чтó там внутри – массивные, привычные, милые сердцу формы. Что-то хорошее привело ксендза сюда – какие-то слова, какие-то знаки, глубинно связанные с его жизнью. О да, он вспомнил, чтó там, и эта мысль постепенно согревает его тело, а туман делается словно бы прозрачнее. За спиной у него темный проем двери, одна створка закрыта, должно быть, уже настали холода, возможно, даже заморозки прихватили сливы в саду. Над дверью неразборчивая надпись – ксендзу нет нужды поворачиваться, чтобы ее увидеть, поскольку он знает, чтó там написано, сам ведь обо всем распорядился; два мастера из Подгайцев целую неделю резали буквы по дереву – он велел сделать фигурные:

ЧТО ДНЕСЬ СЛУЧИТСЯ, ЗАВТРА УЖ МИНУЕТ.

QUID TRAИSIET ADSEQUI NON POTES[1].

В слове transiet – что его очень раздражает – буква N написана наоборот, точно в зеркальном отображении.

Уже в который раз досадуя по этому поводу, ксендз сердито качает головой – и окончательно просыпается. Буква перевернута – получилось «И»… Какая небрежность! Вечно приходится смотреть им на руки, следить за каждым шагом. А поскольку эти умельцы – евреи, надпись вышла тоже какая-то еврейская, буквы слишком вычурные, шаткие. Один из них еще принялся спорить: мол, «И» тоже годится, так даже красивее, потому что перекладина идет снизу вверх и слева направо, по-христиански, вот наоборот – получилось бы как раз по-еврейски. Легкое раздражение приводит его в чувство, и теперь ксендз Бенедикт Хмелёвский, рогатинский декан, понимает, откуда взялось ощущение, будто он все еще спит: окутавший его туман имеет цвет постельного белья, сероватый – утратившая чистоту белизна, на которую наступает грязь, огромные залежи серого, подкладка мира. Туман неподвижен, плотно заполняет весь двор, за ним вырисовываются знакомые очертания большой груши, ограды, а дальше – плетеной коляски. Просто небесное облако, упавшее на землю и прильнувшее к ней брюхом. Вчера ксендз читал об этом у Коменского.

Теперь он слышит знакомые скрип и тарахтение, которые неизменно, при каждой поездке, погружают его в состояние творческой медитации. И лишь потом, вслед за звуками, проступают из тумана Рошко, ведущий под уздцы лошадь, и коляска. При виде ее ксендз ощущает прилив энергии, хлопает перчаткой по руке и взбирается на сиденье. Рошко, как всегда молчаливый, поправляет упряжь и бросает на ксендза долгий взгляд. Туман окрашивает его лицо в серый цвет, сейчас он кажется ксендзу старше, чем обычно, будто постарел за ночь, а ведь это молодой парень.

Наконец они трогаются, но такое ощущение, будто стоят на месте: о движении свидетельствуют только колыхание коляски да умиротворяющее поскрипывание. Ксендз с Рошко столь часто ездили по этой дороге, на протяжении стольких лет, что нет нужды любоваться видами и искать ориентиры. Ксендз знает, что сейчас они выехали на дорогу, которая идет вдоль опушки леса, и будут по ней двигаться до развилки, где стоит часовенка, им же самим и построенная – много лет назад, когда он принял приход в Фирлеюве. Отец Хмелёвский долго размышлял, кого бы в эту часовню поместить, колебался: то ли святого Бенедикта, своего покровителя, то ли Онуфрия, отшельника, которого в пустыне чудесным образом питала финиками пальма и которому каждый восьмой день ангелы приносили с неба Тело Христово. Ведь и самому Фирлеюву предстояло стать подобной пустыней для ксендза, который прибыл сюда после долгих лет, отданных воспитанию сына Его Милости пана Яблоновского, Дмитрия. Однако хорошенько все обдумав, отец Хмелёвский решил, что часовня выстроена не для него и не с целью потакать его гордыне, а ради блага простых людей, чтобы на распутье им было где передохнуть и вознести свои мысли к небесам. И взошла на побеленный каменный цоколь Богоматерь, Царица Небесная, с короной на голове. Под ее остроносой туфелькой вилась змея.

Но сегодня в тумане тонут и Богоматерь, и часовня, и крест. Видны лишь верхушки деревьев – признак того, что туман начинает рассеиваться.

– Гляньте-ка, отец, нейдет Каська, – хмуро говорит Рошко, когда коляска останавливается. Рошко слезает с козел и несколько раз размашисто крестится.

Потом наклоняется и заглядывает в туман, будто в воду. Из-под красного армяка, парадного, хоть и слегка выцветшего, выпрастывается рубаха.

– Не знаю, куда ехать, – говорит он.

– Как это не знаешь? Ведь мы уже на Рогатинском тракте, – удивляется ксендз.

И тем не менее! Декан вылезает из коляски и следует за слугой, они с Рошко беспомощно обходят экипаж, напрягая зрение и вглядываясь в белизну тумана. Вроде бы что-то видят, но глаза, которым не за что зацепиться, лукавят. Вот так история! В трех соснах заблудиться…

– Тихо! – внезапно говорит ксендз и, подняв палец, прислушивается. В самом деле, откуда-то слева, из клубов тумана, доносится едва слышный плеск воды.

– Давай на этот шум. Там вода течет, – велит ксендз.

Так что теперь они потихоньку поедут вдоль реки под названием Гнилая Липа. Вода укажет путь.

Ксендз садится в коляску и вскоре успокаивается, вытягивает перед собой ноги и позволяет глазам блуждать по морю тумана. Он моментально погружается в свойственные путешественникам раздумья, ведь движение, как ничто другое, способствует размышлениям. Механизм разума медленно, нехотя оживает, шестеренки и передачи волшебным образом приводят в движение ведущие колеса – совсем как в часах, купленных во Львове, что стоят у ксендза в плебании, в сенях; они ему дорого обошлись. Того и гляди прозвучит: бим-бом. А может, и весь мир возник из такого тумана, задумывается ксендз. Еврейский историк Иосиф Флавий утверждает, будто мир был создан осенью, во время осеннего равноденствия. Для подобных предположений есть основания, ведь в раю имелись плоды; раз на дереве висело яблоко, значит, была осень… Что-то в этом есть. Но затем в голову ксендзу приходит другая мысль: разве это аргумент? Неужто в другое время года всемогущий Бог не сумел бы создать какие-то жалкие фрукты?

Добравшись до главной дороги на Рогатин, они вливаются в поток пеших и всадников, а также всякого рода экипажей, появляющихся из тумана, – будто слепленные из хлеба рождественские фигурки. Среда, в Рогатине базарный день, едут крестьянские подводы, груженные мешками с зерном, клетками с птицей и всевозможными плодами крестьянского труда. Между ними бодро шагают торговцы всякой всячиной: лотки, хитроумно сложенные, можно нести на плечах, как коромысло; мгновение – и они превратятся в столы, заваленные разноцветными тканями, деревянными игрушками, яйцами, скупаемыми по деревням за четверть цены… Крестьяне ведут предназначенных на продажу коз и коров: напуганные шумом, животные упираются, топчутся в лужах. Мимо проносится накрытая дырявой рогожей повозка, полная крикливых евреев, со всей округи стекающихся на рогатинскую ярмарку, а за ними прокладывает себе путь богатая карета, с трудом сохраняющая достоинство в тумане и дорожной толчее: светлые лакированные дверцы черны от грязи, лицо у кучера в синей пелерине несчастное – он не ожидал такого столпотворения и теперь отчаянно ищет возможность куда-нибудь свернуть с этого чертового тракта.

Рошко настойчив, не позволяет оттеснить коляску в поле, держится правой обочины и, одним колесом по траве, другим по дороге, упорно продвигается вперед. Вытянутое печальное лицо краснеет, на нем появляется какая-то дьявольская гримаса. Ксендз взглядывает на слугу, и ему вспоминается гравюра, виденная не далее как вчера, – на ней были изображены исчадия ада, а лица их искажали такие же гримасы, как сейчас у Рошко.

– Дорогу пану ксендзу! А ну, прочь! Разойдись! – кричит Рошко.

Перед ними появляются первые здания – внезапно, без предупреждения. Видимо, туман искажает восприятие расстояния: похоже, Каська тоже удивлена. Она вдруг делает рывок, дергает оглоблю, и если бы не мгновенная реакция Рошко и его хлыст, коляска бы опрокинулась. Возможно, Каську напугали искры, сыплющиеся из дверей кузницы, а может, ей передалось беспокойство дожидающихся своей очереди лошадей…

Дальше корчма, бедная, убогая, напоминающая деревенскую избу. Словно виселица, возвышается над ней колодезный журавль – вырывается из тумана, и конец его теряется где-то в вышине. Ксендз видит остановившуюся здесь запыленную карету: усталый кучер низко опустил голову, почти уткнувшись носом в колени, с козел не спрыгивает, и из экипажа никто не выходит. Но возле кареты уже стоит высокий худой еврей, а рядом – маленькие девочки с растрепанными волосами. Это все, что успевает увидеть ксендз-декан, потому что туман заглатывает каждую картинку, едва та возникает перед глазами; всё куда-то исчезает, испаряется, точно растаявшая снежинка.

Вот и Рогатин.

Он начинается с мазанок, глиняных хат под стрехами, которые будто придавливают избушки к земле; однако чем ближе рыночная площадь, тем более ладными становятся дома и аккуратными соломенные кровли, которые наконец сменяет гонт на зданиях из необожженного кирпича. Здесь же приходской костел, Доминиканский монастырь, костел Святой Варвары на рыночной площади, а дальше две синагоги и пять церквей. Рыночную площадь обступают, словно грибочки, домики, в каждом какая-нибудь лавка. Портной, прядильщик, скорняк, все – евреи, а рядом пекарь по фамилии Буханка, что неизменно радует ксендза-декана, усматривающего в том тайную гармонию, которая, будь она более наглядна и последовательна, наверняка сподвигла бы людей на более добродетельную жизнь. Рядом мастерская оружейника по прозвищу Люба, фасад богатый, стены недавно выкрашены в голубой цвет, а над входом висит большой ржавый меч: видно, Люба – хороший мастер, а карманы его клиентов не пустуют. Затем шорник: этот поставил перед своей дверью деревянные козлы, а на них положил красивое седло и стремена, наверное посеребренные – очень уж сверкают.

Повсюду чувствуется сладковатый запах солода, он пропитывает каждый выставленный на продажу товар. Им можно наесться, как хлебом. В предместье Рогатина, в Бабинцах, есть несколько небольших пивоварен, оттуда этот сытный аромат разносится по всей округе. Во многих здешних лавках продают пиво, а в магазинах побогаче имеется и водка, и медовуха – как правило, тройная. Склад еврейского купца Вакшуля предлагает вино, настоящее венгерское и настоящее рейнское, да еще то кисловатое, что везут сюда из самой Валахии.

Ксендз идет вдоль лотков; из чего только они не сделаны – из досок, полотнищ рогожи, корзин и даже веток с листьями. Какая-то славная женщина в белом платке продает с тележки тыквы, их ярко-оранжевый цвет привлекает детей. Рядом другая – расхваливает овечий сыр, разложенный на листьях хрена. За ними еще множество торговок, которые вынуждены заниматься этим делом, поскольку овдовели или мужья у них пьяницы: они продают масло, соль, полотно. Вот пирожница, изделия которой ксендз обычно покупает, и теперь тоже посылает ей приветливую улыбку. Позади нее – два лотка с зелеными ветками, означающими, что здесь торгуют свежесваренным пивом. А вот богатый прилавок армянских торговцев – красивые легкие ткани, ножи в изукрашенных ножнах, тут же сушеная белуга, чей сладковатый запах пропитывает шерстяные турецкие гобелены. Дальше человек в пыльном балахоне продает из висящего на худой шее ящика яйца, что дюжинами сложены в плетенные из сухой травы лукошки. Другой предлагает яйца копами[2], в больших корзинах, по сходной, почти оптовой цене. Лавка пекаря вся увешана бубликами – один кто-то уронил в грязь, теперь его с аппетитом грызет маленькая собачка.

Здесь торгуют кто чем умеет. В том числе пестрыми тканями, платками и шалями прямиком со стамбульского базара, детской обувью, фруктами, орехами. У мужчины, стоящего возле забора, – плуг и гвозди разных размеров, от крошечных, с булавку, до огромных, какими пользуются при строительстве домов. Рядом дородная женщина в накрахмаленном чепце разложила трещотки для ночных сторожей: маленькие, чей звук напоминает скорее ночное пение сверчков, чем призывы ложиться спать, и большие – эти, напротив, и мертвого разбудят.

Сколько раз евреям запрещали торговать предметами, связанными с Католической церковью. Ругались по этому поводу и ксендзы, и раввины – ничего не помогает. И вот, пожалуйста, опять: красивые молитвенники с лентами-закладками, переплеты с изящными – тиснеными, посеребренными – буквами; на ощупь они, если провести кончиком пальца, теплые, живые. Опрятный, можно сказать, элегантный мужчина в меховой шапке относится к ним как к реликвиям: завернул в кремовую папиросную бумагу, чтобы этот грязный туманный день не запятнал невинные, христианские, пахнущие типографской краской страницы. Еще он продает восковые свечи и даже изображения святых с нимбами.

Ксендз подходит к одному из бродячих книготорговцев, надеясь отыскать что-нибудь на латыни. Однако книги явно только еврейские: рядом разложены предметы, предназначение которых ксендзу неизвестно.

Чем дальше в переулки, тем бóльшая проглядывает нищета, точно грязный палец, торчащий из прохудившегося ботинка; нищета суровая, молчаливая, придавленная к земле. Тут уже не магазины, не лавочки, а будки, наподобие собачьих, сколоченные из тонких, собранных по помойкам досок. В одной сапожник ремонтирует обувь, которую не раз зашивали, подбивали, латали. В другой, увешанной железными кастрюлями, сидит лудильщик. Лицо у него худое, щеки впалые, кипа прикрывает лоб, весь в каких-то коричневых пятнах. Ксендз-декан побоялся бы чинить у него кастрюли: еще подхватишь через пальцы этого несчастного какую-нибудь страшную болезнь. Рядом старик точит ножи и всевозможные серпы с косами. Вся его мастерская – каменный круг, висящий на шее. Когда нужно что-нибудь поточить, он устанавливает примитивный деревянный каркас и при помощи нескольких кожаных ремней превращает его в немудреный механизм, чье колесо, вращаемое вручную, лижет металлические лезвия. Иногда из этого механизма летит в грязь несколько настоящих искр, что особенно радует замурзанных, запаршивевших детей. Зарабатывает точильщик гроши. С помощью этого круга можно также утопиться в реке – еще одно преимущество сей профессии.

Женщины в лохмотьях собирают на улице щепу и навоз на растопку. По их тряпкам трудно понять, еврейская это нищета, православная или католическая. Да, нищета не имеет ни веры, ни национальности.

«Si est, ubi est?»[3] – спрашивает себя ксендз, думая о рае. Уж точно не здесь, в Рогатине, и вообще – так ему кажется – не на Подолье. И если кто-то думает, что в больших городах лучше, то сильно ошибается. Правда, ксендз никогда не видел ни Варшавы, ни Кракова, однако кое-что слыхал, бывая в усадьбах, и от монаха-бернардинца Пикульского, человека более сведущего, чем он.

Рай, или сад наслаждений, Господь перенес в прекрасное и неведомое место. В «Arca Noe»[4] говорится, что рай располагается где-то в краю армян, высоко в горах, а вот Бруно утверждает, что – sub polo antarctico, в районе Южного полюса. Признаком близости рая являются четыре реки: Гихон, Фисон, Евфрат и Тигр. Есть также авторы, которые, не найдя раю место на земле, размещают его в воздухе, в пятнадцати локтях над горами. Это как раз ксендзу представляется малоправдоподобным. Сами посудите. Что же, те жители земли, которые обитают под раем, видят его снизу? Пятки святых разглядывают?

Однако, с другой стороны, нельзя согласиться с теми, кто пытается насаждать ложные идеи, будто священный текст о рае имеет лишь мистическое значение, то есть его следует понимать в духовном или аллегорическом плане. Ксендз – не только потому, что является ксендзом, но по собственному глубокому убеждению – полагает, что Библию нужно понимать буквально.

Он знает о рае почти все, поскольку не далее как на прошлой неделе закончил главу своего весьма смело задуманного труда, главу, являющуюся компиляцией всех тех книг, что есть у него в Фирлеюве, а их у ксендза сто тридцать. За некоторыми он ездил во Львов и даже в Люблин.

Вот скромный угловой дом – сюда-то он и направляется. Так посоветовал ему ксендз Пикульский. Низкая двустворчатая дверь распахнута настежь; оттуда исходит запах пряностей, выделяющийся на фоне всей этой вони лошадиного навоза и осенней сырости, и еще один резкий аромат, уже знакомый декану: каффа. Ксендз каффу не пьет, но пора бы наконец познакомиться с ней поближе.

Ксендз оглядывается, ищет взглядом Рошко; видит, как тот угрюмо-сосредоточенно перебирает тулупы, а за его спиной простирается рынок, где никому ни до кого нет дела. Никто на ксендза не смотрит, все поглощены ярмаркой. Шум и гам.

Над входом виднеется не слишком умело сделанная вывеска:

ШОР СКЛАД ТОВАРОВ

Дальше еврейские буквы. У двери висит металлическая табличка, а рядом какие-то значки, и ксендз вспоминает, что Афанасий Кирхер[5] в своей книге утверждает, будто евреи, когда жена должна разрешиться от бремени, пишут, опасаясь колдовства, на стенах своих жилищ: «Адам ве-Хава – хуц Лилит», что означает: «Адам и Ева, придите, а ты, Лилит, то есть ведьма, прочь». Вероятно, это оно и есть. Наверное, здесь недавно родился ребенок.

Священник переступает высокий порог и с головой окунается в теплый, пряный аромат. Глазам требуется время, чтобы привыкнуть к темноте, потому что свет проникает сюда лишь через небольшое окошко, к тому же заставленное цветочными горшками.

За стойкой стоит подросток, у него едва начали пробиваться усы, а пухлые губы, когда мальчик видит ксендза, сперва подрагивают, а потом пытаются выговорить какое-то слово. Он изумлен.

– Как тебя зовут, отрок? – смело спрашивает ксендз, чтобы показать, как уверенно он чувствует себя в этой темной лавке с низким потолком, и побудить мальчика к беседе, но тот не отвечает. – Quod tibi nomen est?[6] – повторяет он более официально, но латынь, призванная способствовать взаимопониманию, звучит как-то слишком торжественно, будто ксендз пришел сюда изгонять бесов, подобно Христу в Евангелии от Луки, с тем же вопросом обратившемуся к одержимому. Но подросток только шире открывает глаза и твердит «бх, бх», а потом вдруг, задев висящую на гвозде косу чеснока, убегает куда-то за полки.

Отец Хмелёвский оплошал: ну откуда он взял, что здесь говорят на латыни? Ксендз скептически оглядывает себя – из-под пальто видны черные волосяные пуговицы сутаны. Наверное, этого мальчик и испугался, думает он, сутаны. Хмелёвский улыбается себе под нос и вспоминает библейского Иеремию, который тоже чуть не потерял голову и едва смог выговорить: «А-а-а, Domine Deus ecce nescio loqui!» – «Господи Боже, я не умею говорить!».

С этого момента ксендз мысленно называет мальчика Иеремией. Он не знает, как поступить, – так внезапно тот исчез. А потому застегивает пальто и одновременно рассматривает лавку. Это ксендз Пикульский уговорил его приехать сюда; декан послушался, но теперь уже не уверен, что это была хорошая идея.

С улицы никто не заходит, за что ксендз мысленно благодарит Господа. Вот уж было бы диковинное зрелище: католический священник, рогатинский декан в еврейской лавке дожидается, точно какая-нибудь мещанка, пока его обслужат. Ксендз Пикульский советовал ему поехать во Львов, к раввину Дубсу, он, мол, там бывал и много чего узнал. Ксендз послушался, но старика Дубса, видимо, утомили католические священники, расспрашивающие о книгах. Он был неприятно удивлен просьбой, а того, что особенно интересовало Хмелёвского, у него не оказалось, или он притворился, что не оказалось. Сделал любезное лицо и, причмокивая, покачал головой. А когда ксендз спросил, кто может ему помочь, замахал руками и, оглянувшись, словно за спиной у него кто-то стоял, дал понять, что не знает, а если бы даже и знал, то все равно не сказал бы. Потом ксендз Пикульский объяснил ксендзу-декану, что речь идет о еврейской ереси, а евреи, хоть и хвастаются, что никакой ереси у них нет, для этой, похоже, делают исключение и искренне, не таясь ненавидят.

В конце концов Пикульский рекомендовал ему обратиться к Шору. Большой дом с магазином на рыночной площади. Однако при этом поглядел на ксендза как-то косо, с иронией, а может, тому просто показалось. Возможно, надо было попросить Пикульского раздобыть для него эти еврейские книги? Хоть ксендз-декан Пикульского и недолюбливает. Не пришлось бы теперь позориться и потеть. Но упрямства ксендзу не занимать, так что он поехал сам. Тут был еще один нюанс, тоже нелепый, – небольшая игра слов (кто поверит, что такие детали правят миром?): отец Хмелёвский трудился над фрагментом из Кирхера, где упоминается огромный вол Шоробор. Возможно, именно созвучие слов привело его сюда – Шор и Шоробор. Неисповедимы пути Господни.

Но где же эти знаменитые книги, где эта фигура, внушающая опасливое уважение? Магазин напоминает обычную лавку, а ведь хозяин – якобы потомок знаменитого раввина, почитаемого мудреца Залмана Нафтали Шора. А тут – чеснок, специи, горшки с ароматными травами, банки и баночки, а в них всевозможные пряности – дробленые, молотые или в первозданном виде, как вот эти палочки ванили или гвóздики гвоздики, шарики мускатного ореха. На полках, на соломе, разложены также рулоны ткани – видимо, шелк и атлас, очень яркие, глаз не отвести. Ксендз задумывается, не нужно ли ему чего-нибудь, но в следующее мгновение замечает неумелую надпись на внушительной темно-зеленой банке: Herba the[7]. Вот что надо попросить, когда кто-нибудь наконец к нему выйдет, – немного этой травы, улучшающей настроение, что для ксендза означает возможность трудиться, не чувствуя усталости. К тому же она благоприятно действует на пищеварение. Еще он, пожалуй, купит чуть-чуть гвоздики, чтобы приправлять ею вечерний глинтвейн. Последние ночи были такими холодными, что ноги стыли, не давая сосредоточиться на работе. Ксендз оглядывается в поисках какой-нибудь скамьи, а дальше все происходит одновременно. Из-за полок показывается бородатый коренастый мужчина в длинном шерстяном одеянии, из-под которого выглядывают остроносые турецкие туфли. На плечи наброшено легкое темно-синее пальто. Он щурится, словно вылез из колодца. Из-за его спины с любопытством выглядывает Иеремия, которого ксендз давеча напугал, и еще две какие-то физиономии, очень на Иеремию похожие, такие же пытливые и румяные. А напротив, на пороге двери, выходящей на площадь, появляется запыхавшийся худощавый паренек или скорее молодой мужчина – у него уже пробивается светлая козлиная бородка. Он прислоняется к косяку и тяжело дышит – видимо, бежал что было сил. Парень без малейшего смущения сверлит декана глазами и тут же лукаво улыбается, показывая здоровые, редко стоящие зубы. В этой улыбке ксендзу чудится сарказм. Ему больше по душе фигура в пальто, к которой он и обращается, подчеркнуто любезно:

– Прошу великодушно простить мою бесцеремонность…

Мужчина напряженно смотрит на ксендза, но уже в следующее мгновение выражение его лица начинает медленно меняться. На нем возникает подобие улыбки. Ксендз вдруг догадывается, что тот его не понимает, и начинает снова, на латыни, уверенно, радостно: свои люди.

Еврей медленно переводит взгляд на запыхавшегося юношу в дверях, и тот смело заходит, одергивая куртку из темного сукна.

– Я переведу, – заявляет он с мягким русинским акцентом неожиданно низким голосом и, указывая пальцем на ксендза-декана, взволнованно сообщает, что это настоящий – самый что ни на есть настоящий – ксендз.

Ксендз не подумал, что может понадобиться переводчик, как-то ему это и в голову не пришло. Он смущен и не знает, как выйти из положения: дело, задуманное как конфиденциальное, неожиданно приобретает публичный характер – того и гляди соберется целая толпа зевак. Хмелёвский уже готов выйти отсюда в холодный туман, отдающий лошадиным навозом. Он чувствует себя в западне в этом помещении с низким потолком, воздухом, загустевшим от аромата пряностей, а тут еще с улицы начинают заглядывать любопытствующие.

– У меня дело к уважаемому Элише Шору, если позволите, – говорит он. – Конфиденциальное.

Евреи удивлены. Они обмениваются несколькими фразами. Иеремия исчезает и возвращается лишь спустя несколько минут, заполненных томительным молчанием. Видимо, разрешение получено, и теперь ксендза ведут за полки. Он слышит перешептывания, легкий топот детских ножек, сдавленное хихиканье – словно за тонкими стенами прячется множество людей, которые сквозь щели между досками с любопытством разглядывают рогатинского декана, блуждающего по закоулкам еврейского дома. Выясняется, что магазин на площади – всего лишь передняя часть огромной конструкции, напоминающей пчелиный улей: комнаты, коридорчики, лестницы. Оказывается, дом очень просторный, он окружает внутренний дворик, который ксендз видит мельком, через маленькое окошко в комнате, где они на мгновение останавливаются.

– Я – Грицко, – сообщает на ходу юноша с бородкой. Ксендз понимает, что, пожелай он вернуться, не сумел бы найти выход из этого пчелиного обиталища. При этой мысли его бросает в пот, но тут со скрипом открывается одна из дверей, и на пороге появляется худой мужчина – в расцвете сил, со светлым, гладким, непроницаемым лицом и седой бородой, в платье ниже колен, на ногах шерстяные носки и черные туфли.

– Это и есть рабби Элиша Шор, – шепчет Грицко взволнованно.

Комната маленькая, с низким потолком и очень скромно обставленная. В центре – большой стол, на нем раскрытая книга, а рядом стопками лежат другие; взгляд жадно скользит по корешкам – отец Хмелёвский пытается прочитать названия. Ему вообще мало что известно о евреях, а этих, рогатинских, он знает только в лицо.

Ксендзу вдруг делается приятно, что оба они невысокого роста. Высокие люди его всегда немного смущают. Мужчины стоят друг напротив друга, и на мгновение у ксендза возникает ощущение, что тот, второй, тоже рад этому сходству. Еврей плавно садится, улыбается и указывает ксендзу на скамейку.

– С вашего позволения и учитывая чрезвычайные обстоятельства, я явился к вам совершенно инкогнито, будучи много наслышан о вашей великой мудрости и эрудиции…

Грицко останавливается на середине фразы и переспрашивает:

– Ин-ко-гнито?

– Ну да, это значит, я предпочел бы избежать огласки.

– Как это? Из-бе-жать? О-гласки?

Ксендз останавливается, он неприятно удивлен. Ну и переводчик ему достался, парень явно плохо его понимает. Как же они станут разговаривать? По-китайски? Надо постараться говорить попроще.

– Прошу сохранить это в тайне, ибо я не скрываю, что являюсь рогатинским деканом, католическим священником. Но прежде всего я – автор. – Чтобы подчеркнуть слово «автор», ксендз поднимает палец. – И я бы хотел, чтобы меня здесь сегодня воспринимали не в качестве священнослужителя, но именно как автора, который настойчиво трудится над одним opusculum…

– О-пу-ску-лум? – слышится неуверенный голос Грицко.

– …небольшим трудом.

– Ага. Простите, ксендз, я польскому не учен, только такому обычному языку, каким люди говорят. Знаю только то, что при лошадях слыхал.

– От лошадей? – изумляется ксендз, недовольный неумелым переводчиком.

– Так я при лошадях потому что. Торговля.

Грицко объясняется, помогая себе жестами. Шор смотрит на него темными, непроницаемыми глазами, и ксендзу приходит в голову, что, возможно, перед ним слепец.

– Прочитав несколько сотен авторов от корки до корки, – продолжает Хмелёвский, – иной раз кое-что заимствуя или же извлекая самую суть, я заподозрил, что многие книги упустил из поля зрения и доступ к ним затруднен.

Теперь он делает паузу и ждет, пока заговорит Шор, однако тот лишь кивает с вкрадчивой улыбкой, из которой ничего не следует.

– А так как я слышал, что у вас здесь хорошая библиотека, никоим образом не желая инкомодировать… – И тут же нехотя поправляется: – Беспокоить или затруднять, я осмелился, вопреки обычаям, но во благо ближнего, прийти сюда и…

Ксендз умолкает, потому что дверь внезапно открывается и в комнату с низким потолком без каких-либо объяснений входит женщина. Следом за ней заглядывает кто-то еще, слышен шепот, лица в темноте едва различимы. Хнычет маленький ребенок, недолго, потом вдруг затихает, словно теперь все внимание должно сосредоточиться на этой женщине с непокрытой головой и пышными кудрями: она шагает смело, устремив взгляд куда-то вперед, не глядя на мужчин; несет на подносе кувшин и сухофрукты. На ней широкое платье в цветочек, сверху вышитый фартук. Постукивают каблуки остроносых туфелек. Невысокая, но фигурка ладная, привлекательная. Сзади семенит маленькая девочка – несет два стакана. Она смотрит на ксендза с таким ужасом, что случайно налетает на идущую впереди женщину и падает. Стаканы катятся по полу – хорошо, что они из толстого стекла. Женщина не обращает внимания на ребенка, зато быстро и дерзко взглядывает на ксендза. Сверкают темные, мрачные глаза, большие и какие-то бездонные, а на невероятно белой коже мгновенно появляется румянец. Ксендз-декан, который не привык иметь дело с молодыми женщинами, удивлен этим внезапным вторжением; он сглатывает слюну. Незнакомка со стуком ставит на стол кувшин, тарелку и поднятые с пола стаканы и, опять глядя прямо перед собой, уходит. Хлопает дверь. Грицко, переводчик, тоже выглядит растерянным. Тем временем Элиша Шор вскакивает, поднимает девочку и сажает к себе на колени, но та вырывается и исчезает вслед за матерью.

Ксендз голову бы дал на отсечение, что все это – явление женщины и ребенка – было устроено только ради того, чтобы они могли взглянуть на него. Еще бы! Католический священник в еврейском доме! Экзотика, вроде саламандры. А что такого? Разве не еврейский врач меня лечит? Разве мази не еврейский аптекарь растирает? А ведь книги – это проблема в некотором роде гигиеническая.

– Книги, – говорит ксендз, указывая пальцем на корешки лежащих на столе фолиантов и эльзевиров[8]. На каждом золотой краской начертаны два значка, которые ксендз принимает за инициалы хозяина; он распознает еврейские буквы:

ץײש

Хмелёвский достает свой пропуск к народу Израиля: осторожно кладет перед Шором принесенную с собой книгу. Победно улыбается: это «Turris Babel»[9] Афанасия Кирхера, великий труд и с точки зрения содержания, и в смысле размеров; ксендз очень рисковал, когда тащил его сюда. Вдруг бы книга упала в эту вонючую рогатинскую грязь… Что, если бы на рынке ее вырвал у него какой-нибудь головорез? Без нее ксендз-декан не был бы тем, кем он является, сделался бы заурядным приходским священником, учителем-иезуитом из шляхетской усадьбы, тщеславным служителем Церкви, оторванным от мира и недоброжелательным к нему.

Он подталкивает книгу поближе к Шору, словно представляет супругу. Осторожно постукивает по деревянному переплету:

– У меня есть и другие. Но Кирхер – лучший. – Ксендз открывает наугад, и они разглядывают Землю, изображенную в виде шара с длинным тонким конусом Вавилонской башни. – Кирхер доказывает, что описанная в Библии Вавилонская башня не могла быть такой высокой, как ее рисуют. Башня, достигающая лунной сферы, нарушила бы космический порядок. Ей потребовалось бы огромное основание, опирающееся на земной шар. Оно заслонило бы солнце, что имело бы катастрофические последствия для всего живого. Людям пришлось бы израсходовать все имеющиеся на Земле запасы древесины и глины…

У ксендза такое ощущение, будто он говорит какую-то ересь, в сущности, отец Хмелёвский и сам не знает, зачем сообщает все это хранящему молчание еврею. Хочет, чтобы тот воспринял его как друга, а не как врага. Но возможно ли это? Вдруг можно достичь взаимопонимания, не зная ни языка, ни обычаев, да и самого человека не зная – ни принадлежащих ему вещей и предметов, ни улыбок, ни жестов, движений, которые производят руки; вдруг можно понимать друг друга при помощи книг? Разве это не единственный реальный путь? Читай люди одни и те же книги, они жили бы в одном мире, а так – живут в разных, словно китайцы, упоминаемые Кирхером. Но есть еще и такие, причем их великое множество, кто вообще ничего не читает, ум их дремлет, мысли незатейливы, зверины, как у крестьян с пустыми глазами. Будь он, ксендз, королем – приказал бы крепостным один день предназначить для чтения, всех крестьян усадил бы за книги, и Речь Посполитая моментально преобразилась бы. Может, дело в алфавитах – что их много, а не один, и всякий направляет мысли на свой лад. Алфавиты подобны кирпичам: из одних, обожженных и гладких, получаются соборы, из других, грубо слепленных из глины, – обычные дома. И хотя латинский язык, безусловно, – самый совершенный из всех, Шор, похоже, латыни не знает. Ксендз указывает пальцем на гравюру, потом на другую, третью и видит, что раввин со все возрастающим интересом склоняется над книгой, наконец достает очки в аккуратной металлической оправе – ксендз Хмелёвский тоже хотел бы такие, надо спросить, где их можно заказать. И переводчику любопытно: вот они уже втроем склоняются над гравюрой.

Ксендз смотрит на раввина и юношу, довольный тем, что поймал обоих на крючок, замечает в темной бороде еврея золотисто-каштановые волоски.

Ris 19. Turris Babel

– Мы могли бы обмениваться книгами, – предлагает он.

Сообщает, что в его библиотеке в Фирлеюве есть еще две книги великого Кирхера, «Arca Noe» и «Mundus subterraneus»[10], они заперты на ключ, ибо слишком ценны, чтобы брать их в руки каждый день. Хмелёвскому известно, что у Кирхера есть и другие труды, но знает он их лишь по упоминаниям. А еще он собрал немало произведений мыслителей прошлого, в том числе – добавляет ксендз, чтобы польстить своим собеседникам, – еврейского историографа Иосифа.

Хмелёвскому наливают из кувшина компота и пододвигают тарелку с сушеным инжиром и финиками. Ксендз благоговейно кладет их в рот, он давно не ел фиников – от неземной сладости настроение сразу поднимается. Он понимает, что пора уже объяснить цель своего прихода – самое время, поэтому проглатывает сладкий плод и переходит к делу; но, еще не закончив, понимает, что поторопился и теперь вряд ли преуспеет.

Возможно, он догадывается об этом по внезапной перемене в поведении Грицко. Вообще ксендз бы голову дал на отсечение: юноша что-то добавляет к тому, что переводит. Вот только не известно, предостерегает он Шора или, напротив, помогает ксендзу. Элиша Шор немного отодвигается вместе со стулом, откидывает голову и прикрывает глаза, словно намереваясь посовещаться с тьмой внутри себя.

Так продолжается до тех пор, пока ксендз не обменивается – непроизвольно – многозначительным взглядом с молодым переводчиком.

– Рабби слушает голоса старейшин, – шепотом говорит юноша, и ксендз понимающе кивает головой, хоть ничего и не понял. Может, у этого еврея действительно есть какой-то магический контакт со всякой чертовщиной, известно же, сколько ее у евреев – все эти ламии да лилит. Сомнения Шора и его прикрытые глаза не оставляют сомнений: не стоило сюда приходить. Ситуация скользкая, специфическая. Как бы себя не скомпрометировать.

Шор встает, отворачивается к стене, опускает голову и мгновение стоит так. Ксендз начинает терять терпение. Что это значит? Пора уходить? Грицко тоже прикрыл глаза, и теперь его длинные юношеские ресницы отбрасывают тень на покрытые мягкой щетиной щеки. Уснули? Ксендз тихонько покашливает, их молчание окончательно лишает его уверенности в себе. Он уже жалеет, что пришел.

Внезапно Шор как ни в чем не бывало подходит к шкафам и открывает один из них. Торжественно вытаскивает толстый фолиант, помеченный теми же буквами, что и прочие книги, и кладет на стол перед ксендзом. Открывает книгу и переворачивает страницу справа налево. Ксендз видит красиво оформленный титульный лист…

– Сефер ха-Зоар[11], – благоговейно говорит раввин и убирает книгу обратно в шкаф.

– Кто бы стал это вам читать, отец… – утешающе говорит Грицко.

Ксендз оставляет на столе у Шора два тома своих «Новых Афин» – в надежде на будущий обмен книгами. Постучав по обложкам указательным пальцем, он указывает на себя, тыкая в самый центр груди: я, мол, это написал. Им стоило бы это прочитать, владей они языком. Могли бы узнать о мире много нового. Ксендз ждет реакции Шора, но тот лишь слегка приподнимает брови.

Ксендз Хмелёвский и Грицко вместе выходят на прохладный неласковый воздух. Грицко еще что-то бормочет, а ксендз внимательно разглядывает его: молодое лицо с зачатками будущей щетины и длинными загнутыми ресницами, которые придают юноше немного ребячливый вид, крестьянская одежда.

– Ты еврей?

– Да нет… – отвечает Грицко, пожимая плечами. – Я здешний, рогатинский, вон из того дома. Вроде православный.

– Откуда же ты знаешь их язык?

Грицко пододвигается поближе, теперь они шагают почти плечом к плечу, юноша явно воодушевлен знакомством. Он говорит, что отец и мать умерли от чумы в 1746 году. Они вели дела с Шором, отец был ремесленником, дубил шкуры, а когда умер, Шор позаботился о Грицко, его бабушке и младшем брате, Олесе, выплатил отцовские долги и стал по-соседски опекать. Вот так они и живут, бок о бок, теперь он больше времени проводит с евреями, чем со своими, и сам не знает, когда выучился понимать их язык и заговорил на нем, как на своем собственном, бегло, что нередко оказывается кстати, когда речь идет о делах, потому что евреи, особенно пожилые, не хотят говорить по-польски и по-русински. Вообще евреи – не такие, как про них говорят, особенно Шоры. Большая семья, теплый, гостеприимный дом, всегда покормят, а если холодно, нальют рюмку водки. Сейчас Грицко осваивает отцовское ремесло, чтобы, как и он, заняться дублением шкур – спрос всегда будет.

– А у тебя нет каких-нибудь родственников-христиан?

– Да есть, но далеко, и до нас им дела нет. О, вот мой брат Олесь. – К ним подбегает мальчик лет восьми, весь в веснушках. – Не тревожьтесь о нас понапрасну, отец, – весело говорит Грицко. – Бог дал человеку глаза спереди, а не сзади, значит, человек должен думать о том, что будет, а не о том, что было.

Ксендз соглашается, что это свидетельствует о божественной мудрости, хоть и не припоминает, чтобы об этом говорилось в Священном Писании.

– Выучи язык, будешь переводить их книги.

– Да нет, куда мне, отец, меня к книгам не тянет. Читать мне скучно. Я бы лучше торговлей занялся, вот это мне по душе. Лошадьми, например. Или как Шоры – водкой и пивом.

– Ох, испортили они тебя… – говорит ксендз.

– А чем водка хуже других товаров? Человеку выпить требуется, потому что жизнь тяжелая.

Он еще что-то болтает, следуя за ксендзом, хотя тот уже и рад бы отделаться от юноши. Бенедикт Хмелёвский останавливается, высматривая на площади Рошко, сначала там, где тулупы, а потом по всему рынку, но людей прибавилось, и, пожалуй, отыскать кучера нет никакой возможности. Поэтому он решает идти к коляске. Но переводчик настолько увлекся своей ролью, что продолжает что-то объяснять, явно довольный, что ему хватает для этого слов. Говорит, что в доме Шоров готовится большая свадьба, потому что сын Элиши (тот, которого ксендз видел в магазине, «Иеремия» – на самом-то деле его зовут Исаак) женится на дочери моравских евреев. Скоро приедет все их семейство и множество родственников из окрестных местечек: из Буска, Подгайцев, Езежан и Копычинцев, а также из Львова, может быть даже из Кракова, хотя год идет к концу – он-то, Грицко, считает, что лучше жениться летом. Еще словоохотливый Грицко замечает, что хорошо бы и ксендз тоже приехал на эту свадьбу, но потом – видимо, представив себе эту картину, – разражается смехом, таким же, как тот, который ксендз давеча принял за издевательский. Хмелёвский дает ему грош.

Грицко смотрит на грош и моментально исчезает. Ксендз стоит, но еще мгновение – и он окунется в ярмарочную толпу, словно в бурную воду, и утонет в ней, следуя за аппетитным запахом пирогов, которыми торгуют где-то совсем рядом.

В это время Катажина Коссаковская, жена каштеляна каменецкого[12], урожденная Потоцкая, и сопровождавшая ее приятельница, пожилая дама, которые уже несколько дней находились в пути из Люблина в Каменец, как раз въехали в Рогатин. Отставая на час, за ними следуют подводы с сундуками, в них одежда, постельное белье и посуда, чтобы, останавливаясь в чужом доме, иметь свой фарфор и свои столовые приборы. Хотя специально отправленные посыльные заранее уведомляют родственников и друзей в усадьбах, к которым приближаются гостьи, не всегда удается обеспечить безопасный и удобный ночлег. Тогда приходится прибегать к услугам постоялых дворов и корчем, где кормят иной раз не ахти как. Пани Дружбацкая, женщина в возрасте, едва жива. Жалуется на несварение, вероятно, потому что съеденная пища потом трясется в желудке, точно сливки в маслобойке. Однако изжога не болезнь. Хуже обстоит дело с каштеляншей Коссаковской – со вчерашнего дня у нее болит живот, и теперь она сидит в углу кареты совершенно без сил, холодная, мокрая и такая бледная, что Дружбацкая начинает опасаться за ее жизнь. Поэтому они ищут помощи здесь, в Рогатине, где старостой Шимон Лабенцкий, как и все значимые лица на Подолье, состоящий в родстве с семьей каштелянши.

Сегодня базарный день, и нежно-розовая карета на рессорах, украшенная изящным золотистым орнаментом, с гербом Потоцких на дверцах, с кучером на козлах и стражей в ярких мундирах, вызывает фурор уже на городской заставе. Карета то и дело останавливается, потому что дорогу перегораживают пешеходы и животные. Щелканье кнутом в воздухе мало что дает. Две женщины, укрывшиеся в экипаже, плывут в нем, словно в драгоценной раковине, по бурным водам разноязыкой, разгоряченной ярмарочной толпы.

В конце концов, карета – чего в такой сутолоке и следовало ожидать – наезжает на какую-то оглоблю, и ломается рессора, это удобное новшество, которое теперь только усложняет путешествие, каштелянша падает на пол, а ее лицо кривится от боли. Дружбацкая с проклятиями выскакивает прямо в грязь и пытается что-то предпринять. Сперва обращается к двум женщинам с корзинами, но те убегают, хихикая и переговариваясь на русинском, потом хватает за рукав еврея в шапке и пальто – он пытается ее понять и даже отвечает что-то на своем языке, машет в направлении нижней части города, где река. Тогда потерявшая терпение Дружбацкая перегораживает путь двум симпатичным купцам, которые только что вылезли из коляски и подошли к собравшейся толпе, но это, видимо, армяне, они тут проездом. Мужчины только качают головой. Рядом – турки, которые, как кажется Дружбацкой, глядят на нее с легкой иронией.

– Кто-нибудь тут говорит по-польски?! – кричит она наконец, злясь на обступивших карету зевак и на то место, куда она попала. Вроде бы одно королевство, одна Речь Посполитая, но здесь она какая-то совершенно другая, чем в Великой Польше[13], откуда Дружбацкая родом. Что-то есть здесь варварское – незнакомые, экзотические лица, нелепая одежда, какие-то обтерханные сермяги, меховые шапки и тюрбаны, босые ноги. Дома сгорбленные, крошечные, глинобитные, даже на рыночной площади. Запах солода и навоза, влажный аромат опавших листьев.

Наконец женщина видит перед собой невысокого пожилого ксендза, совершенно седого, в потрепанном пальто, с сумкой через плечо, – опешив, он вытаращенными глазами смотрит на Дружбацкую. Та хватает ксендза за полы пальто и начинает трясти, шипя сквозь зубы:

– Ради Бога, отец, скажите, где тут дом старосты Лабенцкого! И ни слова! Никому!

Ксендз испуганно моргает. Он не понимает: надо говорить или не надо? Может, показать направление рукой? Женщина, которая так беззастенчиво его трясет, небольшого роста, пухленькая, с выразительными глазами и крупным носом; из-под чепчика выбилась прядь кудрявых волос с проседью.

– Это персона значительная и здесь инкогнито, – говорит Дружбацкая ксендзу, указывая на карету.

– Инкогнито, инкогнито, – взволнованно повторяет тот. Извлекает из толпы молодого парня и велит ему проводить экипаж к дому старосты. Юноша более ловко, чем можно было ожидать, помогает распрячь лошадей – иначе не развернуться.

В экипаже с занавешенными окошками стонет каштелянша Коссаковская. За каждым стоном следует крепкое ругательство.

Шимон Лабенцкий, женатый на Пелагии, урожденной Потоцкой, – родственник Катажины Коссаковской, хоть и дальний. Супруги нет дома, она гостит у родни в усадьбе, неподалеку. Взволнованный неожиданным визитом, Лабенцкий поспешно застегивает сюртук французского кроя и поправляет кружевные манжеты.

– Bienvenu, bienvenu[14], – твердит он словно в трансе, когда служанки вместе с Дружбацкой ведут каштеляншу наверх, в лучшие покои, которые хозяин предоставил родственнице. Затем, что-то бормоча себе под нос, посылает за рогатинским врачом Рубином.

– Quelque chose de féminin, quelque chose de féminin[15], – повторяет он.

Лабенцкий не слишком рад этому внезапному визиту, а точнее – совсем не рад. Он как раз собирался в одно место, где регулярно играет в карты. От одной мысли об игре у него приятно повышается кровяное давление – точно под действием какого-нибудь отборного напитка. Но каких нервов стоит эта зависимость! Утешает лишь то, что за карточным столом можно встретить людей, занимающих более высокое положение, чем он, и побогаче его, и бóльший вес в обществе имеющих. В последнее время Лабенцкий играет с епископом Солтыком[16], поэтому сегодня так разоделся. Он уже собирался выходить, экипаж ждал у крыльца. Теперь об этом придется забыть. Выигрыш достанется кому-нибудь еще. Лабенцкий делает глубокий вдох и потирает руки, словно подбадривая самого себя: ну, ничего не поделаешь, в другой раз.

Больную весь вечер лихорадит, и Дружбацкой кажется, что Катажина бредит. Вместе с Агнешкой, компаньонкой хозяйки, они кладут каштелянше на лоб холодные компрессы, потом срочно вызванный врач прописывает травы, и теперь их запах – что-то анисово-лакричное – окутывает простыни сладким облаком, и больная засыпает. Рубин велит класть холодные компрессы на живот и на голову. Дом затихает, свечи гаснут.

Что ж, не в первый раз ежемесячный недуг так докучает каштелянше и, скорее всего, не в последний. Трудно кого-либо винить, причина, вероятно, в том, что барышни воспитываются в усадьбах – в духоте, никак не упражняя тело. Девушки сидят, согнувшись, над пяльцами, стóлы для ксендзов вышивают. Пища тяжелая, мясная. Мышцы слабые. Коссаковская к тому же любит путешествовать, целыми днями в карете, постоянный шум и тряска. Нервы и вечные интриги. Политика… ведь Катажина не кто-нибудь, а посланница Клеменса Браницкого[17]; это его карты она разыгрывает. И весьма успешно, Катажина обладает мужской душой – так, по крайней мере, говорят, с ней считаются. Но Дружбацкая не замечает ничего «мужского». Обычная баба-командирша. Высокая, уверенная в себе, и голос зычный. А еще рассказывают, будто муж Коссаковской, худосочный и невзрачный, – импотент. Делая предложение, он якобы взобрался на мешок с деньгами, чтобы компенсировать недостаток роста.

Даже если Господь лишил Коссаковскую возможности иметь детей, она вовсе не выглядит несчастной. Злые языки болтают, что во время ссор с мужем рассерженная Катажина хватает его и водружает на каминную полку: слезть сам он боится и вынужден выслушивать супругу до конца. Но отчего такая видная женщина выбрала себе в мужья такого коротышку? Разве что в интересах рода, а интересы рода блюдут посредством политики.

Вдвоем с Агнешкой они раздевают больную, и с каждым снятым предметом одежды каштелянша Коссаковская все больше превращается в женщину по имени Катажина, а после даже и Касю – когда она со стоном и плачем падает в их объятия. Врач велел положить ей между ног чистую полотняную повязку и давать много пить, даже насильно, особенно отвар какой-то коры. И такой худой показалась эта женщина Дружбацкой, а из-за худобы и молоденькой, хотя ведь Катажине уже лет тридцать.

Когда больная уснула, они с Агнешкой занялись одеждой: всё в огромных кровавых пятнах – от нижнего белья, нижних юбок и платья до темно-синего пальто. «Сколько ж я пятен крови повидала за свою жизнь», – думает Дружбацкая.

Красивое платье у каштелянши: плотный атлас, по кремовому фону редкие красные цветочки, колокольчики с двумя зелеными листочками, один слева, другой справа. Узор радостный и легкий, очень идет к чуть смуглой коже хозяйки и ее темным волосам. Теперь эти веселые цветочки залиты зловещей кровавой волной. Неровные контуры поглотили и разрушили всю гармонию. Как будто поднялись откуда-то на поверхность враждебные силы.

В усадьбах специально этому учат – как удалять пятна крови. Испокон века обучают будущих жен и матерей. Это стало бы главным предметом в женском университете, будь такой когда-либо создан. Роды, менструация, война, схватка, нападение, грабеж, погром – вот о чем напоминает нам кровь, постоянно присутствующая под самой поверхностью кожи. Как обходиться с этим внутренним, что осмелилось выплеснуться наружу, каким щелоком смыть, в каком уксусе ополоснуть? Может, смочить ткань небольшим количеством слез и аккуратно потереть? Или как следует послюнить? Простыни, пододеяльники, нижнее белье, юбки, сорочки, фартуки, чепчики и платки, кружевные манжеты и жабо, сюртуки и корсеты. Ковры, доски пола, бинты, повязки, простыни, мундиры.

После ухода врача обе женщины, Дружбацкая и Агнешка, засыпают – одна, то ли присев на постель, то ли опустившись возле нее на колени, подперев голову рукой, след которой останется на щеке до самого вечера, другая – в кресле, склонив голову на грудь; нежное кружево, обрамляющее вырез платья, колышется от дыхания, словно актинии в теплом море.

Дом старосты напоминает замок. Каменный, замшелый, он был выстроен на старом фундаменте, отсюда сырость. Огромный каштан во дворе уже роняет блестящие плоды, а вслед за ними летят желтые листья. Такое впечатление, будто двор застелен красивым золотисто-оранжевым ковром. Из большой передней вход в гостиные, которые практически пусты, зато выкрашены в светлые цвета, а стены и потолок украшены орнаментами. Дубовый паркет натерт до блеска. В доме готовятся к зиме: в сенях стоят корзины с яблоками, которые потом перенесут в зимние комнаты, там они будут благоухать в ожидании Рождества. Во дворе сутолока и переполох – крестьяне привезли дрова и укладывают их в поленницы. Женщины несут корзины с орехами, Дружбацкая не устает изумляться их размерам. Она расколола один и с аппетитом ест сочную мягкую мякоть, исследует языком горьковатую скорлупу. Из кухни пахнет кипящим повидлом.

Внизу Дружбацкая встречает врача, тот что-то бормочет себе под нос и поднимается наверх. Она уже знает, что этот «мрачный, словно Юпитер», как выражается староста, еврей, врач, получивший образование в Италии, молчаливый и словно бы отсутствующий, пользуется большим уважением Лабенцкого, который провел во Франции достаточно времени, чтобы избавиться от ряда предрассудков.

Уже на следующий день в полдень Коссаковская поела немного бульона, затем приказала подложить ей под спину подушки и подать бумагу, перо и чернила.

Катажина Коссаковская, урожденная Потоцкая, жена каштеляна каменецкого, владелица множества деревень и местечек, усадеб и поместий, относится к отряду хищников. Эти, даже если попадут в беду, в капкан браконьера, залижут раны и возобновят схватку. У Коссаковской животный инстинкт – как у волчицы из стаи. Ничего с ней не случится. Дружбацкая пускай лучше за себя беспокоится. Пускай подумает, чтó она сама за существо… Кормится при этих хищниках, составляя им компанию, развлекает всякой чепухой. Ручная трясогузка, птичка, красиво исполняющая свои трели, но ее подхватит и унесет любой ветер, сквозняк от распахнутого бурей окна.

Ксендз появляется сразу после обеда, немного раньше, чем следует, все в том же пальто и с сумкой, которая больше подошла бы бродячему торговцу, чем священнослужителю. Дружбацкая приветствует его на пороге.

– Я хочу извиниться перед вами, отец, за свою вчерашнюю несдержанность. Кажется, я оторвала вам пуговицы… – говорит она и под руку ведет декана в гостиную, не зная, чем его занять. На стол подадут часа через два.

– Ну, это был такой момент simpliciter[18]… Nolens volens[19] я внес свой вклад в спасение здоровья пани каштелянши.

Дружбацкая уже немного привыкла к разнообразию польской усадебной речи, так что латынь ее только развлекает. Полжизни она провела в качестве компаньонки и секретарши. Потом вышла замуж, родила дочерей, а теперь, после смерти мужа и рождения внуков, старается жить самостоятельно или при дочерях, при пани Коссаковской, а то – снова компаньонкой. Рада опять оказаться в магнатской усадьбе, где столько всего происходит, а по вечерам читают стихи. В сундуке у нее хранится несколько томиков, но Дружбацкая стесняется их показывать. Она помалкивает. Больше слушает, благо ксендз разговорился, и, несмотря на всю эту латынь, они моментально находят общий язык; оказывается, отец Хмелёвский недавно посетил поместье Дзедушицких в Цецоловцах и теперь пытается воссоздать у себя в плебании то, что сумел запомнить. Обрадованный и развеселившийся после ликера, которого выпил уже три рюмки, довольный, что обрел слушательницу, ксендз рассказывает.

Вчера послали за каштеляном Коссаковским в Каменец, и теперь его ждут с минуты на минуту. Скорее всего, он прибудет к утру, а может, еще ночью.

За столом сидят домочадцы и гости, постоянные и временные. Менее важные персоны – на том конце, на который не хватило белизны скатертей. Среди постоянных гостей – дядя хозяина по материнской или отцовской линии, пожилой мужчина, несколько тучный, посапывающий и ко всем и каждому обращающийся «батюшка» или «матушка». Здесь же управляющий поместьями, застенчивый усатый мужчина, коренастый, а еще бывший учитель Закона Божия детей Лабенцких, прекрасно образованный бернардинец Гауденций Пикульский. Его вниманием моментально завладевает ксендз Хмелёвский – он уводит Пикульского в угол, чтобы продемонстрировать еврейскую книгу.

– Мы обменялись, я ему дал свои «Новые Афины», а он мне Зоар, – гордо говорит ксендз Хмелёвский и достает из сумки том. – У меня просьба, – добавляет он, стараясь, чтобы это звучало словно бы безлично, – при наличии времени пересказать мне что-нибудь из этого труда…

Пикульский рассматривает книгу, открывает ее с конца и, шевеля губами, читает.

– Никакой это не Зоар, – говорит он.

– Как? – ксендз Хмелёвский растерян.

– Да Шор вам какие-то еврейские сказки подсунул. – Он водит пальцем по рядам непонятных значков справа налево. – «Око Иакова». Так это называется, всякие истории для простолюдинов.

– Ай да старик Шор… – ксендз качает головой, разочарованный. – Наверное, ошибся. Что ж, думаю, и здесь найдутся какие-нибудь премудрости. Вот бы кто-нибудь мне перевел…

Староста Лабенцкий подает знак, и двое слуг вносят подносы с ликером и маленькие рюмки, а также тарелку с тонко нарезанными хлебными корками. Желающие могут таким образом подогреть аппетит, потому что обед, который подадут позже, будет обильным и тяжелым. Сначала суп, затем мясо: неровно порезанные куски вареной говядины, ростбиф, дичь и курица; на гарнир – отварная морковь, капуста с грудинкой и миска с кашей, хорошенько заправленной маслом.

За столом ксендз Пикульский наклоняется к ксендзу Бенедикту и говорит вполголоса:

– Заходите ко мне, у меня и еврейские книги в переводе на латынь есть, и с языком я могу помочь. Зачем же сразу к евреям?

– Так ты мне, сынок, сам посоветовал, – с некоторым раздражением отвечает ксендз Бенедикт.

– Да я пошутил. Не думал, что вы и вправду туда пойдете.

Дружбацкая себя ограничивает: с говядиной ее зубы справляются плохо, а зубочисток что-то не видно. Ковыряет курицу с рисом и искоса разглядывает двух молодых слуг, видимо еще непривычных к новой работе, потому что они переглядываются через стол, корчат рожи и дурачатся, полагая, что занятые едой гости не обратят внимания.

Коссаковская еще слаба, но ее кровать стоит в углу комнаты; она приказывает принести свечи, подать немного риса и куриного мяса. И тут же просит венгерского вина.

– Стало быть, худшее позади, раз ты к вину тянешься, – с едва заметной иронией говорит Лабенцкий. Он все еще раздражен, что сорвалась игра в карты. – Vous permettez?[20] – Он встает и с несколько демонстративным поклоном наливает каштелянше вина. – Твое здоровье.

– А я должна выпить за здоровье этого лекаря, он меня своей микстурой на ноги поставил, – говорит Коссаковская и делает большой глоток.

– C’est un homme rare[21], – говорит хозяин. – Хорошо образованный еврей, хотя от подагры меня вылечить не может. Учился в Италии. Говорят, с помощью иглы умеет удалять катаракту и таким образом восстанавливает зрение – одна местная шляхтянка теперь вышивает мельчайшими стежками.

Коссаковская снова подает голос из своего угла. Она уже поела и лежит, откинувшись на подушки, немного бледная. Лицо, освещаемое трепещущим светом свечей, будто бы кривится в гримасе.

– Сейчас повсюду полно евреев, обернуться не успеете, как они нас с потрохами сожрут, – замечает она. – Господам лень трудиться и заботиться о собственных поместьях, так они их евреям в аренду отдают, а сами прожигают жизнь в столице. Вот я смотрю, один еврей мостовое мыто собирает, другой – имением управляет, третий – обувь и одежду шьет, все под себя подмяли.

Во время обеда речь заходит о методах хозяйствования, которые здесь, на Подолье, всегда были отсталыми, а ведь земля богатейшая. Край мог бы процветать. Поташ, селитра, мед. Воск, жир, холсты. Табак, шкуры, крупный рогатый скот, лошади, масса всего – а торговли никакой. «Почему?» – спрашивает Лабенцкий. Потому что Днестр мелкий, множество порогов, дороги плохие, после весенней оттепели практически непроезжие. Какая торговля, если банды турков безнаказанно пересекают границу и грабят путешественников, так что приходится передвигаться с вооруженными проводниками, стражу нанимать.

– У кого есть на это деньги? – сокрушается Лабенцкий и мечтает, чтобы было как в других странах, чтобы торговля процветала, а благосостояние росло. Как во Франции, а ведь земля там не лучше и реки такие же. Коссаковская утверждает, что виноваты господа, которые платят крестьянам водкой, а не деньгами.

– А вы, моя дорогая, знаете, что как раз крестьяне Потоцких заняты их хозяйством столько дней в году, что на себя могут работать только по субботам и воскресеньям?

– У нас выходной еще и пятница, – отрезает Коссаковская. – А работают они плохо. Половину урожая отдают работникам за сбор второй половины, но и эти щедрые дары небес не используют. У моего брата по сей день стоят огромные стога, все зачервивело и не продашь.

– Того, кто придумал превращать зерно в водку, следовало бы озолотить, – говорит Лабенцкий и, вынимая салфетку из-за ворота, дает понять, что пора по доброй традиции перейти в библиотеку выкурить трубку. – Теперь телеги галлонами везут водку на другой берег Днестра. Коран, правда, запрещает пить вино, но о водке там ничего не сказано. Впрочем, неподалеку земли одного молдаванина, и там христиане могут вволю наслаждаться этим напитком… – Он смеется, обнажая желтые от табака зубы.

Староста Лабенцкий – человек непростой. В библиотеке на почетном месте стоит его книга: «Наставления юношам Его милости господина дель Шетарди Кавалера войска и при французском королевском дворе немалые заслуги имеющего, здесь коротко изложенные, в которых юноша задает вопросы и получает ответы. Школам Львовским Vale[22] от достопочтенного господина Шимона Лабенцкого, рогатинского старосты, на память своим коллегам оставленные и в печать отданные».

Когда Дружбацкая со всей любезностью расспрашивает, о чем же книга, становится ясно, что это хронология наиболее значительных баталий и, как выясняется после длинной речи Лабенцкого, скорее перевод, нежели оригинальное произведение, принадлежащее его перу. Что из заглавия вовсе не следует.

Затем в курительной все – и дамы в том числе, поскольку обе страстные курильщицы, – слушают рассказ о том, как староста Лабенцкий произносил торжественную речь на открытии библиотеки Залуских[23].

Когда зовут старосту, потому что приехал врач, чтобы провести необходимые процедуры, разговор заходит о Дружбацкой, и Коссаковская напоминает, что она – поэтесса, в связи с чем ксендз-декан Хмелёвский весьма любезно выражает свое удивление, но жадно протягивает руку за книгой. Печатный текст вызывает у него немедленную реакцию, которую трудно контролировать, – схватить и не выпускать из рук, пока глаза не ознакомятся, хотя бы поверхностно, с содержанием. Так происходит и теперь, отец Хмелёвский открывает книгу и подносит поближе к свету, чтобы рассмотреть титульный лист.

– Рифмы, – разочарованно замечает он и тут же, спеша загладить неловкость, почтительно кивает. «Собрание ритмов духовных, панегирических, моральных и светских». Стихов ксендз не любит – не понимает, но ценность книги в его глазах возрастает, когда он видит фамилию издателей: братья Залуские.

Из-за неплотно прикрытой двери доносится голос старосты, неожиданно смиренный:

– Ашер, золотой мой, эта хворь отравляет мне жизнь, палец болит, сделайте же что-нибудь, голубчик.

И тут же раздается другой голос, низкий, с еврейским акцентом:

– Я откажусь от лечения вашей милости. Вам не следовало пить вино и есть мясо, особенно красное, и раз вы не слушаете врача, то болит и будет болеть. Насильно я вас лечить не стану.

– Ну, не обижайтесь, это ж не ваши пальцы, а мои… Ох уж эти чертовы лекари… – Голос стихает, видимо эти двое исчезают где-то в глубине дома.

Ашер Рубин выходит из дома старосты и направляется в сторону рыночной площади. Небо к вечеру прояснилось, и сейчас сияют миллионы звезд, однако свет их холодный и приносит на землю – cюда, в Рогатин, – заморозки, первые этой осенью. Рубин поплотнее закутывается в свое черное шерстяное пальто – высокий и худой, теперь он напоминает вертикальную черту. В городе тихо и зябко. Кое-где в окнах появляются тусклые огоньки, но они едва заметны, кажутся призрачными, их легко принять за след, оставленный на радужке глаза солнцем, – теперь эта память о более ясных днях всплывает, захватывая все предметы, на которые падает взгляд. Рубина очень интересует то, чтó человек видит с закрытыми глазами, ему хотелось бы знать, откуда берется эта картинка. В результате загрязнения глазного яблока? А может, глаз представляет собой что-то вроде laterna magica[24], которую Ашер видел в Италии?

Мысль о том, что все наблюдаемое им в настоящий момент: тьма с яркими брызгами звезд над Рогатином, очертания маленьких, покосившихся домов, силуэт замка и неподалеку островерхая колокольня костела, подобные привидениям размытые пятнышки огней, наискось, словно в знак протеста, взмывший в небо «журавль» колодца, а может, и то, что он слышит – шум воды где-то внизу и едва различимый шорох обожженной морозом листвы, – все это порождено его разумом, эта мысль возбуждает его и приводит в трепет. А что, если это – плод нашего воображения? Что, если все видят по-разному? В самом ли деле зеленый цвет всеми воспринимается одинаково? А может, это просто слово – «зеленый», которым мы, будто краской, покрываем совершенно различный опыт и, таким образом, общаемся друг с другом, хотя в действительности каждый видит свое? Есть ли способ проверить это? А что бы было, открой мы глаза по-настоящему? И каким-то чудом – разгляди ту реальность, которая нас окружает? Какой бы она оказалась?

У Ашера часто появляются подобные мысли, и в такие мгновения его охватывает страх.

Начинают лаять собаки, слышатся раздраженные мужские голоса, крики – это, наверное, у трактира на рыночной площади. Врача окружают еврейские дома, справа от него – темные очертания большой синагоги. Снизу, с реки, пахнет сыростью. Рыночная площадь – граница между двумя группами рогатинских евреев; они находятся в ссоре, враждуют.

«Кого они ждут?» – думает Ашер. Кто должен прийти и спасти мир?

И те и другие. Те, что верны Талмуду, скучившиеся, точно в осажденной крепости, в нескольких рогатинских домах, – и еретики, вероотступники, к которым Рубин в глубине души испытывает еще большее отвращение, погрязшие в мистических россказнях, суеверные и примитивные, обвешанные амулетами, усмехающиеся хитро и загадочно – вроде старого Шора. Эти верят в Мессию скорбного, падшего, ибо только от низшего можно подняться к высшему. Верят в Мессию-голодранца, который уже приходил около ста лет назад. Мир уже был спасен, хоть на первый взгляд это и незаметно, а те, кто об этом знает, ссылаются на Исаию. Они не признают Шаббат и прелюбодействуют – одни не понимают, чтó такое грех, другие считают его вещью столь обыденной, что и задумываться о ней не стоит. Их дома в верхней части рыночной площади стоят так тесно один к другому, что кажется, будто фасады сливаются, образуя некое единство, кордон – солидарный и мощный.

Туда-то и направляется Ашер.

Хотя и рогатинский раввин, жадный деспот, вечно занятый какими-то мелкими, абсурдными делишками, часто вызывает его на свою сторону. К Ашеру раввин вроде относится без особого почтения – доктор редко ходит в синагогу, одевается не по-еврейски, а так, серединка на половинку, в черное: скромный сюртук да старая итальянская шляпа, по которой его сразу узнают в городе. В доме раввина есть больной мальчик, с вывернутыми ножками, и Ашер тут бессилен. На самом деле он желает ему смерти, чтобы эти детские, никакой виной не оправданные страдания поскорее закончились. Только из-за этого мальчика Рубин немного сочувствует раввину – человеку тщеславному и малодушному.

Он уверен, что раввин бы предпочел, чтобы Мессия оказался царем, въезжающим в Иерусалим на белом коне, в золотых доспехах, возможно с целым войском, с воинами, которые придут к власти вместе с ним и окончательно наведут в мире порядок. Чтобы Мессия был похож на какого-нибудь знаменитого генерала. Он отнимет власть у хозяев этого мира, все народы сдадутся ему без боя, короли станут платить дань, и на реке Самбатион он встретит десять потерянных колен Израилевых. Иерусалимский храм спустится с небес, и в тот же день воскреснут те, кто похоронен в Земле Израиля. Ашер улыбается себе под нос, вспоминая, что те, кто умер за пределами Святой земли, воскреснут лишь спустя четыреста лет. Ребенком он в это верил, хотя считал чудовищно несправедливым.

И те и другие обвиняют друг друга в величайших грехах и ведут друг с другом партизанскую войну. И те и другие жалки, думает Рубин. На самом деле он мизантроп – даже странно, что сделался врачом. В сущности, люди его раздражают и разочаровывают.

Что касается грехов, он знает о них больше, чем кто-либо другой. Ибо грехи записываются на человеческом теле, словно на пергаменте. Этот пергамент у разных людей мало чем отличается, да и грехи поразительно схожи.

В доме Шоров на рыночной площади и в нескольких других – поскольку род Шоров большой и разветвленный – готовятся к свадьбе. Женится один из сыновей.

У Элиши их пятеро, есть еще дочь, самая старшая из детей. Первый – Соломон, ему уже тридцать, он похож на отца, мудрый и молчаливый. На Соломона можно положиться, так что он пользуется большим уважением. Его жена, которую называют Хайкеле, чтобы не путать с Хаей-большой, сестрой Соломона, как раз ждет очередного ребенка. Она родом из Валахии, ее красота бросается в глаза даже сейчас, во время беременности. Хайкеле сочиняет веселые песенки и сама их поет. Еще она пишет рассказы для женщин. Натан, двадцати восьми лет, с открытым добрым лицом, искусно ведет торговлю с турками, постоянно в разъездах; удачлив в делах, правда, мало кто знает, каких именно. Он редко бывает в Рогатине, но на свадьбу приехал. Его жена, богатая и элегантная дама, родом из Литвы и взирает на рогатинскую родню свысока. У нее густые волосы, убранные в высокую прическу, и облегающее платье. Экипаж, что стоит во дворе, принадлежит Натану и его супруге. Следующий – Иегуда, живой и остроумный. С ним бывают проблемы, потому что он не всегда в состоянии обуздать свой порывистый нрав. Иегуда одевается на польский манер и носит саблю. Братья прозвали его Казак. Он ведет дела в Каменце – снабжает крепость продовольствием, что приносит неплохой доход. Жена недавно умерла в родах, младенец тоже не выжил; от этого брака осталось двое маленьких детей. Иегуда уже явно ищет новую партию, и свадебные торжества будут очень кстати. Ему нравится старшая дочь Моше из Подгайцев, ей сейчас четырнадцать, самый подходящий возраст для замужества. Моше – человек почтенный, чрезвычайно образованный; он занимается каббалой, знает наизусть всю Книгу Зоар и умеет, по его собственному выражению, «проникнуть в тайну». Откровенно говоря, для Иегуды важнее красота и ум девушки, которую отец-каббалист нарек Малкой – Царицей. Младшему из сыновей Шора, Вольфу, семь лет. Его круглая, радостная, покрытая веснушками физиономия всегда маячит рядом с отцом.

Жених – тот самый Исаак, которого ксендз Хмелёвский прозвал Иеремией. Ему шестнадцать, он высок и неуклюж, а больше пока ничем особо не выделяется. Будущая жена Исаака Фрейна родом из Лянцкороны – она родственница Хирша, лянцкоронского раввина, мужа дочери Элиши Шора Хаи. Все здесь, в этом невысоком, но просторном доме, родня, связаны кровным родством, свойствóм, коммерческими интересами, взятыми взаймы суммами, одалживаемыми друг другу телегами.

Ашер Рубин частенько здесь бывает. Его вызывают к детям, а еще к Хае. Болезни у нее всегда очень загадочные, помогают от них только разговоры. На самом деле Ашеру нравится навещать Хаю. Это единственное занятие, о котором он может так сказать. Обычно Хая сама настаивает на том, чтобы его позвать, потому что в доме Шоров никто ни в какую медицину не верит. Они с Хаей поболтают – и недуг отступит. Иногда Рубину приходит в голову, что Хая напоминает тритона, меняющего цвет, чтобы избежать опасности или выдать себя за кого-то другого. Вот и у Хаи – то сыпь, то вдруг она не может вздохнуть полной грудью, то кровь из носа пойдет. Все считают, что это из-за духов, диббуков, демонов или балакабен, хромых существ из подземного мира, охраняющих сокровища. Ее болезнь всегда является знамением и предшествует пророчеству. Тогда Ашера отсылают. В нем больше нет нужды.

Ашера забавляет, что у Шоров мужчины ведут дела, а женщины пророчествуют. Каждая вторая – пророчица. Подумать только: сегодня он прочитал в своей берлинской газете, что в далекой Америке доказано: молния – явление электрическое и от Божьего гнева можно защититься при помощи обыкновенной проволоки.

Однако сюда такого рода информация не доходит.

Сейчас, после свадьбы, Хая переехала к мужу, но часто здесь бывает. Ее выдали замуж за раввина из Лянцкороны, своего человека, друга отца, намного старше Хаи, и у них уже двое детей. Отец и зять похожи как две капли воды: бородатые, седые, с впалыми щеками, в которых лежит тень комнаты с низким потолком, где они обычно проводят время. Эту тень они носят с собой повсюду.

Хая, когда гадает, впадает в транс – и тогда переставляет на собственноручно расписанной доске маленькие фигурки из хлеба или глины. А после – вещает. В этот момент требуется отец, который приближает ухо к губам дочери так близко, что кажется, будто та его облизывает, и, закрыв глаза, слушает. Затем переводит услышанное с языка духов на человеческий. Многое сбывается, но многое и не сбывается. Ашер Рубин не знает, как это объяснить, и не знает, что это за болезнь. От этого незнания ему не по себе, и Ашер старается о нем не думать. А они называют такое гадание иббур: это означает, что Хаю посещает добрый святой дух и делится знаниями, которые обычно людям недоступны. Иногда Ашер просто делает ей кровопускание; при этом он старается не смотреть Хае в глаза. Рубин убежден, что эта процедура очищает, давление в венах понижается и кровь не ударяет в мозг. К Хае в семье прислушиваются не меньше, чем к отцу.

Но сейчас Ашера Рубина вызвали к умирающей старухе, которая приехала на свадьбу. В пути она настолько ослабела, что совсем слегла; Шоры опасаются, что гостья умрет в день свадьбы. Так что Хаю Ашер сегодня вряд ли увидит.

Он входит в грязный темный двор, где висят вниз головой свежезабитые гуси, которых откармливали все лето. Минует узкие сени – здесь пахнет жареными котлетами и луком и слышно, как где-то толкут в ступке перец. Женщины галдят на кухне, из которой в холодный воздух поднимается теплый пар готовящихся блюд, а вместе с ним – ароматы уксуса, мускатного ореха, лаврового листа, а еще запах свежего мяса, сладковатый и тошнотворный. От всего этого осенний воздух кажется еще более прохладным и неуютным.

За деревянной стеной довольно возбужденно разговаривают мужчины – видимо, спорят; слышны голоса, пахнет воском и отсыревшей одеждой. Сегодня их здесь множество, в доме полно народу.

Мимо Ашера проходят дети; взволнованные приближающимся праздником малыши не обращают на него внимания. Рубин пересекает второй двор, тускло освещенный одним факелом, там стоят лошадь и телега. Кто-то – Рубин не видит кто – впотьмах разгружает телегу и относит мешки в кладовую. Спустя мгновение Ашер различает его лицо и невольно вздрагивает: это тот беглец, крестьянин, которого спас зимой старший Шор – засыпанного снегом, полумертвого, с обмороженным лицом.

На пороге Рубин сталкивается с подвыпившим Иегудой, которого вся семья зовет Лейбе. Впрочем, и его самого тоже зовут не Рубин, а Ашер бен-Леви. Но сейчас, в потемках и сутолоке, имена кажутся чем-то текучим, изменчивым и второстепенным. В конце концов, никому не суждено носить их слишком долго. Не говоря ни слова, Иегуда ведет Рубина в глубь дома и открывает дверь в маленькую комнату, где молодые женщины чем-то заняты, а на кровати у печки лежит, откинувшись на подушки, женщина старая и иссохшая. Первые шумно приветствуют Ашера и с любопытством обступают постель: хотят увидеть, как доктор будет осматривать Енту.

Она маленькая и тощая, точно старая курица, тело хрупкое. Выпуклая – птичья – грудная клетка поднимается и опускается быстро, как у ребенка. Полуоткрытый рот, обтянутый тонкими губами, провалился. Однако темные глаза внимательно следят за движениями врача. Когда, разогнав любопытствующих, Рубин приподнимает покрывало, то видит целиком ее фигуру, совсем детскую, и костлявые руки со множеством веревочек и ремешков. Ента по самую шею закутана в волчьи шкуры. Шоры верят, что волчий мех согревает и восстанавливает силы.

«Зачем они потащили с собой эту старушку, жизни в которой осталось всего ничего?» – думает Ашер. Она напоминает старый увядший гриб с коричневым морщинистым лицом, и пламя свечей обрисовывает линии тела еще более откровенно и безжалостно, так что постепенно Ента перестает быть похожа на человека. Ашеру кажется, что она вот-вот сделается неотличима от творений природы – древесной коры, шершавого камня и суковатой доски.

Видно, что уход за старухой хороший. В конце концов, как сказал Ашеру Элиша Шор, отец Енты и дед Элиши Шора, Залман Нафтали Шор, тот самый, что написал знаменитый труд «Тевуат Шор», были братьями. Ничего удивительного, что и она приехала на свадьбу к родственникам, ведь обещали быть двоюродные братья из Моравии и далекого Люблина. Ашер опускается у низкой постели на корточки и тут же чувствует запах соленого пота и – он на мгновение задумывается в поисках подходящего определения – ребенка. В возрасте Енты люди начинают пахнуть так же, как младенцы. Рубин знает, что эта женщина не больна, она просто умирает. Он тщательно осматривает ее и не обнаруживает ничего, кроме старости. Сердце бьется неровно и слабо, словно бы утомленно, кожа чистая, но тонкая и сухая, как пергамент. Глаза остекленевшие, запавшие. И виски тоже, это признак приближающейся смерти. Под сорочкой, чуть расстегнутой у ворота, видны какие-то веревочки и узелки. Врач касается сжатого кулачка, тот мгновение сопротивляется, а затем, словно бы устыдившись, расцветает перед ним высохшей розой пустыни. На ладони лежит кусок шелковой тряпицы, всю поверхность которого покрывают буквы: ץײש.

Ашеру кажется, будто старуха улыбается ему беззубым ртом, а ее темные, бездонные глаза отражают пламя свечей: такое ощущение, что это отражение на самом деле находится где-то очень далеко, в неведомых человеческих глубинах.

– Что с ней? – спрашивает врача Элиша, внезапно входя в эту тесную комнатку.

Ашер медленно встает и смотрит на обеспокоенное лицо Шора:

– А что с ней может быть? Она умирает. Свадьбы не увидит.

При этом Ашер Рубин делает соответствующее выражение лица. Зачем было везти сюда старуху в таком состоянии?

Элиша Шор отводит его в сторону и берет под локоть:

– У тебя же есть свои средства, тайные. Помоги нам, Ашер. Мясо уже порублено, морковь почищена. В мисках замочен изюм, женщины потрошат карпов. Ты видел, сколько гостей?

– Сердце у нее едва бьется, – говорит Рубин. – Я бессилен. Не стоило брать ее с собой.

Он осторожно высвобождает локоть из тисков и идет к выходу.

Ашер Рубин считает, что большинство людей глупы и что именно человеческая глупость наполняет мир печалью. Это не грех и не черта характера, с которой человек рождается, это неверный взгляд на мир, ложное суждение о том, что видят глаза. В результате люди воспринимают всё по отдельности, каждую вещь в отрыве от прочих. Подлинная мудрость – искусство соединять всё со всем, тогда проступают истинные очертания вещей.

Рубину тридцать пять, но выглядит он намного старше. В последние годы сгорбился и полностью поседел, а ведь когда-то волосы у него были черными как вороново крыло. Появились проблемы с зубами. Иногда, в сырую погоду, опухают суставы пальцев; тело хрупко, приходится о нем заботиться. Ашеру удалось избежать брака. Невеста умерла, пока он учился. Он ее почти не знал, поэтому не был опечален этим событием. Зато его оставили в покое.

Рубин родом из Литвы. Юноша был явно одарен, и семья собрала средства на обучение за границей. Ашер уехал в Италию, но не доучился. Его одолела какая-то немощь. Едва хватило сил вернуться в Рогатин, где дядя, Анчель Линднер, шил облачения для православных священников – он был достаточно обеспечен, чтобы принять племянника под свой кров. Здесь Рубин начал поправляться. Несмотря на несколько лет медицинского образования, Ашер не мог понять, что с ним приключилось. Немощь, немощь… Рука лежала перед ним на столе, и у него не было сил ее поднять. Он не мог открыть глаза. Тетка несколько раз в день мазала ему веки смешанным с травами бараньим жиром; Рубин медленно оживал. Знания, полученные в итальянском университете, постепенно всплывали в памяти, и он сам стал лечить людей. Получается у него хорошо. Но Рубин чувствует себя в Рогатине как в западне, словно он – насекомое, попавшее в каплю смолы и застывшее в ней навеки.

Элиша Шор, которого длинная борода делает похожим на патриарха, держит внучку на руках и носом щекочет ей животик. Девочка радостно смеется, показывая еще беззубые десны. Запрокидывает головку, и комната наполняется ее смехом. Он напоминает воркование голубя. Затем из пеленок на пол начинает капать, и дедушка поспешно возвращает ребенка матери – Хае. Хая передает дочку дальше, другим женщинам, и малышка исчезает в глубине дома; путь ее отмечает струйка мочи на потертых половицах.

Полдень, Шору придется выйти из дома на холодный октябрьский воздух, чтобы попасть в другое здание, где находится бейт-мидраш и откуда, как всегда, доносится множество мужских голосов, нередко повышенных и раздраженных: можно подумать, это базар, а не место, где изучают священные книги и просвещаются. Шор идет к самым младшим – туда, где их обучают чтению. В семье много детей, одних внуков у Шора уже девятеро. Он считает, что детей следует держать в строгости. До обеда – учеба, чтение и молитва. Потом работа в магазине, помощь по дому и приобретение практических навыков, таких как ведение счетов или деловой переписки. А также уход за лошадьми, рубка дров и укладывание их в ровные поленницы, мелкий ремонт по дому. Они должны уметь все, потому что им все пригодится. Человек должен быть независим и самодостаточен, должен уметь все понемногу. И еще каким-то одним умением – в зависимости от способностей – овладеть в совершенстве, чтобы в случае необходимости оно помогло выжить. Нужно наблюдать, к чему тянется ребенок, тогда не ошибешься. Элиша разрешает учиться и девочкам, но не всем и отдельно от мальчиков. У него глаз-алмаз, видит насквозь, безошибочно определяет, у кого учеба пойдет хорошо. Нет смысла тратить время на тех, кто менее способен и целеустремлен, эти девочки станут хорошими женами, родят много детей.

В бейт-мидраше одиннадцать детей, почти все они – внуки Элиши.

Самому Шору под шестьдесят. Он небольшой, жилистый и вспыльчивый. Мальчики, которые ждут учителя с минуты на минуту, знают, что дедушка придет посмотреть, как они учатся. Старый Шор делает это каждый день, если только не находится в одной из своих многочисленных поездок по торговым делам.

Появляется он и сегодня. Входит, как всегда, стремительно; две вертикальные морщины делают лицо еще более строгим. Но он вовсе не собирается пугать детей, поэтому не забывает улыбнуться. Сначала Элиша с тщательно скрываемой нежностью смотрит на каждого по очереди. Он обращается к детям приглушенным, немного хриплым голосом, словно вынужден сдерживаться, натягивать узду, и достает из кармана несколько крупных орехов – гигантских, чуть ли не с персик размером. На открытой ладони подсовывает мальчикам под нос. Те смотрят с любопытством, не ожидая подвоха, – думают, что сейчас будут этими орехами угощаться. Старик берет один и раскалывает рукой – хватка костлявых пальцев просто железная. Затем показывает первому попавшемуся мальчику – это оказывается Лейбек, сын Натана.

– Что это?

– Орех, – уверенно отвечает Лейбек.

– Из чего он состоит?

Теперь очередь следующего, Шломо. Этот менее уверен. Смотрит на дедушку и хлопает ресницами:

– Из скорлупы и сердцевины.

Элиша Шор доволен. На глазах у мальчиков театральными, замедленными движениями извлекает ядрышко и съедает, блаженно прикрывая глаза и причмокивая. Странная картина. Маленький Израиль за последней партой начинает смеяться – так забавно дедушка закатывает глаза.

– О, это слишком просто, – говорит Элиша, внезапно посерьезнев. – Взгляни, Шломо, внутри скорлупы есть еще одна оболочка, а ядро покрыто пленкой.

Он приобнимает детей, чтобы они все вместе склонились над орехом.

– Смотрите.

Все это затем, чтобы объяснить ученикам: точно так же обстоит дело и с Торой. Скорлупа – простейший смысл Торы, обычные рассказы, описывающие некие события. Потом – шаг вглубь. Дети пишут на своих табличках четыре буквы: пей, реш, далет, шин, а после того, как они справились с этой задачей, Элиша велит прочитать написанное вслух – все буквы вместе и каждую по отдельности.

Шломо читает бегло, но так, будто не понимает ни слова:

– П – пшат – буквальный смысл, Р – ремез – переносный смысл, Д – драш – то, что говорят ученые, С – сод – мистический смысл.

На слове «мистический» Шломо заикается, совсем как мать. До чего же он похож на Хаю, растроганно думает Элиша. Наблюдение поднимает ему настроение, все эти дети – его кровь, в каждом – частичка его самого, он подобен обтесываемому полену, от которого летят стружки.

– Как называются четыре реки, вытекающие из Эдема? – спрашивает Шор другого мальчика, с большими оттопыренными ушами и мелкими чертами лица. Это Гилель, внук его сестры. Тот отвечает без запинки: Пишон, Гишон, Хиддекель и Евфрат.

Входит Берек Сметанкес, учитель, и видит милую каждому сердцу сцену. Элиша Шор сидит среди учеников и рассказывает. Чтобы угодить старику, учитель делает благостное выражение лица, блаженно возводит глаза к небу. У него очень светлая кожа и почти белые волосы, отсюда прозвище. На самом деле он панически боится этого маленького старичка и не знает никого, кто бы его не боялся. Разве что обе Хаи, большая и маленькая – дочь и невестка. Эти крутят Шором как хотят.

– Жили когда-то давно четыре великих мудреца по имени бен-Аззай, бен-Зома, Элиша бен-Абуя и раввин Акиба. Один за другим они вошли в рай, – начинает старик. – Бен-Аззай увидел и умер.

Элиша Шор делает драматическую паузу, умолкает и, высоко подняв брови, наблюдает за произведенным впечатлением. У маленького Гилеля от изумления открывается рот.

– Что это означает? – спрашивает мальчиков Шор, но, разумеется, никто не знает, поэтому, подняв указательный палец, старик сам отвечает на свой вопрос:

– А значит это, что он вступил в реку Пишон, имя которой переводится так: «Уста, познающие буквальный смысл».

Он выпрямляет еще один палец и продолжает:

– Бен-Зома увидел и потерял рассудок. – Элиша гримасничает, дети смеются. – Что это значит? Это значит, что он вступил в реку Гишон, название которой говорит о том, что человек видит только аллегорический смысл.

Шор знает, что дети все равно мало что понимают из его слов. Да это и не важно. Им не нужно понимать, главное сейчас – выучить наизусть. Поймут они позже.

– Элиша бен-Абуя, – продолжает он, – посмотрел и стал вероотступником. Это означает, что он вступил в реку Хиддекель и заблудился во многих возможных смыслах.

Теперь Шор тремя пальцами указывает на маленького Исаака, который начинает ерзать за своей партой.

– Только рабби Акиба вошел в рай и вышел невредимым, а это значит, что, окунувшись в Евфрат, он проник в самый глубокий, мистический смысл. Таковы четыре пути прочтения и понимания.

Мальчики с жадностью смотрят на орехи, лежащие перед ними на столе. Дедушка раскалывает их голыми руками и раздает детям. Внимательно наблюдает, как они съедают всё до последней крошки. Затем Шор уходит, лицо его делается суровым, улыбка исчезает; через лабиринты своего дома, напоминающего пчелиный улей, он отправляется к Енте.

Енту привезли из Королёвки ее внук Израиль с женой Соблой, которых также пригласили на свадьбу. Они тоже «свои», как и все здесь. Родственники живут далеко друг от друга, но держатся заодно.

Собственно, теперь они сожалеют об этом решении, и никто не помнит, чья была идея. Ну и что, что бабушка сама хотела. Они всегда ее боялись, потому что Ента держала в узде весь дом. Не откажешь. А теперь трясутся от страха, что бабушка умрет в доме Шоров, да еще во время свадьбы, и это навсегда омрачит жизнь новобрачных. Когда они в Королёвке садились в телегу с полотняным навесом, которую наняли в складчину с другими гостями, Ента была совершенно здорова и даже сама забралась на сиденье. Потом велела подать ей нюхательного табаку, и они ехали, пели, а после, утомившись, попытались заснуть. Из-под грязного и рваного полотнища Ента смотрела на мир, остающийся позади и образующий извилистые линии дорог, полей, деревьев и горизонта.

Ехали двое суток, трясло в телеге немилосердно, но старухе Енте всё было нипочем. Переночевали у родственников в Бучаче и на рассвете следующего дня двинулись дальше. Попали в такой туман, что всем свадебным гостям вдруг стало не по себе, вот тогда-то Ента и начала стонать, словно желая привлечь внимание окружающих. Туман – это мутная вода, она приносит всякие злые силы, смущающие разум, и человеческий, и звериный. Не сойдет ли лошадь с дороги, не выведет ли к крутому речному берегу, откуда они рухнут в пропасть? Не овладеют ли ими какие-нибудь недосотворенные силы, злые и жестокие, не откроется ли на их пути вход в пещеру, где хранят свои сокровища подземные карлики, столь же уродливые, сколь и богатые? Может, от этого страха бабушка и занемогла.

В полдень туман рассеялся, и впереди, совсем недалеко от них, открылась невероятная громадина замка в Подгайцах, необитаемого и ветшающего. Над ним кружили огромные стаи ворон, раз за разом взмывающие с полуразрушенной крыши. Туман отступал перед их ужасным карканьем, эхом отзывающимся от стен. Израиль и его жена Собла, самые старшие в повозке, велели устроить привал. Остановились на обочине, собираясь передохнуть, достали хлеб, фрукты и воду, но бабушка уже ничего не ела. Сделала всего несколько глотков.

Когда поздно ночью они наконец добрались до Рогатина, Ента уже не держалась на ногах, ее шатало, пришлось звать мужчин, чтобы перенесли старуху в дом. Впрочем, хватило и одного. Сколько может весить Ента? Сущую чепуху. Как отощавшая коза.

Элиша Шор принял тетку с некоторым смущением, предоставил хорошую кровать в крохотной комнатке и приказал женщинам позаботиться о ней. Днем зашел, и теперь они шепчутся, как бывало раньше. Всю жизнь ведь знакомы.

Элиша озабоченно смотрит на Енту. Она знает, что тревожит Шора:

– Неудачный момент, верно?

Элиша не отвечает. Ента ласково щурится.

– А бывает ли подходящий момент для смерти? – наконец философски замечает Элиша.

Ента говорит, что дождется, пока схлынет волна гостей, от дыхания которых запотевают окна и тяжелеет воздух. Дождется, пока участники церемонии разъедутся, вволю натанцевавшись и напившись водки, пока хозяева сметут с пола растоптанные грязные опилки и перемоют посуду. Элиша смотрит на Енту: лицо обеспокоенное, но мысли его далеко.

Ента никогда не любила Элишу Шора. Этот человек подобен дому со множеством комнат: тут одно, там другое. Посмотришь снаружи – цельное здание, а внутри становится очевидна эта множественность. Никогда не знаешь, чего от него ждать. И еще: Элиша Шор никогда не бывает счастлив. Ему вечно чего-то не хватает, вечно он к чему-то стремится, хотел бы иметь то, что есть у других, или наоборот – обременен тем, чего у других нет и что кажется ему излишним. От этого он ожесточен и недоволен.

Поскольку Ента в доме самая старшая, все, кто приезжает на свадьбу, сразу идут к ней здороваться. Гости постоянно наведываются в ее комнатку в конце лабиринта, во втором доме, в который нужно идти через двор и который соседствует с кладбищем, находящимся через дорогу. Дети заглядывают к Енте сквозь щели в стенах; пора их заделать – впереди зима. Хая подолгу сидит со старушкой. Ента кладет ее ладони себе на лицо, касается рукой глаз, губ и щек Хаи – дети сами видели. Гладит по голове. Хая приносит ей лакомства, поит куриным бульоном, добавляет столовую ложку гусиного смальца, и тогда старая Ента долго чмокает от удовольствия и облизывает узкие сухие губы, но смальца недостаточно, чтобы она набралась сил и встала.

Сразу после приезда приходят навестить родственницу гости из Моравии – Соломон Залман и его молоденькая жена Шейндел. Они три недели добирались сюда из Брюнна[25], через Злин и Прешов, а затем Дрогобыч, но возвращаться будут другой дорогой. В горах на них напали беглые крестьяне, и Залману пришлось заплатить большие отступные, к счастью, забрали у них не все. Обратно супруги поедут через Краков – благо снег пока не лег. Шейндел уже беременна первым ребенком, она только что рассказала об этом мужу. Ее мучает тошнота. Хуже всего аромат каффы и пряностей, которыми пропахла передняя часть обширного дома Шоров – магазин рядом. Еще Шейндел не нравится, как пахнет от старухи Енты. Она боится этой женщины, словно та какая-то дикарка – чуднóе платье, волосы на подбородке. В Моравии пожилые женщины выглядят намного опрятнее, они носят накрахмаленные чепчики и аккуратные передники. Шейндел убеждена, что Ента – ведьма. Ей предлагают присесть на край постели, но она боится. Вдруг что-нибудь перейдет от старухи к младенцу в ее животе – какое-нибудь мрачное безумие, которое невозможно обуздать. Шейндел старается ни к чему в этой комнате не прикасаться. От запаха ее до сих пор мутит. И вообще подольские родственники кажутся ей варварами. В конце концов Шейндел подталкивают к старухе, и она садится на край постели, готовая в любой момент убежать.

Зато Шейндел нравится запах воска – она украдкой нюхает свечи – и грязи, смешанной с конским навозом, а еще, она только что это обнаружила, – водки. Соломон, намного старше ее, хорошо сложенный, пузатый, бородатый мужчина средних лет, гордящийся тем, какая у него красивая и стройная жена, приносит ей рюмку. Шейндел пробует напиток, но проглотить не может. Выплевывает на пол.

Когда Шейндел присаживается на постель Енты, та вынимает руку из-под волчьей шкуры и кладет молодой женщине на живот, хотя он еще совсем не округлился. О да, Ента видит, что с недавних пор в животе у Шейндел обосновалась одна душа, еще смутная, с трудом поддающаяся описанию в силу своей множественности; в сущности, это свободные души, которых повсюду вокруг полно и которые только ищут возможности уцепиться за какой-нибудь незанятый кусок материи. И теперь они облизывают этот крохотный комочек, напоминающий головастика, всматриваются в него, но там пока нет ничего конкретного, лишь обрывки, тени. Трогают, пробуют на вкус. Сами они состоят из полос: образов, воспоминаний, памяти о поступках, фрагментов фраз, букв. Никогда раньше Ента не видела этого так ясно. По правде говоря, Шейндел иногда тоже не по себе, она тоже чувствует их присутствие – словно ее ощупывают десятки чужих рук, тычут в нее пальцами. Но мужу об этом рассказывать не хочет – не может подобрать слов.

Мужчины сидят в другой комнате, а женщины собираются у Енты, где становится тесно. Время от времени какая-нибудь из них приносит из кухни водки, свадебной, вроде как по секрету, втихаря, но ведь это часть праздничного ритуала. Скучившись в одном помещении, взбудораженные приближающимися торжествами, они забываются и начинают шалить. Однако больную это, похоже, не беспокоит – а может, она даже рада, что оказалась в центре веселой суматохи. Иногда женщины поглядывают на Енту с тревогой, виновато: она вдруг засыпает, но через несколько минут просыпается с детской улыбкой на губах. Шейндел многозначительно смотрит на Хаю, когда та поправляет на больной волчьи шкуры, укутывает ее шею своей шалью и обнаруживает на старушке множество амулетов: какие-то мешочки на веревочках, деревяшки с начертанными на них знаками, костяные фигурки. Хая не смеет их касаться.

Женщины рассказывают друг другу страшные истории – о призраках, заблудших душах, похороненных заживо людях и приметах смерти.

– Если бы вы знали, сколько злых духов дожидаются хотя бы четверти капли крови из вашего сердца, вы бы, наверное, принесли в жертву свое тело и душу создателю этого мира, – говорит Цыпа, жена старого Нотки, она считается ученой.

– Где эти духи? – робко шепчет одна из женщин, а Цыпа поднимает с глинобитного пола палку и указывает на ее кончик:

– Здесь! Все они здесь – смотри внимательно.

Женщины вглядываются в кончик палки, глаза у них смешно косят, кто-то начинает хихикать, освещенная пламенем нескольких свечей палка в глазах двоится и троится, но никаких духов они не видят.

Элиша вместе со старшим сыном, двоюродным братом Залманом Добрушкой из Моравии и Израилем из Королёвки, который так сильно втянул голову в плечи, что каждому очевидно, насколько виноватым он себя чувствует, решают важный вопрос: что делать, если в доме предстоят одновременно свадьба и похороны. Они сидят вчетвером, склонившись друг к другу. Через некоторое время дверь открывается, и, шаркая ногами, входит раввин Мошко, знаток каббалы. Израиль почтительно вскакивает. Старика раввина не приходится вводить в суть дела – все в курсе, все только об этом и говорят.

Они перешептываются, наконец раввин Мошко начинает:

– В Зоаре говорится, что двух блудниц, представших перед царем Соломоном с одним живым ребенком, звали Махалат и Лилит, верно? – Старик делает паузу, словно давая им возможность припомнить соответствующий фрагмент книги. – Буквы имени Махалат имеют числовое значение 478. А Лилит – 480, верно?

Мужчины кивают. Они уже знают, что скажет раввин.

– Когда мужчина приходит на свадебный пир, он отвергает ведьму Махалат с ее 478 отрядами демонов, а когда оплакивает своего ближнего – побеждает ведьму Лилит с ее 480 отрядами демонов. Поэтому у Когелета 7:2 говорится: «Лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира. Ибо, идя в дом плача, побеждаешь 480 отрядов демонов, а в доме пира победишь лишь 478».

Иными словами: следует отменить свадьбу и дожидаться похорон.

Добрушка многозначительно смотрит на своего кузена Элишу и демонстративно закатывает глаза: он разочарован таким решением. Добрушка не может торчать здесь до скончания века. В Просснице, в Моравии, у него табачный бизнес, за которым нужен глаз да глаз. Плюс поставки кошерного вина для всех тамошних евреев, у него ведь монополия. Родичи жены – люди симпатичные, но простые и суеверные. Турецкая коммерция с их помощью идет хорошо, поэтому Добрушка и решил их навестить. Но сидеть тут до бесконечности не намерен. А вдруг снег выпадет? Собственно, решение раввина никому не нравится. Все хотят свадьбу – сейчас же, немедленно. Больше ждать нельзя, всё готово.

И Элиша Шор тоже недоволен решением. Свадьбу отменять нельзя.

Оставшись один, он зовет к себе Хаю – она сумеет дать совет, а в ожидании ее листает оставленную ксендзом книгу, в которой не понимает ни слова.

Ночью, когда все уже спят, Элиша Шор при свечах пишет на маленьком клочке бумаги буквы:

הנתמה, הנתמה, הנתמה

Хей-мем-тав-нун-хей. Хамтана – ожидание.

Хая в белой ночной сорочке стоит посреди комнаты и очерчивает вокруг себя в воздухе незримый круг. Поднимает над головой бумажку – так, чтобы та оказалась в круге, и долго стоит с закрытыми глазами. Губы ее шевелятся. Хая несколько раз дует на бумажку, затем аккуратно свертывает в трубочку и кладет в деревянную шкатулочку размером с ноготок. Потом еще долго стоит, молча склонив голову, наконец, послюнив пальцы, продевает ремешок в отверстие амулета. И вручает отцу. Тот, со свечой в руке, идет по узким коридорам через спящий дом, наполненный поскрипываниями и похрапываниями, в комнату, где лежит Ента. Останавливается у двери и прислушивается. Похоже, ничто его не настораживает, потому что Элиша осторожно отворяет дверь, которая покорно поддается, не издав ни единого звука, и открывает небольшое тесное помещение, едва освещенное масляной лампой. Острый нос Енты устремлен в потолок и отбрасывает на стену решительную тень. Не задеть бы, когда Элиша будет надевать амулет умирающей на шею. Когда Шор склоняется над Ентой, ее веки начинают подергиваться. Он замирает, но ничего не происходит – видимо, старухе снится сон: она дышит легко, почти незаметно. Элиша связывает кончики ремешка и засовывает амулет старухе под сорочку. Потом, на цыпочках, поворачивается и бесшумно уходит.

Когда пламя свечи исчезает за дверью и его уже почти не видно в щели между досками, Ента открывает глаза и слабеющей рукой нащупывает амулет. Она знает, чтó там написано. Старуха разрывает ремешок, открывает шкатулочку и, словно таблетку, проглатывает клочок бумаги с текстом.

Ента лежит в тесной комнате, куда слуги сносят верхнюю одежду гостей – сваливают в изножье кровати. Когда где-то в глубине дома начинает играть музыка, Енту под грудой пальто уже едва видно; наконец появляется Хая и наводит порядок: пальто перемещаются на пол. Хая склоняется к старушке и прислушивается к ее дыханию – оно такое слабое, что кажется, будто даже взмах крыльев бабочки заставил бы воздух колебаться сильнее. Но сердце бьется. Хая, слегка разрумянившаяся после водки, прикладывает ухо к груди Енты, к связкам амулетов, веревочек и ремешков, и слышит слабый стук, очень медленный, между двумя «тук-тук» умещается один вдох.

– Бабушка Ента! – тихо окликает Хая, и ей кажется, что полуприкрытые веки старушки вздрагивают, зрачки начинают двигаться, а на губах появляется некое подобие улыбки. Улыбка блуждающая, смутная – уголки рта то приподнимаются, то опадают, и тогда Ента выглядит мертвой. Руки у нее прохладные, а не холодные, кожа мягкая, бледная. Хая поправляет выбившиеся из-под платка волосы и наклоняется к самому уху: – Ты жива?

И снова на лице Енты откуда-то появляется эта улыбка, на мгновение замирает и исчезает. Хаю призывают доносящиеся издалека топот ног и пронзительные звуки музыки, так что она целует старуху в прохладную щеку и убегает танцевать.

В комнате Енты слышно ритмичное постукивание – гости пляшут, хотя музыка сюда уже не доносится, застревает в деревянных стенах, распадается в хитросплетении коридоров на отдельные звуки. Слышен только топот и еще время от времени – визги и возгласы. С Ентой сидела пожилая женщина, но в конце концов не выдержала и ушла к гостям. Енте тоже интересно, чтó там происходит. Она с удивлением обнаруживает, что ей ничего не стоит выскользнуть из своего тела и зависнуть над ним; Ента смотрит прямо на свое лицо, запавшее и бледное, – странное ощущение; но потом уплывает, скользит вместе с порывами сквозняка, звуковыми волнами, без труда преодолевает деревянные стены и двери.

Теперь Ента видит всё сверху, но потом ее взгляд возвращается под закрытые веки. И так всю ночь. Вверх – и снова обратно. Балансирование на грани. Енту это утомляет, в сущности, она никогда так не уставала от работы – ни домашней, ни в огороде. И все же это приятно: и то и другое – и спуск, и подъем. Неприятен только сам толчок, сопровождающийся свистом, резкий, при помощи которого ее пытается вытолкнуть куда-то далеко за горизонт эта приходящая извне жестокая сила; с ней было бы трудно совладать, если бы тело – изнутри, непреклонно – не защищал амулет.

Поразительно – ее мысли овевают всю округу. Ветер – говорит какой-то голос у нее в голове, вероятно ее собственный. Ветер – это взгляд мертвых, которые смотрят на мир оттуда, где находятся. «Ты видела, как кланяется и колышется трава в поле? Наверное, на нее смотрит кто-то из мертвых», – хочется ей сказать Хае. Потому что, если сосчитать всех умерших, оказалось бы, что их намного больше, чем живых на земле. Их души уже очистились, скитаясь по множеству жизней, и теперь они ждут Мессию, который придет завершить дело творения. И смотрят на всё. Вот почему на земле дует ветер. Ветер – их зоркий глаз.

Опасливо поколебавшись, Ента тоже присоединяется к этому ветру, который проносится над домами Рогатина и маленькими низкорослыми местечками, над возчиками, притулившимися на рыночной площади в надежде, что подвернется клиент, над тремя кладбищами, над костелами, синагогой и православной церковью, над Рогатинским трактом – и устремляется дальше, колыхая пожелтевшую траву на холмах, сперва хаотично, беспорядочно, а потом так, словно разучивает танцевальные па, мчится вдоль русла рек до самого Днестра. Там Ента останавливается, потому что поражена совершенством извилистой линии реки, ее изгибы, подобные очертаниям букв гиммель и ламед. А потом она поворачивает обратно, но причиной тому вовсе не граница, которая, сговорившись с рекой, разделяет два больших государства. Ведь для взгляда Енты такие границы – ничто.

У епископа Солтыка в самом деле крупные неприятности. Даже молитва, искренняя и глубокая, не в силах смыть эти мысли. У него потеют руки, он просыпается слишком рано, когда начинают петь птицы, а спать, понятное дело, ложится поздно. Нервы его не знают отдыха.

Двадцать четыре карты. Каждому раздают по шесть, тринадцатую открывают – это козырь, старшая масть, она бьет остальные. Епископ успокаивается лишь тогда, когда садится играть, а точнее, когда на столе уже лежит козырь. В этот момент на него нисходит нечто вроде благодати. Ум обретает подлинное равновесие, волшебное aequilibrium[26], зрение фокусируется на столе с картами, глаз полностью охватывает всю картину. Дыхание выравнивается, испарина на лбу исчезает, ладони делаются сухими, уверенными, подвижными, пальцы ловко тасуют карты и открывают одну за другой. Это мгновения блаженства – да, епископ скорее предпочел бы не есть, лишить себя прочих телесных наслаждений, но не этих минут.

В марьяж епископ играет с равными себе. Недавно, когда сюда приезжал каноник из Перемышля, они просидели до самого утра. Солтык играет с Яблоновским, Лабенцким, Коссаковским, но этого мало. Поэтому в последнее время случаются также эпизоды иного толка. Ему неловко об этом думать.

Солтык снимает через голову епископское облачение, переодевается в обычное платье и надевает шляпу. Об этом знает только его камердинер Антоний, он почти как родственник, ничем не выдает своего удивления. Действиям епископа не следует удивляться, епископ – это епископ, он знает, чтó делает, когда велит везти себя в предместья, в какой-нибудь трактир, туда, где наверняка будут играть в фараон на деньги. За стол садятся проезжие купцы, вояжирующие шляхтичи, заграничные гости, чиновники, доставляющие письма, и всякого рода авантюристы. Когда сидишь в трактире, прокуренном и не очень чистом, кажется, будто играют все, весь мир, и что карты связывают людей крепче, чем вера или язык. Садишься за стол, раскидываешь веером карты – и открывается доступный всем порядок. Его тоже нужно уметь разыграть, чтобы оказаться в выигрыше, сорвать куш. Епископу представляется, что это новый язык, который на один вечер объединяет всех. Если денег не хватает, Солтык приказывает позвать еврея, но одалживает только небольшие суммы. На более крупные у него вексель от житомирских евреев, которые для епископа вроде банкиров, там он каждую ссуду подтверждает своей подписью.

Играют все, кто садится за стол. Разумеется, епископ предпочел бы компанию получше, равных себе игроков, но у тех редко имеются свободные деньги, скорее они найдутся у заезжих купцов или турок, а еще офицеров или всяких странных субъектов, что берутся неведомо откуда. Когда банкомет высыпает деньги на стол и тасует карты, те, кто хочет сыграть против него, понтеры, занимают места за столом, каждый со своей колодой. Игрок берет из нее одну или несколько карт и кладет перед собой. Сверху – ставка. Перетасовав, банкомет по очереди открывает все свои карты, выкладывая первую справа, вторую – слева, третью – снова справа, четвертую – слева и так далее, пока колода не закончится. Карты по правую руку – выигрыш банка, по левую – выигрыш понтеров. Так что если кто-нибудь положит перед собой семерку пик и на нее – дукат, а в колоде банкомета семерка пик ляжет с правой стороны – он свой дукат потеряет; однако если та ляжет с левой, банкомет заплатит дукат игроку. Из этого правила есть и исключения – последняя карта, даже если и окажется слева, принадлежит банку. Выигравший в первой мётке может закончить игру, может играть снова на другую карту, но может и «гнуть пароли». Именно так всегда поступает епископ. Оставляет выигранные деньги на карте и загибает ее уголок. Если на этот раз он проиграет, то потеряет лишь начальную сумму.

Эта игра честнее: всё в руках Божьих. Какое здесь может быть жульничество?

Поэтому, когда у Солтыка накапливаются карточные долги, он призывает Господа, чтобы тот уберег его от скандала, если тайное станет явным. Он требует сотрудничества, ведь они с Богом – в одной команде. Но тот действует как-то вяло, а порой, видимо, испытывает желание превратить епископа в Иова. Солтык порой даже клянет Господа; потом, конечно, кается и просит прощения – всем ведь известно, что он человек вспыльчивый. Епископ наказывает себя постом и спит во власянице.

Пока еще никто не знает: чтобы расплатиться с долгами, он заложил епископский перстень. Житомирским евреям. Они не хотели брать, пришлось уговаривать. Увидев, чтó находится в привезенном Солтыком сундуке – хитроумно прикрытое мешковиной, – отпрянули и принялись стенать, причитать, махать руками, будто невесть что там увидали.

– Я не могу это взять, – сказал старший из них. – Для вас это превыше серебра и золота, а для меня – лом. Если у нас такое найдут, кожу живьем спустят.

Так они плакались, но епископ настаивал, голос повышал, пугал. Евреи взяли, заплатили наличными.

Не сумев отыграться, епископ хочет теперь отобрать у евреев этот перстень, наслать на них каких-нибудь вооруженных молодчиков – вроде бы перстень они хранят в халупе под полом. Если кто-нибудь узнает обо всей этой истории, Солтыку головы не сносить. Поэтому он готов на все, лишь бы вернуть перстень обратно.

А пока что пытается взять реванш в фараон, доверчиво уповая на Божью помощь. И в самом деле, поначалу удача на его стороне.

В комнате накурено, за столом их сидит четверо: епископ, какой-то путник, одетый на немецкий манер, но хорошо говорящий по-польски, местный шляхтич, который говорит по-русински, ругается по-русински, а на коленях держит молодую девушку, почти девочку. Шляхтич то отталкивает ее – когда карта не идет, то привлекает к себе и гладит почти обнаженную грудь, на что епископ глядит укоризненно. Четвертый – купец, на вид выкрест; ему сегодня тоже везет. Перед каждой раздачей епископ преисполнен уверенности, что уж теперь-то его карты лягут в нужную стопку, и глядит изумленно, когда они вновь оказываются не там, где надо. Невероятно.

Епископ Каетан Солтык, коадъютор[28] Киевской митрополии, усталый и невыспавшийся, уже отослал секретаря и теперь собственноручно пишет письмо епископу Каменецкому Миколаю Дембовскому.

Между тем… между тем… Он не знает, что писать дальше. Как всё объяснить? Дембовский в карты не играет, поэтому вряд ли его поймет. Епископа Солтыка внезапно охватывает острое чувство несправедливости, он ощущает в груди легкое, теплое давление, от которого сердце будто тает и превращается в нечто мягкое, текучее. Он вдруг вспоминает, как был назначен на пост епископа Житомирского – первый свой приезд в неопрятный и грязный город, со всех сторон окруженный лесом… Теперь мысли стекают на кончик пера легко и быстро, сердце вновь крепнет, энергия возвращается. Епископ Каетан Солтык пишет:

Напомню тебе детали. Епархия была разделена на три деканата: Житомирский – 7 приходов, 277 деревень и местечек, Хвастовский – 5 приходов, 100 деревень и местечек, и Овруцкий – 8 приходов, 220 деревень и местечек. При этом католиков – всего 25 000 человек. Мой доход с этих скромных епископских угодий достигал 70 000 польских злотых; учитывая расходы на консисторию, епархиальную школу – сущие гроши. Ты сам знаешь, какие там доходы – в подобных бедных районах. Собственные епископские доходы – деревни Скригалёвка, Веприк и Волица.

Сразу по приезде я в первую голову занялся финансами. Оказалось, что общая сумма пожертвований прихожан, какой располагает кафедральный собор, – 48 000 польских злотых. Эти деньги были вложены в частные хозяйства, и еще некоторая сумма ссужена Дубенецкому кагалу под годовые проценты 3337 польских злотых. Расходы же у меня были огромны: содержание костела, зарплата четырем викариям, служителям et cetera[30].

Капитул вел существование скромное, различные фонды на сумму 10 300 давали годовой доход в 721 польский злотый. От деревни, подаренной князем Сангушко, мы дополнительно имели 700 польских злотых, но хозяин деревни Цвиняч уже три года не платил проценты с взятых взаймы 4000. Сумма, пожертвованная неким офицером Петром, оставалась в руках каноника Завадского, который и не вложил ее никуда, и проценты не платил, то же с суммой 2000 польских злотых, остающейся у каноника Рабчевского. Иными словами, хаос неимоверный, так что я энергично взялся за восстановление финансового благополучия.

Сколько я сделал, ты, дорогой мой друг, можешь сам оценить. Ты приезжал сюда и видел. Сейчас я заканчиваю строительство часовни, и неотложные расходы опустошили мошну, но дело движется, поэтому прошу тебя, мой друг, оказать мне поддержку в сумме около 15 000, которую я смог бы вернуть сразу после Пасхи. Я пробудил в верующих стремление к пожертвованиям, что на Пасху наверняка принесет свои плоды. Например, Ян Ольшанский, подкоморий[31] слуцкий, вложил 20 000 в свои угодья в Брусилове, предназначив половину процентов на собор, а вторую половину – на увеличение числа миссионеров. Глембоцкий, подчаший[32] брацлавский, пожертвовал 10 000 на основание новой коллегии клириков и на алтарь в соборе и дал 2000 на семинарию.

Пишу тебе все это, ибо вершу важные дела и дабы ты мог быть уверен, что ссуда будет иметь покрытие. Между тем я ввязался в неприятную историю с житомирскими евреями, а поскольку они в бесстыдстве своем не знают меры, эти деньги нужны мне как можно скорее. Поразительно, что в нашей Речи Посполитой евреи могут столь открыто нарушать законы и оскорблять общественную нравственность. Не зря папы Климент VIII, Иннокентий III, Григорий XIII и Александр III раз за разом приказывали жечь их Талмуды, а когда мы наконец собрались сделать это здесь, не только не получили поддержки, но даже и светская власть воспротивилась.

Это наводит на размышления: татары, ариане, гуситы изгнаны, а об изгнании евреев как-то позабыли, хотя они пьют нашу кровь. Уже и за границей появилось о нас присловье: Polonia est paradisus Judaeorum…

Эта осень напоминает гобелен, вышитый невидимыми иглами, – так думает Эльжбета Дружбацкая, пока едет в одолженной старостой бричке. Глубокие коричневые тона вспаханных борозд и более светлая полоска сухой земли на полях, да еще смолистые ветки, на которых до сих пор держатся самые упрямые листья, кажутся пестрыми пятнами. А кое-где и зеленый цвет все еще сохраняет сочность, будто трава позабыла, что сейчас конец октября и по ночам случаются заморозки.

Дорога прямая, как стрела, летит вдоль реки. Слева песчаный овраг – когда-то давным-давно здесь обрушилась земля. Сюда тянутся крестьянские телеги за желтым песком. По небу плывут беспокойные тучи; то темно и серо, то вдруг вырвется яркое солнце, и все предметы на земле делаются пугающе четкими и колючими.

Дружбацкая скучает по дочери – та сейчас ждет пятого ребенка – и думает, что, в сущности, должна находиться с ней рядом вместо того, чтобы колесить с эксцентричной каштеляншей по чужой стране, а уж тем более тащиться в гости к ксендзу-энциклопедисту. Но ведь эти поездки ее кормят. Хотя, казалось бы, поэзия – занятие оседлое, ближе к саду, чем к дороге, в самый раз для такой домоседки, как она.

Ксендз встречает гостью у ворот. Хватает лошадь под уздцы, словно совсем заждался, сразу берет Дружбацкую под руку и ведет в сад возле дома:

– Прошу вас, сударыня.

Плебания стоит прямо у разбитого тракта. Это деревянный дом, ухоженный, старательно побеленный. Видно, что летом он утопает в цветах, которые теперь лежат пожелтевшими подушками. Но чьи-то руки уже занялись уборкой и сложили часть стеблей в кучу, она еще тлеет – похоже, воздух слишком влажен и огонь робеет. По стеблям гордо расхаживают два павлина. Один – старый и дряхлый, с жалкими остатками хвоста, второй, самоуверенный и агрессивный, подбегает к Дружбацкой и клюет платье, так что женщина испуганно отскакивает.

Она бросает взгляд на сад – красивый, аккуратные клумбы, дорожка вымощена круглыми камнями, все устроено строго по правилам садового искусства: у ограды розы – на настойку и, вероятно, венки для украшения костела, дальше дягиль, анис, шалфей. На камнях – поникшие тимьян, мальва, копытень, пупавка. Сейчас от трав мало что осталось, но обо всем можно узнать из названий на деревянных табличках.

От плебании в глубь садика ведет старательно разровненная граблями дорожка, по обе стороны от нее стоят несколько топорные бюсты с высеченными подписями, а над входом виднеется дощечка с корявой надписью – похоже, ксендз сам ее изготовил:

Прочитав сей опус, Дружбацкая морщится.

Места не очень много; вдруг начинается крутой спуск к реке, но и тут ксендз устроил сюрпризы: каменные ступеньки, небольшой мостик через крохотный ручей, за которым стоит костел – высокий, мощный, мрачный, возвышающийся над соломенными крышами изб.

Спускаясь по ступенькам, слева и справа можно полюбоваться лапидарием. Следует остановиться перед каждым камнем и прочитать надписи.

Ex nihil orta sunt omnia, et in nihilum omnia revolvuntur. «Все из ничего возникло и в ничто обратится», – читает Дружбацкая, и ее вдруг пробирает дрожь – и от холода, и от этих не слишком умело высеченных слов. К чему все это? К чему все усилия? Эти дорожки и мостики, эти садики, колодцы и ступеньки, эти надписи?

Теперь по каменистой тропке ксендз ведет ее к дороге, таким образом они описывают вокруг небольшого хозяйства круг. Бедная женщина, похоже, не ожидала, что ее ждут такие испытания. Ботинки у Дружбацкой, правда, добротные, кожаные, но она промерзла в бричке и надеялась поскорее прижаться старческой спиной к печке, а не бегать туда-сюда по камням. Наконец, завершив принудительную прогулку, хозяин приглашает гостью в дом; у порога плебании стоит большая плита с выгравированной надписью:

Дружбацкая изумленно смотрит на ксендза:

– Что это? Вы уже готовитесь к смерти, отец?

– Лучше все устроить заранее, чтобы не доставлять потом хлопот бедным родственникам. Я хочу знать, чтó будет написано на моей могильной плите. Ведь наверняка чушь сочинят, какая тебе и в голову бы не пришла. А так я, по крайней мере, уверен.

Уставшая Дружбацкая садится и оглядывается по сторонам – ей хочется пить, но стол пуст, только какие-то бумаги лежат. Весь дом пропитался сыростью и дымом. Дымоходы, похоже, давно не чищены. И дует. В углу белая кафельная печь, рядом – дрова, но затопили недавно, и комната еще не прогрелась.

– До чего же я замерзла, – признается Дружбацкая.

Ксендз, поморщившись, будто проглотил что-то несвежее, поспешно открывает буфет и вынимает оттуда граненый графин и рюмки.

– Лицо каштелянши Коссаковской показалось мне знакомым… – нерешительно начинает он, разливая ликер. – Я когда-то знавал ее старшую сестру…

– Должно быть, пани Яблоновскую? – рассеянно спрашивает Дружбацкая, пригубив сладкий напиток.

В комнату входит веселая полная женщина, вероятно экономка ксендза, на подносе она несет две дымящиеся тарелки с супом.

– Кто же гостей по такой холодине гоняет? – с упреком говорит она ксендзу, и видно, что под ее укоризненным взглядом тот смущается. Дружбацкая заметно оживляется. Да будет благословенна эта пухлая спасительница.

Суп густой, овощной, да еще с клецками. Только теперь ксендз-декан замечает грязные ботинки Дружбацкой и ее сгорбленную спину; видит, что вся она дрожит, и инстинктивно делает такой жест, будто хочет обнять гостью, но, разумеется, не обнимает.

Вслед за экономкой в комнату вбегает собака, средних размеров, лохматая, с висячими ушами и волнистой каштановой шерстью. Старательно обнюхивает платье Дружбацкой. Наклонившись, чтобы ее погладить, та обнаруживает увязавшихся за матерью щенков: четыре штуки, все разные. Экономка хочет прогнать их и снова журит ксендза: почему, мол, дверь не заперта. Но Дружбацкая просит оставить собачек в комнате. Те не отходят от ксендза и его гостьи до самого вечера, больше всего им нравится сидеть у печки, которая наконец нагревается достаточно, чтобы Дружбацкая могла снять свой короткий кубрак на меху.

Дружбацкая смотрит на отца Бенедикта и внезапно ощущает все одиночество этого стареющего, неухоженного мужчины, суетящегося вокруг нее и по-мальчишески пытающегося произвести впечатление. Он ставит графин на стол и рассматривает стаканы на свет – чистые ли. Поношенная, потрепанная сутана из камлота протерлась – на животе образовалось более светлое пятно. Почему-то это глубоко трогает Дружбацкую. Она заставляет себя отвести глаза. Берет на колени щенка, это сучка, очень похожая на мать; она сразу переворачивается на спинку, открывая нежный животик. Дружбацкая начинает рассказывать ксендзу о детях дочери – одни девочки, – но кто знает, может, тема ему неприятна? Хмелёвский слушает невнимательно, шарит глазами по комнате, словно раздумывает, чем бы еще удивить эту даму. Они пробуют наливку, Дружбацкая одобрительно кивает. Наконец наступает черед коронного блюда: отодвинув рюмки и графин, Хмелёвский с гордостью кладет перед гостьей плоды своих трудов. Дружбацкая читает вслух:

– «Новые Афины, или Академия, всяческих ученостей полная, на различные предметы, а также классы разделенная. Мудрым – чтобы помнили, Сородичам – чтобы призадумались, Профанам – чтобы узнали, а Меланхоликам – в утешение, под редакцией…».

Ксендз, с удобством откинувшись на спинку кресла, залпом выпивает рюмку ликера. Дружбацкая, не скрывая своего восхищения, вздыхает:

– Прекрасное название. А ведь это совсем непросто – удачно озаглавить свой труд.

Ксендз скромно отвечает, что хотел бы составить компендий, такой, который стоял бы в каждом доме. А в нем – понемногу обо всем, чтобы человек, если чего-то не знает, мог снять с полки книгу и найти ответ. География, медицина, людские языки, обычаи, но также флора и фауна и всевозможные диковинки.

– Вообразите себе, сударыня: все под рукой, в каждой библиотеке. Все человеческие знания под одной обложкой.

Ему уже многое удалось собрать и несколько лет назад опубликовать в двух томах. А теперь ксендз хочет, помимо латыни, изучить еще древнееврейский и из еврейских книг почерпнуть разные любопытные сведения. Однако раздобыть их довольно сложно, приходится просить самих владельцев, евреев, к тому же из христиан на этом языке мало кто читает. Правда, ксендз Пикульский кое-что ему любезно объяснил, однако, не владея древнееврейским, ксендз Бенедикт, в сущности, лишен доступа к этим знаниям.

– Первый том вышел во Львове в издательстве некоего Гольчевского…

Гостья играет с собакой.

– Сейчас я пишу приложение к обеим книгам, то есть третий и четвертый тома, и на этом, вероятно, закончу описание мира, – добавляет ксендз Хмелёвский.

Что сказать Дружбацкой? Он снимает с ее коленей щенка и кладет на них книгу. Да, гостья с ней знакома, читала, когда жила в усадьбе Яблоновских – у них есть первое издание. Сейчас пани Дружбацкая открывает раздел о животных и находит кое-что о собаках. Читает вслух:

– «В Пётркове у нас был очень забавный пес, который по команде хозяина относил нож на кухню, тер лапами, ополаскивал и приносил обратно».

– Да, и ее мать это умела, – радуется ксендз, указывая на свою собаку.

– А почему здесь так много латыни, дорогой отец? – внезапно спрашивает Дружбацкая. – Она ведь не всякому доступна.

Ксендз беспокойно ерзает в своем кресле.

– Ну как же? Ведь каждый поляк говорит на латыни так свободно, будто с нею родился. Польский народ – gens culta, polita[35], всяких ученостей полон, точно capax[36], поэтому совершенно справедливо имеет пристрастие к латыни и лучше всех на свете латинские слова произносит. Мы, в отличие от итальянцев, говорим не «редзина», а «регина», не «тридзинта», «квадрадзинта», а «тригинта», «квадрагинта». Мы не искажаем латынь, как немцы и французы, которые вместо «Йезус Христус» говорят «Й-e-д-з-ы-с Крыстус», вместо «Михаэль» – «Микаэль», вместо «харус» – «карус»…

– Но каких поляков вы имеете в виду, дорогой отец Бенедикт? Дамы, к примеру, на латыни говорят редко, так как ей не обучены. И мещане обычно совершенно не знают латыни, а вы ведь хотите, чтобы вас читали не только высшие сословия… Даже староста предпочтет латыни французский. Мне кажется, в следующем издании следует всю эту латинскую речь выполоть, как сорняки в вашем саду.

Ris 278. nowe ateny

Ксендз неприятно удивлен такой критикой.

Похоже, гостья больше интересуется собаками, чем его книгами.

Солнце уже почти зашло, когда Дружбацкая садится в бричку, и ксендз подает ей корзинку с двумя щенками. Пока она доберется до Рогатина, совсем стемнеет.

– Вы могли бы найти приют под скромным кровом моей плебании, – говорит ксендз и сам на себя сердится за эти слова.

Когда бричка уезжает, ксендз не знает, чем себя занять. Он накопил больше сил, чем истратил за эти два часа, хватило бы на целый день, на неделю. Доски забора – там, где мальвы, – отвалились, получилась некрасивая дыра, так что ксендз решительно берется за дело. Но потом вдруг замирает и чувствует, как на него со всех сторон накатывает какое-то оцепенение, робость, и тут же все, что не получило имени, начинает разлагаться, возникает хаос, все преет вместе с опавшей листвой, перегнивает у него на глазах. Отец Хмелёвский тем не менее заставляет себя взять молоток и гвозди, но внезапно это занятие представляется ему чересчур сложным, доски выскальзывают из рук и падают на влажную землю. Ксендз идет в дом, в темных сенях снимает ботинки и входит в свою библиотеку; в помещении с низким балочным потолком ему вдруг становится душно. Декан садится в кресло, огонь в печи уже разгорелся, и белый кафель, покрытый зеленоватой глазурью, медленно нагревается. Он смотрит на книжечку, написанную этой пожилой женщиной, берет ее в руки, обнюхивает. Томик еще пахнет типографской краской. Ксендз читает:

И вправду так бледна, иссохший страшный вид.По телу жилы, как канаты, вьются.Похоже, никогда не ест, не пьет, не спит.И в ребра выгнутые внутренности бьются.Провалы глаз – как рытвины в земле,И мозг живой застыл в густой смоле[37].

– Спаси нас, Господи, от всяческого зла, – шепчет ксендз и откладывает книгу. А ведь гостья показалась ему такой симпатичной…

И вдруг он понимает, что нужно возродить в себе детский энтузиазм, заставлявший его писать. Иначе эта осенняя сырость его погубит, он подвергнется разложению подобно листве.

Отец Хмелёвский садится за стол, сует ноги в сапог из волчьей шкуры, который сшила ему экономка, чтобы он не мерз, когда пишет, часами просиживая в одной позе. Раскладывает листы бумаги, точит перо, растирает озябшие руки. В это время года отцу Хмелёвскому всегда кажется, что он не доживет до весны.

Ксендз-декан знает мир только по книгам. Каждый раз, когда он усаживается за стол в своей библиотеке в Фирлеюве и берет большой фолиант или маленький эльзевир, ему представляется путешествие в неведомую страну. Отцу Хмелёвскому по душе эта метафора, он мысленно улыбается и пытается облечь ее в лаконичную фразу… Легче писать о мире, чем о себе. Вечно чем-то занятый, он не уделял себе внимания, не записывал события из своей жизни, и теперь ксендзу кажется, будто у него нет биографии. Если бы эта дама, что пишет столь мрачные стихи, спросила его, кто он, как прожил свои годы, что бы он ответил? А захоти он это описать, текст занял бы не больше нескольких страниц: даже не томик, не маленький эльзевир, а просто брошюрка, книжица с картинкой, крохотное житие далекого от святости человека. Не странник, не инспектор, объезжающий чужие края…

Ксендз Бенедикт окунает перо в чернила и на мгновение замирает, держа его над листом бумаги, а затем вдохновенно начинает:

История жизни достопочтимого ксендза Иоахима Бенедикта Хмелёвского, герба Наленч, приходского священника в Фирлеюве, Подкамене и Янчине, рогатинского декана и убогого пастуха тощего стада, писанная его собственной рукой и без претензий на высокий польский слог, дабы не затемнять смыслов сказанного, Читателю ad usum[38] адресованная.

Заголовок занимает полстраницы, поэтому ксендз берет еще один лист, но рука словно затекла, больше ничего писать не желает или не может. Когда он написал «Читателю», перед глазами возникла Дружбацкая, эта миниатюрная пожилая женщина с румяным лицом и выразительными глазами. Ксендз обещает себе прочитать ее стихи, но многого от них не ждет. Пустозвонство. Наверняка пустозвонство и еще бесчисленные сонмы греческих богов.

Жаль, что она уехала.

Придвинув к себе еще один лист, отец Хмелёвский окунает перо в чернила. «Что бы написать?» – раздумывает он. История жизни ксендза – это история прочитанных и написанных им книг. Мать, видя тягу юного Бенедикта к печатному слову, в возрасте пятнадцати лет послала сына учиться во Львов, к иезуитам. Это решение значительно улучшило его отношения с отчимом, который Бенедикта не любил. С тех пор они, кажется, ни разу и не виделись. Затем Бенедикт сразу поступил в семинарию и вскоре был рукоположен. Первым местом службы стало имение Яблоновских, где его воспитанником стал Дмитрий, всего пятью годами младше учителя. Там отец Хмелёвский научился казаться старше, чем он есть, и говорить назидательным тоном, в котором его порой упрекают и по сей день. Ему также разрешили пользоваться хозяйской библиотекой, довольно обширной, и там он обнаружил труды Кирхера и Orbis pictus[39] Коменского. К тому же рука, служанка весьма своенравная, сама тянулась к перу, особенно в первую весну, которую ксендз провел там, сырую и душную, и особенно когда рядом оказывалась пани Иоанна Мария Яблоновская, мать Дмитрия и супруга хозяина (о чем отец Бенедикт старался не думать). Влюбленный до безумия, оглушенный своими чувствами, отрешенный, измученный, он вел с собой жестокую борьбу. Чтобы не выдать себя, ксендз полностью погрузился в работу и написал для любимой женщины молитвенник. Таким образом ему удалось отделить свою возлюбленную от себя, в сущности нейтрализовать ее, освятить и превознести: вручая пани Яблоновской рукопись (за несколько лет до того, как книга была опубликована во Львове, а затем сделалась довольно популярной и вышла еще несколькими изданиями), чувствовал себя так, словно обвенчался с ней, соединился и теперь дарит ей дитя от этого союза. «Годовой круг» – молитвенник. Так отец Бенедикт понял, что слово написанное исцеляет.

Иоанна переживала опасный для окружающих мужчин период жизни – между возрастом их матери и возрастом любовницы. Поэтому эротическое очарование материнства было не слишком откровенно и им можно было наслаждаться вволю. Представлять свое лицо погруженным в пену кружев, ощущая слабый запах розовой воды и пудры, бархатистость кожи, покрытой персиковым пушком, уже не столь свежей и упругой, но теплой, шелковистой, мягкой, словно замша. По рекомендации княгини Яблоновской двадцатипятилетний ксендз с разбитым сердцем получил от короля Августа II назначение в Фирлеюв и принял этот небольшой приход. Перевез свою библиотеку и сколотил для нее красивые резные витрины. Собственных книг у него было сорок семь; прочие он заимствовал из монастырских собраний, в епископстве, в поместьях магнатов, где они чаще всего лежали с неразрезанными страницами, в качестве сувениров, привезенных из заграничных вояжей. Первые два года оказались тяжелы. Особенно зимы. Тогда ксендз перенапряг глаза, потому что быстро темнело, а он не мог остановиться. Он написал две странные книжки: «Бегство святых к Богу» и «Путешествие в иной мир», которые не решился опубликовать под своим именем. В отличие от молитвенника, эти труды не получили особой известности и затерялись. Несколько экземпляров ксендз хранит здесь, в Фирлеюве, в специальном сундуке, который приказал обить железом и снабдить крепкими замками на случай пожара, кражи и иных возможных катаклизмов, от которых не застрахованы обычные человеческие библиотеки. Он точно помнит форму молитвенника и запах его переплета из простой темной кожи. Странно, но помнит он и прикосновение руки Иоанны Яблоновской: у нее была такая привычка – умиротворяюще накрывать его ладонь своей. И еще кое-что: он помнит нежную мягкость прохладной щеки, когда, совершенно обезумев от любви, Бенедикт однажды осмелился поцеловать хозяйку.

Вот и вся его жизнь: изложение ее, пожалуй, заняло бы не больше места, чем название. Его возлюбленная умерла до того, как вышли «Новые Афины», а ведь и эту книгу породила любовь.

Однако это странное стечение обстоятельств даровано ему Провидением, вероятно, затем, чтобы он задумался о своей жизни. В каштелянше Коссаковской ксендз разглядел черты ее старшей сестры, княгини Яблоновской, на службе у которой не один год провела пани Дружбацкая. Она даже сказала, что присутствовала при кончине Иоанны Марии. Это смутило покой ксендза: Дружбацкая предстала посланницей из прошлого. Прикосновение, щека, ладонь той каким-то образом перешли к этой. Всё уже не так пронзительно и ярко, всё сделалось размытым и нечетким. Как сон, который тает при пробуждении, рассеивается, словно туман над полями. Ксендзу это не очень понятно, но он и не стремится понять. Люди, которые пишут книги, – приходит ему в голову, – не хотят иметь свою историю. Да и зачем? По сравнению с написанным она всегда будет выглядеть скучной и пресной. Ксендз сидит, держа на весу уже высохшее перо. Наконец свеча догорает, с коротким шипением гаснет – и отец Хмелёвский погружается во тьму.

Ксендз Хмелёвский не удовлетворен тем, что ему удалось сказать во время визита пани Дружбацкой. Собственно, сказать мало что удалось – вероятно, по причине врожденной застенчивости. Он все только хвастался, таскал гостью по камням, холоду и сырости. Сама мысль о том, что эта мудрая и образованная женщина могла принять его за глупца и невежу, раздражает ксендза. Это беспокоит его, и в конце концов он решает, что напишет пани Дружбацкой письмо, в котором изложит свои аргументы.

Начинает отец Хмелёвский красиво:

Но больше в этот день ксендзу ничего написать не удается. Фраза нравится ему примерно до обеда. За ужином она уже кажется жалкой и напыщенной. Лишь вечером, согрев разум и тело горячим пряным вином, ксендз Хмелёвский смелеет, кладет перед собой чистый лист бумаги и пишет Дружбацкой благодарственное письмо за то, что она навестила его в «фирлеювском уединении» и пролила свет на однообразные серые будни. Он надеется, что слово «свет» гостья поймет в переносном, поэтическом смысле.

Он также расспрашивает о щенках и рассказывает о своих проблемах: лиса передушила всех кур, теперь приходится посылать за яйцами к крестьянину. Новых декан заводить боится – это означало бы вновь обречь их на погибель в лисьей пасти… И так далее.

Ксендз отказывается признаться даже самому себе, но теперь он все время ждет ответа. Мысленно подсчитывает, сколько может идти почта в Буск, где сейчас находится пани Дружбацкая. Это ведь недалеко. Пора бы уже.

И письмо наконец приходит. Держа конверт в протянутой руке, Рошко разыскивает адресата по всей плебании. Ксендз обнаруживается в подвале – наливает вино.

– Как ты меня напугал, – вздрагивает декан. Вытирает руки фартуком, который всегда надевает, хлопоча по хозяйству, и осторожно, двумя пальцами, берет конверт. Но не вскрывает. Рассматривает печать и свое имя, начертанное красивым почерком, свидетельствующим об уверенности пишущего: завитушки развеваются на бумаге, точно боевые знамена.

Лишь позже, через час, когда в библиотеке уже натоплено, ксендз, запасшись горячим вином с пряностями и укутав ноги мехом, осторожно открывает конверт и читает…

Рождество 1752 г., Буск

Вчера он решил, что напишет это письмо, покончив с остальными, но не сумел превозмочь усталость, поэтому сегодня придется начать свой день со столь неприятного дела. Сонный секретарь подавляет зевок. Он вертит в руках перо, проверяет толщину линии, наконец епископ начинает диктовать:

Тут входит мальчик-слуга, который топит печи, и принимается убирать золу. Шарканье совка кажется епископу невыносимым, мысли из его головы моментально вылетают, точно облачко пепла. И на вкус это дело точно такое же.

– Приходи попозже, мальчик, – мягко велит ему епископ и задумывается, пытаясь собрать разлетевшиеся мысли. Перо набрасывается на ни в чем не повинную бумагу:

Епископ Солтык не знает, как теперь перейти непосредственно к делу. Поначалу он собирался ограничиться общими словами, никак не ожидая недвусмысленной просьбы прислать рапорт. Да еще от нунция. Солтык удивлен, ведь у нунция повсюду свои шпионы, и хотя сам он свой длинный итальянский нос никуда не сует, но чужими, ревностно ему служащими, пользуется.

Секретарь ждет, занеся над бумагой перо, на кончике которого уже собирается большая капля. Но это человек опытный, хорошо знакомый с повадками чернильных капель, а потому выжидает, чтобы в самый последний момент стряхнуть ее обратно в чернильницу.

Как же это описать, размышляет епископ Солтык, и в голову ему приходят какие-то изящные фразы – вроде «Мир – весьма опасное паломничество для тех, кто тоскует о вечности», при помощи которых можно было бы выразить неловкое и мучительное положение епископа, вынужденного теперь объясняться по поводу своих решений, в общем-то верных, но неприятных, а ведь ему следует обратить все свои помыслы к молитве и духовным нуждам паствы. С чего начать? Может, с того момента, когда обнаружили ребенка, и того, что произошло это под Житомиром, в селе Маркова Волица, совсем недавно, в этом году.

– Студзинский, верно?

Секретарь кивает и добавляет имя: Стефан. В конце концов мальчика нашли, но мертвым, с синяками и многочисленными ранами, на вид колотыми. В кустах у дороги.

Теперь епископ сосредотачивается. И начинает диктовать:

Ris 76. Mord rytualny

…крестьяне, обнаружив дитя, понесли его в церковь и проходили мимо трактира, где мальчика, вероятно, и замучили. Кровь полилась из левого бока, из наипервейшей раны, по этой причине и вследствие некоторых иных против евреев суспиций немедленно были взяты под стражу в этой деревне два еврея-корчмаря и их жены, которые во всем признались и прочих выдали. Дело, таким образом, возникло само собой, благодарение божественной справедливости.

Меня немедленно обо всем известили, и я не замедлил заняться этим делом со всем усердием и in crastinum[40] приказал управляющим окрестных имений и господам выдать прочих виновных, а когда те проявили нерасторопность, сам отправился в те имения и убеждал ясновельможных господ произвести аресты. Так мы задержали тридцать одного мужчину и двух женщин; закованных в кандалы, их привезли в Житомир, где посадили в специально вырытые для этого ямы. После отъезда инквизиторов я отослал обвиняемых в гродский суд[41]. Суд, желая раскрыть убийц злодеяния, постановил приступить к изучению strictissime[42] представших перед ним евреев, тем более что некоторые из них меняли свои показания, данные перед консисторским судом, а также опровергали обвинительные показания христиан. Тогда обвиняемых подвергли пыткам, осуществленным руками палача святого правосудия, и трижды истязали огнем. Вскоре из их совместных признаний выяснилось, что Янкель и Эля, арендаторы трактира в Марковой Волице, поддавшись уговорам Шмайера, раввина из Паволочи, якобы то дитя схватили, завели в трактир, напоили водкой, а затем раввин ножиком проткнул ему левый бок. Затем они по книгам читали свои молитвы, другие же евреи гвоздями и длинными булавками кололи и из всех жил выдавливали невинную кровь в чашу, после чего раввин оделил ею всех присутствующих, разлив ее по бутылкам.

Ris 61 Konfessaty korporalne

Теперь епископ делает паузу и велит подать венгерского вина, что всегда идет на пользу его кроветворению. Ничего, что натощак. Солтык также чувствует, что завтрак уже грозит превратиться в обед: он проголодался. А потому раздражен. Ничего не поделаешь… Письмо нужно отправить сегодня. И он продолжает диктовать:

Поэтому, когда прокурор по делу несовершеннолетнего Стефана, описывая его dolenda fata[43], согласно процедуре, подкрепил свой рассказ показаниями под присягой семи свидетелей, что указанные евреи являются причиной смерти ребенка и совершенного над ним кровопролития, суд приговорил их к жестокой смерти.

Семерых побудителей сего преступления и зачинщиков языческой сей жестокости палач должен был от позорного столба на рыночной площади Житомира, со связанными конопляной веревкой и облитыми смолой обеими руками, поджегши их, провести через весь город к виселице. Там с каждого по три ремня со спины содрать, затем четвертовать, головы на кол насадить, части тела развесить. Шестерых приговорили к четвертованию, а одного – в последний момент вместе с женой и детьми перешедшего в католическую веру – осудили на кару более милосердную: ему предстояло быть только обезглавленным. Остальных оправдали. Правонаследники осужденных на смерть должны были выплатить отцу жертвы 1000 польских злотых под угрозой изгнания навеки.

Из первых семерых: одному удалось сбежать, другой же принял крещение и вместе с приговоренными к обезглавливанию был мною помилован.

В отношении же всех прочих приговор был исполнен по всей справедливости. Троих виновных, закореневших в злобе своей, четвертовали, троим же, которые крестились, кару заменили на обезглавливание, и их тела я сам в сопровождении многочисленных ксендзов проводил на католическое кладбище.

На второй день я совершил крещение тринадцати иудеев и иудеек, а для замученного дитяти приказал приготовить epitupticum[44] и священное тело невинного мученика велел со всей торжественностью похоронить в соборе.

Ista scienda saris[45], страшных, однако всемерно необходимых для покарания виновных в столь позорных деяниях. Я верю, что Вы, Ваше Высокопреосвященство, найдете в этих объяснениях все, что хотели узнать, и это уменьшит выраженное в письме Вашем беспокойство, будто мы сотворили нечто противное Католической церкви, Матери Нашей Святой.

Тот, что сбежал, попросту спрыгнул с телеги, в которой их, связанных, везли из тюрьмы к месту пыток. Это оказалось несложно, поскольку связали их кое-как. Четырнадцать узников, в том числе две женщины, были обречены и считались уже, в сущности, мертвецами, поэтому никому не пришло в голову, что они могут попытаться бежать. Перед самым Житомиром телега в сопровождении отряда всадников углубилась на милю в лес. Там и скрылся Зелик. Каким-то образом он освободил ладони от пут, дождался подходящего момента и, как только заросли оказались близко, одним прыжком выскочил из телеги и бросился в лес. Остальные заключенные сидели молча, склонив головы, словно торжествуя свою неминуемую смерть, а стража не сразу поняла, чтó произошло.

Отец Зелика, тот самый, что ссудил Солтыку денег, закрыл глаза и начал молиться. Зелик, когда его нога уже касалась лесной травы, оглянулся и хорошо запомнил эту картину: сгорбленный старик, рядом пожилые супруги – руки их соприкасаются, молодая девушка, двое соседей отца с белыми бородами, выделяющимися на фоне черных пальто, черно-белое пятно талеса. Один отец смотрит на него спокойно, будто все знал с самого начала.

Теперь Зелик бродяжничает. Только по ночам – днем он спит; ложится на рассвете, когда птицы больше всего галдят, и встает в сумерках. Он все идет и идет – избегая дорог, всегда хоронясь на обочине, в зарослях, стараясь избегать открытых участков. А если уж приходится пересекать открытое пространство, выбирает такие места, где растет хотя бы хлеб: еще не все с полей убрано. Во время этого путешествия он почти не ест – изредка яблоки, горькую падалицу, – но голода не ощущает. Зелик все еще дрожит – и от страха, и от возмущения, гнева, у него дрожат руки и ноги, в животе, в кишках все сжимается, поэтому иногда его рвет желчью, и потом он долго с отвращением отплевывается. Было несколько очень светлых ночей из-за полной самодовольной луны. Тогда Зелик видел вдали стаю волков, слышал их вой. За ним наблюдали стада косуль: удивленные, они спокойно провожали его взглядом. Его заметил какой-то старик-бродяга, слепой на один глаз, грязный и лохматый; Зелик жутко испугался, перекрестился и поскорее юркнул в кусты. Издали он видел небольшую группу беглых крестьян, которые вчетвером переправлялись через реку в Турцию, – на его глазах подъехали всадники, схватили их и связали веревками, как скот.

На следующую ночь начался дождь, и луну закрыли тучи. Тогда Зелику удалось перейти реку. Весь следующий день он пытался высушить одежду. Озябший, ослабевший, он все время думает об одном и том же. Как же так случилось, что хозяин, чьи счета, связанные с вырубкой леса, он вел, – человек вполне, как ему казалось, сердечный – оказался злодеем? Почему он дал ложные показания в суде? Как могло случиться, что он солгал под присягой, да не о деньгах или делах, а в том, что касается человеческой жизни? Зелик не может этого уразуметь; перед его глазами то и дело встают одни и те же картины: его арестовывают, выволакивают из дома вместе с другими, вместе с отцом, старым и совершенно глухим, не понимающим, что происходит. А потом чудовищная боль, которая завладевает телом и правит разумом; боль, которая является царем этого мира. И еще решетчатая телега, которая везет их из тюрьмы на пытки через город, где люди плюют на них, отупевших и израненных.

Примерно месяц спустя Зелик добрался до Ясс, где отыскал друзей матери. Они уже знали о случившемся и приняли его; там Зелик некоторое время приходил в себя. Не мог спать, боялся закрыть глаза; во сне, когда он все-таки в него проваливался – словно в трясину, поскользнувшись на глинистом берегу, – видел тело отца, спрятанное где-то в иле, непогребенное, жуткое. По ночам Зелика мучил страх, будто во тьме его поджидает смерть, вот-вот снова сцапает: там, во мраке, ее владения, казармы ее войск. Раз он так просто сбежал от нее, раз она даже оглянуться не успела, как он исчез из толпы тех, кто уже принадлежал ей, она всегда будет иметь на него виды.

Поэтому Зелика уже не остановить. Он отправляется на юг, пешком, точно паломник. По пути стучится в еврейские дома, останавливается на ночь. За ужином рассказывает свою историю; его передают из дома в дом, из города в город, словно хрупкий, нежный товар. Вскоре вести начинают его опережать: люди знают историю юноши, знают, куда он идет, и словно бы поклоняются ему. Каждый помогает как умеет. В Шаббат Зелик отдыхает. Один день в неделю пишет письма – родственникам, в еврейские общины, раввинам, в Ваад четырех стран[46]. Иудеям и христианам. Польскому королю. Папе римскому. Он снашивает множество пар обуви и исписывает не меньше кварты чернил, прежде чем ему удается добраться до Рима. И каким-то чудом, словно его оберегают могущественные силы, уже назавтра Зелик лично встречается с папой.

Ris Podole mapa2

Случается, что Бог устает от своей светозарности и тишины, его мутит от бесконечности. Тогда, словно огромная суперчувствительная устрица, чье тело, столь обнаженное и нежное, ощущает малейшие колебания частиц света, он сокращается внутри себя, высвобождая вокруг пространство, и там из абсолютного ничего мгновенно возникает мир. Сначала мир напоминает плесень, он нежен и бел, но быстро растет, отдельные нити соединяются друг с другом, образуя прочную ткань. Наконец мир затвердевает и начинает обретать цвет. Это сопровождается низким, едва различимым гулом, мрачной вибрацией, которая заставляет атомы беспокойно трепетать. Из этого движения и рождаются частицы, а затем крупинки песка и капли воды, разделяющие мир надвое.

Сейчас мы находимся на стороне песка.

Глазами Енты мы видим низкий горизонт и огромное небо, золотое и оранжевое. Кучевые облака – огромные, пухлые – плывут на запад, еще не догадываясь, что вот-вот рухнут в пропасть. Пустыня красная, и даже самые маленькие камешки отбрасывают отчаянные, длинные тени, пытаясь уцепиться ими за твердую материю.

Конские и ослиные копыта почти не оставляют следов, скользят по камням, поднимают пыль, которая мгновенно оседает и покрывает каждую новую борозду. Уставшие от дневного марша животные идут медленно, опустив голову, словно в трансе. Их спины уже привыкли к бремени, которое возлагается на них каждое утро, после ночной стоянки. Только ослы ежедневно скандалят, разрывая рассвет полными обиды и изумления воплями. Но сейчас, уповая на скорый отдых, умолкли даже они, прирожденные бунтовщики.

Среди них движутся люди, чьи фигуры кажутся удлиненными рядом с округлыми, искаженными поклажей силуэтами животных. Словно стрелки часов, освободившиеся от своих циферблатов, они произвольно отмеряют отвлеченное, хаотичное время, уже неподвластное ни одному часовщику. Их тени, длинные и острые, пронзают пустыню и бередят опускающиеся сумерки.

Многие путники одеты в длинные светлые плащи, на головах у них тюрбаны, некогда зеленые, а теперь выцветшие на солнце. Другие прячутся под широкополыми шляпами, и их лица неотличимы от теней, отбрасываемых камнями.

Это караван, который несколько дней назад покинул Смирну и направляется на север, через Константинополь, а затем Бухарест. В пути ему предстоит распадаться на части и сливаться. Часть купцов отделится уже через несколько дней, в Стамбуле: через Салоники и Софию они отправятся в Грецию и Македонию; другие задержатся до самого Бухареста, а третьи пойдут до конца, вдоль Прута, до границы с Польшей, и пересекут ее, преодолев мелководный Днестр.

На каждой стоянке приходится разгружать животных и осматривать товары: бережно упакованные, они лежат в повозках. Некоторые очень хрупки, как, например, партия длинных турецких трубок; каждая укутана паклей и дополнительно тщательно завернута в холстину. Еще караван везет некоторое количество турецкого оружия и конскую парадную упряжь, ковры и тканые пояса, которыми шляхта подпоясывает свои жупаны.

Есть и сухофрукты в деревянных ящиках – их заботливо оберегают от солнца, разные материйки и даже лимоны и апельсины, недозревшие, чтобы выдержали долгий путь.

Один армянин, некий Якович, присоединившийся к каравану в последний момент, везет в отдельной повозке предметы роскоши: персидские ковры, турецкие килимы. Теперь он опасается за этот товар, злится из-за любой мелочи. Он собирался было сесть на корабль и в два дня доставить все из Смирны в Салоники, но морская торговля сейчас небезопасна – можно попасть в плен; такого рода истории рассказывают у костра постоянно, на каждой остановке.

Нахман Самуил бен-Леви из Буска уселся и пристроил на колени плоский ящик. Нахман везет табак, плотно утрамбованный в твердые брикеты. Немного, но он рассчитывает на хорошую прибыль, потому что табак купил дешево и хорошего качества. Еще у него имеются – в специально сшитых карманах – другие мелкие, но ценные вещи: красивые камни, главным образом бирюза, и несколько длинных, сильно спрессованных палочек опиума, который добавляют в курительные трубки и который так нравится Мордехаю.

Караван снаряжали несколько дней, а ведь еще пришлось побегать по турецким ведомствам, чтобы за основательный бакшиш получить ферман – приказ турецким властям пропустить караван.

Поэтому Нахман так устал, и превозмочь эту усталость нелегко. Лучше всего помогает посмотреть на каменистую пустыню. Нахман выходит за пределы лагеря, прочь от людской болтовни, садится. Солнце уже так низко, что камни отбрасывают вперед длинные темные тени, напоминающие земные кометы, которые, в отличие от небесных, сделаны не из света, а из тени. И Нахман, который повсюду видит знаки, задается вопросом: какое же будущее предвещают эти земные тела, какое предзнаменование несут. А поскольку пустыня – единственное место на свете, где время поворачивает вспять, петляет и устремляется вперед, точно жирная саранча, иные глаза способны в этот момент заглянуть в грядущее. Именно таким предстает Нахман взгляду Енты: стариком, высохшим, как щепка, спина сгорблена. Он сидит у маленького окошка, в которое проникает совсем мало света, от толстых стен тянет холодом. Рука, сжимающая перо, заметно дрожит. В маленьких песочных часах, стоящих рядом с чернильницей, просыпаются вниз последние песчинки: конец близок, но Нахман продолжает писать.

По правде говоря, Нахман просто не может удержаться. Это подобно зуду, утихающему лишь тогда, когда из хаоса мыслей он начинает выстраивать предложения. Поскрипывание пера успокаивает. След, который оно оставляет на листе бумаги, доставляет такое наслаждение, как если бы Нахман лакомился самыми сладкими финиками, как если бы положил в рот рахат-лукум. Все становится на свои места, проясняется и упорядочивается. Потому что Нахману всегда казалось, будто он участвует в каком-то великом, неповторимом и уникальном процессе. Какого никогда больше не будет и никогда раньше не было. И еще: что все это он записывает для тех, кто еще не родился, потому что они захотят узнать.

У него всегда с собой письменные принадлежности: этот плоский ящик, деревянный, с виду неказистый, но внутри бумага хорошего качества, бутылка с чернилами, песок в герметичной шкатулке, запас перьев и нож для их заточки. Нахману много не нужно, он садится на землю, раскладывает ящик, превращая его в низкий турецкий столик, – и вот уже готов писать.

Однако с тех пор, как Нахман сопровождает Якова, он все чаще встречает его недовольный, укоризненный взгляд. Якову не по душе поскрипывание пера. Однажды он заглянул Нахману через плечо. Хорошо, что тот как раз занимался счетами. Яков потребовал, чтобы Нахман не записывал его слова. Пришлось пообещать, что он больше не станет этого делать. Но Нахмана до сих пор мучает этот вопрос: почему?

– В чем тут дело? – спросил он однажды Якова. – Ведь мы поем: «Дай мне речь, дай мне язык и слова, чтобы я мог сказать правду о Тебе». А ведь это из «Хемдат Ямим»[47].

Яков отругал его:

– Не будь дураком. Если кто-то хочет завоевать крепость, он не может сделать это при помощи простой болтовни, призрачного слова, ему придется повести туда армию. Вот и нам следует действовать, а не говорить. Мало наши деды разглагольствовали, над книгами корпели? Что из этого вышло, очень им помогли эти словеса? Лучше видеть глазами, чем говорить словами. Умники нам ни к чему. Увижу, что ты пишешь, дам по башке, чтоб протрезвел.

Однако Нахман себе на уме. Главный его труд – «Житие Пресвятого Шабтая Цви»[48] (да будет благословенно его имя!). Он записывает порядка ради, просто собирает факты, известные и не очень; некоторые расцвечивает, но это ведь не грех, а скорее достоинство – так они лучше запоминаются. Однако внизу, на дне ящика, имеется у Нахмана еще один сверток – листочки, которые он собственноручно сшил толстой дратвой. «Поскрёбки». Их он пишет тайно. Время от времени прерывает работу: его терзает мысль о том, что тот, кто станет это читать, должен знать, кто это написал. За буквами всегда стоит чья-то рука, из-за фраз выглядывает чье-то лицо. Ведь и за страницами Торы сразу ощущается чье-то присутствие, великое, чье подлинное имя нельзя записать никакими буквами, даже позолоченными, даже жирным шрифтом. Однако и Тора, и весь мир состоят из имен Бога. Каждое слово – Его имя, каждая вещь. Тора соткана из имен Бога, словно огромная ткань Арига, хотя, как написано в Книге Иова: «Ни один смертный не ведает ее порядка». Никто не знает, где основа и где утóк, какой узор виден на правой стороне и как он соотносится с рисунком на левой.

Рабби Елеазар, очень мудрый каббалист, давным-давно догадался, что части Торы были переданы нам в неправильной последовательности. Ибо будь они расположены как дóлжно, всякий, познав их очередность, немедленно обретал бы бессмертие и мог сам воскрешать мертвых и творить чудеса. Поэтому – чтобы сохранить порядок в мире – фрагменты были перемешаны. Не спрашивайте, кто это сделал. Еще не время. Только Святой сумеет расположить их в верной последовательности.

Ris Penteteuch

Нахман видит, как из-за его «Жития Пресвятого Шабтая Цви», из стопки листочков, сшитых дратвой, выглядывает он сам, Нахман Самуил бен-Леви из Буска. Он видит себя со стороны: тщедушный, невысокого роста, невзрачный, вечный странник. И записывает самого себя. Назвал Нахман эти записки поскрёбками, стружками, оставшимися от других, более важных произведений. Крошки – вот что такое наша жизнь. То, что он пишет на крышке ящика, поставленного на колени, в дорожной пыли и неустроенности, – по сути, тиккун[49], исправление мира, штопанье прорех в ткани, что вся состоит из накладывающихся друг на друга узоров, завитков, переплетений и полосок. Именно так следует понимать это странное занятие. Одни лечат людей, другие строят дома, третьи изучают книги и переставляют слова в поисках их истинного смысла. А Нахман пишет.

ПОСКРЁБКИ, ИЛИ О ТОМ, КАК ДОРОЖНЫЕ ТЯГОТЫ ПОРОЖДАЮТ ИСТОРИЮ. НАПИСАНО НАХМАНОМ САМУИЛОМ БЕН-ЛЕВИ, РАВВИНОМ ИЗ БУСКАО ТОМ, ОТКУДА Я ВЗЯЛСЯ

Я знаю, что никакой я не пророк и Святой Дух во мне отсутствует. У меня нет власти над голосами, я не умею прозревать будущее. Происхождения убогого, и ничто не поднимет меня из праха. Я подобен многим и принадлежу к числу тех, чьи мацевы рассыпаются первыми. Но знаю я и свои достоинства: мне по силам торговля и путешествия, я быстро считаю и обладаю способностями к языкам. Я идеальный посыльный.

Когда я был ребенком, моя речь напоминала дождь, барабанящий по деревянной крыше обветшалой хижины, грохот, стрекотание, в котором терялись слова. Вдобавок какая-то сила внутри меня не давала закончить начатое предложение или слово, заставляла повторять его несколько раз, поспешно, почти бездумно. Я заикался. В отчаянии я видел, что родители, братья и сестры меня не понимают. Отец отвешивал мне затрещину и шипел: «Говори медленнее!» Пришлось попробовать. Я научился как бы выходить за пределы самого себя и хватать себя за горло, чтобы остановить этот грохот. В конце концов мне удалось научиться разбивать слова на слоги и разбавлять их, точно суп – как делала моя мама со вчерашним борщом, чтобы всем хватило. Но зато я был смышленым. Из вежливости я ждал, пока другие закончат, но заранее знал, чтó они хотят сказать.

Мой отец был раввином в Буске, как со временем стал и я, хоть и ненадолго. Они с матерью держали корчму у самых болот, клиентов было не слишком много, поэтому жили мы бедно. Наша семья, как по материнской, так и по отцовской линии, перебралась на Подолье с запада – из Люблина, куда предки, чудом уцелевшие и изгнанные с насиженных мест, пришли, в свою очередь, с немецких земель. Однако о тех временах рассказывали мало, я запомнил, пожалуй, только одну историю – одну из двух, которые вызывали во мне детский ужас, – о поглощающем книги пожаре.

Но из детских лет я мало что помню. Главным образом мать, от которой я не отходил ни на шаг, упорно цепляясь за ее юбку, из-за чего отец сердился и говорил, что я останусь маменькиным сынком, фейгеле, изнеженным слабаком. Помню нашествие комаров – мне было года три или четыре: все щели и отверстия в домах позатыкали тогда тряпками и глиной, а наши тела, руки и лица покраснели от укусов, будто началась эпидемия оспы. Маленькие ранки мазали растертыми листьями шалфея, а по деревням ходили торговцы, продававшие чудодейственную вонючую жидкость, которую добывали из-под земли где-то в окрестностях Дрогобыча…

Так начинается не очень аккуратная рукопись Нахмана – автор сам любит перечитывать ее первые страницы. В эти минуты ему кажется, что он более уверенно ступает по земле, что подошвы у него вдруг стали больше. Теперь он возвращается в лагерь, потому что проголодался, и присоединяется к своим спутникам. Турецкие проводники и носильщики только что вернулись с молитвы и дурачатся перед ужином. Армяне перед едой закрывают глаза и правой рукой размашисто осеняют тело крестным знаменьем. Нахман и другие евреи молятся коротко и поспешно. Они голодны. С настоящей молитвой придется подождать до возвращения домой. Путешественники рассаживаются группами, на некотором расстоянии друг от друга, каждый при своем товаре, рядом со своим мулом, но так, чтобы держать друг друга в поле зрения. Утолив первый голод, начинают переговариваться, а потом и перешучиваться. Ночь наступает сразу, мгновенно опускается темнота, и приходится зажигать масляные лампы.

Однажды в нашей корчме, которой занималась главным образом мать, остановился один из гостей, приглашенных паном Яблоновским на охоту. Человек этот был известным пьяницей и извергом. Поскольку было жарко и душно и испарения с болот низко стояли над землей, какой-то княгине срочно потребовался отдых. Нас всех вытолкали на улицу, но я спрятался за печкой и с большим волнением наблюдал, как красивая дама с лакеями, фрейлинами и камердинерами входит в дом. Великолепие их, вся эта роскошь, краски, узоры произвели на меня такое впечатление, что я залился краской, и мать потом опасалась за мое здоровье. Когда господа уехали, мать прошептала мне на ухо: «Глупенький, на том свете она будет у нас дуксель в пескурэ разжигать», то есть в следующей жизни княгиня станет топить нам печи.

С одной стороны, меня очень порадовало, что где-то там наверху, где ежедневно конструируется будущее мира, царит строгая справедливость. С другой – мне было жаль всех нас, и особенно эту гордую даму, такую красивую и недоступную. Знает ли она об этом? Предупредил ли ее кто-нибудь? Говорят ли им в костеле, как все случится на самом деле? Что все перевернется с ног на голову, слуги станут господами, а господа – слугами? Но получится ли в результате справедливо и хорошо?

Уходя, тот господин дернул моего отца за бороду – эта выходка ужасно развеселила гостей, – а затем велел своим солдатам выпить еврейской водки; они поспешили выполнить приказ, разграбив при этом корчму и невесть зачем перепортив все вещи.

Придется встать. Как только солнце садится, делается очень холодно, не так, как в городе, где жара, которую хранят нагревшиеся стены, по вечерам не уступает: рубашка продолжает липнуть к спине. Нахман берет лампу и накидывает на плечи бомбазиновый плащ. Носильщики играют в кости, того и гляди вспыхнет ссора. Небо уже все усеяно звездами, и Нахман машинально определяет стороны света. На юге видит Смирну – Измир, как говорит реб Мордке, – которую они покинули позавчера. Город представляет собой хаотичное скопище разномастных приземистых домиков, бесконечное множество крыш, перемежаемых стрельчатыми силуэтами минаретов и – кое-где – куполами церквей. В темноте Нахману чудится на горизонте голос муэдзина, настойчивый, жалобный, и кажется, что вот-вот ему ответит другой, из каравана, и воздух мгновенно наполнится мусульманской молитвой, задуманной как гимн и похвала, но больше напоминающей стенания.

Нахман глядит на север и там, далеко-далеко, в складках туманной темноты, видит маленький городок, раскинувшийся у самых болот, под низким небом, задевающим шпиль колокольни. Он кажется совершенно бесцветным, словно сделан из торфа и присыпан золой.

Когда я родился – в 5481 году, а по христианскому календарю – в 1721-м, мой отец, новоиспеченный раввин, занял свою должность, еще не понимая, куда попал.

В Буске река Буг сливается с рекой Полтвой. Город всегда принадлежал королю, а не помещикам, поэтому нам здесь жилось хорошо; вероятно, также поэтому Буск постоянно громили – то казаки, то турки. Если небо есть зеркало, отражающее время, то образ пылающих домов и по сей день висит над городом. После, полностью разрушенный, его всякий раз отстраивали, хаотично, во всех направлениях, на болоте, поскольку правит здесь вода, единственная королева. Когда наступала весенняя распутица, это болото выползало на дороги и отрезало городок от остального мира, а его обитатели, как и подобает жителям торфяных болот и топей, сидели в своих отсыревших избах, мрачные и тусклые – будто покрывшиеся плесенью.

Евреи жили здесь небольшими группами во многих районах, но больше всего их было в Старом городе и в Липибоках. Они торговали лошадьми, которых водили из города в город на ярмарки, держали небольшие табачные лавки, большей частью – размером с собачью конуру. Некоторые занимались земледелием, было еще несколько сотен ремесленников. Главным образом бедняки, жалкие и суеверные.

На окружавших нас крестьян – русинов и поляков, которые на рассвете склонялись к земле, а разгибали спины лишь под вечер, когда усаживались на лавочки перед домом, – мы смотрели с чувством некоторого превосходства: уж лучше быть евреем, чем крестьянином. Они тоже наблюдали за нами: куда эти еврейчики снова едут на своих телегах и почему от них вечно столько шуму? Женщины щурили глаза, ослепленные солнцем за целый день сбора колосьев, которые остались после жатвы.

Весной, когда начинали зеленеть прибрежные луга, в Буск слетались сотни, а может, и тысячи аистов и расхаживали царственно, держась прямо и горделиво. Наверное, поэтому здесь рождалось столько детей: крестьяне считали, что их приносят аисты.

На гербе Буска изображен аист, стоящий на одной ноге. Вот и мы, жители этого города, вечно стояли на одной ноге, в любой момент готовые пуститься в путь, зацепившиеся за жизнь одним договором об аренде, одним контрактом. Вокруг – сыро, топко. Закон вроде есть, но шаткий, мутный, точно грязная вода.

Буск, как и многие городки и деревни на Подолье, был почти полностью населен нами – теми, кто сам себя называл «наши» или «правоверные». Мы искренне и глубоко верили в то, что Мессия уже явился в Турции и, уходя, оставил нам преемника, а главное – указал путь, которым следует идти.

Чем больше мой отец читал и спорил в бейт-мидраше, тем больше сам склонялся к подобной точке зрения. Через год после переезда, начитавшись саббатианских книг, он полностью поверил им, а его природная восприимчивость и религиозное чутье лишь способствовали этой метаморфозе.

– Отчего это всё? – говорил отец. – Почему, если Бог так возлюбил нас, вокруг столько страдания? Выйди на рыночную площадь в Буске – ноги подкашиваются под бременем этой боли. Если он возлюбил нас, почему мы не здоровы и не сыты, а вместе с нами и другие, чтобы нам не приходилось смотреть на болезни и смерть? – Отец сутулился, словно желая наглядно продемонстрировать это бремя. А после принимался, по своему обыкновению, ворчать на раввинов и их законы, все больше распаляясь и размахивая руками.

В детстве я часто видел его на рыночной площади, перед магазином Шили: отец стоял вместе с другими, говорливый, негодующий. Разглагольствовал он пылко и от души, и от этого его щуплая, неказистая фигурка, казалось, делалась больше.

«Из одного закона Торы Мишна вывела дюжину, а Гемара – пять дюжин; в последующих же комментариях законов – что песка морского. Вот и скажите мне, как жить?» – драматически восклицал отец, так что даже прохожие останавливались.

Шиля, который не слишком пекся о торговле и больше интересовался обществом словоохотливых мужчин, печально поддакивал, угощая их трубкой:

«Скоро ничто уже не будет кошерным».

«Трудно соблюдать Закон, когда ты голоден», – соглашались те и вздыхали. Вздохи тоже были обязательной частью беседы. Участие в ней принимали главным образом простые торговцы, но иногда приходили учителя из иешивы и вносили в ежедневные причитания на площади что-то свое. К этому прибавлялись жалобы на господские порядки, неприязнь крестьян, нередко отравлявшую евреям жизнь, сетования по поводу цен на муку, погоды, сорванного наводнением моста и подгнившего от сырости урожая фруктов.

Так и я с самого детства пропитывался этим вечным недовольством по поводу мироздания. Что-то здесь не так, нас окружает какая-то ложь. Видимо, о чем-то умалчивали те, кто учил нас в иешивах. Наверняка от нас утаили какие-то факты, поэтому мы никак не можем собрать мир воедино. Должна быть тайна, которая объяснит все.

Со времен отцовской юности все в Буске так говорили, и имя Шабтая Цви произносилось часто и отнюдь не шепотом, а вполне открыто. В моих детских ушах оно звучало словно галоп всадников, скачущих на помощь. Однако сегодня лучше не называть это имя вслух.

МОЯ МОЛОДОСТЬ

Как и многие мальчики моего возраста, я с детства мечтал изучать священные книги, но, будучи единственным ребенком, был слишком привязан к отцу с матерью. Лишь когда мне исполнилось шестнадцать, я понял, что хочу служить какому-нибудь благородному делу и что я один из тех, кто никогда не довольствуется тем, что есть, но всегда устремляется к чему-то еще.

Поэтому, когда до меня дошли слухи о великом учителе Баал-Шем-Тове[50] и о том, что он принимает учеников, я решил присоединиться к ним и покинул родной Буск. К отчаянию матери, я в одиночку направился в Мендзыбоже – около двухсот миль на восток. В первый же день я встретил мальчика чуть постарше, который с той же целью покинул Глинно и шел уже третий день. Этот Лейбек, молодожен, у которого еще только начали пробиваться усы, напуганный собственным браком, убедил жену и ее родителей, что прежде, чем он начнет зарабатывать деньги, ему следует прикоснуться к подлинной святости и насытиться ею на будущее. Лейбек происходил из уважаемого рода глинненских раввинов, и то, что он прибился к хасидам, стало для его родных серьезным ударом. За ним дважды приезжал отец, умолял вернуться домой.

Вскоре мы сделались неразлучны. Спали под одним одеялом и делились каждым куском хлеба. Мне нравилось разговаривать с Лейбеком, он был мальчиком очень восприимчивым и мыслил иначе, чем остальные. Ночью мы переносили наши дискуссии под грязное одеяло и там обсуждали великие тайны.

Именно Лейбек, будучи человеком женатым, просветил меня насчет отношений между женщиной и мужчиной, что в то время показалось мне не менее захватывающим, чем проблема цимцум[51].

Дом был большой, деревянный, приземистый. Мы, тощие мальчишки, спали вповалку на кровати, занимавшей всю комнату, прижавшись друг к другу, под одеялами, в которых нередко обнаруживались вши; искусанные ноги мы потом мазали кашицей из листьев мяты. Ели мало: хлеб, оливковое масло, немного репы. Иногда женщины приносили нам какие-нибудь лакомства – например, изюм, но мальчиков было так много, что каждому доставалось всего несколько штучек, ровно столько, чтобы не забыть, каков он на вкус. Зато мы много читали – в сущности, постоянно, поэтому глаза у нас вечно были красными, как у кроликов, – по ним нас можно было легко узнать. А вечером, когда у Бешта находилась для нас толика священного времени, мы слушали его самого и его беседы с другими цадиками. Именно тогда меня заинтересовали проблемы, которые отец не умел убедительно разъяснить. Как может существовать мир, если Бог повсюду? Если Бог – это всё во всём, то как могут существовать вещи, которые не являются Богом? Как Бог мог создать мир из ничего?

Известно, что в каждом поколении есть тридцать шесть святых мужей и посредством их Бог поддерживает существование мира. Вне всяких сомнений, Баал-Шем-Тов был одним из них. Хотя большинство святых остаются неузнанными и живут бедными трактирщиками или сапожниками, Бешт являлся личностью столь выдающейся, что скрыть это было никак невозможно. В этом человеке напрочь отсутствовала гордыня, но где бы он ни появлялся, все робели, что крайне его тяготило. Мы видели, что он несет свою святость словно тяжелое бремя. Бешт ничем не напоминал моего отца, вечно раздосадованного или разгневанного. Бешт весь переливался разными оттенками. То принимал обличье старого мудреца, говорил, прикрыв глаза, то вдруг на него что-то находило – и он дурачился вместе с нами, шутил и смешил. Он всегда готов был сделать что-нибудь неожиданное, ошарашить. Этим Бешт располагал к себе и уже не отпускал. Он был для нас центром мира.

Здесь никого не привлекал мертвый и выхолощенный раввинизм, тут все были солидарны, и в этом смысле моему отцу у Бешта понравилось бы. Зоар читали ежедневно и с большим волнением, среди старейшин было немало каббалистов с затуманенным взором, постоянно обсуждавших между собой божественные секреты – так, словно речь шла о хозяйстве: сколько у кого кур, хватит ли сена на зиму…

Однажды такой каббалист спросил Бешта, считает ли он, что мир является эманацией Бога, и тот радостно согласился: «О да, весь мир – Бог». Все удовлетворенно закивали. «А как насчет зла?» – хитро и ехидно поинтересовался тот. «И зло – Бог», – спокойно ответил жизнерадостный Бешт, но теперь среди присутствующих пронесся ропот, и тут же раздались голоса других ученых цадиков и всяких святых мужей. А дискуссии тут всегда проходили бурно: спорщики швыряли стулья, разражались плачем, кричали, рвали на себе волосы. Я много раз оказывался свидетелем обсуждения этой проблемы. У меня самого все вскипало внутри: ведь как же так? Всё то, что мы видим: как с этим быть? В какую рубрику вписать голод и телесные язвы, резню животных, гибель детей от эпидемий? Мне всегда казалось, что, если продолжать думать в подобном духе, непременно придешь к выводу, что Богу на всех нас наплевать.

Достаточно было кому-нибудь бросить, что зло плохо не само по себе, а лишь представляется таковым человеку, как начинался скандал, и вот уже из разбитого кувшина лилась вода, впитываясь в опилки на полу, кто-то в гневе выбегал на улицу, кого-то приходилось удерживать, потому что он кидался на окружающих с кулаками. Такой силой обладает произнесенное слово.

Поэтому Бешт твердил нам: «Тайна зла – единственная, которую Бог велит нам не принимать на веру, но размышлять над ней». И я размышлял целыми днями и ночами – потому что иногда мое тело, по-прежнему требовавшее пищи и терзаемое голодом, не давало уснуть. Я подумал, что, может, Бог осознал свою ошибку, понял, что ждет от человека невозможного – безгрешности. Итак, у Бога был выбор: он мог карать за грехи, карать неустанно и превратиться в вечного управляющего, вроде тех, что лупят крестьян по спине, когда они недостаточно усердно трудятся на господских полях. Или мог быть Богом бесконечно мудрым, готовым принять человеческую греховность, оставить место для человеческой слабости. Бог сказал себе: человек не может быть одновременно свободен и полностью мне подчинен. У меня не может быть безгрешного создания, являющегося при этом человеком. Лучше грешное человечество, чем мир без людей.

О да, мы все с этим соглашались. Худосочные мальчишки в драных лапсердаках, с вечно торчащими из слишком коротких рукавов руками сидели по одну сторону стола. По другую – учителя.

Я провел с Бештом и его праведниками несколько месяцев и, несмотря на нищету и холод, чувствовал, что лишь теперь моя душа догоняет мое тело – выросшее, возмужавшее. Ноги покрылись волосами, грудь тоже, живот окреп. А теперь и душа спешила вслед за телом и крепла. Вдобавок мне казалось, что у меня развивается новый орган чувств, о существовании которого я прежде не подозревал.

Есть люди, обладающие чувством потустороннего, как другие – обостренным обонянием, слухом или вкусом. Они ощущают едва заметные процессы в огромном и сложном теле мира. Более того, у некоторых из них это внутреннее видение настолько обострено, что они могут видеть, где упала искра, видят ее свечение в самом неожиданном месте. Чем хуже место, тем отчаяннее сверкает искра, тем сильнее пламенеет, а свет ее более горяч и чист.

Но есть и те, кто лишен этого чутья, поэтому им приходится доверять остальным пяти органам чувств: к этим ощущениям они и сводят весь мир. Подобно тому, как слепорожденный не знает, чтó такое свет, а глухой – чтó такое музыка, как лишенный обоняния не понимает, чтó такое запах цветов, так и они не разумеют эти мистические души и принимают одаренных ими людей за сумасшедших, бесноватых, которые все это выдумали невесть зачем.

В тот год ученики Бешта (да будет благословенно его имя) страдали от загадочной болезни, о которой сам он говорил с печалью и тревогой, а я не знал, что он имеет в виду.

Однажды во время молитвы один из старших мальчиков расплакался, и его никак не удавалось успокоить. Мальчика привели к праведнику, и там несчастный, рыдая, признался, что, читая «Шма, Исраэль»[52], вообразил Христа и к нему обратил эти слова. Когда он рассказывал, все, кто слышал эти ужасные слова, затыкали уши и закрывали глаза, чтобы не позволить своим органам чувств соприкоснуться с подобным кощунством. Бешт лишь печально покачал головой, а потом объяснил это очень просто, настолько, что все испытали огромное облегчение: мальчик каждый день проходил мимо христианской часовенки и там видел Христа. А когда человек долго на что-либо смотрит или часто сталкивается с какой-либо картиной, она проникает в глаза и разум, въедается в них, словно щелочь. А поскольку человеческий разум нуждается в святости, то ищет ее повсюду, точно растущее в пещере растение, тянущееся к любому, даже самому тусклому, свету. Отличное объяснение.

У нас с Лейбеком была тайная страсть: мы вслушивались в само звучание слов, в шорох молитв, доносящийся из-за перегородки, и настраивали свои уши на те слова, которые, сливаясь в одно при быстром произнесении, смешивали друг с другом свои смыслы. И чем более странным оказывался результат наших игр, тем больше мы радовались.

В Мендзыбоже все, подобно нам, были нацелены на слова, поэтому и само местечко казалось каким-то нескладным, случайным и сиюминутным, как будто при соприкосновении со словом материя поджимала хвост и смущенно съеживалась: грязная, разъезженная телегами дорога, казалось, вела в никуда, а маленькие хибарки по ее сторонам и бейт-мидраш – единственный дом, имевший широкое деревянное крыльцо из прогнившего и почерневшего дерева, которое мы ковыряли пальцами, – напоминали сон. Могу сказать, что точно так же мы расковыривали слова, заглядывая через получившиеся дырки в их бездонное нутро. Мое первое озарение касалось сходства двух слов.

А именно: чтобы создать мир, Богу пришлось сделать шаг назад внутри самого себя, высвободить в своем теле немного места – пространство для мира. Из этого пространства Бог исчез. Слово «исчезнуть» происходит от корня «элем», а место исчезновения называется «олам» – «мир». Так что в самом имени мира заключена история исчезновения Бога. Мир мог возникнуть лишь потому, что Бог оставил его. Сначала было нечто, а потом оно исчезло. Это и есть мир. Мир есть отсутствие.

Ris 90.Krag hebrajski

О КАРАВАНЕ И КАК Я НАШЕЛ РЕБ МОРДКЕ

Когда я вернулся, меня, чтобы удержать дома, женили на шестнадцатилетней Лии, мудрой, доверчивой и понимающей девушке. Это не слишком помогло: я стал работать у Элиши Шора и под этим предлогом отправился в торговую поездку в Прагу и Брно.

И здесь встретил Мордехая бен-Элиаша Маргалита, которого все называли реб Мордке – да будет благословенно имя этого доброго человека. Он стал для меня вторым Бештом, но при этом был единственным на свете, поскольку принадлежал только мне; вероятно, реб Мордке испытывал подобные чувства и воспринимал меня как своего ученика. Не знаю, чтó меня в нем так привлекало – видимо, правы те, кто утверждает, будто души узнают друг друга моментально и начинают непостижимым образом тянуться друг к другу. По правде говоря, я бросил Шоров и, позабыв о семье, которую покинул на Подолье, решил остаться с реб Мордке.

Он был учеником знаменитого мудреца Йонатана Эйбешюца[53], а тот, в свою очередь, являлся наследником древнейшего учения.

Поначалу я находил его теории запутанными. Мне казалось, что он пребывает в некоем перманентном воодушевлении, не позволяющем сделать глубокий вдох, словно реб Мордке опасался дышать земным воздухом; лишь пройдя сквозь курительную трубку, тот мог служить хоть какой-то опорой в жизни.

Однако разум мудреца непостижим. В нашем путешествии я полностью положился на него; реб Мордке всегда знал, когда следует отправляться в путь и какую дорогу выбрать, чтобы нам выпала удача – подвезли добрые люди или накормили какие-нибудь паломники. На первый взгляд предложения казались абсурдными, но, послушавшись реб Мордке, мы всегда оказывались в выигрыше.

По ночам мы вместе учились, а днем я работал. Не один рассвет я встретил за книгами, а глаза воспалились от постоянного напряжения. Тексты, которые давал мне читать Мордехай, были столь невероятны, что мой до той поры практический ум молодого человека с Подолья брыкался, точно конь, который раньше ходил на мельнице по кругу, а теперь из него решили сделать скакуна.

«Сын мой, отчего ты отвергаешь то, чего еще не испробовал?» – спросил Мордехай, когда я уже действительно был полон решимости вернуться в Буск и начать заботиться о своей семье.

И я сказал себе очень мудрые, как мне тогда казалось, слова: он прав. Здесь я не проиграю, здесь я могу только выиграть. Так что стану терпеливо ждать, пока не найду для себя что-то хорошее.

И я сдался, снял небольшую комнату за деревянной перегородкой и жил скромно, первую половину дня проводя на службе в конторе, а вечера и ночи посвящая учебе.

Реб Мордке научил меня методам перестановок и комбинаций букв, а также мистике чисел и другим «путям Сефер Йецира»[54]. По каждому из этих путей он заставлял идти в течение двух недель, пока данная форма не запечатлевалась в моем сердце. Так он вел меня четыре месяца, а потом внезапно велел мне «всё стереть».

В тот вечер Мордехай обильно набил мою трубку травами и прочитал древнюю молитву – никто уже не знает чью, – которая вскоре стала моим собственным голосом. Звучала она так:

Моя душа

не позволит заключить себя в тюрьму,

в клетку из железа или клетку из воздуха.

Моя душа желает быть подобной небесному кораблю,

который вырвется за границы тела.

И никакие стены не в силах ее удержать:

ни возведенные руками человеческими,

ни стены любезности,

ни стены воспитания

или приличий.

Не подхватят ее шумные речи,

не остановят границы царств,

она равнодушна к высокому происхождению.

Душа пролетает над всем этим

легче легкого,

она выше того, что заключено в словах,

и вне того, что в слова не умещается.

Она – за пределами блаженства и за пределами страха.

Она превосходит и то, что прекрасно и возвышенно,

и то, что мерзко и ужасно.

Помоги мне, милостивый Господь, и сделай так, чтобы жизнь не ранила меня.

Дай мне умение говорить, дай мне язык и слова,

и тогда я скажу правду

о Тебе.

МОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ПОДОЛЬЕ И СТРАННОЕ ВИДЕНИЕ

Спустя некоторое время я вернулся на Подолье, где после скоропостижной смерти отца был назначен раввином Буска. Лия приняла меня, и я отвечал ей огромной нежностью. Она сумела устроить нам вполне благополучное и спокойное существование. Мой маленький сын Арон рос и мужал. Занятый работой и семьей, я гнал прочь тревожный дух путешествий и всяческую каббалу. Община была большой и делилась на «наших» и «тех», так что мне, молодому и неопытному раввину, хватало забот и обязанностей.

Однако однажды зимней ночью я не мог уснуть и чувствовал себя очень странно. Я испытывал пронзительное ощущение, будто все вокруг меня ненастоящее, все искусственное, как если бы умелый художник нарисовал мир на холстах и развесил вокруг. Или, другими словами, словно все вокруг вымышлено и каким-то образом обрело иллюзорную форму.

Ранее, во время занятий с реб Мордке, это мучительное и пугающее чувство уже появлялось несколько раз, но сейчас оно было настолько острым, что я испугался, как дитя. Я почувствовал себя так, будто меня внезапно лишили свободы и бросили в душную темницу.

Весь дрожа, я встал, подбросил дров в печь, положил на стол книги, которые мне дал реб Мордке, и, вспомнив, чему он меня учил, принялся соединять буквы и медитировать над ними, используя философский метод моего учителя. Я думал, что это займет мой разум и развеет тревогу. Так я провел время до утра, а потом занялся повседневными делами. На следующую ночь все повторилось, и я просидел до трех часов утра. Лию тревожило мое состояние, она тоже вставала, осторожно высвободившись из сонных объятий сынишки, и смотрела через плечо, чтó я делаю. Всякий раз я видел на ее лице неодобрение, но это не могло меня остановить. Лия была очень набожна, не признавала каббалу и с подозрением относилась к саббатианским ритуалам.

В эту странную третью ночь я уже устал настолько, что после полуночи немного вздремнул с пером в руке и бумагой на коленях. Очнувшись, увидел, что свеча гаснет, и встал, чтобы взять новую. Однако обнаружил, что в комнате по-прежнему светло, хотя свеча потухла! Тогда я с изумлением осознал, что это я свечусь, от меня исходит наполняющее комнату сияние. Я сказал вслух самому себе: «Не верю», но свет не гас. Поэтому я спросил: «Как такое возможно?» – однако ответа, конечно же, не получил. Еще я ударил себя по лицу и ущипнул за щеку, но ничего не изменилось. Я просидел до утра, уронив руки, усталый, с пустой головой, – и светился! Наконец на рассвете свет померк, а потом исчез вовсе.

И в ту ночь я увидел мир совсем другим, чем прежде, – освещенным пепельным солнцем, маленьким, бедным, ущербным. Тьма зарождалась в каждом уголке и каждом закоулке. Этот мир был охвачен войнами и эпидемиями, в нем выходили из берегов реки и содрогалась земля. Всякий человек казался таким хрупким существом, что напоминал крошечную ресничку на веке, пыльцу на цветке. Тогда я понял, что человеческая жизнь состоит из страданий, что это и есть субстанция мира. Все кричало от боли. А потом еще я увидел будущее: мир менялся, леса исчезали, на их месте вырастали города, происходили другие непонятные для меня вещи, однако и там надежды не было и совершались такие события, которые я вообще не в силах был уразуметь, потому что они превосходили мою способность к пониманию. Это настолько подавило меня, что я с грохотом рухнул на пол и – по крайней мере, так мне показалось – тогда увидел, чтó есть спасение. Тут в комнату вбежала моя жена и стала звать на помощь.

О НАШЕМ С МОРДЕХАЕМ ПУТЕШЕСТВИИ В СМИРНУ, ОБЪЯСНЕНИЕМ КОТОРОМУ СЛУЖИТ СОН О «КОЗЬИХ ОРЕШКАХ»

Мой учитель Мордехай будто знал обо всем. Через несколько дней он внезапно появился в Буске, так как ему приснился странный сон. Будто бы перед львовской синагогой он видит библейского Иакова, раздающего людям «козьи орешки». Большинство возмущается или разражается громким смехом, однако тот, кто принимает сей дар и почтительно его глотает, начинает светиться изнутри подобно фонарику. Поэтому в своем сне Мордехай также протягивал руку за «козьими орешками».

Когда, обрадовавшись его приезду, я стал рассказывать реб Мордке о своих приключениях со светом, он слушал меня внимательно, и в его глазах я увидел гордость и нежность. «Ты еще только в самом начале пути. Пройди ты по нему дальше – узнал бы, что этот окружающий тебя мир уже подходит к концу, именно поэтому ты видишь его так, словно он ненастоящий, и улавливаешь не внешний свет, мнимый и обманчивый, а внутренний, подлинный, порожденный рассыпанными повсюду божественными искрами, которые предстоит собрать Мессии».

Мордехай счел, что я – избранный, которому суждено исполнить особую миссию.

«Мессия грядет, – сказал он, наклонившись ко мне, так что его губы коснулись моего уха. – Он в Смирне».

Тогда я не понял, чтó имеет в виду реб Мордке, но знал, что Шабтай, да будет благословенно его имя, родился в Смирне, поэтому подумал о нем, хотя он давно умер. Мордехай предложил вместе отправиться на юг, совмещая торговые дела с познанием истины.

Во Львове армянский купец Григорий Никорович вел дела с турками – в основном возил из Турции ремни, но торговал также коврами и килимами, турецким бальзамом и холодным оружием. Сам он поселился в Стамбуле, откуда вел дела, и время от времени его караваны с ценными товарами отправлялись на север и затем возвращались обратно на юг. К ним мог присоединиться любой, не только христианин, – были бы только добрая воля да сумма, достаточная, чтобы заплатить за проводника и вооруженную стражу. Можно взять из Польши товар – воск, жир или мед, иногда янтарь, хотя он расходился не так хорошо, как раньше; еще требовались деньги на еду, а на месте имело смысл вложить вырученную сумму в новый товар, чтобы хоть что-то на всем этом путешествии заработать.

Я занял небольшую сумму, Мордехай добавил из своих сбережений. Таким образом, у нас появился небольшой капитал, и, очень довольные, мы двинулись в путь. Это было весной 1749 года.

Мордехай бен-Элиаш Маргалит – реб Мордке – был тогда уже зрелым мужчиной. Бесконечно терпеливый, он никогда не торопился, и я не знаю никого, кто проявлял бы столько доброты и снисходительности по отношению к окружающему миру. Я часто служил ему глазами для чтения, потому что сам он уже не мог разобрать мелкие буквы. Мордехай внимательно слушал, а памятью он обладал столь феноменальной, что умел повторить все без единой ошибки. Реб Мордке по-прежнему был в хорошей форме и довольно силен физически – порой я больше жаловался на тяготы пути, чем он. К каравану присоединялись все кому не лень, кто надеялся благополучно добраться до Турции, а затем обратно домой, – армяне и поляки, валахи и турки, возвращающиеся из Польши, зачастую даже немецкие евреи. Потом, по дороге, они расходились каждый в свою сторону, а их место занимали другие.

Путь вел из Львова в Черновцы, затем по берегу Прута в Яссы и, наконец, в Бухарест, где предстояла более продолжительная остановка. Там мы решили отделиться от каравана и с той поры медленно продвигались туда, куда направлял нас Бог.

Во время стоянок реб Мордке добавлял в курительный табак комочек опиума, отчего наши мысли возносились высоко и устремлялись далеко и все казалось полным сокровенного смысла, глубоких значений. Я замирал, слегка приподняв руки, и, преисполнившись восторга, стоял так часами. Любое движение головы открывало великие тайны. Каждая травинка была элементом сокрытой системы смыслов, неотъемлемой частью необъятности мира, выстроенного разумно и гармонично, мира, в котором самое малое связано с великим.

Днем мы кружили по городским улочкам – вверх-вниз, поднимались по ступеням, рассматривали выставленные прямо на улице товары. Внимательно наблюдали за девушками и юношами, однако не ради собственного удовольствия, а потому, что были сватами, соединяющими молодых. Например, в Никополе мы говорили, что в Русе имеется юноша, благородный и образованный, зовут его – предположим – Шломо, и родители ищут ему жену, милую и с приданым. А в Крайове – что в Бухаресте есть девушка, симпатичная и добрая, приданое, правда, невелико, но такая красавица, что глазам больно, Сарра, дочь Абрама, торговца скотом. Так мы перетаскивали эти вести с места на место, словно муравьи, сооружающие муравейник, листья и палочки. Если все складывалось удачно, нас приглашали на свадьбу, и мы, сваты, получали некоторую сумму, за вычетом того, что проели и пропили. В микву мы всегда погружались семьдесят два раза – столько, сколько букв в имени Бога. Потом можно было позволить себе свежевыжатый гранатовый сок, шашлык из баранины и хорошее вино. Мы планировали развернуть дело, которое обеспечило бы благополучную жизнь нашим родным, а нам позволило бы посвятить себя изучению священных книг.

Спали мы в конюшнях, с лошадьми, – на земле, на соломе, а когда повеяло теплым и ароматным воздухом юга – на берегах рек, под деревьями, в молчаливом обществе вьючных животных, крепко сжимая полы лапсердаков, куда зашили все свои ценности. Со временем сладковатый запах грязной воды, ила и гниющей рыбы даже стал казаться приятным – по мере того, как Мордехай говорил о нем, пытаясь убедить меня, что именно так на самом деле пахнет мир. По вечерам мы разговаривали вполголоса, так созвучно, что стоило одному начать – другой уже понимал, чтó он собирается сказать. Когда реб Мордке заговорил о Шабтае и сложных путях, которыми придет к нам спасение, я рассказал ему о Беште, веря, что можно объединить мудрость этих двоих, однако почти сразу выяснилось, что нельзя. И прежде, чем мне пришлось сделать выбор, мы долго обсуждали по ночам доводы за и против. Я сказал, что Бешт полагал, будто в Шабтае есть искра святости, но ее быстро перехватил Самаэль, таким образом подхватив и Шабтая. Реб Мордке замахал руками, словно пытаясь отогнать от себя эти страшные слова. И я поведал ему то, что слыхал однажды в доме Бешта: однажды Шабтай пришел и попросил его исправить, так как чувствовал себя ужасным и недостойным грешником. Исправление, то есть тиккун, заключалось в том, что праведник соединялся с душой грешника – шаг за шагом, посредством всех трех ипостасей души: сперва нефеш праведника – животная душа соединялась с нефешем грешника; затем, когда это удавалось, руах – чувства и воля праведника соединялись с руахом грешника; и, наконец, нешама праведника – божественный аспект, который мы носим в себе, – соединялась с нешамой грешника. И когда все это произошло, Бешт ощутил, сколько греховности и тьмы было в человеке по имени Шабтай, и оттолкнул его от себя, и тот упал на самое дно Шеола[55].

Реб Мордке эта история не понравилась. «Ничего твой Бешт не понял. Самое главное – в Исаие», – сказал он, а я кивал, потому что тоже знал знаменитую строку из Книги Исаии 53:9 о том, что Мессии назначили гроб со злодеями. Что Мессия должен происходить из низов, быть грешным и смертным. И еще одно определение немедленно приходило реб Мордке на ум, из 60-го тиккуна в Тиккуней ха-Зоар[56]: «Мессия будет хорош внутри, но дурно будет его платье». Он пояснил, что эти слова относятся к Шабтаю Цви, который под давлением султана отказался от еврейской религии и обратился в ислам. Так, покуривая трубку, наблюдая за людьми и дискутируя, мы добрались до Смирны, и там жаркими смирненскими ночами я впитывал это странное, сокровенное знание – что молитва и медитация сами по себе не могут спасти мир, хоть многие и пытались. Задача Мессии ужасна, Мессия – это скот на заклание. Он должен войти в самую сердцевину царства оболочек, во тьму, и высвободить из нее священные искры. Мессия должен спуститься в бездну всего зла и уничтожить его изнутри. Он должен войти туда как свой, грешник, не вызывающий подозрений у сил зла, и обратиться в порох, который взорвет крепость изнутри.

Я был тогда молод и хотя понимал, что на свете есть страдания и боль, поскольку вдоволь на них нагляделся, но все же доверчиво полагал, будто мир добр и человечен. Меня радовали прохладные, свежие утра и предстоящие нам дела. Радовала пестрота базаров, на которых мы продавали свой убогий товар. Радовала красота женщин, их огромные черные глаза и подведенные веки, радовала хрупкость мальчиков, их стройные, подвижные тела – да, от всего этого у меня кружилась голова. Меня радовали финики, разложенные на просушку, их сладость, трогательные морщинки бирюзы, радужные горы специй на базаре.

«Не обманывайтесь этой позолотой, соскребите ее ногтем, посмотрите, чтó под ней», – говорил реб Мордке и тащил меня в грязные дворы, где показывал совершенно иной мир. Изъеденные язвами хворые старухи, просящие милостыню у входа на базар; мужчины-проститутки, изнуренные гашишем и больные; бедные, кое-как сколоченные мазанки в предместьях городов; стаи паршивых собак, роющихся в мусоре среди тел своих умерших от голода собратьев. Это был мир бездумной жестокости и зла, в котором все стремилось к гибели, распаду и смерти.

«Мир вовсе не создан добрым Богом, – сказал мне реб Мордке однажды, когда счел, что я уже достаточно повидал. – Бог создал все это случайно и ушел. Это великая загадка. Мессия придет незаметно, когда мир погрузится в глубочайший мрак и чудовищную нищету, в зло и страдания. С ним будут обращаться как с преступником – так предсказано пророками».

В тот вечер на краю огромной мусорной свалки недалеко от города реб Мордке достал из своей сумки рукопись, переплетенную в грубое сукно, чтобы не привлекать внимания, чтобы никто не догадался, не соблазнился. Я знал, чтó это за книга, но Мордехай никогда не предлагал мне почитать ее вместе, а я не смел его об этом просить, хоть и умирал от любопытства. Я подумал, что придет время и он сам меня позовет. Так и случилось. Я ощущал важность этого момента: меня пробрала дрожь и волосы встали дыбом, когда вместе с книгой я вступил в круг света. Я принялся взволнованно читать вслух.

Это был трактат Ва-Аво ха-Йом эль ха-Аин «И пришел я ныне к источнику», написанный Эйбешюцем, наставником моего реб Мордке. И тогда я почувствовал, что стал следующим звеном в длинной цепочке посвященных, которая тянется от поколения к поколению, а начинается где-то до Шабтая, до Абулафии[57], до Шимона бар Иохая[58], до… во мраке времен, и что эта цепочка, хоть порой скрывается под слоем грязи, хоть поросла травой и покрыта щебнем войн, все же продолжается и устремлена в будущее.

Входя в комнату, чужестранец вынужден склонить голову, поэтому первое, что бросается в глаза, – не лицо, а одежда. На нем грязное светлое пальто, какие в Польше не носят, на ногах – забрызганные грязью белые чулки и сандалии. С плеча свисает расшитая цветными нитками кожаная сумка. При появлении гостя разговоры стихают, и лишь когда он поднимает голову и свет ламп касается его лица, в комнате раздается возглас:

– Нахман! Да это ведь наш Нахман!

Это не всем понятно, поэтому слышится шепот:

– Какой Нахман, что за Нахман? Откуда? Раввин из Буска?

Его ведут прямо к Элише, где сидят старшие – раввин Хирш из Лянцкороны, раввин Моше из Подгайцев, великий каббалист, а также Залман Добрушка из Проссница, после чего дверь закрывается.

Женщины начинают суетиться. Хая с помощницами приносит водку, горячий борщ и хлеб с гусиным смальцем. Ее младшая сестра готовит таз с водой, чтобы путник мог умыться. Только Хае разрешается входить к мужчинам. Теперь она наблюдает, как Нахман тщательно моет руки. Она видит невысокого, худого мужчину, привычно сутулящегося, с нежным лицом и опущенными вниз уголками словно бы вечно печальных глаз. У него длинные шелковистые каштановые волосы и рыжевато-русая борода. Удлиненное лицо еще молодо, хотя от глаз разбегаются лучики морщинок – Нахман вечно щурится. Свет ламп окрашивает его щеки в оранжевый и красный цвет. Уже садясь за стол, Нахман снимает сандалии, которые совершенно не подходят для этого времени года и подольской грязи. Теперь Хая рассматривает его большие костлявые ноги в светлых грязных носках. Думает, что эти ступни, на которых еще лежит македонская и валашская пыль, шагали из Салоников, Смирны и Стамбула, чтобы принести сюда добрые вести. А может, дурные. Как к этому относиться – непонятно.

Она украдкой бросает взгляд на отца, Элишу Шора: что он скажет. Но тот отвернулся к стене и слегка раскачивается взад-вперед. Новости, которые привез Нахман, слишком важны, и старики сообща решают, что Нахман должен рассказать о них всем.

Хая поглядывает на отца. Ей не хватает матери – та умерла в прошлом году. Старик Шор хотел жениться, но Хая не позволила и никогда не позволит. Ни к чему ей мачеха. На коленях она держит маленькую дочку. Хая положила ногу на ногу: получилась как будто лошадка для малышки. Из-под складок юбок виднеются красивые красные сапожки до середины икры. Их блестящие носы, непонятно, то ли заостренные, то ли закругленные, привлекают внимание.

Сначала Нахман вручает Шору письма от реб Мордке и Иссахара, и Шор долго, в молчании, их читает. Все ждут, пока он закончит. Воздух сгущается, словно тяжелеет.

– И всё вас убеждает, что он – это он? – спустя бесконечно долгое время спрашивает Нахмана Элиша Шор.

Нахман говорит, что да. От усталости и выпитой водки кружится голова. Он чувствует на себе взгляд Хаи, липкий, влажный, совсем как собачий язык.

– Дайте ему отдохнуть, – говорит старик Шор. Он встает и дружески похлопывает Нахмана по плечу.

Другие тоже подходят и касаются плеча или спины гостя. Эти прикосновения, эти руки образуют круг. На мгновение они закрываются от окружающего мира, и внутри словно бы что-то возникает: ощущается некое присутствие, нечто странное. Они стоят так, склонившись к внутренней части круга, опустив головы, почти соприкасаясь ими. Затем один первым делает шаг назад – это Элиша; и все расходятся, радостные, раскрасневшиеся; наконец кто-то дает Нахману высокие сапоги с голенищами из овчины – согреть ноги.

Шум и бормотание постепенно стихают, Нахман долго выжидает, понимая, что сейчас всё внимание сосредоточено на нем. Он начинает с глубокого вздоха, после которого воцаряется полная тишина. Воздух, который он втягивает и тут же выпускает из легких обратно, вне всяких сомнений, принадлежит другому миру: дыхание Нахмана поднимается, словно тесто для халы, золотится, приобретает запах миндаля, переливается в лучах теплого южного солнца, несет аромат широко разлившейся реки – это воздух Никополя, валашского города в далеком краю, а река – Дунай, на берегу которого лежит Никополь. Дунай настолько широк, что в туманные дни иногда не виден другой берег. Над городом возвышается крепость с двадцатью шестью башнями и двумя воротами. Замок охраняет стража, а ее командир живет на верхнем этаже тюрьмы, где держат должников и воров. Ночью стражники бьют в барабан и кричат: «Аллаху акбар!» Почва здесь каменистая, летом все высыхает, но в тени домов растут инжир и шелковица, а на холмах – виноград. Сам город расположен на южном берегу реки: три тысячи красивых домов, крытых черепицей или гонтом. Больше всего в городе турецких районов, чуть меньше – еврейских и христианских. На никопольском базаре всегда многолюдно: аж тысяча красивых лавок. Рядом основательные постройки с мастерскими. Особенно много портных, которые славятся тем, что умеют сшить любое платье, любой кафтан или рубаху, хотя лучше всего у них выходит одежда наподобие черкесской. А сколько разных народов на базаре! Валахи, турки, молдаване и болгары, евреи и армяне, иногда можно даже встретить купцов из Гданьска.

Толпа переливается всеми цветами радуги, болтает на разных языках, раскладывает на продажу необычные товары: ароматные пряности, яркие коврики, турецкие лакомства – от наслаждения можно упасть в обморок, сушеные финики и изюм всех сортов, плетеные кожаные туфли, красиво раскрашенные и расшитые серебряными нитями.

– Многие наши держат там лавки или посредников, а некоторые из нас сами отлично знакомы с этим благословенным местом. – Нахман выпрямляется на стуле и смотрит на старика Шора, но лицо у Элиши непроницаемое, он и бровью не ведет.

Нахман снова глубоко вздыхает и какое-то время молчит, подогревая таким образом нетерпение, и свое, и чужое. Такое ощущение, что все торопят его взглядами, словно говорят: «Давай уже, давай», знают, что настоящая история впереди.

Сперва Нахман рассказывает о невесте. Говоря о ней – Хане, дочери великого Товы, – он невольно делает несколько плавных движений рукой, очень нежных, отчего слова приобретают бархатистость. Глаза старика Шора на мгновение сощуриваются – вроде как в довольной улыбке: именно таким образом следует рассказывать о невестах. Слушатели удовлетворенно кивают. Красота, нежность и рассудительность невест – надежда всего народа. А когда Нахман называет имя отца Ханы, в комнате раздается причмокивание, поэтому он снова делает паузу, чтобы дать публике время насладиться процессом. Тем, как собираются элементы мира, как он выстраивается заново. Тиккун начался.

Свадьба состоялась в Никополе несколько месяцев назад, в июне. О Хане мы уже знаем. Отец невесты – Иегуда Това ха-Леви, мудрец, великий хахам[59], чьи труды известны даже здесь, в Рогатине, и Элиша Шор хранит их в своем шкафу; он как раз недавно изучал эти книги. Хана – единственная дочь Товы, сыновей у него много.

Чем заслужил ее этот Яков Лейбович, до сих пор непонятно. Что это за человек, о котором с такой страстью рассказывает Нахман? И почему именно о нем? Яков Лейбович, из Королёвки? Да нет, из Черновцов. Наш или не наш? А как же, должно быть, наш, раз Нахман о нем говорит. Здешний он – кто-то вспоминает, что знал его отца: не внук ли это Енты, которая сейчас умирает в этом доме? Теперь все смотрят на Израиля из Королёвки и его жену Соблу, но те, еще не уверенные в том, что последует дальше, молчат. Собла сильно краснеет.

– Иегуда Лейб из Черновцов – отец этого Якова, – говорит Элиша Шор.

– Он был раввином в Черновцах, – вспоминает Моше из Подгайцев.

– Уж прямо сразу и раввин… – язвительно замечает Ерухим, который торгует с Шорами. – В иешиве детей писать учил. Бухбиндер, так его называли.

– Он брат Моисея Меира Каменкера, – серьезно сообщает Шор, и тогда на мгновение воцаряется тишина, поскольку этот Каменкер успел сделаться героем: возил запрещенные священные книги немецким братьям-саббатианцам, за что на него наложили проклятие.

Ага, теперь они вспоминают. И начинают наперебой рассказывать, что этот Иегуда в свое время был арендатором в Бережанке и Черновцах, служил у помещика, собирал с крестьян подать. И будто бы однажды те Иегуду побили. А когда он донес хозяину, тот приказал крестьян проучить, в результате один умер, и Бухбиндеру пришлось бежать, потому что жить спокойно ему бы уже не дали. Да и евреи были настроены враждебно, поскольку он, не скрываясь, читал труды Натана из Газы[60]. Странный был человек, порывистый. Кто-то вспоминает, как после проклятия, наложенного на его брата, раввины нажали на Лейба, и в конце концов он бросил службу и уехал в Валахию, в Черновцы, где под турками жилось поспокойнее.

– Вечно их к туркам тянуло, уж так они казаков боялись, – добавляет Малка, сестра Шора.

Нахман понимает, что отец Якова им не по душе. Чем больше сведений о нем открывается, тем хуже для репутации сына. Поэтому он оставляет Каменкера в покое.

Вот всегда так: пророк не может быть из своих, непременно надо, чтобы он в каком-то смысле был чужаком. Чтобы прибыл из чужих краев, появился ни с того ни с сего и вид имел странный, необычный. Чтобы его окружала тайна, хотя бы такая, как у гоев, – что родился от девственницы. Чтобы иначе ходил, иначе говорил. В идеале – чтобы происходил из мест, которые невозможно себе вообразить, из тех, откуда родом экзотические слова, невиданные блюда, немыслимые запахи – мирра, апельсинов…

Но и это не всё. Одновременно пророк должен быть и своим: идеально, если в нем есть капля нашей крови, пусть это будет дальний родственник того, кого мы, возможно, знали, но успели позабыть, как он выглядит. Бог никогда не говорит через соседа, через того, с кем мы ругаемся по поводу колодца, или того, чья жена искушает нас своими прелестями.

Нахман ждет, пока они умолкнут.

– Я, Нахман из Буска, был на этой свадьбе шафером. Вторым был реб Мордке из Львова.

В головах собравшихся, в этой узкой комнате с низким потолком, рождается мысль, которая вселяет оптимизм. Все связаны со всеми. Мир – лишь многократно воспроизведенная комната в доме Шоров, в верхней части Рогатина, у самой площади. В неплотно зашторенные окна и щелястые, грубо сколоченные двери льется свет звезд, так что и звезды – добрые друзья: какой-нибудь предок или дальний родственник наверняка был с ними на короткой ноге. Скажите слово в рогатинской комнате – и оно в мгновение ока разнесется по свету: разными тропами и трактами, по путям торговых караванов, при помощи посыльных, которые без устали перемещаются из одного края в другой, носят письма и пересказывают слухи. Подобно Нахману бен-Леви из Буска.

Нахман уже знает, чтó надо сказать: он расписывает платье невесты, красоту ее брата-близнеца Хаима – они похожи словно две капли воды. Описывает блюда, которые подали на стол, музыкантов и их экзотические инструменты, каких не встретишь тут, на севере. Описывает созревающий на деревьях инжир, каменный дом, построенный так, чтобы окна смотрели на великую реку Дунай, виноградники, на которых уже завязались плоды – вскоре они будут напоминать соски кормящей Лилит.

Жених Яков Лейбович – судя по описаниям Нахмана – высок и хорошо сложен; одет по-турецки, выглядит как паша. Его уже сейчас называют «мудрец Яков», хотя ему еще и тридцати не исполнилось. Учился в Смирне у Иссахара из Подгайцев (в этом месте снова раздаются восхищенные причмокивания). Несмотря на свой юный возраст, успел сколотить приличное состояние на торговле шелком и драгоценными камнями. Его будущей жене четырнадцать. Прекрасная пара. Во время свадебной церемонии стих ветер.

– И тогда… – говорит Нахман и снова делает паузу, хотя ему самому не терпится продолжить свой рассказ, – тогда тесть Якова зашел под хупу и что-то сказал ему на ухо. Но даже если бы все умолкли, если бы птицы перестали петь, а собаки – лаять, если бы телеги остановились, никто бы не услышал той тайны, которую Това сообщил Якову. Ибо это была «раза де-мехеманута», тайна нашей веры, но мало кто дорос до того, чтобы ее воспринять. Тайна эта столь грандиозна, что, говорят, тело содрогается, когда ее узнаешь. Ее можно прошептать на ухо только самому близкому человеку, причем в темной комнате, чтобы никто не догадался ни по движениям губ, ни по изменившемуся от удивления лицу. Эту тайну шепчут на ухо лишь избранным, давшим зарок никогда никому ее не выдавать, под угрозой проклятия – болезни или внезапной смерти.

– Как можно заключить эту великую тайну в одну фразу? – предупреждает Нахман возможный вопрос. – Это утверждение или, напротив, отрицание? А может, вопрос?

Как бы то ни было, каждый узнавший эту тайну обретет покой и уверенность в себе. Отныне самое сложное будет казаться простым. Может, это какая-то уловка, они всегда ближе к истине – фразы-пробки, затыкающие голову, закрывающие ее для размышлений и открывающие для истины. Может, тайна – это заклятие, десяток слогов, на первый взгляд ничего не значащих, или последовательность чисел, гематрическая[61] гармония, когда числовые значения букв открывают совершенно иной смысл.

– За этой тайной много лет назад из Польши в Турцию посылали Хаима Малаха[62], – говорит Шор.

– Но привез ли он ее? – сомневается Ерухим.

По комнате проносится ропот. Нахман рассказывает красивую историю, но людям трудно поверить, что все это касается их земляка. Святой? Прямо здесь? А что у него за имя? Яков Лейбович – похоже на самого обычного кошерного мясника, да вон меховщика рогатинского так зовут.

Поздно вечером, когда все расходятся, Шор берет Нахмана под руку, и они выходят на улицу, останавливаются перед магазином.

– Нам нельзя здесь оставаться, – говорит старик, указывая на грязную рогатинскую площадь и темные тучи, несущиеся так низко, что, кажется, можно услышать, как они рвутся, цепляясь за колокольню. – Нам не разрешают покупать землю, не дают осесть навсегда. Гоняют туда-сюда, в каждом поколении происходит какая-нибудь катастрофа, гезера[63]. Кто мы и что нас ждет?

Они расходятся на несколько шагов, и в темноте слышно, как ударяют о доски забора струйки мочи.

Нахман видит домик из трухлявых досок, словно прижатый стрехой к земле, с крошечными окнами, а за ним маячат другие, такие же покосившиеся, притулившиеся друг к другу, точно ячейки в сотах. Он знает, что здесь множество ходов, коридоров, укромных уголков и закоулков, где стоят мешки с неразобранными дровами. Дворы, огороженные невысокими заборами, на которых днем греются на солнце глиняные горшки. Переходы в другие дворики, крохотные – едва можно развернуться, с тремя дверями, ведущими в разные дома. И чердаки, соединяющие эти дома поверху, а в них – множество голубей, которые отмеряют время слоями экскрементов, – живые часы. В огородиках размером с разложенный на земле лапсердак с трудом завязывается капуста, морковь из последних сил цепляется за грядку. Жалко места на цветы, можно позволить себе разве что мальву, что тянется вверх; сейчас, в октябре, ее стебли будто подпирают дом. Вдоль улиц, у забора, расползается помойка, где роются кошки и одичавшие собаки. Она тянется через все местечко, через фруктовые сады и межи до самой реки, где женщины старательно отстирывают грязное белье всего местного населения.

– Нам нужен кто-нибудь, кто будет во всем нас поддерживать, станет опорой. Не раввин, не мудрец, не богатый человек, не солдат. Нам нужен тот, кто силен, но выглядит слабым, тот, кто не знает страха. Он выведет нас отсюда, – говорит Элиша Шор, поправляя полы тяжелого шерстяного пальто. – Ты такого знаешь?

– Куда? Куда нам идти? – спрашивает Нахман. – В Землю Израиля?

Элиша поворачивается и подходит к нему. На мгновение Нахман ощущает его запах: от старика Шора пахнет плохо просушенным табаком.

– В мир. – Элиша Шор делает такой жест, точно описывает некую область над ними, над крышами Рогатина.

Уже войдя в дом, старик говорит:

– Приведи его сюда, Нахман. Этого Якова.

Смирна знает, что грешна, лукава, лжива. На узких улочках торгуют днем и ночью; всегда кто-то готов продать, всегда кто-то готов купить. Товары переходят из рук в руки, ладонь тянется за монетами, которые исчезают в глубоких карманах пальто, в складках широких брюк. Мешочки, кошельки, коробки, сумки, повсюду звон монет, все надеются, что сделка принесет прибыль. На ступенях мечетей сидят так называемые сарафы, на коленях они держат небольшие столики с выемкой сбоку, чтобы ссыпать пересчитанные монеты. Рядом стоят мешки с серебром и золотом, а также – всевозможной валютой, на которую клиент желает обменять свой капитал. У менял, похоже, имеются любые деньги, какие только существуют на свете, эти люди на память знают курсы обмена; ни мудрые книги, ни самые точные карты – ничто не описывает мир лучше, чем выгравированные на медных, серебряных и золотых монетах профили правителей, чем их имена. Именно отсюда, с этих плоских поверхностей они и владычествуют, сурово, словно языческие боги, взирая на своих подданных.

Улицы образуют замысловатый клубок, в котором легко заблудиться рассеянному прохожему. Здесь находятся лавки и магазины тех, кто побогаче, а склады тянутся в глубь зданий и перетекают в квартиры, где торговцы держат свои семьи и самые ценные товары. Улочки часто крытые, отчего город напоминает настоящий лабиринт, и приезжим случается вдоволь поплутать, прежде чем они доберутся до знакомых мест. Тут почти ничего не растет; где не живут или не молятся – там сухая и каменистая земля покрыта мусором, гниющими объедками, в которых роются, устраивая драку из-за каждого куска, собаки и птицы.

В Смирне огромное количество польских евреев, прибывших сюда: кто просить милостыню – там, откуда они приехали, нищета, – кто по торговым делам, помельче, на пару золотых монет, и покрупнее – когда требуются сундуки или мешки. Они ходят туда-сюда, расспрашивают, занимаются коммерцией и вовсе не собираются возвращаться домой. Смирненские евреи смотрят на них с чувством превосходства, языка их не знают, общаются на древнееврейском (кто умеет) или по-турецки. Польских евреев можно узнать по более теплой одежде, грязной, обтерханной, нередко случайной, – ясно, что они полмира объехали. Сейчас волосы у них всклокочены, платье расстегнуто – слишком жарко.

Некоторые из богатых подольских купцов держат в Смирне своих представителей – те торгуют, ссуживают деньги, выдают гарантии и вообще в отсутствие хозяев присматривают за делами.

Многие из них, большинство, – последователи Шабтая Цви. Они этого вовсе не скрывают и открыто славят Мессию: здесь, в Турции, преследований опасаться не приходится, ведь султан терпим к другим религиям, если не проповедовать их чересчур рьяно. Эти евреи, в общем, прижились тут, сделались чуть похожи на турок, ведут себя свободно; другие, менее самоуверенные, по-прежнему носят еврейскую одежду, но среди подольской домотканости нет-нет да и мелькнет что-нибудь чужеземное, пестрое – какая-нибудь расшитая сумка, подстриженная по моде борода, турецкие туфли из мягкой кожи. Так вера проявляется во внешнем облике. Но также известно, что многие из тех, кто выглядит как самый что ни на есть настоящий еврей, также одержимы идеями саббатианства.

С ними со всеми и общаются Нахман и реб Мордке, потому что с ними легче договориться – они схожим образом воспринимают этот огромный красочный мир. Недавно встретили Нуссена, который тоже приехал с Подолья и чувствует себя в Смирне лучше, чем ее уроженцы.

Одноглазый Нуссен, сын львовского шорника Арона, скупает крашеную кожу, мягкую, нежную, с тиснением. Кожу эту он пакует в тюки и организует отправку на север. Часть оставляет в Бухаресте, Видине и Джурджу, часть отсылает дальше, в Польшу. Во Львов привозят ровно столько, сколько нужно для успешной работы мастерской его сыновей, которые изготавливают кожаные обложки для книг, портмоне и кошельки. Нуссен подвижный и нервный, говорит быстро, на нескольких языках сразу. В те редкие моменты, когда он улыбается, можно увидеть ровные, белоснежные зубы – запоминающаяся картина, потому что лицо его тогда становится красивым. Нуссен всех здесь знает. Ловко лавирует между прилавками, по узким улочкам, так, чтобы не столкнуться с тележкой или ослом. Его единственная слабость – женщины. Он не может устоять ни перед одной и из-за этого вечно попадает в неприятности, да и денег на обратный путь скопить не удается.

Благодаря Нуссену реб Мордке и Нахман попадают к Иссахару из Подгайцев; Нуссен ведет их, гордый, что лично знаком с мудрецом.

Школа Иссахара – двухэтажное здание в турецком квартале, узкое и высокое. Посреди прохладного дворика растет апельсиновое дерево, дальше – сад со старыми оливами, в тени которых любят отдыхать бездомные псы. Все желтые, словно произошли из одного рода, от одной собачьей Евы. Их гоняют, швыряют камни. Сонные собаки неохотно и вяло выходят из тени, глядя на людей как на вечный крест, который им приходится нести.

Внутри прохладно и темновато. Иссахар сердечно приветствует реб Мордке, подбородок у него дрожит от волнения: двое чуть сгорбленных стариков, положив руки друг другу на плечи, делают круг, словно исполняют танец белых облаков, которые, притворяясь бородами, висят на их губах. Они топчутся, похожие друг на друга, хотя Иссахар худосочнее и бледнее – видно, редко бывает на солнце.

Гостям выделяют спальню, в самый раз на двоих. Слава реб Мордке осеняет и Нахмана: здесь к нему относятся серьезно и почтительно. Наконец-то можно выспаться в чистой и удобной постели.

Внизу спят ученики – на земле, вповалку, почти как у Бешта в Мендзыбоже. Кухня во дворе. Воду в больших кувшинах приносят из еврейского колодца во втором дворе.

В комнате для учебы всегда шум и гам, будто это какой-нибудь базар, только торгуют тут особым товаром. И никогда не ясно, кто учитель, а кто ученик. Учиться следует у молодых, неопытных и не испорченных книгами – так советует реб Мордке. Иссахар идет еще дальше: хотя он остается столпом этого священного места и всё вращается вокруг него, тем не менее этот бейт-мидраш – центр, его устройство сродни улью или муравейнику, и если здесь есть царица, то, вероятно, имя ей – Мудрость. Юношам предоставляется здесь немалая свобода. Они вправе и даже обязаны задавать вопросы; вопросы не бывают глупыми, над каждым стоит задуматься.

Здесь обсуждают то же, что и во Львове или в Люблине, меняются лишь обстоятельства и обстановка – все происходит не в сырой задымленной халупе, не в школьной комнате, где пол посыпан опилками и пахнет сосной, а под открытым небом, на горячих камнях. Вечером голоса беседующих заглушают цикады, так что приходится говорить громче, чтобы звучало ясно и было понято.

Иссахар учит, что есть три пути, ведущих человека к духовности. Первый – общий и самый простой. Им идут, например, мусульманские аскеты. Они используют любое ухищрение, чтобы удалить из своей души все природные формы, то есть любые образы земного мира. Ибо те мешают развиваться формам подлинно духовным: когда духовная форма возникает в душе, ее следует изолировать и мысленно укреплять, пока она не разрастется и не заполнит всю душу целиком, – тогда человек сможет пророчествовать. Например, они без конца, вновь и вновь повторяют имя Аллах, Аллах, Аллах, пока это слово не овладеет всем их умом и не произойдет так называемое «гашение».

Второй путь носит философский характер и имеет сладостный для нашего разума аромат. Он заключается в том, что ученик получает знания в какой-либо одной области, например математике, затем в других и, наконец, приходит к теологии. Предмет, который он изучил и которым овладел его человеческий разум, властвует над ним, а ему кажется, что он достиг мастерства во всех сферах. Он начинает понимать всякого рода сложные взаимосвязи и убежден, что это результат расширения и углубления его человеческих знаний. Не зная, что просто буквы, подхваченные его мыслью и воображением, воздействуют на него таким образом, что их движение упорядочивает его разум и открывает дверь к невыразимой духовности.

Третий путь заключается в каббалистической перестановке, произнесении, подсчете букв – и ведет к подлинной духовности. Этот путь лучше других, он также доставляет огромное наслаждение, потому что благодаря ему человек приближается к самой сути творения и познает, кто такой Бог.

Однако успокоиться после подобных разговоров непросто, и после того, как Нахман выкурит с реб Мордке последнюю трубку и начинает засыпать, у него перед глазами возникают странные образы, в которых являются то ульи, полные светящихся пчел, то какие-то темные фигуры, из которых выходят другие силуэты. Иллюзии. Он не может уснуть, к тому же бессонницу усугубляет небывалая жара, к которой им, жителям севера, трудно привыкнуть. Нахман частенько сидит по ночам один на краю мусорной свалки и смотрит в звездное небо. Первостепенная для любого адепта задача – понять, что Бог, кем бы он ни являлся, не имеет ничего общего с человеком и остается таким далеким, что недоступен человеческим чувствам. Как и его намерения. Люди никогда не узнают, чтó Бог замыслил.

Ris 72. Bog_kadr

Еще находясь в пути, они слыхали о Якове от путешественников: мол, есть такой ученик у Иссахара, пользуется известностью среди евреев, хотя не очень понятно почему. Из-за его прозорливости и странного, нарушающего все человеческие правила поведения? А может, в силу необычной для молодого человека мудрости? Якобы сам он себя считает простаком и так велит себя называть: аморей, простой человек. Говорят, он в самом деле большой чудак. Яков рассказывал, как пятнадцатилетним мальчиком, еще в Румынии, пришел как ни в чем не бывало на постоялый двор, где взимали пошлину с товаров, сел за стол, приказав подать вино и еду, вытащил какие-то бумаги, потом велел принести товары, которые следует обложить пошлиной, скрупулезно их переписал, а деньги забрал себе. Его бы бросили в тюрьму, не вступись какая-то богатая дама; благодаря ее протекции происшествие сочли юношеской проказой и сурово наказывать не стали.

Слушая все это, собравшиеся одобрительно усмехаются и похлопывают друг друга по спине. Реб Мордке тоже доволен, а Нахман находит такое поведение неприличным и, честно говоря, удивлен, что не только реб Мордке, но и все остальные довольно хихикают.

– Почему тебя это так восхищает? – сердито спрашивает Нахман.

Реб Мордке перестает смеяться и смотрит исподлобья.

– А ты подумай, чтó в этом есть хорошего, – говорит он и спокойно тянется за трубкой.

Нахман убежден, что Яков обманул людей и забрал деньги, на которые не имел никаких прав.

– Почему ты на стороне тех? – спрашивает его реб Мордке.

– Потому что мне тоже приходится платить подушный налог, хотя я ничего плохого не совершил. Так что мне жаль тех людей, у которых отняли то, что им принадлежало. Ведь когда явился настоящий сборщик пошлины, им пришлось заплатить еще раз.

– А за что они должны платить, ты подумал?

– Как это? – Нахмана удивляют слова учителя. – Как это «за что платить»?

Он теряет дар речи: это же очевидно.

– Ты платишь за то, что ты еврей, живешь благодаря хозяйской, королевской милости. Платишь налоги, но, если с тобой поступят несправедливо, ни хозяин, ни король не вступятся. Где-нибудь записано, что твоя жизнь тоже чего-то стоит? Что каждый твой год и месяц имеют цену и каждый день можно пересчитать на золото? – возражает реб Мордке, невозмутимо и тщательно набивая трубку.

Нахман задумывается даже глубже, чем во время богословских споров. Как получилось, что одни платят, а другие взимают? Откуда у некоторых людей столько земли, что вовек не объедешь, а другие арендуют у них участок, за который платят так дорого, что не хватает на хлеб?

– Они получили ее от отцов и матерей, – говорит Нахман без особой уверенности, когда назавтра они возвращаются к этому разговору. И уже догадывается, к чему клонит реб Мордке.

– А отцы от кого? – спрашивает старик.

– Тоже от отцов?.. – начинает Нахман, но не заканчивает свою корявую фразу, поскольку уже сообразил, как функционирует весь этот мыслительный механизм, и продолжает, словно беседует сам с собой: – Или выслужились перед королем – и он дал им землю. Или они купили эти земли и теперь передают в наследство потомкам…

Порывистый одноглазый Нуссен прерывает его:

– Но мне кажется, что землю не следует ни покупать, ни продавать. Так же как воду и воздух. Огнем же не торгуют. Это то, что дано нам Богом, не каждому по отдельности, а всем вместе. Как небо и солнце. Разве солнце кому-нибудь принадлежит, разве звезды – чьи-то?

– Нет, потому что они бесполезны. То, что приносит человеку пользу, непременно становится чьей-то собственностью… – пытается спорить Нахман.

– Как это солнце бесполезно?! – восклицает Ерухим. – Если бы только жадные руки смогли до него дотянуться, они бы немедленно разрезали его на части, упрятали подальше, а потом выгодно продали.

– И землю делят, точно труп животного, присваивают, охраняют и сторожат, – бормочет себе под нос реб Мордке, но все больше сосредотачивается на процессе курения, и все знают, что он вот-вот уплывет в свой ласковый транс, где неведомы такие слова, как «пóдать».

Тема податей вызывает в слушателях живой отклик, и Нахману приходится сделать паузу, потому что они начинают переговариваться.

Предупреждают друг друга, что не следует вести дела с «теми» евреями, потому что это ничем хорошим не кончится. Вот, например, случай с раввином Исааком Бабадом из Бродов, который растратил деньги общины… И как тут платить подати? Они слишком высоки и взимаются за все подряд, получается, что вообще нет смысла чем-либо заниматься. Лучше лечь и спать круглые сутки или смотреть, как облака плывут по небу, слушать птичьи трели. У христианских купцов таких проблем нет, у них подати человеческие; и армянам намного легче, потому что они христиане. Поэтому поляки и русины считают армян своими, как полагают собравшиеся в доме Шора, напрасно. Ум армянина непостижим и коварен. Он даже еврея облапошит. Армянам все идут навстречу, потому что поддаются их обаянию, хотя на самом деле те хитры и скользки, как змеи. И еврейским общинам приходится платить все больше и больше, уже и Синод в долги влез, потому что платил подушную подать еще и за тех евреев, которые сами за себя заплатить не могут. Так что правят самые богатые, у кого есть деньги, а после них – сыновья и внуки. Дочерей выдают замуж за родственников, чтобы капитал оставался в семье.

Можно ли не платить подати? Выскользнуть из этого колеса? Ведь если ты хочешь быть честным и соблюдать законы, то эти законы моментально обернутся против тебя. Вот в Каменце приняли решение изгнать евреев – в один день. Теперь им разрешено селиться не ближе чем в шести милях от города. Как с этим быть?

– Только дом покрасили, – говорит жена Ерухима, торговца водкой, – а вокруг такой огород был…

Женщина плачет, больше горюя об утраченной петрушке и кочанах капусты, которые в этом году уродились на славу. Петрушка – толщиной с большой палец крупного мужчины. Капуста крепкая, с головку младенца. Даже собрать не позволили. Сравнение с головкой младенца загадочным образом заставляет и других женщин разразиться рыданиями, так что они наливают себе водки – по чуть-чуть – и немного успокаиваются, хотя все еще всхлипывают, а затем возвращаются к работе – ощипыванию гусей и штопке; женские руки к безделью не приучены.

Нахман вздыхает, и это заставляет взволнованную братию умолкнуть. Теперь предстоит самый главный рассказ – все это чувствуют. И замирают, словно ждут откровения.

Нехитрые дела Нахмана и реб Мордке в Смирне идут не особенно хорошо. Слишком много времени отнимает общение с Богом; время они вкладывают в вопросы, в размышления; словом, сплошные расходы. А поскольку каждый ответ порождает новые вопросы, дела хромают, так как расходы все увеличиваются. В счетах – вечный дефицит, в графе «должен» – больше, чем в графе «имеется». О да, если бы вопросами можно было торговать, они с реб Мордке нажили бы целое состояние.

Иногда молодежь посылает Нахмана, чтобы он кого-нибудь переспорил. В этом ему нет равных, любого на лопатки положит. Впрочем, многие любящие подискутировать евреи и греки подзадоривают молодежь и вовлекают Нахмана в споры. Это своего рода уличная дуэль: соперники садятся друг напротив друга, вокруг собираются зеваки. Зачинщик предлагает тему, да, в сущности, предмет спора не имеет значения – фокус в том, чтобы привести аргументы, которые лишат оппонента возможности возразить и заставят сдаться. Проигравший в этом состязании либо платит, либо ставит еду и вино. Из этого рождается новый спор, и так до бесконечности. Нахман всегда выигрывает, поэтому они не голодают.

– Однажды днем, когда Нуссен и остальные искали кого-нибудь, кто бы со мной поспорил, я остался на улице – предпочел понаблюдать за точильщиками ножей, продавцами фруктов и свежевыжатого гранатового сока, уличными музыкантами и прочим толпившимся тут народом. Было очень жарко, так что я присел в тени, рядом с ослами. И в какой-то момент заметил мужчину, выходящего из толпы и направляющегося к дому, где жил Яков. Потребовалось несколько мгновений, несколько ударов сердца, чтобы понять, кого я вижу, хотя человек почти сразу показался мне знакомым. Я смотрел на него снизу, поскольку сидел на корточках, а он шел к двери Якова, одетый во фланелевый лапсердак, такой же, какой у меня, еще с Подолья. Я видел его профиль, редкую щетину на щеках, веснушчатую кожу и рыжие волосы… Вдруг он повернулся ко мне, и я узнал его. Это был я сам! – Нахман умолкает и слышит изумленные, полные недоверия крики:

– Как это?! Что это значит?!

– Это плохой знак.

– Это был знак смерти, Нахман.

Проигнорировав эти боязливые реплики, он продолжает:

– Было жарко, раскаленный воздух, казалось, ощетинился лезвиями ножей. Я почувствовал слабость, сердце словно повисло на тонкой нити. Я хотел встать, но ноги меня не держали. Чувствуя, что умираю, я сумел только прижаться к ослу, который, помню, смотрел на меня удивленно: откуда вдруг такой прилив нежности?

Какой-то ребенок начинает громко смеяться, но мать журит его, и он замолкает.

– Я видел этого человека в виде тени. Послеполуденный свет слепил глаза. Человек остановился надо мной, находившимся в полуобморочном состоянии, и наклонился, чтобы коснуться моего пылающего лба. В мгновение ока я обрел ясность ума и вскочил… А он – тот я – исчез.

Слушатели облегченно вздыхают, отовсюду слышатся бормотание и шепот. Хорошая история, публике нравится.

Но Нахман сочиняет. На самом деле он упал в обморок на глазах у ослов и никто не пришел ему на помощь. Потом его забрали товарищи. И только вечером, когда Нахман лежал в темной, прохладной и тихой комнате без окон, появился Яков. Остановился на пороге, оперся рукой о косяк и, наклонившись вперед, заглянул внутрь – Нахман видел только его силуэт, темную фигуру в дверном проеме на фоне лестницы. Чтобы войти, Якову пришлось склонить голову. Он колебался, прежде чем сделать шаг, которому – тогда он об этом еще не знал – суждено было изменить всю его жизнь. Наконец Яков принял решение и вошел к ним – лежащему в жару Нахману и сидящему у его постели реб Мордке. Длинные до плеч волнистые волосы прикрыты феской. На пышной темной бороде заиграл свет, зажег ее на мгновение рубиновыми отблесками. Яков напоминал мальчика-переростка.

Когда потом выздоровевший Нахман вышел на улицы Смирны и шагал мимо сотен спешивших по своим делам людей, он не мог отделаться от мысли, что, возможно, среди них находится Мессия, никем не узнанный. И что самое ужасное – он, Мессия, тоже этого не осознает.

Услышав это, реб Мордке долго качал головой и наконец сказал:

– Ты, Нахман, очень тонкий инструмент. Чувствительный, нежный. Ты бы и сам мог быть пророком этого Мессии, как Натан из Газы был пророком Шабтая Цви, да будет благословенно его имя.

И после долгой паузы – реб Мордке был занят тем, что измельчал кусочек опиума и смешивал его с табаком, – загадочно добавил:

– Всякое место имеет два обличья, всякое место двойственно. Возвышенное является также и низменным. Благословенное – омерзительным. В величайшей тьме присутствует искра могущественнейшего света, и, наоборот, там, где царит вездесущий свет, семя тьмы сокрыто в ядрышке света. Мессия – наш двойник, наша более совершенная версия: такими мы были бы, если бы не наше падение.

Внезапно – когда собравшиеся в рогатинской комнате люди разговаривают, перебивая друг друга, а Нахман решает промочить горло вином – раздаются удары по крыше и стенам; поднимаются крики, суматоха. Через разбитое стекло в комнату влетает камень, опрокидывает подсвечник; огонь начинает жадно лизать рассыпанные по полу опилки. Какая-то пожилая женщина бросается тушить пламя своими тяжелыми юбками. Другие с воплями выбегают на улицу, в темноте слышатся сердитые мужские возгласы, однако град камней уже прекратился. Спустя долгое время, когда гости возвращаются, раскрасневшиеся от возбуждения и гнева, позади дома снова раздаются крики, наконец в главной комнате, где только что танцевали, появляются взволнованные мужчины. Среди них двое братьев Шоров – Шломо и Исаак, будущий жених, и Мошек Абрамович из Лянцкороны, зять Хаи, мужчина статный и крепкий, они держат под руки тощего парнишку, яростно лягающегося и плюющегося.

– Хаскель! – восклицает Хая и подходит ближе, наклоняется, чтобы заглянуть ему в лицо, но тот, весь в соплях и злых слезах, отворачивается, чтобы не встречаться с ней взглядом. – Кто с тобой был? Как ты мог?

– Чертово семя, предатели, раскольники! – кричит он, наконец Мошек отвешивает такую оплеуху, что Хаскель, пошатнувшись, падает на колени.

– Не бей его! – кричит Хая.

Они отпускают парня, тот с трудом поднимается и ищет выход. На светлой льняной рубашке появляются пятна крови, которая капает из разбитого носа.

Тогда к нему подходит старший из братьев, Натан Шор, и спокойно говорит:

– Хаскель, скажи Арону, чтоб не смел больше такое устраивать. Мы не хотим крови, но Рогатин – наш.

Хаскель убегает, спотыкаясь о полы собственного лапсердака. У ворот его взгляд падает на спокойно стоящего человека с ужасным, искаженным лицом, и при виде этой фигуры мальчик начинает скулить от страха:

– Голем. Голем…

Добрушка из Моравии потрясен, он прижимает к себе жену. Сетует, что тут сплошные дикари, что у них в Моравии люди сидят по домам и занимаются своими делами и никто ни во что не вмешивается. Это ж надо было такое придумать – камни кидать!

Недовольный Натан жестом велит «голему» вернуться в сарай, где тот живет. Теперь придется его куда-нибудь сплавить, а то Хаскель их выдаст.

Беглец – так называют этого крестьянина с обмороженным лицом и красными руками. Огромный, безмолвный, черты лица смазаны из-за шрамов, оставшихся после обморожения. Большие красные руки напоминают клубни, шершавые и опухшие. Они вызывают чувство уважения. Беглец силен, как зубр, и абсолютно безобиден. Спит в коровнике, в пристройке, там теплая стена, потому что она примыкает к дому. Трудолюбивый и смышленый, работу выполняет старательно и с крестьянской смекалкой, медленно, но верно. Удивительна эта его привязанность к Шорам: что ему евреи, которых он, будучи крестьянином, вероятно, презирает и ненавидит? Они – причина многих его крестьянских несчастий: арендуют хозяйское добро, собирают налоги, спаивают крестьян в корчме, а едва почувствуют себя немного свободнее, начинают вести себя как рабовладельцы.

Но этот голем не выказывает гнева. Возможно, у него что-то с головой: вместе с лицом и руками отморозил себе часть разума, поэтому настолько медлителен – словно от вечного холода.

Шоры обнаружили его в снегу зимой, в морозы, возвращаясь домой с ярмарки. И только потому, что Элише понадобилось справить нужду. Там был еще один беглец, такой же, в рыжеватой крестьянской сермяге, в набитых соломой сапогах, с мешком, в котором остались только крошки хлеба и носки, но он умер. Снег успел прикрыть инородные для леса тела, и Шор был уверен, что это мертвые животные. Труп второго мужчины они оставили там, где нашли.

Оттаивал беглец долго. Медленно приходил в себя, день за днем, словно и душу тоже отморозил, и она теперь отогревалась, подобно телу. Раны не заживали, гноились, кожа сходила клочьями. Хая промывала ему лицо, поэтому знает беглеца лучше других. Знает его крупное красивое тело. Он спал в комнате всю зиму, до апреля, а Шоры раздумывали, что с ним делать. Надо бы сообщить властям, тогда беглеца заберут и сурово накажут. Шоры разочарованы тем, что он ничего не говорит, а раз не говорит, значит, у него нет ни своей истории, ни языка – он как бездомный, лишен родины. Элиша проникся к беглецу какой-то необъяснимой симпатией, а вслед за ним и Хая. Сыновья упрекали отца: зачем держать в доме того, кто столько ест, да еще чужака – шпион в улье, шмель среди пчел. Если дойдет до властей, будут большие неприятности.

Шор решил ничего никому не говорить, а если кто спросит – скажут, что это родственник из Моравии, ненормальный, поэтому молчит. А польза от него такая, что он хоть никуда и не выходит, зато умеет починить телегу, колесо смастерить, огород вскопать, зерно обмолотить, если надо, стены побелить; работает за кормежку и ничего не требует.

Шор иногда наблюдает за ним, за его бесхитростными движениями, за тем, как он трудится – ловко, быстро, механически. В глаза беглецу старается не смотреть; боится того, что мог бы там увидеть. И Хая однажды сказала ему, что видела голема плачущим.

Шломо, сын, отругал отца за жалость и за то, что он приютил беглеца.

– А вдруг это убийца? – спросил он взволнованно, почти закричал.

– Мы не знаем, кто он, – ответил Шор. – А вдруг посыльный?

– Но он же гой, – отрезал Шломо.

Да, он прав – гой. Держать в доме такого беглеца – опасно и противозаконно. Узнает какой-нибудь недоброжелатель – и неприятностей не оберешься. Но крестьянин никак не реагирует на пантомиму, цель которой – объяснить ему, что надо уходить. Не обращая внимания на Шора и всех прочих, он поворачивается и идет туда, где ему устроили ночлег, – на конюшню.

Шор считает, что быть евреем плохо, что еврею жить тяжко, но быть крестьянином – хуже не придумаешь. Нет, наверное, судьбы горше. Ниже их, пожалуй, только всякие гады. Ведь даже о коровах и лошадях, а уж тем более о собаках хозяин заботится лучше, чем о крестьянине или еврее.

Нахман пьян. Ему хватило нескольких рюмок – давно не пил, да и устал с дороги, так что ядреная местная водка валит с ног. Он хочет выйти на улицу, бредет по лабиринту коридоров, ищет выход во двор. Ладони нащупывают шершавые деревянные стены и наконец обнаруживают дверную ручку. Нахман открывает дверь и видит маленькую комнатку, в которой умещается только кровать. У изножья этой кровати – куча пальто и шуб. Из комнаты выходит какой-то человек с бледным усталым лицом, смотрит на Нахмана враждебно и подозрительно. Они минуют друг друга в дверях, и человек исчезает. Наверное, лекарь. Нахман покачивается, касается рукой деревянной стены, у него отрыжка – выпитым и гусиным салом. Здесь горит только маленькая масляная лампа – крохотное пламя, которое нужно подкрутить, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Когда глаза Нахмана привыкают к темноте, он видит в постели очень старую женщину в сбившемся набок чепце. Мгновение не может понять, кто это. Похоже на шутку – умирающая старушка в доме, где играют свадьбу. Подбородок женщины приподнят, она тяжело дышит. Лежит на высоких подушках, маленькие высохшие кулачки стискивают вышитое льняное покрывало.

Бабушка Янкеля Лейбовича, Якова? Нахмана охватывает ужас, но одновременно его трогает вид этой странной старухи; рукой он нащупывает позади себя дверь, ищет скобу. Ждет какого-то знака, но старуха, видимо, без сознания – она не двигается, под ресницами блестит, отражая свет, полоска белка. Пьяному Нахману кажется, что женщина его зовет, и, пытаясь сдержать страх и отвращение, он присаживается у постели на корточки. Ничего не происходит. Вблизи старуха выглядит лучше, как будто спит. Только теперь Нахман понимает, насколько он устал. Напряжение спадает, голова опускается на грудь, веки тяжелеют. Приходится несколько раз встряхнуться, чтобы не уснуть, и он было встает, чтобы уйти, но при мысли о толпе гостей с их любопытными взглядами и бесчисленными вопросами ему делается противно и страшно. Поэтому, уверенный, что сюда никто не войдет, Нахман ложится возле кровати, сворачивается на коврике из овечьей шерсти клубочком, как пес. Он едва жив, силы совершенно оставляют его. «Только на минутку», – говорит себе Нахман. Закрывает глаза, и под веками возникает лицо Хаи – ее заинтригованный, восхищенный взгляд. Нахману делается приятно. Он чувствует запах влажных половиц, вонь тряпок, грязной одежды и вездесущего дыма, который переносит его в детство: да, он дома.

Если бы Ента умела, она бы рассмеялась. Она видит спящего мужчину немного сверху и уж точно делает это с закрытыми глазами. Ее новый взгляд повисает над спящим, и, как ни странно, Енте видны его мысли.

В голове спящего она видит другого мужчину. И видит, что, как и сама Ента, спящий его любит. Для нее этот мужчина – ребенок, крохотный, только родившийся, еще покрытый темным пушком, как все младенцы, слишком рано вырвавшиеся на свет.

Когда он должен был родиться, вокруг дома кружили ведьмы, но не могли войти внутрь, потому что Ента стояла на страже. Она сторожила вместе с собакой, отцом которой был настоящий волк, из тех одиночек, что ищут добычу в курятниках. Звали собаку Вильга. Поэтому во время рождения ребенка младшего сына Енты Вильга бегала вокруг дома, весь день и всю ночь, лапы уже едва держали ее, но благодаря этому ведьмы и сама Лилит не сумели пробраться внутрь.

Лилит, если кто не знает, была первой женой Адама, а поскольку она не хотела быть Адаму послушной и лежать под ним, как велел Бог, бежала к Красному морю. Там она покраснела, как будто с нее содрали кожу. Чтобы заставить ее вернуться, Бог послал в погоню трех грозных ангелов по имени Сенон, Сансеной и Сомангелоф. Они напали на Лилит в ее убежище, терзали и угрожали утопить. Но она не пожелала возвращаться. Да если бы и захотела, не смогла бы – Адам не принял бы ее, ибо, согласно Торе, женщина, которая уже спала с другим, не может вернуться к своему мужу. А кто был любовником Лилит? Сам Самаэль.

Поэтому Богу пришлось создать для Адама вторую, более послушную женщину. Она была кроткой, но довольно глупой. Съела, несчастная, запретный плод, который и стал причиной падения. Таким образом, закон вступил в силу – в виде наказания.

Но Лилит и все подобные ей существа принадлежат миру до грехопадения, поэтому человеческие законы на них не распространяются, они не связаны человеческими обычаями и человеческими порядками, не обладают человеческой совестью и сердцем, не проливают человеческих слез. Для Лилит не существует понятия греха. Это иной мир. Человеческому взору он может показаться странным, как если бы был нарисован тонкими линиями, потому что все там более лучезарно и эфемерно, а относящиеся к нему существа способны проникать сквозь стены и предметы, а также сквозь друг друга – между ними нет таких различий, как здесь, между людьми, которые замкнуты в себе, словно в железной банке. Там – все иначе. И человек от животного отличается не так сильно, только внешне: там мы с животными можем разговаривать – безмолвно, они понимают нас, а мы их. То же и с ангелами – там их можно увидеть. Они летают по небу, как птицы, иногда, подобно аистам, опускаются на крыши домов – дома там тоже есть.

Нахман просыпается, голова у него кружится от увиденных картин. Он нетвердо стоит на ногах и смотрит на Енту; немного поколебавшись, касается ее щеки – та едва теплая. Его вдруг охватывает страх. Старуха видела его мысли, наблюдала его сон.

Енту будит скрипнувшая дверь, она снова оказывается внутри себя. Где она была? Ента рассеянна, ей кажется, что она не сумеет вернуться на прочный деревянный пол этого мира. И хорошо. Здесь лучше – времена смешиваются и накладываются друг на друга. Как можно было поверить, что время течет? Время течет… Смешно. Теперь становится очевидно, что время кружится, точно юбки в танце. Точно вырезанный из липы и запущенный на столе волчок, привлекающий к себе детские взгляды.

Она видит этих детей с раскрасневшимися от тепла щеками, приоткрытыми ртами, сопливыми носами. Вот маленький Моше, рядом с ним Цифке, которая скоро умрет от коклюша, а это Янкеле, Яков и его старший брат Исаак. Маленький Янкеле не может удержаться, бьет по волчку, тот спотыкается, как пьяный, и падает. Старший брат сердито поворачивается к нему, Цифке начинает плакать. Тут появляется их отец, Лейб Бухбиндер, разгневанный тем, что его отвлекли от работы, хватает Янкеле за ухо и почти поднимает в воздух. Потом наставляет на него указательный палец и шипит сквозь зубы, что рано или поздно Яков получит за все свои художества; в довершение всего мальчика запирают в кладовке. На мгновение наступает тишина, затем Яков за деревянной дверью начинает кричать и кричит так долго, что становится невозможно это слушать и чем-либо заниматься, поэтому Лейб, побагровев от ярости, вытаскивает малыша и несколько раз бьет по лицу, так сильно, что у ребенка идет носом кровь. Лишь тогда отец ослабляет хватку и позволяет мальчику убежать на улицу.

К ночи ребенок не возвращается, начинаются поиски. Сначала ищут женщины, потом к ним присоединяются мужчины, и вскоре уже все родные и соседи ходят по деревне и расспрашивают, не видел ли кто Якова. Добираются даже до христианских хибар и там тоже спрашивают, но маленького мальчика с разбитым носом никто не видел. Деревня называется Королёвка. Если смотреть сверху, она напоминает трехлучевую звезду. Здесь родился Яков, вон там, на окраине, в доме, где до сих пор живет брат его отца, Яакев. Иегуда Лейб Бухбиндер с семьей приехали сюда из Черновцов на бар-мицву младшего сына своего брата, а заодно чтобы встретиться с родственниками; приехали ненадолго, через несколько дней они собираются возвращаться обратно в Черновцы, куда перебрались несколько лет назад. Семейный дом, в котором они остановились, невелик, места мало; отец стоит возле кладбища, все полагают, что именно туда и побежал маленький Янкеле – небось прячется теперь за мацевами. Но как его отыскать, такого малыша, даже если в поисках помогут восходящая луна и ее серебристое сияние, залившее деревню. Мать мальчика, Рахель, едва жива от слез. Она так и знала, что этим все кончится: если вспыльчивый муж не возьмет себя в руки и не перестанет лупить Якова – так и случится.

– Янкеле! – восклицает Рахель, почти в истерике. – Ребенок пропал, что делать? Ты его убил! Собственного сына убил! – кричит она мужу. Хватается за забор и трясет, пока не вырывает колья из земли.

Одни мужчины бегут вниз, к реке, распугивая стайки гусей, пасущихся на лугу, им вслед летят маленькие белые перышки, которые наконец догоняют их и застревают в волосах. Другие бросаются на православное кладбище: ведь известно, что мальчик иногда туда ходит, на окраину деревни.

– Демон, диббук в этого ребенка вселился, их тут, возле кладбища, много. Видимо, один в него и забрался, – твердит отец, тоже уже изрядно напуганный. – Я ему покажу, когда вернется, – тут же добавляет он, чтобы скрыть страх.

– Что он натворил? – спрашивает брат Иегуды Лейба Бухбиндера измученную Рахель.

– Что натворил? Что натворил? – передразнивает его женщина, собираясь с силами для того, чтобы издать последний вопль. – Да что он мог натворить? Это же ребенок!

К рассвету уже вся деревня на ногах.

– У евреев ребенок пропал! У жидив дитына пропала! – перекликаются гои.

Берут палки, дубинки, вилы, такое ощущение, что они выступили навстречу войску каких-нибудь оборотней, подземных демонов, похитителей детей, кладбищенских дьяволов. Кому-то приходит в голову мысль пойти в лес за деревней – может, он туда, на Ксенжу Гуру, убежал?

В полдень несколько человек останавливаются у входа в пещеру – маленького, узкого, страшного; в форме вульвы. Никому не хочется туда забираться: проскользнуть внутрь – все равно что вернуться в женское лоно.

– Да не полез бы он туда, – убеждают они друг друга. Наконец один парень с блеклыми глазами, Бересь, набирается храбрости, к нему присоединяются еще двое. Сначала снаружи еще слышатся их голоса, потом затихают, будто мужчин поглотила земля. Через четверть часа появляется тот первый, бледноглазый, с ребенком на руках. Испуганные глаза малыша широко открыты, он икает от плача.

Вся звездчатая деревня говорит об этом событии еще несколько дней, а группа подростков, сплоченных общей игрой, обследует пещеру Якова – по большому секрету, какие обожают дети в этом возрасте.

В комнату, где лежит Ента, входит Хая. Склоняется над старухой, внимательно смотрит, не трепещут ли веки, не пульсирует ли в такт слабенькому сердцу какая-нибудь жилка на запавших висках. Обхватывает ладонями маленькую высохшую головку.

– Ента? – тихо спрашивает Хая. – Ты жива?

Что ей ответить? Правильно ли поставлен вопрос? Лучше бы Хая спросила так: ты видишь, ты чувствуешь? Как это получается, что ты двигаешься стремительно, словно мысль по волнующимся складкам времени? Хая должна знать, как спрашивать. Не пытаясь ответить, Ента возвращается туда, где была мгновение назад… ну, может, не совсем, примерно – в чуть более позднее время; впрочем, это не столь существенно.

Иегуда Лейб Бухбиндер, ее сын, отец маленького Якова, импульсивен и непредсказуем. Ему всегда кажется, что кто-то его преследует за ересь. Он не любит людей. «Неужели нельзя жить, думая свое и делая свое?» – размышляет Ента. Именно к этому их приучали: вести мирное двойное существование, следуя по стопам Мессии. Нужно просто научиться быть абсолютно безмолвным, отводить глаза, жить скрытно. Разве это так сложно, Иегуда? Не проявлять своих чувств и не открывать своих мыслей. Пропащие обитатели этого мира все равно ничего не поймут, любая истина столь же далека от них, как Африка. Они подчиняются законам, которые мы должны отвергнуть.

Бухбиндер – обыкновенный скандалист, он со всеми не в ладах. И сын в него пошел, точно такой же, как отец, оттого они так друг друга раздражают. Теперь взгляд Енты блуждает где-то высоко, под влажными брюхами облаков, и женщина без труда отыскивает сына, уснувшего над книгой. Масляная лампа гаснет. Черная борода накрывает буквы, на тощих, впалых щеках тень свила маленькие гнезда, веки трепещут: Иегуде снится сон.

Взгляд Енты колеблется – стоит ли входить в этот сон? Как это получается, что она всё видит одновременно, времена спутаны, да еще и мысли… она видит мысли. Ента облетает вокруг головы сына; по деревянному столу ползут муравьи, один за другим, идеальным строем. Проснувшись, Иегуда одним случайным движением сметает их на пол.

Енте вдруг вспоминается, как через несколько лет после случая в пещере Иегуда заехал к ней в Королёвку по пути в Каменец. Вместе с четырнадцатилетним Яковом. Отец тогда надеялся приохотить сына к коммерции.

Яков худой, неуклюжий, под носом пробиваются черные усы. Лицо всё в багровых прыщах. Некоторые с белыми гнойными кончиками, кожа некрасивая, воспаленная, блестящая; Яков очень этого стесняется. Отрастил длинные волосы и старается прикрыть ими лицо. Отец раздражается, частенько хватает сына за эти, как он выражается, «патлы» и откидывает за спину. Яков уже ростом с Иегуду, со спины их можно принять за братьев. Вечно враждующих. Когда мальчик дерзит, отец наотмашь бьет его по лицу.

В деревне только четыре семьи исповедуют подлинную веру. Вечером закрываются двери, задергиваются на окнах шторы, зажигаются свечи. Молодежь только участвует в бар-мицве, когда читают Зоар и поют псалмы. Потом под присмотром взрослого они переходят в другой дом. Лучше, чтобы их неокрепшие уши не слышали, а глаза не видели, чтó происходит, когда гасят свечи.

Теперь даже днем взрослые сидят при закрытых ставнях в ожидании вестей о Мессии, который вот-вот явится. Но вести запаздывают, приходят не сразу, а тут Мессия уже кому-то приснился – будто он идет с запада, а за ним сворачиваются, точно узорчатый коврик, поля и леса, деревни и города. И от мира остается свиток, покрытый крошечными, не прочитанными до конца значками. В новом мире будет другой алфавит, будут другие знаки, другие порядки. Может, снизу вверх, а не сверху вниз. Может, от старости к юности, а не наоборот. Может, люди будут появляться из земли, а в конце жизни исчезать в материнском лоне.

Грядущий Мессия – Мессия страдающий, скорбный, его пригибают к земле мировое зло и людские страдания. Возможно, он даже напоминает Иисуса, чье изуродованное тело висит на крестах в Королёвке почти на каждом перекрестке. Обычные евреи отводят взгляд от этой страшной фигуры, но они, саббатианцы, правоверные, поглядывают в его сторону. Разве Шабтай Цви не был страдающим спасителем? Разве не бросили его в тюрьму, разве не унижали?

Пока родители перешептываются, жара сжигает в детских головках идеи проказ. Тогда появляется Яков – ни взрослый, ни ребенок. Отец только что выгнал его из дому. Лицо у Иегуды тоже побагровело, взгляд отсутствующий; он, должно быть, плакал над Зоаром, такое случается все чаще.

Яков, которого здесь называют Янкеле, собрал детей – постарше и совсем маленьких, христиан и евреев, – и все они от кладбища, рядом с которым стоит дядин дом, дружно направились к деревне: по песчаной дороге, обочины которой поросли гусиной лапчаткой, затем вышли на тракт и миновали корчму еврея Соломона по прозвищу Черный Шломо. Теперь поднимаются на холм, к костелу и деревянной плебании, потом идут дальше, мимо католического кладбища; вот уже последние дома и околица.

С холма деревня напоминает сад, разбитый среди полей. Яков вывел из этого сада нескольких мальчиков и двух девочек. Они поднялись на холм над деревней, небо чистое, приближающийся закат золотит небосклон, и теперь входят в небольшой лесок – здесь растут редкие деревья, какие-то, пожалуй, необычные. И вдруг все делается непохожим на себя, чужим, снизу уже не доносится пение, голоса теряются в мягкости зеленых листьев, таких зеленых, что глазам больно. «Это сказочные деревья?» – спрашивает один из малышей, а Яков начинает смеяться и отвечает, что здесь всегда весна и листья никогда не желтеют, никогда не опадают. Говорит, что тут находится пещера, где покоится Авраам, чудесным образом перенесенная из Земли Израиля – только ради него, Якова, чтобы он мог ее показать. А рядом с Авраамом лежит Сарра, его жена и сестра. И там, где Авраам, время не течет, и если войти в эту пещеру, посидеть там часок, а потом выйти, окажется, что на земле прошло сто лет.

– Я родился в этой пещере, – заявляет он.

– Неправда, – решительно возражает одна из девочек. – Не слушайте его. Он вечно что-нибудь сочиняет.

Яков смотрит на нее с иронией. Девочка мстит за этот иронический взгляд.

– Прыщавая морда, – ехидно говорит она.

Ента уносится в прошлое, где Янкеле еще маленький и едва успокоился после рыданий. Она укладывает его спать и смотрит на других детей, лежащих вповалку на кровати. Все спят, кроме Янкеле. Мальчик непременно должен пожелать всем окружающим «спокойной ночи». Он шепчет ни себе, ни ей, все тише, но с волнением: «Спокойной ночи, бабушка Ента, спокойной ночи, брат Исаак, и сестра Хана, и двоюродная сестра Цифка, спокойной ночи, мама Рахель»; а потом перечисляет по именам всех соседей и еще вспоминает тех, кого встретил днем, и им тоже желает спокойной ночи; Енте уже кажется, что это никогда не кончится, ведь мир настолько огромен, что, даже отраженный в такой маленькой головке, остается бесконечным и Янкеле будет бормотать до утра. Потом малыш желает спокойной ночи собакам, кошкам, телкам, козам и, наконец, предметам. Тазу, потолку, кувшину, ведрам, кастрюлям, тарелкам, ложкам, перинам, подушкам, цветам в горшках, занавескам и гвоздям.

Все в комнате уснули, огонь в печи потускнел, превратившись в ленивый красный жар, кто-то похрапывает, а ребенок все бормочет и бормочет, все тише, уже еле слышно, но в его речь вкрадываются странные ошибки и оговорки, и нет никого, кто мог бы их исправить, так что эта литания постепенно странным образом искривляется, принимая облик волшебного, таинственного заклинания, произносимого на древнем, забытом языке. Наконец детский голосок стихает окончательно, и мальчик засыпает. Тогда Ента осторожно встает, с нежностью глядит на этого странного ребенка, которого следовало бы назвать не Яков, а Горе луковое, и видит, как его веки нервно подрагивают – значит, малыш уже полностью перенесся в сон и принялся шалить там.

После свадьбы, под утро, когда гости уже спят по углам, а опилки в большой комнате растоптаны в плотную пыль, в комнате Енты появляется Элиша Шор. Он устал, глаза налились кровью. Элиша садится на постель, раскачивается взад-вперед и шепчет:

– Все закончилось, Ента, ты можешь уйти. Не сердись, что я тебя удерживал. Другого выхода не было.

Он осторожно вытаскивает у нее из-за пазухи веревочки и ремешки, все разом, ищет амулет, тот самый, единственный, перебирает вновь и вновь, все еще надеясь, что просто не заметил, что усталые глаза пропустили главное. Элиша делает это несколько раз – пересчитывает крохотные терафимы[64], коробочки, мешочки, костяные таблички с нацарапанными на них заклинаниями. Такие носят все, но у старушек их всегда больше. Вокруг Енты наверняка кружат десятки ангелов, духов-защитников и других, безымянных. Но его амулета нет. Осталась веревочка, пустая. А заклинание исчезло. Как это могло случиться?

Элиша Шор моментально трезвеет, движения становятся лихорадочными. В конце концов он начинает ощупывать старуху. Приподнимает обмякшее тело и шарит под ее спиной, бедрами, натыкается на худые конечности бедной Енты, на ее большие костлявые ступни, которые торчат из-под юбки, как неживые, ищет в складках сорочки, проверяет ладони, наконец, совсем уже перепуганный, Элиша роется в простынях, подушках, перинах и одеялах, ищет под кроватью и вокруг нее. Может, упал?

Нелепо выглядит этот благообразный старец, копающийся в старухиной постели, словно принял ее за малолетку и неуклюже пытается домогаться.

– Ента, скажи, что случилось? – спрашивает он пронзительным шепотом, точно обращаясь к ребенку, совершившему ужасную провинность, но та, конечно, не отвечает, только веки дрожат, и глазные яблоки делают несколько движений взад-вперед, а губы трогает неуверенная улыбка.

– Что ты там написал? – шепчет Хая отцу, добиваясь ответа. Сонная, в ночной рубашке и накинутом на голову платке, она прибежала сюда по его зову. Элиша расстроен, морщины на лбу образуют плавные волны, их рисунок притягивает взгляд Хаи. Отец всегда так выглядит, когда чувствует себя виноватым.

– Ты сама знаешь, чтó я написал, – говорит он. – Я ее остановил.

– Ты ей на шею повесил?

Отец кивает.

– Отец, надо было положить это в ящик и запереть на ключ.

Элиша беспомощно пожимает плечами.

– Ты точно ребенок, – говорит Хая одновременно нежно и сердито. – Как ты мог? Просто надел ей на шею? И где это теперь?

– Нету, исчезло.

– Ничто не исчезает просто так!

Хая начинает искать, но видит, что это бессмысленно.

– Исчезло, я уже искал.

– Она его съела, – говорит Хая. – Проглотила.

Отец молчит, потрясенный, а потом беспомощно спрашивает:

– Что можно сделать?

– Не знаю. Кто еще об этом знает? – спрашивает дочь.

Элиша Шор задумывается. Снимает меховую шапку и трет лоб. Волосы у него длинные, редкие и влажные от пота.

– Теперь она не умрет, – говорит Шор дочери с отчаянием в голосе.

Лицо Хаи приобретает странное недоверчиво-удивленное выражение, а потом с каждой минутой веселеет. Сначала она смеется тихонько, потом все громче и громче, наконец ее низкий, глубокий смех заполняет маленькую комнату и проникает сквозь деревянные стены. Отец затыкает Хае рот.

Ента умирает и не умирает. Именно так: «умирает и не умирает». Так объясняет это мудрая Хая.

– В точности как в Зоаре, – говорит она со скрытым раздражением, потому что народ раздул из этого невесть что. Рогатинцы начинают приходить к ним в дом и заглядывать в окна. – В Книге Зоар много таких выражений, на первый взгляд противоречивых, но, если присмотреться внимательнее, становится ясно, что есть вещи, непостижимые для разума и неподвластные нашим порядкам. Разве не так начинает свою речь Старец из Зоара? – Хая говорит об этом нескольким утомленным гостям, самым доверенным, явившимся в надежде на чудо. Оно было бы очень кстати. Среди них Израиль из Королёвки, внук Енты, который привез ее сюда. Он, похоже, встревожен и обеспокоен больше всех.

Хая продолжает:

– Кто те существа, которые когда поднимаются – опускаются, а когда опускаются – поднимаются; и двое, являющиеся одним, и один, являющийся тремя?

Слушатели кивают, будто именно это и ожидали услышать, и слова Хаи их успокоили. Лишь Израиль, видимо, недоволен ответом, потому что на самом деле не знает, жива Ента или мертва. Он хочет спросить и начинает:

– Но…

Хая, завязывая под подбородком концы толстого шерстяного платка – она замерзла, – раздраженно отвечает:

– Людям всегда хочется, чтобы все было просто. Так или эдак. Белое или черное. Дураки. Ведь мир состоит из бесчисленного множества оттенков серого. Можете увезти ее домой, – говорит она Израилю.

Затем быстро пересекает двор и скрывается за дверью пристройки, где лежит Ента.

Днем снова приходит врач Ашер Рубин и внимательно осматривает бабушку. Спрашивает, сколько ей лет.

– Много, – отвечают все хором.

Наконец Рубин говорит, что такое бывает, это кома, и чтобы с Ентой не вздумали, не дай Боже, обращаться как с мертвой – она просто спит. Но, судя по выражению его лица, Ашер сам не слишком верит в то, что говорит.

– Скорее всего, она сама умрет во сне, – добавляет он словно бы в утешение.

После свадьбы, когда гости разъезжаются и от деревянных колес у дома Шоров уже образовались глубокие колеи, Элиша подходит к повозке, на которую положили Енту. Когда никто не видит, он тихо говорит старухе:

– Не сердись на меня.

Разумеется, она ему не отвечает. Подходит внук Енты, Израиль. Он обижен на Шора – мог бы оставить бабушку у себя и позволить ей умереть здесь. Они поругались с Соблой – жена не хочет расставаться с бабушкой. Теперь Собла шепчет ей: «Бабушка, бабушка». Но та не отвечает и вообще никак не реагирует. Руки у Енты холодные, их растирают, но они не согреваются. Однако дыхание ровное, хоть и замедленное. Ашер Рубин несколько раз измерял пульс – все не мог поверить, что он такой слабый.

Элиша дает им еще одну повозку, дно которой выстлано сеном. Теперь все семейство из Королёвки расселось по двум телегам. Моросит дождь, и коврики, которыми накрыли старуху, промокают, так что мужчины сооружают временный навес. Лежащая под ним Ента в самом деле напоминает труп, поэтому встречные, увидав эту картину, сразу принимаются молиться, а гои еще и крестятся.

Во время стоянки в Подгайцах правнучка Енты Песеле, дочка Израиля, вспоминает, как три недели назад они остановились здесь передохнуть и бабушка, еще здоровая, в сознании, рассказывала им историю о подгаецком козле. Сейчас Песеле, всхлипывая, пытается пересказать ее так же, как это делала Ента. Ее слушают молча, и все вдруг осознают – и это вызывает новый поток слез: то были последние слова Енты. Хотела ли она что-то им сказать этой историей? Поведать какую-нибудь тайну? В тот момент история казалась забавной, теперь же видится странной и непонятной.

– Неподалеку, в Подгайцах, возле замка живет козел, – тихо говорит Песеле. Женщины шикают друг на друга. – Сейчас вы его не увидите, потому что он не любит людей и живет один. Это очень ученый козел, мудрое животное, повидавшее на своем веку много добра и зла. Ему триста лет.

Все невольно озираются. Но видят только высохшую коричневую траву, гусиный помет и величественные очертания подгаецкого замка. Должно быть, все это имеет какое-то отношение к козлу. Песеле обдергивает юбку так, чтобы она прикрывала дорожные туфли, кожаные, с острыми носками.

– В таких развалинах растет странная трава, Божья, ее никто не сеет и никто не косит. Оставшись без человеческого внимания, трава также обретает собственную мудрость. Так что козел питается только этой травой и ничего больше не ест. Он – назорей[65], поклявшийся не стричь волосы и не касаться тел мертвых, и он знает эту траву. Козел никогда не пробовал никакой другой травы, всегда питался только этой, мудрой, растущей возле замка в Подгайцах. И поэтому тоже стал мудрым, а его рога все росли и росли. Однако это были не обычные рога, такие, как у прочей скотины. Гибкие, витые, скрученные. Мудрый козел прятал свои рога. Днем он носил их свернутыми, так что никто не замечал ничего необычного. А ночью поднимался вон туда, на широкое крыльцо замка, к разрушенному двору, и оттуда касался рогами небес. Поднимал их высоко-высоко, вставал на задние ноги, чтобы стать еще выше, наконец цеплялся кончиками рогов за край молодого, рогатого, как и он, месяца и спрашивал: «Как дела, месяц? Не пора ли прийти Мессии?» Месяц взглядывал на звезды, и те ненадолго замирали. «Мессия уже пришел, он в Смирне, разве ты этого не знаешь, мудрый козел?» – «Я знаю, милый месяц. Просто хотел удостовериться».

Так они разговаривали всю ночь, а утром, с восходом солнца, козел сворачивал свои рога и продолжал щипать мудрую траву.

Песеле умолкает, а ее мать и тетки разражаются рыданиями.

Вы спрашиваете: зачем латынь? И, подобно прочим женщинам, выступаете за более широкое использование в письме польской речи. Я отнюдь не противник польского языка, но как на нем писать, если слов не хватает?

Не лучше ли сказать «риторика», чем «красноречие»? «Философия», чем «любомудрие»? «Астрономия», чем «звездная наука»? И времени занимает меньше, и язык не приходится ломать. И Музыке без латыни не обойтись: например, «тоны», «клавиши», «консонансы» – все это слова из латинского языка. И если поляки – что теперь становится invalut Usus[66], – отказавшись от латыни или полонизированных терминов, станут говорить и писать исключительно на польском, им придется вернуться к забытой и невнятной славянщине из «Песни святого Войцеха»[67]:

…Матко зволена Мария

Зычи ж нам, спусти ж нам…

Но что это значит? Что за «зволена», почему «зычи»? Разве хотели бы Вы, милостивая госпожа, называть «дормиторий» «спальней»? Не верю! «Столовая» вместо «рефектория», «лицо» вместо «аверса»? Как бы это звучало!.. Представьте в официальном документе: «Договоры должны соблюдаться». Ведь куда лучше: «Pacta sunt servanda». Сравните: «Открылся образ несчастья в Польше, на который в Европе взирали многие смотрители» и «Открылся театр несчастья в Польше, в Европе имевший множество спектаторов». Не смешно ли: «заставил себя бояться» вместо «держал в решпекте»! Послушайте, как звучит фраза: «На него посыпались несчастья»! Ведь гораздо лучше было бы: «Фортуна от него отвернулась». Что Вы думаете об этом?

Повсюду на свете можно объясниться при помощи латыни. Только язычники и варвары избегают латинского языка.

Польский язык несколько неотесан и звучит по-крестьянски. Он подходит для описания мира природы и в лучшем случае сельского хозяйства, но трудно посредством его выразить сложные проблемы высшего, духовного порядка. На каком языке человек говорит, так он и мыслит. А польская речь туманна и неконкретна. Годится скорее для описания погоды во время путешествия, чем для дискуссий, требующих напряжения ума и ясности изложения. Вот для поэзии, дорогая и любезная моя госпожа, Муза Наша Сарматская, подходит, ибо поэзия расплывчата и неопределенна. Хотя в самом деле при чтении доставляет некоторое удовольствие, выразить которое непросто. Я знаю это, поскольку заказал у Вашего издателя Ваши рифмы и премного ими насладился, хоть и не все мне кажется прозрачным и очевидным, о чем ниже.

Я выступаю за общий язык; пусть даже он будет немного упрощен, но так, чтобы все на свете его понимали. Только так люди получат доступ к знаниям, ведь и литература – своего рода знание, она нас учит. Например, Ваши, милостивая госпожа, стихи способны научить внимательного читателя тому, чтó растет в лесу, какова лесная флора и фауна, а также обучить хозяйственным делам и рассказать о том, что произрастает в саду. При помощи стихов можно экзерцировать, то есть практиковаться, упражняться в разного рода полезном мастерстве, а самое главное – также постичь, как мыслят другие, что весьма ценно, ибо в противном случае можно было бы предположить, что все думают одно и то же, а это неверно. Всякий мыслит по-своему и при чтении воображает свое. Иногда меня тревожит, что и мои собственные труды, моей собственной рукой написанные, будут поняты иначе, нежели мне бы того хотелось.

А потому, достопочтенная госпожа, мне представляется, что книгопечатание затем и было изобретено и черным по белому установлено, чтобы использовать его лишь во благо, дабы знания наших предков увековечивать, накоплять, так чтобы доступ к ним имел каждый, включая самых малых, как только они выучатся читать. Знания должны быть подобны чистой воде – безвозмездно и для всех.

Я долго думал, каким образом мог бы Вам, достопочтенная госпожа, доставить удовольствие своей корреспонденцией, ведь столько всяких событий вокруг вас, наша Сафо, происходит. А потому решил во всякое свое письмо включать различные miranda, то есть диковинки, кои обнаруживаю в своих книгах, чтобы вы могли блеснуть ими в добром обществе, в которое Вы, в отличие от меня, вхожи.

Итак, сегодня начну с Чертовой горы, которая находится неподалеку от Рогатина, в поле, в восьми милях от Львова. На самую Пасху 1650 года, 8 Aprilis[68], перед битвой с казаками под Берестечком, она была сдвинута со своего места motu terae – землетрясением, то есть ex Mandato – иными словами, по воле Всевышнего. Простолюдины, в геологии не сведущие, полагают, что это черти хотели Рогатин завалить горой, да только петух своим криком силу у них отобрал, отсюда и название. Я вычитал это у Красуского и Жончинского, оба Soc. Jesu[69], так что источник надежный.

Отец Енты, Майер из Калиша, был одним из праведников, сподобившихся увидеть Мессию.

Это произошло до рождения Енты, во времена злые и подлые, когда все ожидали спасителя мира, ибо человеческих несчастий было так много, что казалось невозможным, чтобы мир мог продолжить свое существование. Столько боли ни один мир не вынесет. Ее уже невозможно было объяснить или понять, никто не верил, что в этом по-прежнему имеется Божий промысел. Впрочем, наиболее зоркие, как правило пожилые женщины, много повидавшие в своей жизни, замечали, что механизм мира стал давать сбой. Например, на мельнице, куда отец Енты возил зерно, однажды ночью лопнули жернова, все до единого. А желтые венчики одуванчиков образовали как-то поутру букву алеф. На закате солнце делалось оранжевым, кровавым, так что все на земле казалось бурым, словно от засохшей крови. Осока у реки выросла такая острая, что резала ноги. Полынь стала настолько ядовитой, что сам ее запах валил с ног взрослого человека. Да одна только резня Хмельницкого[70] – разве могла она быть частью Божьего плана? Страшные слухи о казаках, распространявшиеся начиная с 1648 года по разным странам, все увеличивающееся количество беженцев, вдовцов и агун[71], детей-сирот, калек – все это, несомненно, свидетельствовало о том, что конец близок и мир вот-вот породит Мессию: родовые схватки уже начались и, как было сказано, старый закон будет отменен.

Отец Енты приехал в Польшу из Регенсбурга, откуда семья была изгнана за все те же извечные еврейские грехи. Он поселился в Великой Польше, где, подобно многим своим соотечественникам, торговал пшеницей и переправлял отменное золотое зерно в Гданьск и дальше по свету. Дела шли хорошо, и семья ни в чем не нуждалась.

Он еще только начинал, когда в 1654 году разразилась эпидемия и моровое поветрие унесло множество людей. А потом пришли холода, которые чуму, правда, заморозили, но продлились так долго, что выжившие замерзали в собственных постелях. Море превратилось в лед, и можно было пешком дойти до Швеции, движение в портах остановилось, домашние животные гибли, дороги засыпал снег, все замерло. Поэтому весной сразу пошли слухи, что все беды, мол, из-за евреев. В стране начались судебные процессы, а евреи, пытаясь защититься, послали за помощью к папе римскому, но, прежде чем посланец успел вернуться обратно, появились шведы и принялись грабить города и деревни. И снова досталось евреям – потому что иноверцы.

Поэтому отец Енты увез семью из Великой Польши на восток, во Львов, к родственникам, у которых надеялся обрести покой и пристанище. Здесь они оказались вдали от мира, вести приходили с запозданием, а земли были необычайно плодородными. Как в тех колониях, куда охотно эмигрировали жители западных краев, здесь каждый мог найти для себя место. Но лишь на время. Потому что после изгнания шведов в развалинах и на площадях разграбленных городов вновь стали задумываться о том, кто виноват во всех несчастьях Речи Посполитой, и, как правило, приходили к выводу, что это – евреи и иноверцы, вступившие в заговор с захватчиком. Сперва преследовали ариан, а затем начались еврейские погромы.

Дед Енты по материнской линии был родом из Казимежа под Краковом. Он держал небольшую мастерскую, занимался изготовлением фетровых шляп. Летом 1664 года по христианскому календарю, или 5425 года по еврейскому, во время беспорядков погибло сто двадцать девять человек. Началось с того, что какого-то еврея обвинили в краже гостии. Магазин деда оказался полностью разграблен и разрушен. Откупившись остатками имущества, он посадил всю семью на телегу и отправился на юго-восток, во Львов, где жила родня. Мысль была мудрая: казачья стихия уже отбушевала во время восстания Хмельницкого в 1648 году. Не может быть, чтобы гезера – великая катастрофа – повторилась. Это как с местом, куда ударила молния, – оно считается самым безопасным.

Ris 132. dziadek Jenty

Семья поселилась в деревне неподалеку от Львова. Земли тут были богатые: плодородная почва, густые леса, рыбные реки. Ясновельможный пан Потоцкий держал все это хозяйство в своих крепких руках. Вероятно, дед решил, что нет больше на земле места, где можно укрыться, и лучше всего положиться на волю Божью. А тут оказалось хорошо. Возили из Валахии шерсть для фетра, а заодно и другие товары, благодаря которым дела быстро пошли на лад и семья встала на ноги: дом с фруктовым садом, при доме небольшая мастерская, вокруг расхаживают гуси да куры, в траве зреют желтые дыни, а из слив, как только ударят заморозки, гнали сливовицу.

Вот тогда, осенью 1665 года, вместе с товарами из Смирны пришла весть, взволновавшая всех польских евреев, – о появлении Мессии. Каждый, кто это слышал, немедленно умолкал и пытался вообразить смысл короткой фразы: пришел Мессия. Ведь это не обычная фраза. Это фраза окончательная. Кто ее выговорит, у того словно пелена с глаз падет – и он увидит мир совершенно иным.

В самом деле, разве мало было предвестий конца? Эти чудовищные желтые корневища крапивы, которые под землей коварно оплетали корни других растений, неправдоподобно пышный в этом году вьюнок, чьи побеги были крепки, как веревки… Зелень поднималась по стенам домов, по коре деревьев, такое ощущение, что она подбиралась к человеческому горлу. Яблоки со множеством семян, яйца с двумя желтками, хмель, который рос так быстро, что придушил телку.

Мессию зовут Шабтай Цви. Он собрал вокруг себя уже тысячи людей, они съезжаются со всего мира и вместе с Мессией отправятся в Константинополь, где ему предстоит сорвать с головы султана корону и объявить себя царем. При нем – пророк, Натан из Газы, человек весьма ученый, который записывает слова Мессии и рассылает евреям по всему свету.

Ris 100. Sabbataj Cwi kadr

И львовская община тут же получила письмо от краковского раввина Баруха Пейсаха о том, что ждать нечего: следует как можно скорее ехать в Турцию, дабы стать свидетелями последних дней. Быть в числе первых, которые увидят.

Майера, отца Енты, увлечь подобными химерами было непросто.

Если все так, как вы говорите, Мессия являлся бы в каждом поколении, каждый месяц – то в одном месте, то в другом. Он рождался бы после каждых беспорядков и каждой войны. Вмешивался после всякого несчастья. А сколько этих несчастий уже было? Бесчисленное множество.

Да-да, кивали головами те, кто его слушал. Он прав. Но все чувствовали, что на сей раз дело обстоит иначе. И снова началась игра в поиск знаков: облака, отражения в воде, форма снежинок. Майер решился на путешествие из-за муравьев, которых заметил, когда напряженно размышлял над всем этим: они ползли по ножке стола, спокойно и дисциплинированно, добирались до столешницы, там один за другим собирали крошки сыра, потом так же – спокойно и дисциплинированно – возвращались. Это Майеру понравилось, и он счел движение муравьев знаком. Отец Енты уже скопил достаточно денег и товаров, а поскольку пользовался репутацией человека рассудительного и мудрого, без труда нашел себе место в этой грандиозной торговой экспедиции, которая на самом деле должна была привести к Шабтаю Цви.

Ента родилась спустя несколько лет после этих событий, а потому не уверена, досталась ли ей толика благодати, которой вкусили глаза отца, когда он глядел на Мессию. Он и его товарищи – Моше Халеви, его сын и пасынок из Львова, и Барух Пейсах из Кракова.

Из Кракова во Львов, из Львова через Черновцы на юг, в Валахию, и чем ближе к цели, тем теплее, тем меньше снега, а воздух ароматнее и мягче, рассказывал позже отец. По вечерам они гадали, как бывает, когда является Мессия. И приходили к выводу, что несчастья прошлых лет на самом деле принесли пользу, ибо в них был заложен смысл, они предвещали приход спасителя, как родовые схватки предвещают появление на свет нового человека. Ведь мир должен страдать, рождая Мессию: нарушаются все законы, теряют силу человеческие договоренности, обещания и клятвы рассыпаются в прах. Брат нападает на брата, сосед ненавидит соседа, люди, жившие бок о бок, по ночам бросаются друг на друга с ножом и пьют кровь.

Ris Konstantynopol2

Делегация из Львова обнаружила Мессию в тюрьме на Галлипольском полуострове. Пока они добирались из Польши до южных краев, султан, обеспокоенный беспорядками среди евреев и планами Шабтая Цви, схватил его и заключил в крепость.

Мессия в тюрьме! Как это? Невероятно! Всеми, кто прибыл тогда в Стамбул, не только из Польши, овладела великая тревога. Тюрьма! Мессия в тюрьме, неужели это возможно, разве это соответствует пророчествам, ведь у нас есть Исаия?

Однако позвольте, что это за тюрьма? И тюрьма ли? И вообще, что это значит – «тюрьма»? Ведь Шабтай Цви, щедро снабжаемый верующими, живет в крепости как во дворце. Мессия не ест ни мяса, ни рыбы; говорят, он питается одними фруктами – специально для него собирают самые свежие и привозят на корабле. Он любит гранаты, длинными нежными пальцами ковыряет их зернистое нутро, извлекает рубины семян и жует своими священными устами. Ест Мессия мало – несколько зернышек граната; очевидно, его тело черпает жизненную силу прямо от солнца. Говорят еще, по большому секрету, который, однако, распространяется быстрее, чем если бы это был секрет маленький, что Мессия – женщина. Те, кому довелось стоять совсем рядом, видели женскую грудь. Кожа у него гладкая и розовая, и пахнет от него как от женщины. В крепости в распоряжении Мессии множество придворных и устланные коврами залы, где он дает аудиенции. Разве это можно назвать тюрьмой?

Вот какое положение дел обнаружила делегация. Сначала пришлось ждать полтора дня – столько было желающих попасть на аудиенцию к Мессии. Вокруг шумела возбужденная разноязыкая толпа. Строились предположения – что теперь будет… Евреи с юга, смуглые, в темных тюрбанах, и евреи из Африки, раскрашенные как стрекозы. Забавные евреи из Европы, все в черном, с жесткими воротничками, собирающими пыль, как губка воду.

Пришлось день поститься, а затем вымыться в бане. Наконец им выдали белые одежды и удостоили разрешения предстать перед Мессией. Это был праздничный день, установленный по новому мессианскому календарю. Поскольку Шабтай Цви отменил все традиционные еврейские праздники, действовал уже не Моисеев закон, а другие, еще не воплощенные в слове, согласно которым непонятно было, как себя вести и что говорить.

Они увидели его сидящим на стуле, украшенном богатой резьбой, в алых одеждах – вокруг стояли благочестивые мудрецы, которые обратились к ним с вопросом: зачем они пришли и чего хотят от спасителя?

Было решено, что говорить будет Барух Пейсах, и он начал рассказывать обо всех бедах польских земель и одновременно бедах польских евреев, а в качестве доказательства представил летопись несчастий, составленную Майером из Щебжешина, по-еврейски называвшуюся «Цок Ха-итим», или «Бремя времен», опубликованную за несколько лет до этого. Но когда Барух слезливым голосом заговорил о войнах, болезнях, погромах и человеческой несправедливости, Шабтай внезапно прервал его и, указывая на свои алые одежды, громко воскликнул: «Разве вы не замечаете цвет мести?! Я одет в алое, как говорит пророк Исаия: день мести – в моем сердце, а год спасения уже настал!» Все склонились к земле – так неожиданно и так мощно прозвучал этот голос. Потом Шабтай сорвал с себя сорочку и отдал ее Исаие, сыну Давида Халеви, а остальным раздал кусочки сахара и велел положить в рот: «Да пробудится в них юношеская сила». Тогда Майер хотел сказать, что им нужна не юношеская сила, а мирная жизнь, но Мессия крикнул: «Замолчи!» Майер, по своему обыкновению, поглядывал украдкой на спасителя и видел его прекрасное, нежное лицо, мягкие черты и необычайной красоты глаза, окаймленные ресницами, влажные и мрачные. И видел, как темные пухлые губы Мессии еще дрожат от негодования и ходят желваки под смуглой кожей щек – лишенных щетины, гладких и, наверное, приятных на ощупь, точно превосходно выделанный нубук. И его очень удивило, что грудь Мессии действительно была как будто женская, выступающая, с коричневыми сосками. Тогда кто-то поспешно накинул на Мессию шаль, но вид этой обнаженной груди остался в памяти Майера на всю оставшуюся жизнь, а потом, как это случается с запечатлевшимися в памяти картинами, был раздроблен на слова и из этих слов сложен заново в головах его детей.

Скептически настроенный Майер ощутил словно бы укол в сердце, почувствовал, что растроган, и в его душе, должно быть, осталась глубокая рана, потому что он передал эту рану своим детям, а затем внукам. Отец Енты, Майер, был братом деда Элиши Шора.

А дальше что? Больше ничего. Они записали все в точности, каждое движение и каждое слово. Первую ночь сидели молча, не понимая, что на самом деле с ними произошло. Это был какой-то знак? Спасутся ли они сами? Способны ли перед лицом конца времени объять разумом происходящее? Ведь все иначе, наоборот.

Наконец, покончив с делами, они в странном, возвышенном состоянии духа вернулись домой, в Польшу.

Весть об отступничестве Шабтая поразила их как гром среди ясного неба. Это случилось 16-го дня месяца элул 5426 года, или 16 сентября 1666 года, но узнали они уже дома. В тот день неожиданно, слишком рано, выпал снег и засыпал еще не убранный урожай: тыкву, морковь и свеклу, которые рассчитывали дожить в земле до старости.

Весть разносили посланцы в разорванном от горя платье и с лицами, покрытыми дорожной пылью. Они даже не останавливались – причитая, шли от одной деревни к другой. Злой султан, правитель неверных, пригрозил Шабтаю смертью, если он не примет ислам. Он угрожал отрубить ему голову. И Мессия согласился.

Сначала все рыдали и недоумевали. Затем в домах воцарилась тишина. Один, два, три дня никто не спешил открывать рот. Что сказать? Что мы в очередной раз оказались слабы, обмануты, что Бог нас оставил? Мессия повержен? А ведь он был призван сбросить с престола султана, получить власть над всем миром, возвеличить униженных. И снова над бедными подольскими деревнями клочьями разорванного шатра нависли огромные серые фланелевые тучи. Майеру казалось, что мир загнивает, что его разъедает гангрена. Сидя за громоздким деревянным столом, посадив на колени младшую дочку, мелкую, словно горошинка, он, как и все остальные, расписывал гематрические столбцы. Лишь когда ударили первые морозы, появились письма и объяснения, и не проходило недели, чтобы какой-нибудь странствующий торговец не принес новых известий о спасителе. В те дни даже обычный молочник, развозивший молоко и масло по окрестным деревням, становился мудрецом. И на чем попало пальцем рисовал схемы спасения.

Из этих лихорадочных, отрывочных донесений следовало сложить целое, справиться в книгах, спросить совета у мудрецов. И постепенно той зимой стало проклевываться новое знание, к весне набравшееся сил и окрепшее, точно свежий побег. Как мы могли так ошибаться? Это печаль нас ослепила, сомнения, недостойные человека праведного. Да, он принял веру Магомета, принял – но не по-настоящему, а для виду; это его образ, Цель, то есть тень, облачилась в зеленый тюрбан, а Мессия спрятался и будет дожидаться лучших времен, которые скоро наступят – уже вот-вот, это вопрос нескольких дней.

У Енты до сих пор стоит перед глазами палец, рисующий в рассыпанной по столу муке Древо Сфирот[72], но одновременно она сейчас находится в деревне под Бережанами, восемьдесят лет назад. Тот день, когда ее зачали. Лишь теперь она может его увидеть.

Способна ли Ента в этом странном состоянии, в котором она оказалась, инициировать какие-то мелкие дела? Влиять на ход событий? Есть ли у нее такая возможность? Если есть, она бы изменила только один этот день.

Ента видит молодую женщину, идущую по полям с корзиной в руке, в корзине два гуся. Их шеи раскачиваются в такт ее шагов, глаза-бусинки смотрят по сторонам с доверчивостью, свойственной домашней птице и скотине. На опушке леса появляется конный казачий дозор, всадники скачут, они все ближе и ближе. Убегать поздно, женщина стоит озадаченная, заслоняется корзиной с гусями. Лошади окружают ее, напирают со всех сторон. Мужчины, как по команде, спешиваются; все происходит в молчании и очень быстро. Они легонько толкают ее, женщина опускается на траву, корзина падает, гуси выбираются наружу, но не уходят, а только шипят – угрожающе, предостерегающе – и наблюдают за происходящим. Двое держат лошадей, третий развязывает пояс широких сборчатых шаровар и ложится на женщину сверху. Затем они меняются, движения все ускоряются, становятся торопливыми, словно по долгу службы, – в сущности, не похоже, чтобы все это доставляло мужчинам удовольствие. Сперма вливается внутрь, потом стекает на траву. Последний немного сжимает женщине шею, и она уже примиряется с мыслью, что сейчас умрет, но тут товарищ подает мужчине поводья, и он вскакивает в седло. Еще мгновение смотрит на женщину, словно желая запомнить свою жертву. Затем они поспешно уезжают.

Женщина сидит, раскинув ноги, возмущенные гуси смотрят на нее, неодобрительно гогоча. Она вытирает между ногами подолом, потом рвет листья и траву. Наконец бежит к речке, высоко задирает юбки, садится в воду и выталкивает из себя семя. Гуси думают, что им тоже можно, и тоже бегут в воду. Но прежде чем они успевают в нее войти – неторопливо, как и подобает гусям, – женщина ловит птиц, сажает обратно в корзину и возвращается на тропинку. Перед деревней она замедляет шаг, еще и еще, наконец останавливается совсем, будто коснулась невидимой границы.

Это мать Енты.

Наверное, поэтому она всю жизнь внимательно и подозрительно наблюдала за дочерью. Ента привыкла к сдержанному взгляду, который мать бросала на нее, что-нибудь делая за столом, нарезая овощи, чистя сваренные вкрутую яйца, моя посуду. Мать то и дело поглядывала на девочку. Как волк, как собака, собирающаяся вонзить зубы в чью-то ногу. Со временем к этому взгляду прибавилась гримаса: верхняя губа чуть приподнималась к носу, выражая то ли неприязнь, то ли отвращение – легкое, едва заметное.

Ента вспоминает, как, заплетая ей косы, мать обнаружила под волосами над ухом темную родинку и очень обрадовалась. «Смотри, – сказала она отцу, – у нее родинка в том же месте, где у тебя, только с другой стороны, словно отражение в зеркале». Отец отреагировал спокойно. Он ни о чем не догадывался. Мать умерла, зажав тайну в кулаке. Умерла в каких-то судорогах, в ярости. Наверное, вернется на землю диким животным.

Она была одиннадцатым ребенком. Майер назвал ее Ента, что означает: тот, кто распространяет новое, и тот, кто учит других. У матери уже не было сил ухаживать за ней – она была слишком слаба. О Енте заботились другие женщины, вечно суетившиеся в доме, – двоюродные сестры, тетка, какое-то время бабушка. Она вспомнила, как мать по вечерам снимала с головы чепец – тогда Ента видела вблизи ее некрасивые, коротко, неаккуратно подстриженные волосы на нездоровой, шелушащейся коже.

У Енты было шестеро старших братьев, которые учились в иешиве и дома заучивали Писание, а она, слишком маленькая, чтобы заниматься настоящими женскими делами, болталась рядом со столом, за которым они сидели. Еще у нее было четыре старшие сестры, одна из которых уже вышла замуж, а другую усиленно сватали.

Отец заметил интерес и любознательность дочери, поэтому показал ей буквы, думая, что она воспримет их как своего рода картинки, похожие на драгоценности и звездочки: красивый алеф, похожий на отражение кошачьей лапы, шин, как лодочка с мачтой, какую делают из коры и бросают в воду. Но Ента, неведомо как и когда, выучила буквы иначе, по-взрослому, так что вскоре смогла складывать их в слова. Мать с неожиданной яростью – как будто Ента тянулась слишком высоко – била ее за это по рукам. Сама она читать не умела. Зато охотно слушала, когда отец – редко, а чаще их пожилой родственник Хромой Абраша рассказывал женщинам и детям истории из книг на идише; Абраша всегда делал это жалобным голосом, будто написанные слова были сродни плачу. Он начинал, когда смеркалось, при тусклом свете свечей, поэтому вместе с чтением в дом по вечерам приходила стойкая печаль деревенских каббалистов, которых в ту пору было немало. Эту печаль удавалось распробовать так же, как некоторым случается распробовать водку. А потом на них на всех накатывала такая меланхолия, что кто-нибудь непременно начинал плакать и хныкать. Тогда хотелось коснуться всего, о чем говорил Абраша, протянуть руку за чем-то конкретным, но ничего не было. И это отсутствие наводило ужас. Оно рождало настоящее отчаяние. Кругом темень, холод и сырость. Летом – пыль, высохшая трава и камни. Где все это – этот мир, вся эта жизнь, этот рай? Как до них добраться?

Маленькой Енте казалось, что каждый следующий вечер, наполненный рассказами, – еще более плотный, темный, непроницаемый, особенно когда Хромой Абраша говорил низким, ласковым голосом:

– А известно, что просторы мира полны призраков и злых демонов, порожденных человеческим грехом. Они витают в пространстве, как ясно написано в Книге Зоар. Следует остерегаться, чтобы по дороге в синагогу они не пристали к человеку, поэтому тот должен знать, чтó написано в Зоаре, а именно что с левой стороны поджидает вредитель, поскольку мезуза прибита только справа, а в мезузе написано Имя Бога – Шаддай, который побеждает вредителя, и поэтому сказано: «Напиши эти слова на косяках дома твоего».

Они согласно кивали. Это мы знаем. Левая сторона.

Ента это помнила. «Воздух полон глаз, – шептала мать, тормоша ее, словно тряпичную куклу, каждый раз, когда одевала. – Они смотрят на тебя. Только задай вопрос, и духи тут же ответят. Нужно просто уметь спрашивать. И находить ответы: в молоке, разлитом в форме буквы самех, в отпечатке конского копыта в форме буквы шин. Собирай, собирай знаки и вскоре прочтешь всю фразу. Что за премудрость – читать книги, написанные людьми, если весь мир – книга, написанная Богом, включая глинистую тропу, ведущую к реке. Присмотрись к ней. А еще гусиные перышки, высохшие древесные волокна на досках в заборе, трещины в глине на стенах дома – вот эта совсем как одна из букв: шин. Ты это знаешь, прочти, Ента».

Она боялась матери – еще бы! Крошечная девочка стоит перед худосочной женщиной, вечно что-то бормочущей, с неизменной злобой. Мегера – так ее называла вся деревня. Настроение у матери менялось слишком часто, и когда она брала Енту на колени, та никогда не знала, последуют ли за этим поцелуй и объятия, или мать больно сожмет ей плечи и встряхнет, словно куклу. Поэтому предпочитала держаться подальше. Наблюдала, как мать своими худыми руками укладывает в сундук остатки былого приданого – она происходила из Силезии, из богатого еврейского рода, но осталось от этого богатства немного. Ента слышала, как родители постанывают в постели, и знала, что это отец тайком от остальных членов семьи изгоняет из матери диббука. Мать сначала слабо сопротивлялась, потом глубоко вздыхала, как человек, нырнувший в холодную воду, в ледяную воду миквы и укрывшийся там от зла.

Однажды в голодный год Ента подсмотрела, как мать поедает припасы, предназначенные для всей семьи: сгорбленная спина, худое лицо, пустые глаза, такие черные, что не видно зрачков.

Когда Енте было семь лет, мать умерла в очередных родах – и она сама, и ребенок, которому не хватило сил выбраться на свет. Для Енты это был, конечно же, диббук, которого та съела, воруя еду, и которого отец не сумел изгнать во время ночных схваток. Он устроился в животе ее матери и отказался уходить. А смерть – наказание. За несколько дней до роковых родов, толстая и опухшая, с безумными глазами, мать разбудила Енту на рассвете, дернув за косички, и сказала:

– Вставай, Мессия пришел. Он уже в Самборе.

После смерти жены Майер, которого мучило смутное чувство вины, стал сам заботиться о дочери. Он не знал, чем ее занять, поэтому, пока отец изучал книги, Ента сидела рядом и вглядывалась в страницы.

– А как будет выглядеть спасение? – спросила она однажды.

Майер, очнувшись, встал из-за стола и прислонился спиной к печи.

– Это просто, – ответил он. – Когда последняя искорка божественного света вернется к своему источнику, нам откроется Мессия. Все законы будут упразднены. Исчезнет разделение на кошерное и некошерное, святое и проклятое, ночь нельзя будет отличить от дня, и сотрутся различия между женщиной и мужчиной. Буквы в Торе будут переставлены таким образом, что возникнет новая Тора, и все в ней будет наоборот. Человеческие тела сделаются легкими, как духи, и новые души спустятся к ним с самого престола доброго Бога. Исчезнет и потребность в пище и питье, больше не надо будет спать, и все желания рассеются, как дым. Телесное воспроизведение уступит место слиянию святых имен. Талмуд покроется пылью, всеми забытый и ненужный. Всюду будет светло от сияния Шхины[73].

Однако позже Майер счел необходимым напомнить дочери о самом главном.

– Между сердцем и языком – пропасть, – сказал он. – Запомни это. Приходится скрывать свои мысли, особенно если ты, на свое несчастье, родилась женщиной. Думай так, чтобы остальные не догадались, что ты вообще думаешь. Веди себя так, чтобы сбить окружающих с толку. Мы все должны так поступать, но женщины – особенно. Талмудисты знают о силе женщин, но боятся ее, поэтому прокалывают девочкам уши, чтобы ослабить их. Но мы – нет. Мы не делаем этого, потому что мы сами подобны женщинам. Мы скрываемся. Притворяемся глупцами, притворяемся не теми, кем являемся. Приходя домой, снимаем маски. На нас лежит бремя молчания.

И теперь, когда Ента лежит, прикрытая до подбородка, в дровяном сарае в Королёвке, она знает, что всех обманула.

Благодаря школе Иссахара Нахман отлично разбирается в гематрии, нотариконе[74] и темуре[75]. Среди ночи его разбуди – начнет переставлять буквы и конструировать слова. Он уже взвесил и определил количество слов в молитвах и благословениях, чтобы понять, по какому принципу они построены. Сравнил их с другими, преобразовал, переставляя буквы. Много раз, лежа с закрытыми глазами и мучаясь бессонницей в жаркие смирненские ночи, когда реб Мордке молча удалялся, покуривая трубку, Нахман забавлялся до самого рассвета – играл словами и буквами, выстраивая абсолютно новые, невероятные значения и связи. Когда первые лучи рассвета освещали серую площадь с несколькими чахлыми оливами, под которыми среди куч мусора спали собаки, ему казалось, что мир слов гораздо более реален, нежели то, что видят его глаза.

Нахман счастлив. Он всегда садится позади Якова – любит смотреть на него со спины. В Книге Притчей Соломоновых 25:16 как будто о нем говорится: «Нашел ты мед? Ешь, сколько тебе потребно, не то пресытишься им и изблюешь его».

Между тем, помимо хаккарат паним – умения читать выражения лиц – и сидрей ширтутин – искусства хиромантии, избранные ученики, в том числе Нахман и Яков, под руководством Иссахара и реб Мордке постигают еще одно тайное знание. Вечером в маленькой комнате оставляют только две свечи и все садятся у стены на пол. Голову нужно опустить между колен, низко. Тогда человеческое тело возвращается в то положение, которое оно принимало в материнской утробе, то есть еще обретаясь вблизи Бога. Когда сидишь так несколько часов, когда легкие снова наполняются воздухом и слышится биение собственного сердца, человеческий разум начинает свой путь.

Якова, высокого и крепкого, всегда окружает стайка слушателей. Он рассказывает о приключениях своей юности в Бухаресте, Нахман слушает вполуха. Яков говорит, что однажды заступился за еврея – и на него напали двое всадников аги[76]. Он дрался скалкой для теста и этой скалкой победил всех турецких стражников. А когда его обвинили в нанесении телесных повреждений и он предстал перед судом, аге настолько понравилась храбрость Якова, что он не только освободил юношу, но и щедро одарил. Конечно, Нахман ему не верит. Вчера Яков рассказывал о волшебном сверле, которое, если его натереть какими-то чудодейственными травами, указывало, где в земле спрятаны сокровища.

Вероятно, заметив пристальный взгляд Нахмана, всегда поспешно отворачивающегося, стоит на него посмотреть, Яков говорит по-турецки:

– А ты, фейгеле, чего так глядишь на меня?

Похоже, он хотел оскорбить Нахмана. Тот моргает, изумленный. Не в последнюю очередь тем, что Яков воспользовался еврейским словом «фейгеле», которое означает «птица», а также того, кто женщинам предпочитает мужчин.

Яков, довольный тем, что сбил Нахмана с толку, широко улыбается.

Некоторое время они пытаются найти общий язык. Яков начинает с того, на котором здесь говорят евреи, – ладино[77], однако Нахман ничего не понимает и отвечает на древнееврейском, но обоим тяжело просто так болтать на священном языке, и они запинаются. Нахман переходит на идиш, Яков говорит на нем с диковинным акцентом, поэтому отвечает по-турецки – бегло, радостно, словно вдруг ощутил под ногами родную почву, но теперь уже Нахман чувствует себя не слишком уверенно. В конце концов они принимаются болтать на какой-то смеси языков, не заботясь о происхождении того или иного слова. Слова – не аристократы, чтобы вникать в их родословную. Слова – купцы, деловые и проворные: одна нога здесь, другая там.

Как называется место, где пьют каффу? Кахвехане, верно? А смуглый коренастый турок-южанин, который разносит покупателям купленные на базаре товары, – хамаль. А рынок, где торгуют камнями, на котором Яков бывает каждый день, – безестан, так ведь? Яков смеется, у него красивые зубы.

Я принял близко к сердцу то, чему нас учил Иссахар. А говорил он, что есть четыре типа читателей. Есть читатели-губки, читатели-воронки, читатели-фильтры и читатели-сита. Губка впитывает в себя все подряд; разумеется, такой читатель многое запоминает, однако не в состоянии извлечь суть. Воронка: одним концом в себя принимает, а через другой – все прочитанное выпускает. Фильтр пропускает вино и задерживает один лишь осадок – такому горе-читателю лучше бы заняться ремеслом. Сито отделяет плевелы – остается отборное зерно.

«Я хочу, чтобы вы уподобились ситу и не удерживали в себе ничего дурного и скучного», – говорил нам Иссахар.

Благодаря заведенным еще в Праге знакомствам и доброй репутации реб Мордке нас обоих, на наше счастье, за очень приличные деньги наняли помогать тринитариям[78], выкупавшим христианских пленных из турецкого рабства. Мы заняли место еврея, внезапно скончавшегося от какой-то лихорадки, – ему срочно искали замену. В наши обязанности входило обеспечивать верующих пищей во время их пребывания в Смирне; поскольку к тому времени я свободно говорил на турецком и, как уже было сказано, неплохо знал польский, меня также брали переводить, и вскоре я сделался, как это называют турки, драгоманом – переводчиком.

Все происходило в порту, тринитарии навещали пленников во временных камерах, где тех содержали, и расспрашивали: откуда они, имеют ли родственников, способных заплатить выкуп и вернуть братьям-тринитариям залог.

Иногда случались забавные истории, как, например, с одной соотечественницей из-под Львова. Ее звали Заборовская, а родившегося в неволе маленького сына – Исмаил. Эта женщина чуть было сама не сорвала сделку, потому что категорически отказывалась изменить магометанской вере и крестить ребенка, так что братья-тринитарии с ней намучились.

Еще одним переводчиком у тринитариев служил человек, который сразу привлек мое внимание, потому что я слышал, как он разговаривает с кем-то по-польски, хоть и одет в турецкое платье. У него были выцветшие на солнце волосы и коротко стриженная рыжеватая борода. Коренастый и мускулистый, он казался сильным и выносливым. Я наблюдал за ним украдкой, но не хотел заговаривать, пока не представится возможность. Однажды, заметив, как я пытаюсь что-то объяснить на польском языке людям, приехавшим из Малой Польши[79], проделавшим такой путь, чтобы выкупить своего родственника, он подошел ко мне и, похлопав по плечу, обнял, как обнимают земляка. «Откуда ты?» – спросил он без церемоний, что очень тронуло меня, потому что никогда еще ни один человек благородного происхождения не относился ко мне так сердечно. Затем он заговорил со мной на древнееврейском, довольно бегло и по-нашему, с идишским акцентом. Голос у него был звучным, он мог бы стать оратором. Вид у меня, должно быть, сделался глупый, потому что незнакомец громко рассмеялся, сильно запрокидывая при этом голову – так, что можно было едва ли не в глотку ему заглянуть.

В Смирну его привели какие-то загадочные дела, говорить о которых он не пожелал, но утверждал, что является принцем острова, находящегося в греческом море и названного в его честь – Моливда. Однако говорил об этом так, будто закидывал удочку: поверим ли, поймаемся ли на крючок? Говорил так, словно и сам себе не вполне верил, словно в запасе у него имелось еще несколько версий, столь же правдоподобных. Тем не менее мы как-то сблизились. Ко мне он относился по-отцовски, хотя был лишь немногим старше. Расспрашивал нас о Польше – мне приходилось рассказывать ему самые обычные вещи, и это, похоже, доставляло ему удовольствие: каковы нравы шляхты и мещан во Львове, какие там магазины, есть ли где выпить хорошей каффы, чем торгуют евреи и чем – армяне, что едят и какой алкоголь пьют. По правде говоря, я плохо ориентировался в польских делах. Я рассказал ему о Кракове и Львове, подробно описал Рогатин, Каменец и Буск – мой родной городок. Должен признаться, мне тоже не удавалось избежать внезапных приступов тоски, каким подвержены путешественники, оказавшиеся вдали от дома. Но этот человек – такое ощущение, что он давно не бывал в родных краях, поскольку интересовался мелочами и задавал странные вопросы. Моливда, в свою очередь, поведал о своих приключениях на море и встречах с пиратами и так живописал морские сражения, что послушать о них присаживались даже тринитарии в своих белых плащах с крестами. В беседах с монахами Моливда переходил на польский, и по интонациям (понимал я тогда еще не все) было ясно, с каким почтением они к нему относятся – не как к простому смертному. Именовали его тринитарии «граф Коссаковский», отчего у меня странным образом перехватывало дыхание, поскольку я никогда близко не имел дела с аристократами, пускай даже столь чудаковатыми.

Чем ближе мы сходились с Моливдой, тем больше он нас удивлял. Мало того что бегло читал и говорил на древнееврейском, но разбирался также в основах гематрии! Очень скоро стало очевидно, что его ученость значительно превосходит осведомленность обыкновенного гоя. Еще Моливда говорил по-гречески и даже турецким овладел в достаточной мере, чтобы выдавать расписки.

Однажды к Иссахару приехал Това из Никополя, которого мы еще не знали, но о котором слышали только хорошее, а кроме того, изучали его книгу и его стихи. Он был человеком скромным и замкнутым. Тову повсюду сопровождал тринадцатилетний сын, красивый мальчик, и вместе они выглядели так, будто ангел присматривает за мудрецом.

Споры, начавшиеся после его приезда, направили наши дискуссии в совершенно новое русло.

Иссахар сказал:

«И ждать больших событий, солнечных затмений или наводнений уже не приходится. Удивительный процесс спасения совершается вот здесь. – Он звонко похлопал себя по груди. – Мы поднимаемся с глубочайшего дна, подобно тому как он поднимался и падал, неустанно сражаясь с силами зла, с демонами тьмы. Мы освободимся, даже если здесь, в миру, нам суждено быть рабами… только тогда мы поднимем Шхину из праха, мы, мааминим, истинно верующие».

Ris 143.Kregi sefirot

Радостно и удовлетворенно я записывал эти слова. Именно так следовало понимать поведение Шабтая. Он выбрал свободу в сердце, а не волю в мире. Обратился в ислам, чтобы сохранить верность своей миссии спасения. А мы, глупцы, ожидали, что он приведет к дворцу султана тысячное войско с золотыми щитами. Мы были как дети, возжелавшие чудесных игрушек, ахайя эйнаим, иллюзии, фокуса для малышей.

Тот, кто полагает, будто Бог обращается к нам через внешние события, ошибается, уподобляется ребенку. Бог шепчет в самую глубину нашей души.

«Это великая загадка и непостижимая тайна, что искупителем становится тот, кто более всех поруган, кто достиг дна страшнейшего мрака. Теперь мы ждем его возвращения; он станет возвращаться в разных обличьях, пока наконец тайна не претворится в одном: Бог воплотится в человеке, наступит Двекут[80] и воцарится Троица». Слово «Троица» Иссахар произнес тише, чтобы не раздражать тех, кто полагал столь слабого Мессию чересчур христианским. Но разве во всякой религии не содержится доля истины? Каждая из них, даже самая варварская, осенена искрой божественности.

Тогда из облака дыма прозвучал голос реб Мордке:

«А может, Мессия показал нам пример и мы должны последовать за ним в эту тьму? Многие в Испании приняли религию Эдома»[81].

«Не дай Бог, – возразил Това. – Не нам, малым мира сего, подражать Мессии. Лишь ему под силу погрузиться в грязь и мерзость, полностью окунуться в них и выйти незапятнанным, кристально чистым и безупречным».

Това считал, что не следует слишком сближаться с христианством. Позже, когда мы возбужденно спорили с другими по поводу Троицы, он утверждал, что христианское учение о Троице – искаженная версия древнего учения о божественной тайне, сегодня полностью забытого. Тень его и ложная версия.

«Держитесь подальше от Троицы», – предостерегал он.

Эта картина глубоко врезалась мне в память: при мерцающем свете масляной лампы все вечера напролет трое зрелых бородатых мужчин ведут споры о Мессии. За каждым письмом от братьев из Альтоны или Салоников, из Моравии, Львова или Кракова, из Стамбула или Софии следовала череда бессонных ночей, и в этот смирненский период наши мысли были весьма созвучны. Иссахар казался наиболее сдержанным, Това же бывал саркастичен, и должен признать, я старался избегать его гневного взгляда.

Да, мы знали, что с появлением Шабтая Цви мир приобрел иное обличье – застывшее; он лишь кажется прежним, а на самом деле – совершенно иной, чем раньше. Старые законы больше не действуют, заповеди, которым мы доверчиво следовали в детстве, утратили смысл. Тора на вид та же самая, буквы в ней не изменились, никто их не переставлял, но читать по-прежнему уже невозможно. Привычные слова открывают совершенно новый смысл, и мы его видим и понимаем.

Всякий, кто в этом искупленном мире придерживается старой Торы, чтит мертвый мир и мертвый закон. Совершает грех.

Мессия завершит свое мучительное путешествие, разрушив изнутри пустые миры, обратив в прах мертвые законы. Следовательно, старый порядок необходимо уничтожить, чтобы возобладал новый.

Разве учения и писания не показывают нам со всей очевидностью, что Израиль именно для того был рассеян по свету, чтобы собрать все искры святости, даже в самых отдаленных уголках мира, вознести их из темниц? Не учил ли нас Натан из Газы еще одной вещи? Что порой эти искры так глубоко и постыдно вязнут в плоти материи, что подобны драгоценным камням, упавшим в навоз? В самые тяжкие мгновения тиккун не было никого, кто сумел бы их извлечь, только он один: ему самому пришлось испытать грех и зло – и вынести оттуда священные искры. Должен был появиться такой человек, как Шабтай Цви, и принять ислам, совершить отступничество за всех за нас, чтобы нам больше не пришлось это делать. Мало кто в состоянии уразуметь подобное. Но Исаия учит нас: Мессия будет отвергнут своими и чужими, так гласит пророчество.

Това уже собирался уезжать. Он накупил шелка, который возили сюда на кораблях из Китая, и китайского фарфора, тщательно упакованного в бумагу и опилки. Накупил индийских благовоний. Сам отправился на базар за подарками для жены и любимой дочери Ханы, о которых я тогда впервые услышал, еще не зная, как будут разворачиваться дальнейшие события. Иссахар рассматривал шали, расшитые золотом, и туфли с вышивкой. Мы с реб Мордке зашли к нему, когда Това отдыхал, отправив помощников на таможню за ферманами – через несколько дней он собирался двинуться в обратный путь. Поэтому все, у кого были родственники в северных краях, теперь писали письма и собирали небольшие посылки, чтобы отправить вместе с караваном Товы на берега Дуная – в Никополь и Джурджу, а оттуда – дальше, в Польшу.

Мы сели рядом с ним, и Мордехай достал откуда-то бутылку превосходного вина. После двух стаканов лицо Товы оттаяло, на нем появилось выражение детского удивления, брови приподнялись, лоб нахмурился, и я подумал, что Това все время себя контролирует, а сейчас мне довелось увидеть настоящее обличье этого мудрого человека. Как бывает с людьми, не привыкшими пить, вино быстро ударило ему в голову. Реб Мордке принялся подшучивать: «Как не пить, когда у тебя свой виноградник?» Но причина нашего визита была иной. Я снова почувствовал себя сватом – как прежде. Речь шла о Якове. Во-первых, он сблизился с евреями из Салоников, которые поддерживали Кунио, сына Барухии[82], что очень нравилось Тове, поскольку он тоже тяготел к ним. Но мы с реб Мордке упорно возвращались еще к одному вопросу – наш напор, напор «этой парочки из Польши», как величал нас Това, был подобен спирали: кажется, будто он ослабевает, но потом вновь набирает силу, только в новой форме. А той точкой, к которой всякий раз, после весьма далеких отступлений и очень свободных ассоциаций, возвращался каждый разговор, был Яков. Чего мы добивались? Мы хотели женить Якова на дочери Товы, чтобы Яков стал уважаемым человеком. Не состоящий в браке еврей – никто, и никто не станет воспринимать его всерьез. Что еще? Что, словно бы чудом, родилось в наших головах? Это была смелая мысль, может и опасная, но я вдруг увидел ее целиком, и она показалась мне совершенной. Я словно бы понял, ради чего все это – наши странствия с реб Мордке, учение. Возможно, вино расслабило мой разум, потому что все внезапно прояснилось. И тогда реб Мордке произнес вместо меня:

«Мы сосватаем твою дочь и отправим Якова в Польшу с миссией».

Именно этого мы и добивались. И, что удивительно, Това ни единым словом не возразил, поскольку, как и все прочие, уже слыхал о Якове.

Итак, мы послали за Яковом, и он прибыл – не очень скоро, а вместе с ним целая ватага мальчишек-сверстников и какие-то турки. Они остались на другой стороне площади, а Яков, слегка робея, подошел к нам. Помню, как при виде его я вздрогнул, ощутил во всем своем теле трепет и любовь, бóльшую, чем к кому-либо другому на свете. Глаза Якова сияли, он был словно бы взволнован и изо всех сил пытался сдержать ироническую усмешку.

«Если ты, Мордехай, ты, Това, и ты, Нахман, – мудрецы сего столетия, – произнес он с преувеличенной почтительностью, – обратите металл в золото, тогда я буду знать, что вы являетесь святыми посланниками».

Я не понимал, шутит он или говорит серьезно.

«Сядь, – осадил его реб Мордке. – Это чудо может совершить лишь сам Мессия. И ты это отлично знаешь. Мы уже говорили об этом».

«И где же он, ваш Мессия?»

«Как, разве ты не знаешь? – реб Мордке взглянул на него исподлобья, иронически. – Ведь ты постоянно общаешься с его последователями».

«Мессия находится в Салониках, – спокойно ответил Това. Он был чуть навеселе и растягивал слова. – После смерти Шабтая Цви дух перешел от него к Барухии, да будет благословенно его имя!»

Това мгновение помолчал и добавил, будто подзадоривая:

«А теперь говорят, что дух вселился в сына Барухии, Кунио. Якобы Мессия – он».

Якову не удалось сохранить серьезность. Он широко улыбнулся, и мы облегченно вздохнули, поскольку не понимали, куда выведет этот разговор.

«Если все так, как вы говорите, я немедленно отправлюсь туда, – сказал Яков спустя мгновение. – Ибо всем сердцем жажду ему служить. Если он захочет, чтобы я рубил ему дрова, – стану рубить дрова. Если велит мне носить воду – стану носить воду. Если он захочет вести войну – стану командовать войсками. Только скажите, что мне делать».

В трактате Хагига[83] 12 говорится: «Горе людям, которые видят, но не знают, чтó они видят». Но мы видели и понимали то, что видели. Это случилось той же ночью. Сначала Яков остановился перед реб Мордке, а тот, произнося молитву и твердя самые действенные слова, вновь и вновь касался его губ, глаз и бровей, затем натирал лоб травами, пока глаза юноши не остекленели, а сам он не сделался кроток и смирен. Мы раздели Якова и оставили гореть только одну лампу. Затем дрожащим голосом я запел ту песню, которую мы все знали, но которая теперь приобрела совершенно иное значение, ибо мы молили уже не о нисхождении духа, как молятся каждый день, просто так, ради совершенствования мира, ради собственного спасения. Теперь мы молили о буквальном, осязаемом сошествии духа в это обнаженное тело, что находилось перед нами, тело мужчины, брата, одновременно знакомого и незнакомого. Мы предложили духу испробовать его, проверяли, подходит ли он, выдержит ли такой удар. И уже не просили дать обычный знак, чтобы утешить наши сердца, мы просили действовать, прийти в наш мир, темный, грязный и мрачный. Мы выставили Якова словно приманку, как предлагают волку ошеломленного ягненка. Голоса наши становились все тоньше, наконец сделались совсем писклявыми, будто мы превратились в женщин. Това раскачивался взад и вперед, меня мутило, словно я съел что-то несвежее, казалось, я вот-вот потеряю сознание. Только реб Мордке стоял спокойно, возведя глаза к потолку, где было маленькое оконце. Возможно, ожидал, что дух им воспользуется.

«Дух кружит вокруг нас, словно волк вокруг людей, запертых в пещере, – говорил я. – Он ищет самое крошечное отверстие, чтобы проникнуть внутрь, в мир теней, к этим формам, в которых свет едва брезжит. Принюхивается, проверяет каждую щель, каждую дырку, чует нас внутри. Он кружит, точно любовник, охваченный желанием наполнить светом эти нежные создания, подобные подземным грибам. А люди, маленькие, хрупкие и заблудшие существа, оставляют ему знаки – помечают оливковым маслом камни, кору деревьев, дверные косяки, делают отметку на лбу, чтобы духу было легче туда проникнуть».

«Почему дух так любит масло? Откуда пришло это помазание? Не потому ли, что так легче проскользнуть внутрь материи?» – спросил однажды Яков, и все ученики расхохотались. И я тоже, потому что это было так смело, что не могло быть глупо.

Все произошло внезапно. У Якова вдруг возникла эрекция, а его кожа покрылась потом. Глаза его сделались странно выпученными и незрячими, и весь он словно бы звенел. Затем он рухнул на землю и лежал там в странной позе, выгнувшись и дрожа всем телом. Первым естественным побуждением было подойти к нему, чтобы помочь, но меня удержала рука реб Мордке, вдруг обретшая огромную силу. Продолжалось это недолго. Потом из-под Якова медленно потекла струя мочи. Мне трудно писать об этом.

Я никогда не забуду того, что увидел там, и я никогда больше не видел ничего более подлинного, что свидетельствовало бы о том, насколько мы в нашей земной, телесной, материальной форме чужды духу.

Ris 155. Europa Turchesa

Карта турецкого влияния середины XVIII века – это территория с редкими вкраплениями городов. Большинство поселений расположено вдоль рек, особенно Дуная; на карте они напоминают клещей, присосавшихся к жилам. Здесь царит стихия воды: такое ощущение, что она повсюду. Империя начинается от Днестра на севере, на востоке касается берегов Черного моря, на юге простирается до Турции и Земли Израиля, а дальше тянется вокруг Средиземного моря. Того и гляди – круг замкнется.

И если бы на такой карте было возможно отмечать перемещения людей, оказалось бы, что странники оставляют после себя хаотичные, а следовательно, не радующие глаз следы. Зигзаги, хитроумные спирали, кривые эллипсы – свидетельства совершения деловых поездок, паломничеств, торговых экспедиций, визитов к родственникам, побегов и тревог.

Здесь бродит много дурных людей, иные весьма жестоки. Расстилают на тракте ковер, рядом втыкают в землю копья – знак, что здесь следует заплатить выкуп, даже не видя лиц злодеев. Если этого не сделать, из кустов вылетят другие копья, а вслед за ними выскочат разбойники, которые своими мечами изрубят путника на куски.

Однако опасности путешественников не останавливают. Поэтому – караваны с тюками хлопка. И повозки с целыми семьями – в гости к родственникам. Бредут божьи люди, изгнанники, безумцы, которые уже столько пережили, что им все равно и плевать они хотели на взимаемую грабителями дань. Кроме того, движутся отряды наместников султана, медленно и лениво, собирая налоги, которыми щедро оделяют себя и своих приспешников. Тянутся гаремы пашей, оставляя после себя аромат масел и благовоний. Идут пастухи, перегоняя стада на юг.

Никополь – небольшой городок на южном берегу Дуная, отсюда отправляются паромы в Турну, валашский город, называемый также Большим Никополем, на другой стороне широко разлившейся реки. Всем, кто следует с юга на север, приходится здесь остановиться, продать часть товаров или обменять на другие. Поэтому город процветает, торговля бойкая. Тут, в Никополе, евреи говорят на ладино, языке, который следовал за ними, изгнанниками, из Испании, по пути подхватывая новые слова, меняя звучание и, наконец, став тем, чем является теперь, – языком сефардских евреев на Балканах. Кое-кто язвительно именует его ломаным испанским. Но почему ломаным? В конце концов, это красивый язык. Здесь все так говорят, хотя иногда переходят на турецкий. Яков вырос в Валахии, поэтому хорошо знает ладино, но свидетели на свадьбе – реб Мордке из Праги и Нахман из Буска – даже не пытаются воспользоваться несколькими известными им словами, предпочитают древнееврейский и турецкий.

Свадьбу играли семь дней, начиная с 24-го дня месяца сивана 5512 года, то есть 6 июня 1752 года. Отец невесты, Това, взял ссуду и уже тревожится: вероятно, его ожидают финансовые затруднения, а в последнее время дела и так шли неважно. Приданое скудное, но девушка красивая и обожает мужа. Неудивительно – Яков весел и остроумен, к тому же строен, как олень. В брачные отношения они вступили в первую же ночь, по крайней мере так хвастает жених, причем несколько раз; а невесту никто и не спрашивает. Удивленная этим вторжением мужа, старше ее на двенадцать лет, в сонную клумбу своего тела, та вопросительно заглядывает в глаза матери и сестрам. Вот это оно и было?

После замужества Хана меняет наряд; теперь она одевается по-турецки – мягкие шаровары, сверху турецкая туника, расшитая розами и украшенная драгоценными камнями, и еще красивая шаль из кашемировой шерсти, которая в данный момент брошена на перила – очень жарко.

Подаренное мужем ожерелье настолько дорогое, что его тут же забрали и упрятали в сундук. Но за Ханой дают приданое особого рода: репутацию семьи, предприимчивость братьев, написанные отцом книги, происхождение матери – из рода португальских евреев, ее собственную сонную красоту и прелесть, очаровавшие Якова, который привык к женщинам худым, гордым и дерзким, волевым, как бабушка, как родные и двоюродные сестры, подольские еврейки, или к зрелым вдовам, которым он позволял тешить себя в Смирне. А Хана нежна, как лань. Она отдается ему из любви, ничего не требуя для себя – этому ему только предстоит научить молодую жену. Отдается удивленно, и этот ее взгляд возбуждает Якова. Хана внимательно осматривает мужа, словно коня, которого посулили ей в подарок. Яков дремлет, а она внимательно разглядывает его пальцы, кожу на спине, изучает оспины на лице, накручивает на палец бороду и, наконец, набравшись смелости, изумленно взирает на гениталии.

Затоптанный огород, опрокинутый забор, песок, что натаскали в дом гости, выходившие на улицу охладиться между танцами, а затем принесшие это предвестие пустыни на устланный коврами и подушками пол. Грязная посуда еще не вымыта, хотя женщины суетятся с самого утра, в саду – запах мочи, остатки еды, брошенные кошкам и птицам, тщательно обглоданные кости: вот и все, что осталось от пира, продолжавшегося несколько дней. У Нахмана болит голова – похоже, перебрал никопольского вина. Он лежит в тени фигового дерева и рассматривает Хану, которая – занятие, не слишком подходящее для молодой замужней женщины, – ковыряет палочкой стену дома, то место, где гнездятся осы. Того и гляди – достанется и ей самой, и всем вокруг, придется бежать. Хана дуется: свадьба только закончилась, а они уже собираются в путь. Молодая жена едва успела рассмотреть супруга, а тот уже устремился дальше.

Нахман делает вид, что дремлет, но искоса поглядывает на Хану. Пожалуй, она ему не нравится. Какая-то слишком обыкновенная. Кто она – та, что досталась Якову? Возьмись Нахман сейчас за свои «Поскрёбки» – не сумел бы описать. Не знает, умна она или глупа, весела или меланхолична, легко впадает в ярость или, наоборот, мягкосердечна. Не знает, как может быть женой эта девушка с круглым лицом и зеленоватыми глазами. Здесь замужним женщинам не стригут волосы, так что видно, какие они роскошные, темно-коричневые, цвета каффы. У нее красивые руки с длинными узкими пальцами и пышные бедра. Выглядит Хана значительно старше своих четырнадцати лет. Лет на двадцать – настоящая женщина. Вот так и следует ее описать: красивая и округлая. И хватит. А ведь еще несколько дней назад Хана казалась ему ребенком.

Еще Нахман рассматривает брата-близнеца Ханы, Хаима, – между ними есть сходство, которое заставляет его вздрогнуть. Хаим мельче, миниатюрнее, живее, с более узким лицом и по-мальчишески растрепанными волосами до плеч. Тело более щуплое, поэтому Хаим кажется моложе. Он смышлен и всегда дерзко смеется. Отец назначил его своим преемником. Брату и сестре предстоит расстаться – это непростой момент. Хаим хочет поехать вместе с ними в Крайову, но он нужен отцу здесь, а может, тот просто опасается за сына. Дочерям суждено быть выданными замуж, с самого начала известно, что они уйдут из дома, словно тщательно скопленные деньги, которыми в нужный момент придется уплатить миру дань. Перестав дуться и почти забыв, что она теперь замужем, Хана подходит к брату, и, склонив друг к другу темноволосые головы, они принимаются шептаться. Этой картиной любуется не только Нахман, который замечает, что всем по душе двойной образ – только вместе юноша и девушка идеальны. Разве мужчина не должен быть именно таким – двойным? Что было бы, имей каждый близнеца противоположного пола? Все понимали бы друг друга без слов.

Еще Нахман смотрит на Якова, и ему кажется, что глаза у того после свадьбы подернуты какой-то пленкой; может, это усталость, последствие поднятых тостов. Где его птичий взор, ироничный взгляд, заставляющий окружающих отводить глаза? Сейчас он заложил руки за голову – все здесь свои, можно расслабиться; широкий рукав сползает к плечу, обнажая впадину подмышки, заросшую темными волосами.

Това журчит о чем-то зятю на ухо, почти приобнимая его: можно подумать – мелькает у Нахмана язвительная мысль, – что это тесть женился на Якове, а не Хана вышла за него замуж. Брат Ханы Хаим, хотя и тянется ко всем, Якова избегает. Когда тот заговаривает с ним, умолкает и убегает. Неизвестно почему, взрослых это забавляет.

Реб Мордке не выходит из дома, он не любит солнца. Сидит в комнате, один, подложив под спину подушки, и курит свою трубку – лениво и неторопливо, смакуя каждый клуб дыма, созерцая, исследуя под лупой отдельные мгновения мира под бдительным оком букв алфавита. Нахман знает, что реб Мордке ждет, следит, чтобы воплотилось всё, что видят его глаза, даже если он ни на что не смотрит.

Под балдахином Това что-то сказал Якову, несколько слов, одну короткую фразу – ее начало и конец запутались в пышной бороде мудреца. Якову пришлось наклониться к тестю, и на мгновение на его лице появилось выражение ошеломления, изумления. Затем оно напряглось, будто Яков пытался сдержаться и не гримасничать.

Гости расспрашивают о женихе, хотят еще раз услышать те истории, которыми охотно делится сидящий за столом Мордехай, реб Мордке, – окутанный клубами дыма, он рассказывает, как они с Нахманом бен-Леви привели Якова к Тове.

– Вот муж для вашей дочери, – сказали мы. – Только он и никто другой.

– А почему именно он? – спросил Това.

– Он особенный, – сказал я, – с ним ее ждут большие почести. Посмотри на него, разве ты не видишь? Он великий человек. – Реб Мордке затягивается, дым пахнет Смирной, Стамбулом. Но Това колебался.

– Кто он такой, этот мальчик с рябым лицом, и откуда его родители? – поинтересовался он.

Тогда я, реб Мордке, и вот он – Нахман из Буска – принялись терпеливо объяснять, что его отец – известный раввин, Иегуда Лейб Бухбиндер, а мать, Рахель из Жешова, происходит из прекрасного рода, это родственница Хаима Малаха, а его двоюродную сестру выдали за Добрушку из Моравии, правнука Лейбеле Просница. В роду нет безумцев и больных, никаких убогих. Дух нисходит лишь на избранных. О, будь у Товы жена, он мог бы обратиться к ней за советом, но, увы, жена умерла.

Реб Мордке умолкает и вспоминает, что эти сомнения Товы их раздражали, напоминая колебания купца, трясущегося над своим товаром. А ведь речь шла о Якове!

Нахман слушает реб Мордке одним ухом, поскольку издали наблюдает за Яковом, который вместе с тестем пьет каффу. Яков опустил голову и уставился на свои туфли. Жара не позволяет словам созреть и прозвучать, они тяжелы и неповоротливы. Яков теперь постоянно в турецком платье, на голове у него новый яркий тюрбан, тот же, что был на свадьбе, цвета фиговых листьев. Ему идет. Нахман видит его сафьяновые туфли с загнутыми носами. Затем руки Якова и Товы одновременно поднимаются, и мужчины отпивают из маленьких чашечек.

Нахман знает, что Яков и есть этот Яков, поскольку, когда смотрит на него вот так, как сейчас, издали и украдкой, чувствует, что сердце у него сжимается, словно в чьей-то незримой ладони, горячей и влажной. От этого давления ему делается хорошо и спокойно. Но и печально. Слезы наворачиваются на глаза. Он мог бы так смотреть без конца. Какие еще требуются доказательства? Ведь это голос сердца.

Яков вдруг начал представляться не как раньше – Янкеле Лейбович, а Яков Франк: так здесь называют евреев с запада, так говорят о его тесте и жене. Франк, френк – то есть чужак. Нахман знает, что Якову это нравится: быть чужаком – отличительная черта тех, кто часто меняет место жительства. Он говорил Нахману, что лучше всего чувствует себя на новом месте, потому что мир тогда словно бы начинается сызнова. Быть чужим – значит быть свободным. Ощущать за спиной огромное пространство – степь, пустыню. Ощущать форму месяца, напоминающего колыбель, оглушительную музыку цикад, запах дынной корки, шелест скарабея, который по вечерам, когда небо становится багровым, отправляется на свою песчаную охоту. Иметь собственную историю, не всем известную, собственный рассказ, что написан оставленными тобой следами.

Повсюду чувствовать себя гостем, в домах обживаться лишь временно, не тревожиться из-за сада и больше наслаждаться вином, чем привязываться к винограднику. Не понимать язык и от этого вернее прочитывать жесты и гримасы, выражение человеческих глаз, эмоции, проносящиеся по лицам, словно тени облаков. Учиться основам чужой речи, понемножку тут и там, сравнивать слова и открывать механизмы сходства.

Этим состоянием следует дорожить, потому что оно наполняет огромной силой.

Яков сказал ему одну вещь, по своему обыкновению вроде бы в шутку, валяя дурака, – вещь непонятную, моментально врезавшуюся в память Нахмана, поскольку это был первый урок Якова, который, вероятно, и сам о том не ведал: нужно ежедневно тренироваться говорить «нет». Что это означает? Нахман обещает себе спросить, но когда? Времени уже не остается. Сейчас он грустен и раздражителен, может, вино оказалось кислым? Нахман сам не понимает, когда начал превращаться из наставника в товарища, а потом, незаметно, в ученика. Как позволил этому случиться.

Яков никогда не говорит подобно мудрецам – длинными, сложными фразами, усеянными редкими, драгоценными словами, и постоянно ссылаясь на цитаты из священных книг. Он выражается коротко и ясно, как человек, который торгует на базаре или правит лошадью. Постоянно шутит, но, в сущности, неизвестно, шутка это или серьезное суждение. Смотрит прямо в глаза, произносит фразу так, будто стреляет, и ждет реакции собеседника. Обычно его настойчивый, несколько птичий взгляд – орла, сокола, стервятника – сбивает собеседника с толку. Тот отводит глаза, начинает путаться. Иногда Яков разражается смехом – ни с того ни с сего, и тогда всем вокруг становится легче. Бывает грубым, резким. Передразнивает. Если ему что-то не по душе, сводит брови, а взгляд становится похож на лезвие ножа. Говорит вещи мудрые и глупые. Не доверяй ему слишком сильно, иначе он над тобой посмеется, – таким его Нахман тоже видел, хотя на Нахмана он пока еще свой взгляд стервятника не поднял. В результате Яков кажется вроде бы своим и равным, но поговорив с ним минуту, понимаешь, что он не свой и никому не равен.

Жених собирается уезжать. Иегуда Леви бен-Това, тесть Якова, нашел для него хорошую работу в Крайове. Это большой город, расположенный на берегу Дуная, ворота между севером и югом. У Товы там шурин, успешный торговец, они с Яковом будут заниматься его складом – получать и рассылать товары, выставлять счета. Всей это сложной торговой сетью управляет Осман из Черновцов, человек чрезвычайно предприимчивый; про него говорят: к чему ни прикоснется, все обращает в золото. Золото течет из Польши, из Моравии, им расплачиваются за товары – турецкие и другие, которых не достать на севере. Почему в Польше не делают шапки из шерстяного фетра? Почему не ткут ковры? А фарфор, стекло? Там мало что делают, все привозное, поэтому на границе нужен такой человек, как Осман, соль земли, которая помогает проводимости импульсов мира. Он пузат, одевается в турецкое платье. В тюрбане, венчающем загорелое лицо, – совершенный турок.

Реб Мордке остается в Никополе; он стар, он устал. Ему нужны мягкие подушки, чистое постельное белье, его миссия окончена, тайна открыта, Яков сосватан и женат, стал взрослым мужчиной. В механизме мира исправлена одна сломанная шестеренка. Теперь реб Мордке может отступить в тень, в клубы табачного дыма.

Завтра все расстанутся. Яков с юным Гершеле бен-Зебу, двоюродным братом Ханы, отправятся в Крайову, а Нахман вернется в Польшу. Привезет добрые вести братьям на Подолье, в Рогатин, Глинно и Буск, а потом наконец окажется дома. Он думает об этом со смесью радости и недовольства. Домой возвращаться непросто – это всем известно.

Прощаются еще до наступления полуночи. Женщин отправили спать, закрыли двери. Теперь мужчины пьют никопольское вино и, забавляясь крошками хлеба на столе, собирая их в кучки, скатывая в шарики, строят планы на будущее. Нуссен уже уснул на тюке хлопка, закрыл свой единственный глаз и не видит, как Яков с мутным взглядом гладит Нахмана по лицу, а тот, совсем пьяный, кладет голову ему на грудь.

На рассвете, еще не совсем проснувшись, Нахман садится в повозку, которая доставит путешественников в Бухарест; золото – все, что он заработал за поездку, – зашито в светлый лапсердак. Еще Нахман везет десяток с лишним бутылок с маслом алоэ, которое в Польше можно продать в несколько раз дороже. Прячет поглубже в карман белого шерстяного пальто, купленного на никопольском рынке, комок ароматного опиума. Еще в повозке – сумка с письмами и целый ящик подарков для женщин. По веснушчатому, обветренному лицу текут слезы, но сразу за городской заставой Нахмана охватывает такая радость, что кажется, будто по каменистой дороге он мчится навстречу восходящему, слепящему глаза солнцу.

Нахману повезло: в Бухаресте он присоединяется к каравану каменецкой компании Верещинского, Давида и Мурадовича – так написано на тюках, которые лежат в повозках. От них пахнет каффой и табаком. Караван движется на север.

Спустя почти три недели Нахман благополучно добирается до Рогатина и в сумерках – в грязных чулках и запыленном пальто – останавливается перед домом Шоров, где идут приготовления к свадьбе.

Склад Авраама, зятя Товы, – настоящий сезам; он торгует со всей Европой лучшим, что может предложить Восток, и через Стамбул все это течет на север – пестрая река всевозможных товаров, ярких, блестящих, которых ждут во дворцах и поместьях Буды, Вены, Кракова и Львова. Стамбульские ткани, так называемые стамбулакижари, разных цветов, расшитые золотом, в амарантовую, красную, зеленую и синюю полоску или с тиснеными цветочными узорами, лежат, свернутые в рулоны, прикрытые от пыли и солнца холстиной. Рядом мягкие алжирские ковры из тонкой шерсти, напоминающей дамаст, с бахромой или обшитые тесьмой. Камлот, тоже в рулонах, разных цветов; это ткань, из которой в Европе шьют нарядные мужские сюртуки на шелковой подкладке.

А еще коврики, плюмажики, кисти, перламутровые и лаковые пуговицы, мелкое декоративное оружие, лаковые табакерки – в подарок изысканному человеку, веера с картинками – для европейских дам, трубки, драгоценные камни. Даже сладости: халва и рахат-лукум. На склад приезжают боснийцы, которых здесь называют греками, и привозят изделия из кожи, губки, пушистые полотенца, парчу, шали хорасанские и шали керманские, с восхитительными львами или павлинами. А от груд килимов исходит какой-то экзотический, незнакомый аромат, запах немыслимых садов, цветущих деревьев, фруктов.

– Субханаллах, слава Аллаху, – говорят покупатели, входя в этот храм. – Салям алейкум, шалом алейхем.

Им приходится наклонить голову, потому что притолока низкая. Яков никогда не сидит за конторкой, непременно за чайным столиком, одетый богато, по-турецки – он с удовольствием носит сине-зеленый кафтан и темно-красную турецкую шапку. Прежде чем приступить к делу, следует выпить два-три стаканчика чая. Все местные торговцы жаждут встретиться с зятем Товы, поэтому Яков устраивает что-то вроде аудиенции, и это раздражает Авраама. Но благодаря этому на небольшом складе всегда полно народу. Здесь торгуют в том числе драгоценными камнями и готовыми украшениями, полуоптом. Нити кораллов, малахита и бирюзы всевозможных размеров висят на крючках и покрывают каменную стену красочным замысловатым узором из волнистых линий. Особо ценные изделия находятся в застекленной металлической витрине. Там, например, можно увидеть невероятно дорогой жемчуг.

Яков поклоном встречает каждого гостя. Уже через пару дней после того, как он приступил к работе, склад Авраама стал самым людным местом во всей Крайове.

Спустя несколько дней после прибытия в Крайову начинается праздник Тиша бе-Ав. Это воспоминание о разрушении храма – время темное и мрачное, день печали; мир в эти мгновения тоже замедляет свое движение, словно скорбит и от скорби делается шатким. Евреи, около дюжины домов, закрывают свои лавки, не работают, сидят в тени и читают «Плач Иеремии»[84], предаваясь воспоминаниям о несчастье.

Аврааму это на руку, он правоверный, последователь Шабтая Цви и его преемника Барухии, и празднует этот праздник по-своему, памятуя, что в последние времена все следует делать наоборот. Для него это праздник радостный.

Барухия родился ровно через девять месяцев после смерти Шабтая Цви, причем в девятый день месяца ав, как и было предсказано! Да еще в день траура, в день разрушения храма. АМИРА, как записывалось имя Шабтая, то есть Адонейну Малкейну Ярум Ходо – «Наш Господь и Царь, Его Величество да будет превознесен», вернулся и жил эти годы под именем Барухии в Салониках. В 5476 году, то есть в христианском 1726-м, он был признан воплощением Бога, и на него низошла Шхина, которая ранее низошла на Шабтая. Поэтому все, кто уверовал в миссию Барухии, превращают день траура в день радости – к ужасу прочих евреев. Женщины моют голову и сушат волосы во дворе, на августовском солнце, прибирают в домах, украшают их цветами, подметают полы, чтобы Мессия мог войти в опрятный мир. Мир страшен, это верно, но, пожалуй, кое-где его можно сделать хотя бы немного чище.

Ибо в этот самый скверный, самый темный день рождается свет. На самом дне печали и скорби кроется толика радости и праздника – и наоборот. Исаия говорит, 61:3: «Вместо пепла дастся украшение, вместо плача – елей радости, вместо унылого духа – славная одежда». Вот и отлично: клиенты всех мастей, одежды и языков приходят к Аврааму. Яков и Гершеле уже в конторе. Кто пересчитает мешочки с табаком и сколько их уместится в повозке? Много. Кто выдаст товар вроцлавскому торговцу, который расплачивается наличными и делает крупные заказы?

Клиенты, даже самые ярые враги последователей Шабтая Цви, не могут подавить любопытство и также заглядывают внутрь. Они отказываются принять рюмку водки из рук вероотступника.

– Най, най, най, – восклицают в ужасе. Яков пускается на разные уловки, чтобы напугать их еще больше. Лучше всего выходит у него та, где он спрашивает клиента, что у того в кармане.

– Ничего, – отвечает удивленный гость.

– А вот эти яйца? Украл ведь? Ну, скажи, в какой лавке ты их спер?

– Какие яйца? – изумляется клиент. – О чем ты говоришь?

Тогда Яков смело лезет в его карман и достает яйцо. Толпа разражается смехом, лицо гостя багровеет, он не знает, что сказать, и это смешит людей еще больше. Яков делает вид, что сердится – ай, как нехорошо, сводит брови, смотрит своим птичьим взглядом:

– Почему же ты не заплатил? Ты – вор! Похититель яиц!

Вскоре уже все вокруг повторяют эти слова, пока сам обвиняемый не привыкает к мысли, что в самом деле украл, пускай даже сам того не заметив. Однако тут несчастный замечает чуть приподнятую бровь Якова, его веселые глаза, начинает улыбаться, а потом хохотать – похоже, ничего не остается, кроме как смириться с тем, что над ним подшутили, выставили на посмешище, и уйти восвояси.

Гершеле это ничуть не смешит. Если бы с ним такое произошло, если бы у него в кармане обнаружили яйцо, он бы умер от стыда. Гершеле еще нет тринадцати, его прислала сюда родня после смерти отца с матерью. Раньше мальчик жил в Черновцах; теперь, вероятно, останется у Авраама, своего дальнего родственника.

Он не знает, как соблюдают пост в Тиша бе-Ав, его не просветили, не объяснили, почему здесь в этот день радуются, ведь остальные грустят. У них в доме, когда отмечался этот праздник, царила печаль. А у тети с дядей всё иначе, но никто ему не растолковал эти религиозные нюансы. Он уже знает, что Шабтай – Мессия, но почему он не спас мир, не изменил его, это Гершеле неведомо. Чем спасенный мир будет отличаться от неспасенного? Для родителей, людей простых, это было очевидно: Мессия появится в обличье воина, сотрет с лица земли султанов, царей и императоров, завладеет миром. Иерусалимский Храм сам отстроится заново, либо Бог ниспошлет его с небес готовым, весь в золоте. Все евреи вернутся в Землю Израиля. Сначала воскреснут те, кто там похоронен, а потом и те, кто покоится где-то в мире, за пределами Святой земли.

Но здесь считают иначе. Он расспрашивал по дороге. Рассказывали Мордехай и Нахман, Яков молчал.

Странное спасение, которого нельзя увидеть. Это происходит не здесь, не в круге видимого, но где-то – это Гершеле не очень понятно – в другом измерении, рядом с видимым миром или с изнанки. Мессия уже пришел и незаметно передвинул рычаг мира, словно вóрот колодца. Теперь все наоборот: вода в реке возвращается к истоку, дождь – обратно в тучи, кровь – в рану. Оказывается, законы Моисея – временные, они были созданы только для мира, каким он являлся до спасения, и больше не действуют. Или иначе: следует вывернуть их наизнанку. Когда обычные иудеи постятся – есть и пить, а когда печалятся – веселиться.

До Гершеле никому особо нет дела, его считают дурачком. Иногда Яков смотрит на него таким взглядом, что мальчик заливается краской. Он помогает Якову, чистит его одежду, подметает контору, варит каффу. Вечером, когда подсчитывают выручку, вписывает цифры в соответствующие колонки.

Он ни в чем не уверен и стесняется спросить, все это овеяно какой-то тайной. Поскольку Гершеле еще не прошел бар-мицву, его не пускают, когда они собираются для молитвы за закрытой дверью. Надо ему поститься или нет?

Так что в день Большого поста в Тиша бе-Ав Гершеле убирает в погребе, сметает хлопковую пыль и мышиный помет. Он не ел с самого утра – пост ведь. Так поступали дома. Мальчику не хотелось смотреть, как там наверху едят – Яков и все прочие. Но голод не тетка, в животе урчит. В погребе хранятся вино и морковь. А еще стоят в холодке горшки с компотом. Можно было бы его попробовать. Но Гершеле не может решиться, не может заставить себя поесть, ведь всю его предыдущую жизнь в пост есть не полагалось, поэтому он берет из компота вишенку и съедает половину. Если Шабтай Цви – Мессия, Гершеле подчиняется приказу и, согласно новому закону, нарушает старый, а если нет, тогда Гершеле по-прежнему постится: ведь что такое одна маленькая вишенка за весь день?

Утром он спросил об этом Якова. Показал ему Трактат Йома[85], в восьмой главе которого говорится:

«Съевший с большую котевет[86] – величиной с нее и с ее косточку – и выпивший полный глоток подлежат наказанию. Все виды пищи присоединяются к величине котевет, и все виды напитков присоединяются к величине полного глотка. Ест и пьет – это не соединяется».

Яков смотрит на текст и на взволнованного Гершеле с притворной серьезностью. Потом вдруг разражается смехом. Смех у него всегда глубокий, будто доносится из самого живота, заразительный, на всю Крайову, так что Гершеле невольно ему вторит; сначала просто улыбается, потом начинает хихикать. Наконец Яков берет его за руку, привлекает к себе и целует удивленного мальчика в губы.

Гершеле задается вопросом, не скучает ли молодой муж по жене, которую оставил с отцом; она шлет ему любовные письма, то и дело зовет обратно или спрашивает, когда он заберет ее к себе. Он знает, потому что тайком, когда Яков не видит, читает письма. Иногда мальчик представляет себе белую руку, которая выводит эти буквы. Это доставляет ему удовольствие. Яков письма не прячет, бумаги у него в беспорядке, списки заказов разбросаны по столу, и Гершеле пытается их как-то разобрать и систематизировать. Он сопровождает Якова, когда тот отправляется к клиентам, а точнее к клиенткам, богатым мещанкам, чьи мужья находятся в отъезде, женам капитанов и вдовам, которые посылают за Яковом – непременно за ним, – чтобы показал им, чтó есть на продажу. У него с Гершеле договоренность: если Яков, вроде как по рассеянности, случайно роняет кошелек, мальчик должен извиниться и выйти. Тогда он ждет Якова на улице – глаз с двери не спускает.

Яков выходит широким шагом, он всегда так ходит: расставив ноги, ступни чуть в стороны и поправляя шаровары – он носит турецкое платье. Смотрит на Гершеле торжествующе. Принятым у турок жестом удовлетворенно похлопывает себя по ширинке. Интересно, чтó привлекает женщин в этом мужчине? Они всегда ощущают и узнают в мужчине нечто, что чувствует и Гершеле. Яков красив – куда бы он ни пришел, всё обретает смысл, гармонию, словно кто-то сделал уборку.

Яков пообещал Тове много учиться, но Гершеле видит, что чтение ему докучает: энтузиазм, которым заразили его реб Мордке и Нахман, иссяк. Книги – сами по себе, он – сам по себе. Длинные письма из Польши, от Нахмана, иной раз по несколько дней валяются нераспечатанными. Гершеле собирает эти письма, читает и складывает в стопку. Гораздо больше Якова сейчас интересуют деньги. Он хранит у двоюродного брата Авраама все, что заработал за год. Хочет купить дом и виноградник в Никополе или Джурджу. Так, чтобы окна выходили на Дунай и виноградная лоза поднималась по деревянным подпоркам, образуя зеленые стены и зеленую крышу. Тогда он привезет Хану. Сейчас Яков дурачится с клиентами или вдруг посреди дня уходит и где-то пропадает. Видимо, у него свои дела, что не очень нравится Аврааму. Он расспрашивает Гершеле, и мальчику, хочешь не хочешь, приходится прикрывать Якова. Он делает это охотно. Выдумывает всякую всячину. Что, мол, Яков ходил на берег реки молиться, брал у кого-то книги, договаривался с клиентами, присматривал за разгрузкой товара. Когда Яков впервые зовет Гершеле к себе в постель, тот не протестует. Отдается ему целиком и полностью, пылая, как факел, и, если бы это было возможно, отдал бы ему еще больше – даже свою жизнь. Яков называет это Маасим Зарим – странные, парадоксальные действия, переворачивающие с ног на голову Закон, который под действием очищающего пламени Мессии тлеет, как старая влажная тряпка.

Яков решает подарить Хане драгоценную жемчужину. Несколько дней они с Гершеле обследуют ювелирные лавки. Яков благоговейно достает жемчужину из ящичка, где она покоится на кусочке шелка. Каждый, кто берет ее в руки, принимается восторженно моргать и причмокивать: чудо, а не жемчуг. Стоит целое состояние. Яков смакует этот восторг. Но потом ювелир возвращает жемчужину, словно застрявшую между пальцами щепотку света: нет, он не рискнет просверлить ее, это сокровище может треснуть – такой урон. Попробуйте поговорить с кем-нибудь еще. Яков злится. Дома он кладет жемчужину на стол и молча вглядывается в нее. Гершеле протягивает Якову миску оливок, которые он так любит. Потом придется по всей комнате собирать косточки.

– Больше не к кому идти. Трусы, они боятся этой жемчужины, – говорит Яков.

Когда он зол, то движения его становятся более быстрыми, чем обычно, и угловатыми. Яков морщит лоб и сводит брови. В эти мгновения Гершеле боится Якова, хотя он ни разу не обидел мальчика. Гершеле знает, что Яков его любит.

Наконец Яков велит ему собираться, они надевают самую старую, самую поношенную одежду, идут на пристань и на пароме переправляются через реку. Там, на другом берегу, заходят в первую попавшуюся шлифовальную лавку. Тон и жесты Якова решительны: он приказывает проделать в этой искусственной жемчужине – особой ценности она не имеет, так, мишура, объясняет Яков ювелиру, – отверстие.

– Хочу подарить девушке. – Яков достает свое сокровище из кармана и, продолжая непринужденно беседовать, бросает на блюдо. Шлифовщик берет жемчужину смело, без восторгов и вздохов, вставляет в тиски и, не прерывая разговора, проделывает в ней дырку; сверло идет как по маслу. Получает небольшую сумму и возвращается к своим делам.

На улице Яков говорит изумленному Гершеле:

– Вот как следует поступать. Не деликатничать. Запомни хорошенько.

Эти слова производят на Гершеле огромное впечатление. Отныне он хочет быть похожим на Якова. Кроме того, близость Якова вызывает в нем непонятное возбуждение, тепло разливается по его худощавому тельцу, и мальчик чувствует себя сильным и защищенным.

На Хануку они едут в Никополь, за Ханой. Молодая жена выбегает навстречу еще прежде, чем Яков выбирается из повозки, нагруженный подарками для всей семьи. Они здороваются сдержанно, немного натянуто. Здесь все относятся к Якову так, будто он не обычный купец, а кто-то более важный, и сам Яков делается очень серьезным – мальчик никогда его таким не видел. Яков целует Хану в лоб, по-отцовски. Приветствует Тову, как если бы они оба были царями. Ему выделяют отдельную комнату, но Яков тут же отправляется к Хане в женскую часть дома, однако Гершеле все равно оставляет ему расстеленную кровать, а сам спит на полу у печки.

Днем они едят, пьют, а молятся без всяких тфилинов[87]. Кроме того, мальчик видит, что кухня здесь не кошерная, режут обычный турецкий хлеб, макают его в пряное оливковое масло, сыр ломают руками. Сидят на полу, как турки. Женщины носят широкие шаровары из легкой ткани.

Хане приходит в голову идея навестить свою сестру в Видине. Сначала она обращается к отцу, но тот смотрит укоризненно, и Хана довольно быстро понимает, что спрашивать следует мужа. Она забавляется жемчужиной, висящей на золотой цепочке, – подарок Якова. Видно, ей надоело жить с родителями, хочется похвастаться тем, что она замужем, хочется, чтобы Яков принадлежал только ей, хочется путешествовать, хочется перемен. Гершеле видит, что это еще ребенок: подобно ему самому, Хана лишь притворяется взрослой женщиной. Однажды мальчик наблюдает за ней, когда Хана моется в конце сада, в его северной части. Пухленькая, с широкими бедрами и большими ягодицами.

За эти три дня пути по Дунаю от Никополя до Видина Гершеле влюбляется в Хану. Теперь он любит ее и Якова одной любовью. Это странное состояние: Гершеле одержим желанием быть с ней. Не может забыть ее ягодицы, большие и такие нежные, невинные, – ему бы хотелось владеть ими бесконечно долго.

Перед самым Видином Яков с Ханой велят отвезти их за город, к скалам. Гершеле правит лошадью и, краем глаза увидав, куда запустил руку Яков, крепче сжимает поводья. Оставив мальчика с повозкой, точно слугу, супруги исчезают среди скал, которые напоминают окаменевших монстров. Гершеле знает, что быстро они не управятся, поэтому раскуривает трубку и добавляет туда немного опиума, который дал ему Яков. Подражая старому реб Мордке, затягивается, и линия горизонта внезапно становится размытой. Гершеле прислоняется к скале и наблюдает за коричневыми кузнечиками, огромными и угловатыми. А подняв взгляд к скалам, видит, что этот белокаменный город простирается до самого горизонта, и вот ведь удивительно: город смотрит на людей, а не наоборот. Гершеле не знает, как объяснить, что камни на них смотрят. Да он и не удивляется. И тоже смотрит. Видит обнаженную Хану, которая упирается раскинутыми руками о каменную стену, прижавшегося к ее спине полуобнаженного Якова, который двигается медленно и ритмично. Внезапно Яков смотрит на Гершеле, сидящего на козлах, глядит издалека, и мальчик ощущает прикосновение этого взгляда – такой он горячий и мощный. У Гершеле моментально возникает эрекция, так что коричневые кузнечики теперь сталкиваются на своем пути с серьезным препятствием. Их, наверное, удивляет это огромное пятно органического вещества, внезапно низвергнутого в их мир с небес.

На небольшом суденышке Антоний Коссаковский переправляется из порта Девелики к пристани у подножия горы. Он безмерно взволнован; боль, которая еще недавно давила грудь, исчезла бесследно – то ли от морского воздуха и ветра, который, отталкиваясь от крутого берега, приобретает специфический привкус смолы и трав, то ли от близости к святыне.

Он размышляет о резкой перемене в собственном настроении и самочувствии. Перемене глубокой и неожиданной, потому что, перебравшись много лет назад из холодной России в греческие и турецкие края, он моментально стал другим человеком, можно сказать: светлым и легким. Неужели все так просто: достаточно света и тепла? Больше солнца – значит, цвета становятся более насыщенными, а из-за того, что земля горячая, запахи ошеломляют. Здесь больше неба, и кажется, будто миром управляют другие механизмы, нежели те, что действуют на севере. Здесь все еще чувствуется сила Рока, греческого Фатума, который передвигает людей и определяет их пути – словно ручейки песчинок, стекающие по дюнам и образующие фигуры, каких не постыдился бы первоклассный скульптор, причудливые, призрачные, изысканные.

Здесь, на юге, все это очень ощутимо. Все растет на солнце и прячется в жару. Осознание этого приносит Антонию Коссаковскому облегчение, он становится ласковее к самому себе. Иногда ему хочется плакать – настолько свободным он себя чувствует.

Антоний замечает, что чем дальше на юг, чем слабее христианство, чем больше солнца и слаще вино, чем, наконец, больше греческого Фатума – тем лучше живется. Его решения – не его, они приходят извне, встроены в мировой порядок. А раз так, значит, меньшую несешь ответственность, меньше этого внутреннего стыда, невыносимого чувства вины за все совершенное. Здесь каждый поступок можно исправить, можно договориться с богами, принести им жертву. Поэтому на свое отражение в воде можно глядеть с уважением. И на других смотреть с любовью. Дурных людей нет, ни одного убийцу нельзя осудить, так как он является частью более масштабного плана. Можно любить и палача, и жертву. Люди добры и сердечны. Происходящее зло исходит не от них, а от мира. Мир бывает злым – о да!

Однако чем дальше на север, тем больше человек сосредотачивается на себе и, поддавшись некоему северному безумию (вероятно, из-за отсутствия солнца), взваливает на себя слишком много. Ощущает ответственность за свои действия. Фатум дырявят капли дождя, а снежинки окончательно разрушают; вскоре от него не остается и следа. Только губительное для всякого человека убеждение, поддерживаемое Властелином Севера, то есть Церковью, и его вездесущими служителями, будто все зло сосредоточено в человеке и самому его исправить невозможно. Можно только простить. Но до конца ли? Отсюда это мучительное, убийственное чувство, что ты всегда виновен, от рождения, что погряз в грехе и что всё есть грех: поступок и бездействие, любовь и ненависть, слово и сама мысль. Знание – грех и невежество – грех.

Он устраивается на постоялом дворе для паломников, которым заправляет женщина, именуемая здесь Иреной или Матерью. Невысокая, миниатюрная, со смуглым лицом, всегда в черном; иногда ветер выдергивает из-под черного платка уже совершенно седые волосы. Хотя она – трактирщица, все относятся к ней с большим уважением, как к монахине, хотя известно, что где-то на свете у нее есть взрослые дети и она вдова. Эта Ирена каждый вечер и каждое утро созывает паломников на молитву и сама запевает таким чистым голосом, что сердца паломников распахиваются ей навстречу. Ирене помогают две вроде как девки – так поначалу думал Коссаковский и лишь спустя несколько дней понял, что, хотя на первый взгляд они напоминают девиц, это, вероятно, кастраты, просто с грудью. Ему приходится себя контролировать, не позволять глазеть на этих девушек – или юношей, – потому что иначе они показывают ему язык. Кто-то рассказал ему, что на постоялом дворе здесь уже сотни лет всегда заправляет какая-нибудь Ирена, так заведено. Эта Ирена родом с севера; она говорит по-гречески не совсем чисто, вставляет иностранные слова, часто знакомые Антонию, – вероятно, это валашка или сербка.

Вокруг одни мужчины, нет ни одной женщины (кроме Ирены, но женщина ли она?), даже животных женского пола нет. Чтобы монахи не отвлекались. Коссаковский пытается сосредоточиться на ползущем по тропинке жуке с зеленоватыми крыльями. Интересно, это тоже самец?..

Вместе с другими паломниками Коссаковский поднимается на гору, но в монастырь их не пускают. Таким, как он, отведено особое место в каменном доме, у священной стены, там они спят и едят. Утро и вечер посвящены молитве согласно учению святителя Григория Паламы. Молитва заключается в том, чтобы без конца, тысячу раз в день, твердить: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя грешного». Молящиеся сидят на земле, сбившись в кучу, голова опущена к животу, словно они эмбрионы, словно еще не родились; при этом надо как можно дольше задерживать дыхание.

Утром и вечером чей-то высокий мужской голос созывает их на совместную молитву: по всей округе разносится славянское «Молидба-а-а, молидба-а-а». Услыхав этот призыв, все паломники немедленно бросают свои занятия и поспешно направляются на гору, к монастырю. Коссаковскому это напоминает поведение птиц после того, как одна из них заметит хищника.

Днем Коссаковский трудится в портовом саду.

Еще он нанялся в порту носильщиком – помогает разгружать корабли, которые заходят сюда один-два раза в день. Дело не в тех грошах, которые ему за это дают, а в том, чтобы находиться среди людей, кроме того, он получает возможность изредка подняться в монастырь и попасть во внешний двор. Там привратник, крепкий монах в расцвете сил, забирает продовольствие и товары, дает носильщикам напиться холодной, почти ледяной воды и угощает оливками. Однако такая работа выпадает нечасто, потому что у монахов почти все свое.

Поначалу Коссаковский сопротивляется, смотрит на одержимых религиозной манией паломников иронически. С большей охотой он прогуливается по окружающим монастырь каменистым тропам, по нагретой земле, то и дело прорезаемой крохотными смычками цикад, земле, которой смесь трав и смол придает запах чего-то съедобного, словно бы высохшего пряного пирога. Во время этих прогулок Коссаковский воображает, что здесь когда-то жили греческие боги, те самые, о которых он узнал в доме своего дяди. Теперь они возвращаются. В сверкающих золотом одеждах, с очень светлой кожей, выше человеческого роста. Иногда Коссаковскому кажется, будто он идет по их стопам – возможно, достаточно ускорить шаг, чтобы догнать Афродиту, увидеть ее великолепную наготу; аромат иссопа на мгновение представляется полузвериным запахом потного Пана. Коссаковский напрягает воображение, глазами которого хочет их увидеть – они ему нужны. Боги. Бог. От их присутствия в смолистом аромате, и особенно тайного присутствия некой липкой и сладковатой силы, пульсирующей в каждом существе, мир кажется наполненным до краев. Антоний делает усилие, чтобы представить себе – присутствие. Член набухает, и, хочешь не хочешь, на этой святой горе Коссаковский вынужден заняться рукоблудием.

Но вот однажды, когда ему кажется, что он абсолютно счастлив, ровно в полдень, Антоний засыпает в тени какого-то куста. Внезапно его будит шум моря, который теперь кажется зловещим, хотя не умолкал все это время. Встрепенувшись, Коссаковский озирается. Высокое мощное солнце разделяет все на светлое и темное, на сияние и тень. Все застыло, он видит вдали замершие неподвижно морские волны, над ними висит, словно пригвожденная к небу, одинокая чайка. Сердце бешено колотится где-то в горле, Антоний хочет встать, опирается на руку, и трава под его ладонью рассыпается в пыль. Ему нечем дышать, горизонт угрожающе приближается, его спокойная линия вот-вот совьется в петлю. И Коссаковский понимает, что этот завывающий шум моря – плач и вся природа участвует в оплакивании богов, которых мир так жаждет. Здесь никого нет, Бог создал мир и, изнуренный усилием, умер. Потребовалось забраться так далеко, чтобы это понять.

Поэтому Коссаковский начинает молиться.

Но у него ничего не получается. Напрасно он наклоняет голову к животу, сворачивается клубком, напоминающим тот, который тело образовывало до рождения, – так, как его учили. Покой не наступает, дыхание выровнять не удается, а слова «Господи Иисусе Христе…», механически повторяемые, не приносят никакого облегчения. Коссаковский чувствует только свой запах – зрелого, потного мужчины. Ничего больше.

На следующее утро, не обращая внимания на упреки Ирены и невыполненные обязанности, он садится на первый попавшийся парусник и даже не спрашивает, куда тот следует. Еще слышит доносящийся с берега зов – «Молидба-а-а, молидба-а-а», – и Антонию кажется, будто остров зовет его. Лишь в море он узнает, что плывет в Смирну.

В Смирне все складывается очень удачно. Коссаковский устраивается к тринитариям, и впервые за долгое время ему удается заработать неплохие деньги. Он ни на чем не экономит: покупает приличное турецкое платье и заказывает вино. Пьет Коссаковский с большим удовольствием, только нужна подходящая компания. Он замечает, что, когда в разговоре с христианами упоминает о своем путешествии на гору Афон, это неизменно вызывает интерес, поэтому каждый вечер украшает свою историю новыми деталями, и в конце концов та превращается в бесконечную вереницу приключений. Антоний говорит, что его зовут Моливда. Ему нравится это новое прозвание – ведь не имя же. Моливда – нечто большее, чем имя, это новый герб, вывеска. От прежнего наименования – имени и фамилии, которые уже немного жмут, обветшали и сделались какими-то непрочными, словно мысли, Коссаковский почти полностью отказывается. Использует лишь при общении с братьями-тринитариями. Антоний Коссаковский – что от него осталось?

Теперь Моливде хочется взглянуть на свою жизнь с некоторой дистанции, вроде той, какой обладают встреченные здесь евреи из Польши. Днем они занимаются делами, сосредоточенны и всегда в хорошем настроении. Вечерами ведут бесконечные разговоры. Поначалу Моливда подслушивает – они думают, что он их не понимает. Вроде бы евреи, а Моливда ощущает в них нечто близкое. Ему даже приходит в голову, что, возможно, воздух, свет, вода, природа каким-то образом оседают в человеке и между теми, кто вырос в одном краю, должно быть сходство – несмотря на все различия.

Моливде больше всего нравится Нахман. Он смышлен и хорошо говорит, в споре умеет так вывернуться, чтобы доказать любой тезис, даже самый абсурдный. А еще задает вопросы, которые удивляют Моливду-Коссаковского. Однако тот видит: обширные познания и ум этих людей расходуются на какие-то причудливые игры со словами, о которых у него имеется лишь самое общее представление. Однажды, купив корзину оливок и большой кувшин вина, Моливда отправляется к ним. И вот они едят эти оливки, выплевывают косточки под ноги запоздалым прохожим – уже опускаются сумерки, и смирненская жара, влажная и липкая, немного отпускает. Вдруг старший, реб Мордке, начинает лекцию о душе. Что на самом деле она тройственна. Самая низшая, та, что связана с голодом, холодом и вожделением, – это нефеш. У домашних животных она тоже есть.

– Сома, – говорит Моливда.

Та, что выше, – дух, руах. Она оживляет наши мысли, делает нас хорошими людьми.

– Психея, – говорит Моливда.

Третья, самая высшая, – нешама.

– Пнеума, – говорит Моливда и добавляет: – Тоже мне открытие!

Реб Мордке, нимало не смутившись, продолжает:

– Это подлинная святость души, доступная лишь доброму святому мужу, каббалисту; обрести ее можно, только углубившись в тайну познания Торы. Она дает нам возможность увидеть скрытую природу мира и Бога, ибо это искра, брызнувшая от Бины, божественного интеллекта. Только нефеш способна грешить. Руах и нешама безгрешны.

– Если нешама есть Божья искра в человеке, как может Бог карать за грех адом, ведь таким образом он карает и себя самого в частичке себя? – спрашивает Моливда, уже немного навеселе, и этим вопросом завоевывает симпатию обоих мужчин. Все они знают ответ на этот вопрос. Где есть Бог, великий, величайший, там нет ни греха, ни чувства вины. Лишь маленькие боги производят грех, подобно тому как бесчестные ремесленники подделывают монеты.

После работы у тринитариев они сидят в кахвехане. Моливда научился получать удовольствие от питья горькой каффы и курения длинных турецких трубок.

Моливда принимает участие в выкупе Петра Андрусевича из Бучача за 600 злотых и Анны из Попеляв, которая несколько лет провела при дворе Хусейна Байрактара из Смирны, за 450 злотых. Он так хорошо запомнил эти имена, потому что составлял договоры о выкупе на турецком и польском языках. Он знает цены, которые платят в Смирне за людей: за некоего Томаша Цибульского, сорокашестилетнего шляхтича, квартирмейстера Яблоновского полка, находившегося в плену девять лет, была выплачена солидная сумма – 2700 злотых, и его немедленно, снабдив провожатыми, отправили в Польшу. За детей платили 618 злотых, а за старичка Яна пришлось уплатить всего 18. Старичок родом из Опатова, весом с козлика; всю жизнь провел в турецком плену, и теперь, похоже, ему не к кому возвращаться, однако радость его огромна. Моливда видит, как слезы текут по морщинистому, выжженному солнцем старческому лицу. Внимательно рассматривает цветущую панну Анну. Моливде нравятся властность и надменность, с которой она относится к тринитариям и к нему самому, переводчику. Он не может понять, почему богатый турок отсылает такую красивую женщину. Судя по ее рассказам, он сделал это из любви: пленница скучала по дому. Через несколько дней Анна сядет на корабль, следующий в Салоники, а затем по суше направится в Польшу, но Моливда, охваченный какой-то необъяснимой страстью, искушаемый ее роскошным белым телом, вдруг снова бросает все на чашу весов, соглашается на ее безумный план – бежать. Ибо Анна Попелявская не собирается возвращаться в Польшу, в скучную усадьбу где-то в Полесье. Моливда даже не успевает попрощаться со своими друзьями. Верхом они отправляются в небольшой портовый город к северу от Смирны и там на деньги Моливды снимают дом, где на протяжении двух недель предаются всевозможным удовольствиям. После обеда сидят на большом балконе с видом на набережную, где в это время каждый день прогуливаются турецкие аги и их янычары. У янычар на шапках белые перья, а их командир носит пурпурный плащ, подбитый тонкой серебряной тканью, которая блестит на солнце, точно брюхо рыбы, только что вытащенной на берег.

В жару на балконах возлежат на оттоманках христианки, жены греческих купцов, и строят глазки рисующимся перед ними молодым людям. Поведение, немыслимое для турчанок. Вот и Анна Попелявская, блондинка, строит глазки одному аге. Между ними завязывается короткий разговор, Моливда в это время читает в задней части дома, в тени. Назавтра Анна Попелявская исчезает, забрав все деньги, которые Моливда заработал у тринитариев.

Моливда возвращается в Смирну, но тринитарии уже нашли себе другого драгомана, а двое разговорчивых евреев исчезли. Моливда нанимается на корабль и возвращается в Грецию.

Вглядываясь в линию горизонта, прислушиваясь к плеску волн, бьющихся о борт, он обнаруживает в себе склонность к рефлексии. Мысли и картины образуют длинные ленты, их можно внимательно разглядывать и видеть, что из чего вытекает. Моливда вспоминает детство. Те годы кажутся жесткими, словно накрахмаленные рубашки, которые тетя выдавала ему и братьям на Пасху, – их шершавость лишь несколько дней спустя отступала под действием пота и тепла тела.

Детство вспоминается Моливде всякий раз, когда он оказывается в море, – непонятно почему, видимо, его необъятность вызывает головокружение; хочется за что-нибудь ухватиться.

У дяди, которому в знак приветствия полагалось, опустившись на колени, целовать руку, была вторая жена – юная, распространявшая вокруг себя небезопасную ауру, в ту пору для юного Антония совершенно непонятную: театра и притворства. Она происходила из якобы шляхетского рода, очень бедного, так что вынуждена была из кожи вон лезть, чтобы создать лучшую версию себя. Старания эти были забавны. Когда в поместье приезжали гости, она с показной нежностью гладила мужниных племянников по щеке, нежно хватала за ухо и хвалила: «Антось… ну, ему-то фортуна улыбнется». После ухода гостей тетка снимала с мальчиков парадную одежду и прятала в шкаф в сенях, точно в ожидании грядущего появления других, оставленных покойными родственниками сирот, на сей раз получше качеством.

Побег любовницы, море и это детское воспоминание рождают в Моливде чувство чудовищного одиночества. Единственное облегчение ему принесут вскоре валашские богомилы[88], которых люди упорно и ошибочно именуют филипповцами[89]. Они позволят немного отдохнуть от собственного «я», расколотого надвое (что это за странная болезнь – никто еще, кажется, ею не страдал, невозможно и некому о ней поведать). Потому что Моливда свято верит, что это конец его жизни и никакого того света не предвидится.

Через два года, весной 1753-го, Моливде – тридцать пять, на богомильской диете он немного похудел. Глаза светлые, водянистые, по ним трудно что-либо понять. Борода редкая, серовато-рыжеватая, цвета мешковины, а лицо загорело на солнце. На голове – белая турецкая чалма, очень грязная.

Моливда идет взглянуть на этого безумца, божьего человека, о котором все евреи говорят, будто в него вселилась душа Мессии, поэтому он ведет себя не по-людски. На своем веку Моливда таких повидал немало: можно подумать, душа Мессии только тем и занята, что в кого-нибудь вселяется.

Он не подходит слишком близко. Останавливается на другой стороне улочки, прислоняется к стене, медленными, спокойными движениями набивает трубку. Курит и наблюдает за творящимся тут столпотворением. Здесь толкутся в основном молодые люди, молокососы-евреи да турки. Внутри здания что-то происходит, несколько мужчин протискиваются в дверь, слышны взрывы смеха.

Выкурив трубку, Моливда решается зайти. Ему приходится наклонить голову, пройти через темный коридор во двор, где небольшой колодец превратили в некое подобие фонтана. Тут прохладно, растет дерево с широкими листьями, под ним возлежат мужчины, почти все в турецком платье, но есть и несколько в еврейских лапсердаках – эти сидят не на земле, а на табуретках. Еще одетые по-валашски, бритоголовые мещане и два грека, которых он узнает по характерным шерстяным пальто. Собравшиеся мгновение подозрительно смотрят на Моливду, после чего к нему обращается худой мужчина с рябым лицом и спрашивает, зачем он пришел. Тогда Моливда на чистом турецком языке отвечает: «Послушать». Мужчина отодвигается, но неприязнь в его взгляде остается. Он посматривает на Моливду подозрительно. Должно быть, они думают – он что-то вынюхивает. Ну и ладно.

Внутри широкого неплотного полукруга стоит одетый по-турецки высокий, хорошо сложенный мужчина. Говорит – довольно небрежно, пронзительным, вибрирующим голосом, так, что его трудно перебить. По-турецки, медленно, с каким-то странным, незнакомым акцентом, но не как ученый человек, а как купец, а может, даже бродяга. Использует слова родом с конного рынка, но иногда вдруг вставляет явно ученые выражения на греческом и на древнееврейском. Моливда невольно морщится: контраст слишком велик и производит неприятное впечатление. Он уже решает, что вряд ли услышит что-нибудь путное, но затем вдруг осознает, что это язык всех тех, кто его здесь окружает, этого скопища людей, постоянно находящихся в пути, а не язык книг, собранных в одном месте на благо немногих. Моливда еще не знает, что Яков на всех языках говорит с акцентом.

Лицо у этого Франка удлиненное, для турецкого еврея довольно светлое, кожа неровная, в особенности щеки покрыты мелкими ямками, вроде шрамов – будто след чего-то дурного, давнего прикосновения пламени. Есть в этом лице что-то тревожное, думает Моливда, невольно вызывающее уважение: взгляд Якова совершенно непроницаем.

Коссаковский с изумлением узнает старика, который сидит ближе всех к этому якобы пророку и курит трубку, при каждой затяжке прикрывая глаза. Борода у него густая, седая, пожелтевшая от табака; старик носит не чалму, а обычную феску, из-под которой выглядывают столь же пышные седые волосы. Моливда задумывается, пытаясь сообразить, где его видел.

– До чего же тесен мир, – говорит он старику по-турецки притворно безразличным тоном. Тот оборачивается, и в следующее мгновение дружелюбно улыбается в свою густую седую бороду.

– Смотрите-ка, это наш шляхтич, аристократ, – иронически говорит реб Мордке, указывая пальцем на Моливду и обращаясь к одноглазому мужчине, смуглому как араб. – Вижу, тебе удалось сбежать. – Он громко смеется, довольный, что чему-то довелось случиться дважды.

Они сердечно обнимаются и здороваются, будто добрые знакомые.

Моливда остается с ними до вечера и наблюдает постоянное движение: мужчины приходят и уходят, заглядывают ненадолго, потом возвращаются к своим делам, караванам, лавкам. Отойдя в сторонку, обмениваются адресами и именами турецких чиновников, которым можно дать взятку. Записывают в небольшие тетрадочки, которые продаются в местных лавках. Затем как ни в чем не бывало присоединяются к беседе. Дискуссия не прекращается: звучит какой-нибудь вопрос, порой глупый, порой провокационный, и начинаются состязания – все хотят на него ответить, выкрикивают наперебой. Иногда собеседники не понимают друг друга: у некоторых такой акцент, что приходится все повторять дважды; имеются и переводчики – тут Моливда распознает идиш, на котором говорят в Польше, странную смесь немецкого, польского и древнееврейского. Услыхав ее, он испытывает неожиданное волнение. Нахман говорит так, как говорили любимая Малка и ее сестры, и Моливду тут же словно укутывают теплым покрывалом картинок из прошлого. Например: пшеница, поле до горизонта, светло-желтое, а по нему – темно-синие точечки васильков; парное молоко и лежащий на столе только что отрезанный ломоть хлеба; пасечник в ореоле пчел, вытаскивающий облепленные медом соты.

Ну и что, ведь в Турции есть и мед, и хлеб. Моливде неловко. Он заталкивает неожиданно расцветший букет образов подальше, куда-то в глубь головы, и возвращается обратно; дискуссия тем временем постепенно иссякает; теперь пророк рассказывает всякие байки, при этом на лице его блуждает язвительная ухмылка. Живописует, как дрался с сотней разбойников, как рубил их, точно крапиву. Один человек его перебивает, выкрикнув что-то над головами собравшихся. Кое-кто уходит или отодвигается поглубже в тень олив и там, покуривая трубку, комментирует услышанное. Наконец слово берет Нахман. Он говорит учено и складно. Ссылается на Исаию. Его трудно переговорить. У него имеются доказательства на все случаи жизни. Цитируя нужный отрывок из священных книг, он возводит глаза к небу, точно где-то там, в воздухе, находится невидимая для других библиотека. Яков никак не реагирует на речи Нахмана – ни единым жестом. Когда тот заканчивает, Яков даже не кивает. Странная школа.

Публика начинает расходиться, и когда делается уже совсем темно, вокруг Франка собирается небольшая, но шумная группа молодежи. Они шатаются по городу, по его узким улочкам. Задирают прохожих, нарываясь на тумаки. Комментируют выступления канатоходцев, пьют вино, хулиганят. Моливда с реб Мордке идут следом, отступя на несколько шагов, на всякий случай, чтобы, когда те устроят какую-нибудь потасовку, сделать вид, что они сами по себе. Компания под предводительством Якова обладает какой-то странной силой – словно это молодые самцы, в мелких стычках проверяющие, на что они способны. Моливде все это по душе. Ему хочется быть с ними, касаться их плечами, хлопать по спине, шагать рядом, вдыхая их запах – терпкого юношеского пота, ветра, пыли. У Якова на лице дерзкая усмешка, отчего он напоминает расшалившегося мальчика. Моливда на мгновение ловит его взгляд и хочет поднять руку, чтобы помахать, но Яков успевает отвернуться. Торговки фруктами и лепешками избегают этой компании. Внезапно все на мгновение останавливаются, Моливда не видит, чтó там происходит, но терпеливо ждет, пока всё прояснится; покупает лепешку, политую сладким сиропом, и с удовольствием съедает. А там, впереди, шум, громкие возгласы, взрыв смеха. Очередной инцидент, затеянный Яковом. В чем дело на сей раз, неизвестно.

Он из Жмудзи, отец был гусаром коронной гвардии. У него пятеро братьев: один – военный, двое – ксендзы, а еще о двух ничего не известно. Один из ксендзов живет в Варшаве, раз в год они обмениваются письмами.

Коссаковский не был в Польше более двадцати лет. Ему приходится прилагать усилия, чтобы составить более-менее складное предложение на родном языке, но каким-то чудом думает Антоний все еще по-польски. Однако для многих тем ему не хватает слов. А поскольку пережил он много чего, польского не хватает для описания самого себя. Коссаковский обходится смесью греческого и турецкого. Теперь, когда он работает на евреев, к этому прибавились слова на древнееврейском. Моливда, описанный этими языками, предстает гибридом, каким-то диковинным существом, из антиподов.

По-польски он может рассказать о детстве в доме ковенского стольника Доминика, своего дяди, который после внезапной кончины обоих родителей Антония взял его вместе с пятью братьями на воспитание. Дядя оказался строг, и рука у него была тяжелая. Поймав на вранье или какой-нибудь уловке, бил по лицу наотмашь, со всей силы. В случае серьезных провинностей (когда, например, племянник тайком поел меда, а чтобы никто не заметил, долил в бидон воды, в результате мед испортился) доставал откуда-то кожаный хлыст – вероятно, использовавшийся для самобичевания, поскольку вся семья была очень набожной, – и хлестал по голой спине и ягодицам. Самого крепкого из братьев дядя пустил по военной стезе, двух более спокойных и уступчивых мальчиков отправил учиться на священников, а вот Антоний не годился ни в офицеры, ни в ксендзы. Он несколько раз убегал из дому, и слуги потом гонялись за ним по всей деревне или вытаскивали из какого-нибудь крестьянского сарая, где мальчик уснул, наплакавшись и устав. Методы воспитания в дядином доме были суровы и мучительны, но в конце концов появилась надежда, что Антоний выправится. Все-таки влиятельный дядя дал ему хорошее образование и в возрасте пятнадцати лет пристроил в канцелярию короля Станислава Лещинского[90]. Юноше справили подобающее платье, купили сундук и сапоги, снабдили комплектами нижнего белья и носовых платков и отправили в Варшаву. Никто точно не знал, каковы его обязанности, поэтому Антоний красивым почерком переписывал бумаги и обрезал фитили у свечей. Писарям рассказывал, будто дядя нашел его в жмудзких лесах, выкормленного волчицей, оттого он и собачий язык хорошо понимает, и волчий, будто он – сын султана, зачатый, когда тот инкогнито навещал Радзивиллов. Наконец, когда ему надоело переписывать рапорты, Антоний спрятал стопку бумаг за тяжелой мебелью у окна, в котором были щели, поэтому документы отсырели и испортились. Случались и другие мальчишеские проступки – например, однажды старшие товарищи напоили его и бросили в борделе на Повислье[91], где Антоний чуть не умер и потом три дня приходил в себя. Еще как-то юноша присвоил неосмотрительно доверенную ему сумму и на некоторое время сделался королем Повислья; кончилось все тем, что оставшиеся деньги украли, а самого его избили.

Моливда в последнее время часто думает, что бы было, останься он в канцелярии, и кем бы он теперь стал – может, большим человеком, королевским чиновником в столице, при новом короле, который редко бывает в Речи Посполитой и чаще появляется в пограничной Всхове. А теперь он кто?

Из канцелярии Антония выставили, велев, чтобы больше ноги его там не было, сообщили дяде. Тот приехал, но устроить племяннику порку, как прежде, уже не решился – юноша, как ни крути, был королевским чиновником.

Поэтому в наказание дядя отослал его в имение покойной матери, которым управлял местный эконом, и велел обучаться агрономии – возделыванию земли, ягнению овец, разведению кур. Имение называлось Белевичи.

Антоний, молодой человек – двадцати не исполнилось, приехал сюда в конце зимы, когда земля еще не оттаяла. Первые несколько недель его так переполняли угрызения совести и отчаяние по поводу упущенных возможностей, что он почти не выходил из дома, горячо молился и слонялся по пустым комнатам в поисках следов покойной матери. Только в апреле юноша впервые отправился на мельницу.

Мельницу в Белевичах арендовал Мендель Козович, у которого были одни дочери; одну звали Малка и ее уже просватали за какого-то оборванца. Вскоре собирались сыграть свадьбу. Антоний ездил туда каждый день: якобы возил зерно, проверял, как идет помол, – вдруг заделался рачительным хозяином, – потом стал присматривать за помолом этого зерна и проверять качество муки. Брал в пальцы щепотку за щепоткой, подносил к носу, не отдает ли затхлостью, выходил весь в муке, будто внезапно поседевший. Но причина была не в муке, а в Малке. Она сказала, что ее имя означает «царица», хотя царицей не выглядела, скорее уж принцессой – миниатюрная, проворная, черноглазая, с невероятно сухой и теплой кожей, как у ящерицы, так что, когда однажды их руки соприкоснулись, Антоний услышал шорох и потрескивание.

Никто не обратил внимания на этот роман – может, его заслонили висевшие в воздухе мучные облака, а может, потому что отношения у Антония с Малкой были странные. Двое детей полюбили друг друга. Она была старше, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы во время совместных прогулок показывать Антонию, под какими камнями водятся раки и где в роще растут рыжики. Это больше напоминало союз двух сирот.

В поле во время летней жатвы Антония никто не видел, да и дома он появлялся редко. К сентябрю, на еврейский Новый год, стало ясно, что Малка беременна, и кто-то, какой-то безумец, посоветовал Антонию похитить девушку, крестить и обвенчаться с ней: тогда обе семьи будут поставлены перед непреложным фактом, что усмирит их гнев.

Он действительно похитил Малку, отвез в город и там, подкупив ксендза, чтобы тот срочно крестил девушку, женился на ней. Крестным был сам Антоний, вторым попросили ризничего. Малку нарекли Малгожатой.

Однако этого было мало. Ничтожно мало. Когда они стояли рядом перед алтарем, кто-нибудь – в идеале кто-нибудь подобный Енте, которая видит всё, – мог бы сказать, что это мальчик и девочка, сверстники. Но на самом деле между ними была непреодолимая пропасть, глубочайшая, уходящая к самому центру Земли или даже дальше. Это сложно рассказать словами. Недостаточно сказать: она иудейка, а он христианин. Это мало что объяснит, потому что на самом деле они – а на первый взгляд и не скажешь – представители двух человеческих видов, пара существ, обманчиво схожих, а на самом деле совершенно различных: ведь она спасена не будет, а ему предстоит жить вечно. Так что Малка, даже еще пребывая в своем земном обличье, уже являлась пеплом и призраком. А с точки зрения мельника Козовича, арендующего мельницу у пана Доминика, они отличались друг от друга еще сильнее: Малка – настоящий человек, а Антоний – создание, лишь напоминающее человека, поддельное и в подлинном мире не заслуживающее внимания.

Молодожены, словно бы не подозревая об этих различиях, съездили на мельницу, но лишь однажды. С самого начала было ясно, что здесь для них места не будет никогда. Отец от горя занемог и слег. Малку пытались запереть в подвале, но ей удалось сбежать.

Ris 204.PanstwoMlodzi

Антоний с молодой женой поселились в усадьбе, в Белевичах, но, как оказалось, всего на пару месяцев.

Прислуга встретила их сдержанно. Малку сразу стали навещать сестры; они все смелее заглядывали под салфетки, рылись в ящиках, ощупывали покрывала. Все вместе садились за стол: пять девочек и мальчик с едва пробивающимися усами. Накрывали тоже вместе, а потом, перед едой, пока молодожены крестились, девочки молились по-своему. Еврейско-детская республика. Девочки щебетали на идише, Антоний быстро уловил специфическое интонирование, а слова, казалось, сами просились на язык. Хорошая семья, идеальная, одни дети – без своей первопричины.

Спустя несколько месяцев возмущенный таким оборотом дел эконом написал дяде Доминику, и тот явился, грозный как туча. Когда молодой Антоний понял, что его сейчас при беременной жене высекут, супруги собрали вещи и поехали на мельницу. Однако Козович, опасаясь хозяина, от которого зависела его аренда, под покровом тьмы поспешно переправил их к родственникам в Литву. Там следы молодоженов затерялись.

Моливда все больше времени проводит на складе, где работает Яков. Торговля идет по утрам, пока еще не очень жарко, или поздно вечером. Тогда, часа через два после захода солнца, вместо чая постоянным клиентам подают вино.

Моливда хорошо знает Османа из Черновцов. Этому знанию поспособствовал кое-кто из турок, но кто именно – Моливда не скажет, он поклялся молчать. Тайна, скрытность, маска. Если взглянуть на эти секреты глазами Енты, которая видит всё, выяснится, что когда-то они виделись на тайных встречах бекташей[92]. Теперь просто здороваются, слегка кивая головой, даже не вступая в разговор.

Моливда тоже представляется давним клиентом. Самое сильное впечатление на собеседников производит то, что он – польский граф, Моливда сам это подчеркивает. На лицах евреев появляется выражение недоверия и какого-то детского почтения. Он бросает несколько слов на турецком и древнееврейском. Смех у него глубокий, заразительный. В течение сентября Моливда заходит к Якову ежедневно. Пока что он купил только шпильку с бирюзой, да и то Яков, к большому негодованию Нахмана, уступил ее возмутительно дешево. Реб Мордке тоже любит сидеть с ними, обсуждая что-нибудь – чем заковыристее, тем лучше.

Входят какие-то северяне, говорят на незнакомом языке. Нуссен занимается ими, из ученого превращаясь в торговца. Это еврейские купцы из Силезии, их интересуют малахит, опал и бирюза. Еще Яков показывает им жемчуг; предлагая товар, он повышает голос. Заключение сделки может занять многие часы, чай льется рекой, молодой Гершеле приносит сласти и шепчет Якову на ухо, что Авраам приказал показать им еще и ковры. Купцы капризничают и придираются, переговариваясь вполголоса на своем языке, уверенные, что никто их не понимает. Не стоит быть такими самонадеянными. Прикрыв свой единственный глаз, Нуссен слушает, а потом за занавеской, где сидит Нахман, докладывает:

– Их интересует только жемчуг, остальное уже купили, причем дороже. Жалеют, что сразу сюда не пришли.

Яков посылает Гершеле за жемчугом к Аврааму и в другие лавки. Поздним вечером ударяют по рукам, день можно считать на редкость удачным, и в самой большой комнате друзья расстилают ковры и подушки, чтобы съесть поздний ужин, немедленно превращающийся в пир.

– Да, народ Израиля сожрет Левиафана! – восклицает Яков, как будто произносит тост, и кладет в рот кусок запеченного мяса; жир течет по подбородку. – Большое, огромное тело чудовища, вкусное и нежное, словно мясо перепела, словно нежная плоть рыбы. Народ станет питаться Левиафаном, пока не утолит свой многовековой голод.

Все смеются и шутят с набитым ртом.

– Ветер будет трепать белые скатерти, а кости мы станем бросать под стол собакам, – добавляет себе под нос Моливда.

Нахман, расслабившись после хорошего вина из погреба Якова, говорит Моливде:

– Когда смотришь на мир как на добро, зло представляется исключением, изъяном и ошибкой, и всё выглядит ужасно. Но если предположить обратное: будто мир есть зло, а добро – исключение, то все видится гармоничным и разумным. Почему мы закрываем глаза на очевидные вещи?

Моливда подхватывает тему:

– У меня в деревне считают, что мир разделен на две части, две силы, управляющие всем: хорошую и дурную…

– Что это за «твоя деревня»? – интересуется Нахман, не переставая жевать.

Моливда нетерпеливо отмахивается и продолжает:

– …Нет человека, который не желал бы дурного другому человеку, нет государства, которому не понравилось бы падение другого государства, нет купца, который не хотел бы, чтобы другой купец пошел по миру… Подайте сюда того, кто это придумал. Кто так напортачил!

– Моливда, успокойся, – увещевает его Нахман. – На вот, поешь. Ты не закусываешь, только пьешь.

Теперь все говорят наперебой – похоже, Моливда сунул палку в муравейник. Он отрывает кусок лепешки и макает его в приправленное травами оливковое масло.

– Как там у вас? – осмеливается спросить Нахман. – Показал бы нам, как вы живете.

– Ну, не знаю, – пытается отговориться Моливда. Его глаза слегка туманятся, он выпил лишку. – Тогда поклянись хранить тайну.

Нахман, не задумываясь ни на мгновение, кивает. Это кажется ему очевидным. Моливда подливает им вина; оно такое темное, что на губах остается фиолетовый налет.

– У нас вот как, я тебе честно скажу, – начинает Моливда, язык у него заплетается. – Все горизонтально: есть свет и тьма. Тьма атакует свет, а Бог создает людей, чтобы помогали – защищали свет.

Нахман отодвигает тарелку и смотрит на Моливду. Моливда заглядывает в его темные глубокие глаза, звуки пиршества отступают на задний план, и Нахман тихонько рассказывает о четырех величайших парадоксах, которые следует осмыслить; иначе никогда не станешь мыслящим человеком.

– Во-первых, чтобы создать законченный мир, Богу пришлось себя ограничить, но все еще остается бесконечная часть Бога, совершенно не вовлеченная в дело творения. Верно? – спрашивает он Моливду, чтобы убедиться, что тот понимает его язык.

Моливда кивает, и Нахман продолжает: если предположить, что идея сотворенного мира является одной из бесконечного числа идей бесконечного божественного разума, то она, безусловно, второстепенна и незначительна. Возможно, Бог даже не заметил, что он что-то создал. Нахман снова внимательно следит за реакцией Моливды. Моливда делает глубокий вдох.

– Во-вторых, – продолжает Нахман, – он безразличен к творению как бесконечно малой части божественного разума и лишь слегка в это творение вовлечен; с человеческой точки зрения, это безразличие может даже показаться неприязнью.

Моливда залпом выпивает вино и со стуком ставит кружку на стол.

– В-третьих, – тихо продолжает Нахман, – Абсолют, будучи бесконечно совершенным, не имел причин для создания мира. Той его части, которая, тем не менее, заставила приступить к процессу творения, пришлось перехитрить остальные, и она по-прежнему это делает, а мы способствуем этим уловкам. Улавливаешь? Мы участвуем в этом поединке. И в-четвертых: поскольку Абсолют был вынужден себя ограничить, чтобы создать законченный мир, наш мир является для Него изгнанием. Понимаешь? Чтобы создать мир, всемогущему Богу пришлось стать слабым и безвольным, как женщина.

Они сидят и молчат – устали. Теперь до них снова доносятся звуки пиршества, голос Якова, рассказывающего скабрёзные анекдоты. Потом вконец опьяневший Моливда долго хлопает Нахмана по плечу, пока не становится предметом грубых шуток; наконец опускает голову ему на плечо и говорит куда-то в рукав:

– Я это знаю.

Моливда исчезает на несколько дней, затем на день-другой возвращается. Ночует у Якова.

Когда они сидят до вечера, Гершеле насыпает горячий пепел в тандыр, глиняную печь в земле. На него кладут ноги – кровь несет приятное ласковое тепло и согревает все тело.

– Он чибукли? – спрашивает Моливда Нахмана, глядя на Гершеле. Так турки называют гермафродитов, которых Бог снабдил тем, что позволяет им быть одновременно и женщиной, и мужчиной.

Нахман пожимает плечами:

– Он хороший мальчик. Очень преданный. Яков его любит.

Через некоторое время, чувствуя, что в обмен на откровенность может потребовать того же и от Моливды, интересуется:

– А правда, что о тебе говорят, будто ты бекташ?

– Так говорят?

– И что ты был на службе у султана… – Нахман мгновение колеблется. – Шпионил.

Моливда смотрит на свои сплетенные руки.

– Знаешь, Нахман, с ними хорошо водиться. Вот я с ними и вожусь.

И после паузы добавляет:

– В том, чтобы быть шпионом, тоже нет ничего плохого, лишь бы это шло на пользу чему-нибудь хорошему. Ты сам знаешь.

– Знаю. Чего ты от нас хочешь, Моливда?

– Ничего не хочу. Ты мне нравишься, а Яковом я восхищаюсь.

– У тебя, Моливда, высокий ум, запутавшийся в земных делах.

– Мы с тобой схожи.

Однако едва ли это убеждает Нахмана.

За несколько дней до отъезда Нахмана в Польшу Моливда приглашает их к себе. Он приезжает верхом со странной повозкой, в которую усаживает Нуссена, Нахмана и всех остальных. Яков и Моливда скачут впереди. Путь занимает около четырех часов, дорога непростая – узкая и в гору.

У Якова хорошее настроение, он поет своим красивым сильным голосом. Начинает с торжественных гимнов на древнем языке, а заканчивает еврейскими песенками, какие на свадьбах исполняет бадхен, шут, развлекающий гостей:

Закончив, он поет скабрёзные песенки о первой брачной ночи. Сильный голос Якова эхом отражается от скал. Моливда едет следом, отставая на полшага, и внезапно понимает, почему этот странный человек так легко собирает вокруг себя публику. Яков абсолютно искренен во всем, что делает. Он – как тот сказочный колодец, который, что в него ни крикни, всегда отзывается одинаково.

По дороге они отдыхают в тени оливковых деревьев, а перед ними открывается вид на Крайову. Таким крохотным кажется сейчас этот город – не больше носового платка. Нахман садится рядом с Яковом и, словно в шутку, привлекает к себе его голову, Яков поддается, и мгновение они возятся, точно молодые псы. Дети – думает о них Моливда.

На этих стоянках полагается рассказывать какую-нибудь историю. Пускай даже всем известную. Гершеле, чуть капризно, требует ту, что о кольце. Яков никогда не заставляет себя упрашивать и начинает рассказывать.

– Жил-был один человек, – начинает он. – У него было необычное кольцо, которое передавали из поколения в поколение. Носивший кольцо был счастлив, ему сопутствовала удача, однако в своем благополучии он не утрачивал сострадания к окружающим и не уклонялся от помощи им. Таким образом, кольцо всегда принадлежало хорошим людям, и они передавали его дальше.

Но однажды случилось так, что у родителей родилось сразу трое сыновей. Они выросли здоровыми и любили друг друга, всем делились и во всем друг другу помогали. Родители ломали голову, как поступить, когда дети вырастут и придется подарить кольцо кому-то одному. Они долго разговаривали по ночам, наконец мать предложила такое решение: отнести кольцо лучшему ювелиру и изготовить две копии. Ювелир должен сделать так, чтобы кольца были совершенно одинаковы и чтобы невозможно было узнать, какое из них настоящее. Долго искали, наконец нашли одного чрезвычайно талантливого мастера, которому ценой больших трудов и усилий удалось выполнить задание. Когда родители пришли за кольцами, ювелир перемешал их, чтобы нельзя было распознать, где подлинное, а где те, что сделаны по его образцу. К своему удивлению, мастер уже сам их не различал.

Когда дети достигли совершеннолетия, родители устроили шумный праздник, во время которого вручили сыновьям кольца. Юноши остались недовольны, хоть и попытались это скрыть, не желая огорчать родителей. В глубине души каждый из них верил, что получил настоящее кольцо; поэтому братья смотрели друг на друга подозрительно и недоверчиво. После смерти родителей они сразу обратились к судье, чтобы тот раз и навсегда развеял сомнения. Но даже мудрый судья не сумел это сделать и вместо того, чтобы вынести вердикт, сказал: «Говорят, эта драгоценность имеет свойство делать своего владельца угодным Богу и людям. Поскольку, как мне кажется, этого нельзя сказать ни об одном из вас, возможно, подлинное кольцо было утеряно. Поэтому живите так, словно ваше кольцо настоящее, а жизнь покажет, правда ли это».

Как эти три кольца – так и три религии. Родившийся в одной должен принять две другие, точно две туфли, и в них пройти путь к спасению.

Моливда знает эту историю. Недавно он слышал ее от мусульманина, с которым вел дела. А его самого очень тронула молитва Нахмана – Моливда подслушивал, как тот молится на еврейском языке. Он не уверен, все ли запомнил, но то, что осталось в памяти, передал при помощи польских слов, сложил вместе, и теперь, когда мысленно произносит эту молитву, наслаждаясь ее ритмом, во рту делается очень приятно, будто он лакомится чем-то вкусным, сладким.

Однако эта сладость забытого языка мгновенно оборачивается невыносимой тоской.

Как бы мне ни хотелось, я не могу записать всё, ведь вещи так тесно связаны друг с другом, что стоит коснуться кончиком пера одной, как она задевает другую, и в мгновение ока передо мной разливается большое море. Разве могут служить плотиной границы листа бумаги или след, оставленный моим пером? Как выразить все, что моя душа получила в этой жизни, да еще в одной книге?

Абулафия, которого я усердно изучал, утверждает, будто человеческая душа является частью большого космического потока, протекающего через всех живущих. Это единое движение, единая сила, но, когда человек рождается в материальном теле, когда он приходит в мир в обличье отдельного существа, этой душе приходится отделиться от остальных, иначе человек не смог бы жить – душа утонула бы в Божественном и человек моментально сошел с ума. Вот почему такая душа остается запечатана, то есть на нее наложены печати, не дающие ей слиться с Божественным и позволяющие функционировать в законченном, ограниченном мире материи.

Мы должны уметь сохранять равновесие. Если душа будет слишком жадной, слишком липкой, то слишком много чувственных форм проникнет в нее и отделит от потока Божественного.

Ибо сказано в старом речении: «Кто полон самим собой, тот не оставляет места для Бога».

Деревня Моливды состояла из дюжины небольших аккуратных каменных домов, крытых сланцем, между ними были проложены вымощенные камешками дорожки; домики беспорядочно разбросаны вокруг вытоптанного луга, по которому протекал ручей, образуя небольшой пруд. В верхнем течении был сделан водозабор – деревянная конструкция, которая, подобно мельничному колесу, приводила в действие какие-то механизмы, вероятно для измельчения зерна. Позади домов тянулись огороды и сады, густые и ухоженные, и даже от калитки можно было увидеть созревающие тыквы.

В траве, в это время года уже сухой, белели большие прямоугольники полотна – на деревню словно надели белые праздничные воротнички. Было в ней что-то странное, и вскоре я сообразил, что здесь нет птицы, какую обыкновенно разводят в деревнях: кур, роющихся в земле, переваливающихся с боку на бок уток, неумолчно гогочущих гусынь и агрессивных гусаков.

Наш приезд вызвал настоящий переполох, сперва навстречу выбежали дети, стоявшие на страже и первыми заметившие гостей. Обеспокоенные присутствием незнакомцев, они жались к Моливде, словно к отцу, а тот ласково говорил с ними на каком-то шершавом, неизвестном нам языке. Потом откуда-то появились мужчины в рубахах из домотканого льняного полотна, бородатые, коренастые, кроткие, и лишь потом выбежали смеющиеся женщины. Одежда на всех была белая, льняная – должно быть, они этот лен сами выращивали, потому что на окружавших деревню лугах повсюду сверкали на солнце разложенные для беления куски ткани.

Моливда снял с повозки мешки, наполненные товарами, которые он купил в городе. Велел крестьянам приветствовать гостей, что те охотно сделали, окружив нас и исполнив короткую радостную песню. Приветственным жестом служила здесь приложенная к сердцу, а затем поднесенная ко рту рука. Крестьяне пленили меня своей внешностью и поведением, хотя само это слово – «крестьяне», – привезенное с Подолья, казалось, относилось к какому-то другому виду людей, ибо эти были веселы, довольны и явно сыты.

Мы стояли изумленные, и даже Яков, который обычно ничему не удивлялся, выглядел сбитым с толку: столкнувшись с такой вспышкой сердечности, на мгновение словно бы забыл, кто он такой. И то, что мы – евреи, жителям деревни вовсе не мешало, наоборот, такое ощущение, что они так хорошо к нам относились именно потому, что мы – чужаки. Только Осман, похоже, ничему не удивлялся и все расспрашивал Моливду – то о снабжении, то о разделении труда, то о доходах от выращивания овощей и ткачества, но Моливда не всегда был в состоянии удовлетворить его любопытство: к нашему удивлению, выяснилось, что лучше всего разбиралась во всем этом женщина, которую называли Мать, хотя она вовсе не была старой.

Нас отвели в большую комнату, где за столом нам прислуживала молодежь, девушки и юноши. Еда была простой и вкусной: прошлогодний мед, сушеные фрукты, оливковое масло и баклажанная икра на лепешках, которые пекли прямо на раскаленных камнях, а к этому – родниковая вода.

Моливда вел себя спокойно и с достоинством, но я заметил, что хотя к нему относились уважительно, но все же не как к хозяину. Его называли «брат», и точно так же он обращался к жителям деревни: «брат» и «сестра», то есть все они были друг для друга братьями и сестрами, одной большой семьей. Когда мы насытились, к нам подошла женщина, тоже вся в белом, та, которую называли Матерью, села рядом и тепло улыбнулась, однако говорила она мало. Было видно, что пан Моливда очень ее почитает, потому что, как только она собралась уходить, он встал, мы вслед за ним тоже встали, и нас отвели в комнаты, где мы устроились на ночлег. Все здесь было очень скромно и чисто, спалось отлично; я так устал, что у меня не было сил все записать по свежим следам. Как, например, то, что в моей комнате имелись лишь постель на деревянном полу да подвешенная на веревках палка для одежды вместо шкафа.

На следующий день мы с Яковом наблюдали, как тут у Моливды все устроено.

Вокруг него – двенадцать братьев и двенадцать сестер, они составляют правление деревни, женщины и мужчины имеют равные права. Когда нужно принять какое-то решение, собираются на площади у пруда и голосуют. Голосуют, поднимая руку. Избы и прочее имущество – колодцы, повозки, лошади – принадлежат всем, общине: каждый берет то, что ему нужно, словно бы в аренду, в долг и затем, использовав, возвращает. Детей немного, потому что плодиться здесь считается грехом, а те, что есть, не живут при матерях, считаются общими и воспитываются несколькими пожилыми женщинами, потому что женщины помладше заняты работой в поле или дома. Мы видели, как они красили домики и добавляли в побелку какой-то краситель, так что стены получались голубыми. Ребенку не говорят, кто его отец, и отцу – тоже; это могло бы повлечь за собой неравенство, кто-нибудь стал бы оказывать потомству поблажки. А поскольку женщинам-то всё известно, они играют здесь важную роль, наравне с мужчинами, и видно, что поэтому женщины здесь другие – более спокойные и разумные, рассудительные. Счета общины ведет женщина, очень ученая – она пишет, читает и считает. Моливда ее уважает.

Нам всем было интересно, какова роль Моливды: управляющий он, помощник или служит у этой женщины – а, может, наоборот, она у него. Но он над нами посмеялся и ехидно заметил, что мы на все взираем с прежней, дурной точки зрения: непременно, мол, должны быть ступени, чтобы один стоял выше другого и командовал им. Чтобы этот был более важным, а тот – менее. Они же тут, в этой деревне под Крайовой, устроили жизнь совсем иначе. Все равны. Каждый имеет право на жизнь, пищу, радость и труд. Каждый может в любой момент уйти. Кто-нибудь уходит? Иногда, редко. А куда идти?

И все же мы не могли преодолеть ощущение, что Моливда правит здесь на пару с этой женщиной с кроткой улыбкой. Мы все про себя сразу задумались, не жена ли она ему, однако Моливда быстро вывел нас из заблуждения: это сестра, как и все здешние женщины. «Ты с ними спишь?» – спросил его Яков прямо. Моливда только пожал плечами и показал нам большие, тщательно ухоженные огороды, с которых урожай собирают дважды в год, и сказал, что именно этим община и живет, дарами солнца, потому что если взглянуть на это так, как смотрит он, то все от солнца, от света, бесплатно и для всех.

Мы ели за длинными столами, за которые садились все, предварительно проговорив вслух молитву на языке, который я не сумел распознать.

Они не ели мяса, только растительную пищу, реже сыр, если кто-нибудь привозил. Яйцами брезговали, как и мясом. Из овощей не ели бобы, потому что верили, будто в них перед самым рождением могут пребывать души – в зернышках, уложенных в стручки, словно в драгоценные шкатулки. В этом мы сходились: что в некоторых растениях больше света, чем в других, больше всего – в огурце, а также в баклажане и во всех сортах продолговатых дынь.

Они, подобно нам, верили в переселение душ, к тому же Моливда считал, что эта вера когда-то была повсеместна, пока христианство ее в себе не похоронило. Поклонялись планетам и называли их правителями.

Что нас озадачило, хоть мы и не подали виду: это было очень похоже на наши собственные рассуждения. Например, они верили в священные речи, которые использовались во время посвящений. Их святость заключалась в том, что они, напротив, были бесстыдны. Каждый проходивший инициацию должен был выслушать историю, оскорбляющую общественную нравственность, а восходило это к очень древней традиции их веры, еще из языческих мистерий, посвященных древней богине Баубо или распутному греческому богу Вакху. Я впервые услышал эти имена, Моливда назвал их поспешно и словно бы смущенно, но я сразу все записал.

После обеда мы уселись в домике Моливды, чтобы полакомиться сластями, это была традиционная турецкая пахлава; к ней подали немного вина, собственного – за садами я увидел небольшой виноградник.

«Как вы молитесь?» – спросил его Яков.

«Проще простого, – ответил Моливда, – потому что это молитва от сердца: „Господи Иисусе Христе, помилуй меня”. Ничего особенного делать не надо. Бог тебя слышит».

Еще нам сказали, что брак есть грех. В этом заключается грех Адама и Евы, потому что должно быть так же, как в природе: людям следует соединяться духом, а не мертвым законом. Те, кто объединяется духом, духовные братья и сестры, могут общаться физически, и дети от этих отношений – дар. Те же, что рождены супружескими парами, – «дети мертвого закона».

Вечером они встали в круг и начали танцевать вокруг женщины, которая сохранила девственность. Сначала она была одета в белое, после священного акта сменила одежды на красные, а в конце, когда все, изнуренные безумным галопом, уже падали от усталости, накинула черный плащ.

Все это казалось нам странно знакомым, и, возвращаясь в Крайову, в контору Якова, мы взволнованно, перебивая друг друга, обсуждали это, а потом долго не могли уснуть.

Через несколько дней мы с Нуссеном повезли в Польшу товары и новости. Все время, пока мы ехали, наши мысли были заняты воспоминаниями о деревне Моливды. Особенно был взбудоражен Нуссен: когда мы снова пересекали Днестр, он принялся мечтать о том, что такие деревни можно было бы устроить и у нас на Подолье. Мне же больше всего понравилось то, что там не важно, являешься ли ты матерью или отцом, дочерью или сыном, женщиной или мужчиной. Ибо нет между нами особых различий. Все мы – формы, в которые облекается свет, соприкоснувшись с материей.

«Тот, кто ведет себя так безрассудно, как Яков, во время путешествия к могиле пророка Натана, либо сумасшедший, либо святой, – пишет Авраам своему брату Тове. – Мои дела пострадали оттого, что я нанял твоего зятя. В магазине стало больше болтовни и больше посетителей, чем когда бы то ни было, но особой прибыли это не приносит. Как мне кажется, твой зять не годится для подобных дел, но я говорю это не для того, чтобы тебя упрекнуть, поскольку знаю, чего ты от него ждешь. Это человек беспокойный и исполненный внутреннего гнева, он не мудрец, но бунтарь. Он все бросил и, недовольный той суммой, которой я вознаградил его за работу, вознаградил себя сам, забрав некоторые ценные вещи, список которых я прилагаю на отдельном листе. Надеюсь, ты сможешь повлиять на него, чтобы он вернул мне деньги, согласно моей оценке нанесенного ущерба. Они – Яков и его товарищи – надумали посетить могилу Натана из Газы, да будет благословенно его имя. Цель достойная, однако эти горячие головы поторопились, уехали, можно сказать, впопыхах, хотя на то, чтобы обидеть одних и взять ссуды у других, время нашли. Здесь Якову больше делать нечего, даже если бы он решил вернуться, хотя, полагаю, он не захочет.

Я искренне надеюсь, что ты понимаешь, ради чего вы выдали Хану за такого человека. Я верю в твою мудрость и глубокую прозорливость, которая часто оказывается недоступна человеку обыкновенному. Однако признаюсь, что после его отъезда я испытываю огромное облегчение. Твой зять не создан для работы в конторе. Думаю, не только для нее».

Наконец в начале лета, разобравшись со всеми делами в Польше, собрав письма и накопив немного товаров, Нахман с Нуссеном отправляются на юг. Дорога, по которой они едут через поле, ведет к Днестру; сияет солнце, небо кажется огромным. Нахману надоели подольская грязь, деревенская мелочность, зависть и грубость; он скучает по висящим на деревьях плодам инжира и запаху каффы, а больше всего – по Якову. Иссахару он везет подарки от Шора, для реб Мордке имеются янтарные капли из самого Гданьска – лекарство, которое помогает от терзающей его суставной боли.

Берега реки совершенно высохли и теперь покрыты коричневой, сухой, как бумага, травой, что рассыпается в пыль под ногами людей и копытами животных. Нахман глядит на тот берег, на юг. Внезапно совсем рядом, в бурьяне, слышится шорох, и через мгновение оттуда выходит черно-белая собака с отвисшими сосками, тощая и грязная. За ней ковыляют щенки. Собака проходит мимо, не обращая внимания на неподвижно стоящего человека, но один из щенков замечает его и в изумлении останавливается. Некоторое время они меряются взглядами. Щенок смотрит доверчиво и с любопытством, потом внезапно, будто кто-то его предостерег, что перед ним злейший враг, бросается вслед за матерью. Нахман воспринимает это как дурной знак.

Вечером они переправляются через Днестр. Крестьяне разводят у реки костры, а по воде плывут венки с зажженными свечками. Повсюду слышатся хихиканье и возгласы. У берега по колено в воде стоят девушки в длинных белых рубахах, подвернутых до середины бедра. Волосы у них распущены, на головах венки. Они молча смотрят на них, евреев-всадников. Нахман уже начинает думать, что это вовсе не деревенские девушки, а русалки, те, что по ночам выплывают на поверхность и топят путников. Внезапно одна наклоняется и брызгает на них водой, подруги со смехом присоединяются к ней, поэтому мужчины пришпоривают лошадей.

По мере того, как они углубляются в турецкие края, до них все чаще доходят вести о некоем «святом муже». Пока что они не обращают на это внимания. Но сколько так можно? На стоянках, где путешествующие евреи обычно обмениваются собранными по пути сплетнями, обнаруживается все больше деталей: например, что «святой муж» находится вместе со своей большой свитой в Софии и творит чудеса. Многие считают его мошенником. По одним рассказам, это старый еврей из Турции, другие говорят, будто он – юноша из Бухареста, так что не сразу становится понятно, что все эти люди, путники, имеют в виду Якова. Это Нахмана и Нуссена очень возмущает, они не спят всю ночь, пытаясь сообразить, чтó же произошло в их отсутствие. И вместо того, чтобы радоваться – ведь разве не этого они ждали? – пугаются. Лучшее лекарство от тревоги и беспокойства – ящик для письма. Нахман вытаскивает его на каждой стоянке и записывает то, что рассказывают о Якове. Получается примерно так:

В одной деревне он полдня перепрыгивал на лошади через глубокую яму, свалиться в которую было бы опасно. Усталый конь уже упирался, однако Яков продолжал его истязать. Вскоре вокруг него и ямы стояла уже вся деревня, приехали также турецкие стражники – посмотреть, что это за столпотворение и не надумал ли случаем народ бунтовать против султана.

Или:

Яков подошел к одному купцу, на вид богатому, полез в его карман, вытащил оттуда что-то вроде змеи и, размахивая ею над головами собравшихся, стал кричать. Поднялся ужасный шум, женский визг напугал лошадей турецких стражников, а Яков так развеселился, что от смеха принялся кататься по песку. Толпа же, устыдившись, увидела, что это никакая не змея, а лента из деревянных бусин.

Или, например:

В одной большой синагоге он поднялся на биму[94], а когда уже собирались читать «Пятикнижие Моисеево», вырвал из пола пульт и начал им размахивать, угрожая всех поубивать. Тогда люди бросились прочь из синагоги, полагая, что это безумец и от него можно ожидать всего чего угодно.

Или же:

Однажды в пути на него напали разбойники. Яков просто закричал, обратив лицо к небу, и в мгновение ока разразилась гроза с молниями, и это так напугало злодеев, что те убежали.

После чего Нахман дописывает маленькими буквами:

Мы бросились в Софию, но там его уже не застали. Расспрашивали о нем всех наших, и все оживленно рассказывали о выходках Якова и о том, что дальше вся эта компания отправилась в Салоники. Якобы он, будто цадик, ехал впереди в повозке, а за ним другие подводы, телеги, всадники и пешеходы – всю дорогу заняли, пыль стояла столбом. И где бы он ни останавливался, все интересовались, кто это, а получив ответ, бросали свои дела и, наскоро обтерев руки о лапсердак, присоединялись к процессии – хотя бы из простого любопытства. Так нам рассказывали. А еще расписывали стать коней и качество экипажей, уверяли, что там были сотни людей.

Но мне кажется, я знаю, что это за «компания». Нищие и оборванцы, вечные перекати-поле. Больные, калеки, надеющиеся на какое-нибудь маленькое чудо, но еще более чуда жаждущие сенсаций и скандалов. Подростки, которые вырвались из дома, из-под тяжелой отцовской руки, торговцы, которые по оплошности потеряли всё и теперь, полные горечи и гнева, жаждали компенсации, безумцы всех мастей и те, кто бежал от родных, кому надоели докучливые обязанности. А еще нищенки-побирушки или женщины легкого поведения, почуявшие в этом столпотворении возможность подзаработать, или какие-нибудь брошенные вдовы, никому не нужные, с детьми на руках, а также христиане-оборванцы, бродяги, безработные. Все они тянулись за Яковом, а спроси их, за кем они следуют и почему, – вряд ли сумели бы ответить.

В Скопье, у могилы Натана, я молился нашему пророку, тихо, даже не шевеля губами, мысленно, тайно, о скорейшей встрече с Яковом; и порой в голову приходили мысли, свидетельствовавшие о том, что мне недостает смирения и справедливой оценки себя самого: я думал, что это он без меня так безумствует, и как только я его найду, успокоится и перестанет подражать Первому, да будет благословенно его имя. Что эта толкотня на дороге – знак для меня, что я ему нужен.

В Салоники Нахман и Нуссен прибыли во второй день месяца элул 5514 года, то есть 20 сентября 1754 года, и сразу, хотя уже стемнело и они с ног валились от усталости, отправились на поиски Якова. Стояла жаркая ночь, городские стены нагрелись, воздух лениво остывал, повинуясь легкому ветерку, прилетевшему откуда-то с гор, его дуновения приносили запахи живых растений, древесины и листьев. В городе все высохло, как бумага. Откуда-то пахло апельсинами, уже набухшими от сока, самыми сладкими и вкусными, но уже грозящими перезреть и начать гнить.

Нахман увидел его первым, возле бейт-мидраша, где всегда происходили споры салоникских евреев. Они уже расходились, было поздно, но Яков еще стоял, окруженный мужчинами, и что-то оживленно говорил. Среди молодежи в греческом платье Нахман увидел маленького Гершеле. Подошел ближе, и, хотя не слышал, о чем они говорят, его пробрала дрожь. Это сложно объяснить, ведь ночь была жаркой. Нахман записал:

Лишь теперь я понял, как скучал по нему; лишь теперь словно стряхнул с себя всю дорожную суету, всю эту лихорадку, не отпускавшую меня в последние месяцы.

«Что говорит этот человек?» – спросил я стоявшего рядом мужчину.

«Он говорит, что Шабтай был вовсе не Мессией, имеющим божественную природу, а обычным пророком, которому предстояло объявить своего преемника».

«Он прав, – согласился другой мужчина. – Если бы Шабтай обладал природой, дарованной самим Богом, он бы заметно изменил мир. А так – разве что-нибудь изменилось?»

Я не стал вмешиваться в эту дискуссию.

Я увидел Якова рядом с другими людьми. Он похудел и осунулся. Отрастил бороду. Но появилось в нем и нечто новое: бóльшая запальчивость и самоуверенность. Кто в мое отсутствие подтолкнул его к этому, кто помог ему стать таким?

Наблюдая за жестами Якова и прислушиваясь к сказанному им, я постепенно начал понимать: хорошо, что его слова приносят людям облегчение. Еще мне казалось, что в сердце Якова существует некое целое, позволяющее понять, в каком направлении двигаться и как действовать. Иногда достаточно просто взглянуть на него; это же привлекало к нему и других.

Ничто не приносит большего облегчения, чем уверенность в том, что есть тот, кто действительно знает. Потому что у нас, обычных людей, такой уверенности не бывает никогда.

Много раз, оказываясь на Подолье у родных, я думал о нем. Я скучал по Якову, особенно перед сном, когда мысли своевольны и с ними невозможно совладать. Это было грустно, потому что рядом лежала моя жена, на которую я не слишком-то обращал внимание. Наши дети рождались слабыми и сразу умирали. Но тогда я думал не об этом. Мне казалось, что лицо Якова становится моим, я засыпал с его лицом вместо своего. А теперь – вот оно передо мной, настоящее.

Поэтому вечером, когда мы наконец уселись все вместе – Яков, реб Мордке, Иссахар, Нуссен, маленький Гершеле и я, – я почувствовал себя счастливым и, поскольку недостатка в вине не было, напился, но как-то по-детски – почувствовав себя беззащитным и готовым ко всему, что предназначила мне судьба, и уверенным: что бы ни случилось, я останусь с Яковом.

В Салониках живет наследник и сын Второго, то есть Барухии, его называют Кунио.

У него здесь много последователей, и многие почитают его как святого, в которого переселилась душа Барухии. Они долго добиваются встречи с ним. Если бы он благословил Якова и посвятил в отцовское учение, это подтвердило бы уникальность Франка. Нахман относит письма Иссахара и реб Мордке к высокому дому в центре города, без окон, напоминающему белую башню. Говорят, там, внутри, есть прекрасный сад с фонтаном и павлинами, но снаружи здание напоминает крепость. Белые стены гладкие, словно сделаны из скользкого гранита. К тому же дом охраняют стражники, однажды они уже разорвали на Нахмане платье, когда тот слишком настойчиво добивался аудиенции.

Яков, который явно впечатлен нанесенным нам ущербом (кафтан Нахмана был совсем новый – только что куплен на рынке за большие деньги), велит товарищам оставить его возле этой неприступной башни, а самим укрыться в роще. Затем прислоняется к стене и принимается петь на древнем сефардском языке – во все горло, он почти ревет, будто осел. Дойдя до конца песни, начинает сначала – и так у каждой из четырех стен дома.

– Махшава се ин фуэ эста… – надрывается Яков, фальшивит, морщится, принимает странные позы, что, разумеется, привлекает зевак, которые при виде его едва сдерживают смех; собирается толпа, поднимается шум.

И тогда открывается окошко – маленькое, высоко наверху, оттуда высовывается голова самого Кунио; он кричит что-то на ладино, Яков отвечает, и так они некоторое время разговаривают. Нахман вопросительно смотрит на Иссахара, владеющего этим древним языком испанских евреев.

– Он требует встречи, – переводит Иссахар.

Окошко захлопывается.

Яков поет у подножия башни до самого вечера, вконец охрипнув.

Ничего не поделаешь. До Кунио нам не добраться, гости из Польши его не интересуют. Даже несмотря на то, что с ними – Мудрый Яков, певший под его окном. Да, так уже называют Якова. Мудрый Яков.

В Салониках в это время пребывает множество всевозможных магов и чудотворцев, на каждом углу проповедует какой-нибудь самопровозглашенный мессия или чернокнижник. Много говорят об одном еврее, который считает себя Мессией-Антихристом, и всякий, кто обменяется с ним хоть словом, якобы немедленно становится его последователем.

Яков хочет его испытать, встретиться с подобным человеком. Он несколько дней толкует об этом своем намерении, собрав в результате вокруг себя целую компанию – мелких торговцев, студентов, лоточников, сапожников, позакрывавших свои лавки, лишь бы увидеть какую-нибудь диковинку. Вся эта толпа с шумом пересекает город и обнаруживает Мессию со свитой в тенистом внутреннем дворе – он проповедует окружившим его людям. Это крестьянин, крупный, внушительный, со смуглым лицом, сефард, с непокрытой головой и волосами, заплетенными в длинные свалявшиеся косички. На нем белое одеяние, которое по контрасту с темным лицом кажется излучающим свет. Яков садится перед ним, на лице ухмылка, которая появляется, когда он что-нибудь замышляет, и нагло спрашивает, кто тот такой. Мужчина, привыкший к своей славе, спокойно отвечает, что он – Мессия.

– Докажи это, дай какой-нибудь знак, – говорит ему Яков, поглядывая на свидетелей этой сцены.

Человек встает и хочет уйти, но Яков не отступает. Идет следом и твердит:

– Дай знак. Перенеси эту часть фонтана к стене. Если ты Мессия, то можешь это сделать.

– Уходи, – говорит тот. – Я не желаю с тобой говорить.

Яков все не оставляет его в покое. Тот оборачивается и принимается шептать какие-то заклятия. Тогда Яков хватает его за косички, это заставляет вмешаться спутников якобы Мессии. Якова толкают, он падает на песок.

Вечером он рассказывает всем, кто не присутствовал при этой сцене, что подобно тому, как библейский Иаков сражался с ангелом, так и он, Яков, сражался с Антихристом.

Нахман, соскучившийся после долгой разлуки, следует за Яковом повсюду, куда только можно, пренебрегая и своими обязанностями, и изучением книг. Перестает интересоваться делами, что дают возможность зарабатывать на жизнь. Товар, привезенный из Польши, до сих пор не продан. Некоторые поступки Якова очень смущают Нахмана, другие кажутся отвратительными. Яков шатается по городу, ищет случая подраться или поспорить. Например, завидев ученого еврея, задает ему какой-нибудь серьезный вопрос и выворачивает беседу так, чтобы тот, не имея возможности уклониться от ответа, оказался вовлечен в дискуссию. Не успевает собеседник оглянуться – они уже сидят в турецкой кофейне и пьют каффу, а Яков угощает его трубкой, и еврей почему-то не смеет отказаться, а ведь Шаббат! Когда же дело доходит до оплаты – ведь религиозный еврей в Шаббат не может иметь при себе денег, – Яков сдергивает с его головы тюрбан и оставляет в залог, так что несчастный, осыпаемый насмешками, вынужден возвращаться домой с непокрытой головой. Яков вытворяет такое, что все его боятся. Свои в том числе.

Нахман очень переживает, когда так унижают человека, будь это даже злейший враг. А Яков собой очень доволен:

– Кто тебя боится, тот и уважает, такова человеческая природа.

Вскоре о Якове в Салониках уже знают все, и реб Мордке с Иссахаром решают, что его следует освободить от торговых дел. И что сами они также должны посвятить себя умножению знаний.

– Делай все, что следует, но новых сделок не ищи, – говорит реб Мордке удивленному Нахману.

– Как же так? – изумленно спрашивает Нахман. – А на что мы будем жить? Что есть?

– Что подадут, – бесхитростно отвечает реб Мордке.

– Да ведь работа никогда не мешала учению, – возражает Нахман.

– А теперь мешает.

В месяце кислев 5515 года, то есть в ноябре 1754-го, Яков через Нахмана, устно и на бумаге, объявляет, что открывает собственный бейт-мидраш, свою школу, и сразу же оказывается много желающих ее посещать. Тем более что, факт совершенно удивительный, первым учеником становится раввин Мордехай, реб Мордке. Торжественно представленный, он привлекает всеобщее внимание своей величавостью; ему доверяют и очень ценят. Если он доверяет этому Якову, значит, Яков – человек особенный. Через несколько дней Яков представляет Нахмана и Нуссена. Нахман выглядит оробевшим, он приходит в новой греческой одежде, которую купил на деньги, вырученные за привезенный из Подолья воск.

Дней через десять они узнают, что в Никополе Хана родила дочь и, как они заранее уговорились с Яковом, назвала ее Авачей, Евой. Было предзнаменование – ослица Нуссена родила близнецов: хотя сама она серая, один из осликов, самочка, был совершенно белым, а другой, самец, – темным, необычного цвета, как каффа. Яков очень рад, на несколько дней серьезнеет и всем рассказывает, что у него родилась дочь, а он сам в тот же день родил школу.

Затем происходит нечто странное, нечто такое, чего давно ждали или, по крайней мере, о чем было известно, что это должно произойти, что оно неизбежно. Это сложно описать, хотя речь идет о конкретном событии, в рамках которого все происходит последовательно, и для каждого движения, для каждого образа имеется подходящее слово… Возможно, лучше, если расскажет свидетель, тем более что он и так все записывает.

Вскоре после этого Нуссен разбудил меня, сказав, что с Яковом происходит нечто странное. У него была привычка сидеть до поздней ночи и читать, а все укладывались спать раньше. Нуссен разбудил и других, находившихся у нас в школе, и они, заспанные и напуганные, спустились в комнату Якова, где горело несколько ламп и где уже находился рабби Мордехай. Яков стоял посреди комнаты, окруженный опрокинутой мебелью, полуголый, шаровары едва держались на его худых бедрах, кожа блестела от пота, лицо было бледным, а глаза – какими-то странными, незрячими, он дрожал всем телом, словно с ним случился приступ лихорадки. Это продолжалось некоторое время, мы стояли, глядя на него и ожидая, что произойдет дальше, и никто не решался к нему прикоснуться. Мордехай начал читать молитву – плачущим, взволнованным голосом, так что и мне передалась дрожь, и другие тоже помертвели при виде того, что происходило на их глазах. Ибо стало ясно, что к нам нисходит дух. Завеса между тем и этим миром порвалась, время утрачивало невинность, дух рвался к нам, словно таран. В маленькой душной комнате стоял густой запах нашего пота, а еще словно бы сырого мяса, крови. Я почувствовал тошноту, потом ощутил, что все волоски на моем теле встали дыбом; я также видел, как мужское достоинство Якова увеличивается и напирает на ткань шароваров, наконец он застонал и, склонив голову, упал на колени. Спустя мгновение Яков тихо и хрипло произнес слова, которые не всем были понятны, – Mostro Signor abascharo, и реб Мордке повторил их по-нашему: «Наш Господь нисходит».

Яков стоял на коленях в неестественной позе, скорчившись, пот выступил у него на спине и на плечах, мокрые волосы липли к лицу. Его тело чуть вздрагивало вновь и вновь, будто сквозь него проходили волны холодного воздуха. Это продолжалось довольно долго, затем он без чувств упал на пол.

Так выглядит руах ха-кодеш – нисхождение духа в человека. Напоминает болезнь, липкую и неизлечимую, как внезапная слабость. Этот момент может разочаровать. Ведь большинство людей думают, что это минута торжественная и возвышенная. А это больше похоже на бичевание или роды.

Когда Яков опустился на колени, скрючившись, словно от болезненного спазма, Нахман увидел над ним свечение и указал кому-то пальцем на этот более светлый, словно бы раскаленный от холодного света воздух, неровный нимб. Лишь тогда, при виде этого света, остальные пали на колени, а над ними медленно, словно по воде, кружило что-то вроде блестящих железных опилок.

Весть обо всем этом быстро распространилась по городу, и теперь возле дома, где жил Яков, постоянно дежурили люди. Вдобавок у него начались видения.

Нахман тщательно записывал их:

Ведомый по комнатам, он парил в воздухе, а по бокам были две прекрасные девушки. В комнатах он видел много мужчин и женщин, а некоторые помещения напоминали бейт-мидраш, и он слышал сверху, о чем там говорят, и все хорошо понимал с первого слова. Комнат таких было множество, а в последней он увидел Первого, Шабтая, да будет благословенно его имя: он был одет в платье франкистов, какое носили мы, и вокруг собралось много учеников. И сказал Первый Якову: «Ты – Мудрый Яков? Я слышал, что ты силен и обладаешь храбрым сердцем. Это меня радует, потому что я дошел до этого места и у меня нет сил идти дальше. Многие прежде взваливали на себя это бремя, но пали. Ты не боишься?»

И Первый указал Якову бездну, похожую на Черное море. На другом, далеком берегу возвышалась гора. Тогда Яков воскликнул: «Пусть это произойдет! Я пойду!»

Весть об этом видении расходится по Салоникам, люди передают его из уст в уста, иногда добавляя новые подробности. Она распространяется по городу, словно известие о прибытии кораблей с диковинным товаром. Еще больше людей приходит послушать Якова из любопытства, в его школе не хватает мест. Когда он идет, люди набожно-почтительно расступаются. Некоторые, посмелее, протягивают руки, чтобы коснуться одежды Якова. Его уже называют хахам, то есть мудрец, хотя Яков из-за этого сердится и всем твердит, что он – человек простой. Даже старики, разбирающиеся в древней каббале, теперь, после этого видения, признают его величие. Они садятся в тени на корточки и спорят, а самые мудрые усматривают во всем этом тайные знаки, подаваемые пророками прошлого.

Еще Якову снятся божественные чертоги. Он был там, где был Первый. Видел ту же дверь. Следовал за ним. Шел той же дорогой.

Каждый день они начинают с того, что выслушивают сны Якова. Ждут, пока он проснется, появляются, как только он начинает шевелиться. Ему не разрешается ни вставать, ни касаться чего бы то ни было, нужно говорить тут же, сразу после сновидения, словно он несет весть из тех бóльших, более пространных миров, находящихся ближе к свету.

К ним также приходят ученики сына Барухии, этого Кунио, который не пожелал их принять, и тоже слушают Якова, чему больше всего радуется реб Мордке. Однако большинство из них относятся к Якову с подозрением, предвзято. Они считают его конкурентом, имевшим наглость поставить рядом свою лавочку Спасения, точно такую же, только с более выгодными ценами. Громко, демонстративно спрашивают: «Кто этот бродяга?»

Но больше всего Яков привлекает евреев из Польши, приехавших в Салоники по делам или застрявших здесь, потому что растратили деньги и не имеют средств вернуться домой. Как их распознать? Очень легко, это бросается в глаза. Нахман, например, умеет моментально узнавать их в толпе, даже если они уже носят греческое или турецкое платье и уверенно шагают по оживленным улочкам. Он видит в них себя – у них такие же жесты и осанка, а походка одновременно нерешительная и дерзкая. Те, что победнее, обычно носят серую, неприметную одежду, а если и купят приличную шаль или пальто, под ними все равно проглядывают Рогатин, Давидов, Черновцы. Даже если такой человек, спасаясь от солнца, наденет на голову тюрбан, из штанов все равно выпростаются Подгайцы и Бучач, из кармана будет торчать Львов, а туфли, хоть на вид и греческие, разношены так, будто попали сюда прямиком из Буска.

Потом ситуация меняется. Однажды, когда Яков ведет урок, в класс врываются какие-то головорезы с палками. Нападают на тех, кто стоит у двери. Колотят вслепую. Достается Нуссену, ему разбивают нос, сильно. На полу пятна крови, поднимаются крики, шум. Ученики выбегают на улицу, боятся приходить снова, потому что на следующий день все повторяется. Все знают, что это сторонники Кунио, сына Барухии, которые пытаются прогнать Якова, настаивая на том, что только они имеют право проповедовать в Салониках. Встречаются знакомые лица, когда-то это были друзья, ведь они тоже истинные верующие, но теперь прежняя дружба забыта. В Салониках нет места для двух кандидатов в Мессии. Поэтому Нуссен ставит охрану перед бейт-мидрашем, который теперь караулят днем и ночью. И все равно дважды кто-то поджигает школу. Несколько раз на Якова напали на улице, но он сильный и сумел себя защитить. Нуссену, когда он шел за покупками, чуть не выбили единственный глаз. И еще – это самое странное нападение – против Якова сговорились салоникские еврейки, разъяренные женщины, молодые и старые: подкараулили, когда он шел в баню, забросали камнями. Потом Яков несколько дней хромал, но стыдился признаться, что виной тому женщины.

Также внезапно выясняется, что местные купцы тоже против. Теперь, когда люди Якова входят в их лавки, хозяева обращаются с ними как с чужими, отворачиваются и делают вид, что не замечают. В результате ситуация сильно осложняется. Чтобы купить еду, приходится уезжать подальше, на другие базары, в предместье, где никто их не знает. Последователи Кунио объявляют Якову и остальным войну. Они сговариваются против них с греками, то есть с христианскими торговцами, и теперь те, завидев их, тоже отводят глаза. Не помогает стража Нуссена возле бейт-мидраша, противники выставили свою, и она избивает каждого, кто хочет войти в школу Мудрого Якова. Деньги очень быстро заканчиваются, и, к сожалению, школу приходится закрыть.

К тому же наступила неожиданно суровая зима.

Пишет Нахман. Нет денег, чтобы хоть чем-нибудь растопить печку. Опасаясь за свою жизнь, они сидят в доме, который снимают. Яков кашляет.

Я не раз думал, как происходит, что удачу и счастье внезапно сменяют нищета и унижение.

Денег не было, и эта салоникская зима осталась в моей памяти как нищая и голодная. Чтобы хоть что-то положить в рот, мы часто побирались, как это делали здесь многие ученые люди. Я всегда старался просить милостыню спокойно и вежливо, а Яков пользовался совсем другими методами. Однажды, незадолго до праздника Пасхи, мы зашли к одному еврею, который держал кассу для бедных. Я заговорил с ним первым, мы всегда так делали: я шел вперед, потому что вроде умел складно говорить и находил аргументы, благодаря которым производил впечатление мужа ученого и заслуживающего доверия. Итак, я сказал, что мы прибыли из проклятого края, где евреи больше всего пострадали от ужасных преследований и где царит страшная бедность, а климат неблагоприятен и враждебен, зато люди доверчивы и преданы своей вере… Так я говорил, пытаясь вызвать у него жалость, но он даже не взглянул на меня.

«У нас достаточно своих нищих, чтобы еще и чужаков кормить».

А я ему:

«В наших краях даже чужакам всегда приходят на помощь».

Тот человек ухмыльнулся и впервые посмотрел мне в лицо:

«Чего ж вы притащились сюда и покинули эту чудесную страну, если там было так хорошо?»

Я уже собирался как-нибудь ловко ему ответить, но Яков, до сих пор спокойно стоявший за моей спиной, оттолкнул меня и заорал:

«Как ты смеешь спрашивать, зачем мы ушли из своей страны, гнида?!»

Тот отступил, испугавшись его тона, но ничего не сказал, да Яков бы и не позволил, потому что, склонившись над ним, закричал:

«А почему патриарх Иаков вышел из своей страны и отправился в Египет?! В конце концов, именно поэтому возник Песах! Если бы он не покинул свою страну, у тебя, оборванец, не было бы сейчас праздника, а нам не понадобилась бы праздничная еда!»

Человек так испугался, что моментально дал нам несколько левов и, вежливо извинившись, проводил до дверей.

Может, и хорошо, что все так случилось, потому что голод и нищета той зимы заставили наш разум сосредоточиться и обострили наши чувства. Но не было такой силы, которая смогла бы потушить пламя Якова. Он – мы не раз имели тому подтверждение – даже в самых тяжелых условиях продолжал сверкать подобно драгоценному камню. Даже когда, одетые в лохмотья, мы просили милостыню, в нем ощущалось чувство собственного достоинства, и любой встречный понимал, что имеет дело с человеком особенным. И боялся Якова. Странно, но мы не умерли от этих невзгод, а начали привыкать. Будто облачились в эти нищету, холод и несчастье. Особенно Яков – в обличье озябшего оборванца он вызывал большее сочувствие, но и большее уважение, нежели представая перед людьми самодовольным и богатым хахамом.

И вновь случилось чудо: слава Якова в Салониках сделалась столь велика, что в конце концов явились сами сподвижники Кунио, на сей раз решив подкупить Якова. Дать ему денег, чтобы он либо присоединился к ним, либо покинул город.

«Теперь вы пришли?! – воскликнул Яков с горечью. – Поцелуйте себя в задницу. Слишком поздно».

В конце концов враждебность по отношению к нему настолько возросла, что Яков перестал ночевать дома. А случилось так после того, как он уступил свою постель греку, еще желавшему торговать с нами камнями. Сам Яков лег на кухне, так, по крайней мере, он всем рассказывал. Я-то отлично знал, что он отправился к одной вдове, часто оказывавшей поддержку как его финансам, так его телу. Ночью кто-то ворвался в дом, и грека под одеялом зарезали. Убийца исчез, будто тень.

Этот инцидент так напугал Якова, что он на время перебрался из Салоников в Ларису, а мы делали вид, что он живет дома. В первую же ночь после его возвращения наши враги снова сговорились и устроили засаду.

С тех пор Яков ночевал все время в разных местах, а мы стали опасаться за свою жизнь и здоровье. Выхода не было, мы решили покинуть Салоники и вернуться в Смирну, оставив этот город на откуп злу. Хуже всего было то, что всяческих бед желали Якову именно свои. Теперь уже и он сам не думал о них ничего хорошего и презирал. Сказал, что они обабились и из всего, чему учил их Барухия, сохранили лишь склонность к содомии.

Когда мы приняли решение бежать из Салоников и уже начали собираться в путь, Яков вдруг заболел. Его тело покрылось язвами, кожа сходила кровавыми клочьями, а сам он выл от боли. Какая болезнь возникает так внезапно, так неожиданно и принимает такие формы? Первое, что всем приходило в голову, – проклятие. И Яков тоже так думал. Должно быть, последователи Кунио наняли какого-нибудь колдуна – впрочем, таковые имелись и среди них самих, – и тот проклял соперника.

Сперва реб Мордке сам перевязывал Якова, обкладывал его амулетами, которые изготовлял, бормоча заклинания. Он также набивал ему трубку темным опиумом, потому что курение облегчало боль. Затем, однако, не в силах унять страдания любимого Якова, позвал женщину, старую и трясущуюся, лучшую целительницу в округе. О ней говорили, что это ведьма, очень известная, из тех, фессалоникийских, столетиями живших близ города и умеющих становиться невидимыми. Она смазала раны Якова отвратительной жидкостью, едкой и жгучей, так что крики Якова разносились, наверное, по всему городу. Колдунья произносила над стонущим от боли Яковом какие-то заклятия, на чрезвычайно странном языке, который никто не знал. Шлепала его по ягодицам, как мальчика, а потом отказалась брать плату, потому что говорила, что это никакая не болезнь, просто Яков линяет. Как змея.

Мы недоверчиво переглядывались, и реб Мордке расплакался, как дитя.

«Линяет, как змея!» Взволнованный, он воздел руки к небу и воскликнул: «Господь наш, во веки веков – благодарю Тебя!» А потом хватал всех и каждого за рукав и возбужденно повторял: «Змей-спаситель, змей, нахаш[95]. Разве это не свидетельство миссии Якова?» Его темные глаза блестели от слез, отражая крошечные огоньки ламп. Я смачивал повязки в теплом травяном отваре, как велела старуха, и прикладывал к покрытым коркой ранам. Даже не сами эти раны были ужасны, хотя боль они в самом деле причиняли очень сильную, но именно факт их появления. «Кто сделал это? Кто виноват?» – размышлял я поначалу гневно и негодующе. Однако теперь я знал, что никто не способен навредить Якову. Когда дух нисходит на человека, все в его теле должно измениться, выстроиться заново. Человек оставляет старую кожу и облекается в новую. Об этом мы беседовали всю ночь перед отъездом.

Мы с Нуссеном сидели на корточках под деревьями. Ждали какого-то чуда. Небо на востоке порозовело, запели птицы, затем к ним присоединился голос муэдзина. Когда солнце начало подниматься из-за горизонта, домики с плоскими крышами очертили длинные влажные тени и проснулись все ароматы мира: цветущих апельсиновых деревьев, дыма, пепла и гниющих объедков, выброшенных накануне на улицу. А еще ладана и ослиного помета. Я почувствовал, как меня наполняет невообразимое счастье: это чудо и знак того, что каждый день мир возрождается заново и дает нам новый шанс для того, чтобы совершать тиккун. Он отдается в наши руки доверчиво, словно огромное, пугливое животное, искалеченное и зависимое от нас. И мы должны его впрячь в наш труд.

«Останется ли на полу от Якова прозрачная оболочка?» – спросил взволнованный Гершеле, а я встал и в лучах восходящего солнца под протяжные крики муэдзина принялся танцевать.

В тот день Яков проснулся от гнева и боли. Он приказал собрать наши жалкие пожитки, и, не имея средств на путешествие по морю, мы сели на ослов и двинулись вдоль берега на восток.

Когда по пути в Адрианополь мы устроили привал на берегу, Яков шипел от боли, и хотя я делал ему примочки, это не помогало. Тогда одна из проезжавших на осле женщин, вероятно тоже ведьма, как и все жительницы Салоников, посоветовала войти в соленую морскую воду и стоять там, сколько хватит терпения. Яков сделал, как она велела, но вода отказывалась его принять. Он шатался в ней, падал, море выталкивало его, ослабевшего, на берег, тогда он пытался лечь на волну, но волны, казалось, убегали от него, оставляя на мокром песке. Затем – я сам это видел и говорю как свидетель – Яков воздел руки к небу и ужасно закричал. Он кричал так, что все путники останавливались, встревоженные, и рыбаки, чистившие сети, застыли на месте, и торговки, продававшие возле порта рыбу прямо из корзин, и даже моряки, только что прибывшие в порт, подняли головы. Мы с Нуссеном были не в силах это слушать. Я заткнул уши, и тут случилось нечто удивительное. Море вдруг приняло его в себя, набежала волна, и Яков погрузился в нее по шею, затем на мгновение полностью исчез под водой, мелькали только ладони и ступни, вода крутила его, словно деревяшку. Наконец он выбрался на берег и упал на песок, словно бы замертво. Мы с Нуссеном подбежали и, намочив свою одежду, оттащили его подальше: честно говоря, я решил, что Яков уже мертв.

Но после этого купания с него целый день клочьями сходила кожа, а под ней открывалась новая и здоровая, розовая, как у младенца.

Через два дня Яков выздоровел, и когда мы добрались до Смирны, снова был молод, красив и сиял, как прежде. И таким предстал перед женой.

Нахману очень нравится то, что он написал. Он колеблется: не рассказать ли о морских приключениях, о том, что произошло, пока они плыли на корабле. В сущности, он мог бы это описать, путешествие было достаточно драматичным. Нахман макает перо в чернила, но тут же стряхивает их на песок. Нет, не станет он об этом писать. Не станет писать, что за небольшие деньги их согласилось доставить в Смирну маленькое торговое суденышко. Стоило это недорого, но и условия оказались очень скверными. Не успели они устроиться в трюме, а корабль выйти в море, как выяснилось, что владелец – христианин, то ли грек, то ли итальянец, – промышляет вовсе не перевозкой товаров, а пиратством. Когда они потребовали отвезти их прямо в Смирну, мужчина набросился на своих пассажиров и пригрозил, что его головорезы выбросят всю компанию Якова за борт.

Нахман хорошо запомнил дату: 25 июля 1755 года, в день покровителя этого ужасного человека, которому тот страстно молился, исповедуясь во всех своих злодеяниях (рассказ о которых нам пришлось выслушать и от которых у нас кровь стыла в жилах), на море разразился ужасный шторм. Нахман впервые переживал такой ужас и постепенно осознавал, что сегодня ему суждено погибнуть. Напуганный, он привязал себя к мачте, чтобы не смыли бушующие волны, и стал громко причитать. Затем в панике ухватился за плащ Якова и попытался укрыться под ним. Яков, не испытывавший ни малейшего страха, сначала пытался успокоить товарища, но поскольку никакие методы не действовали, а вся эта ситуация, видимо, его смешила, он принялся откровенно издеваться над бедным Нахманом. Путешественники цеплялись за хлипкие мачты, а после того, как те были разбиты волнами, – за все подряд. Вода оказалась хуже разбойников – смыла все награбленное и унесла одного матроса, который был пьян и еле держался на ногах. Став свидетелем гибели этого человека в морской пучине, Нахман окончательно перестал владеть собой. Он бормотал слова молитвы, а слезы, такие же соленые, как морская вода, застилали ему глаза.

Яков явно забавлялся, видя ужас Нахмана, потому что после исповеди пирата велел исповедоваться также и ему и – что было хуже всего – заставил давать Богу разные обещания: таким образом перепуганный, плачущий Нахман поклялся, что больше не притронется ни к вину, ни к другим спиртным напиткам, а также не станет курить трубку.

– Клянусь, клянусь! – кричал он, закрыв глаза, слишком напуганный, чтобы рассуждать логически; это привело Якова в дикий восторг, и он хохотал под звуки шторма, точно демон.

– И что будешь за мной дерьмо убирать! – перекрикивал Яков грохот волн.

А Нахман отвечал:

– Клянусь, клянусь.

– И задницу мне подтирать! – кричал Яков.

– И задницу Якову подтирать. Клянусь, всем клянусь! – отвечал Нахман, а остальные, слушая это, корчились от смеха и насмехались над раввином и в конце концов, увлекшись, перестали обращать внимание на бурю, которая миновала как страшный сон.

Даже сейчас Нахмана не отпускает чувство стыда и унижения. Он не разговаривает с Яковом до самой Смирны, хотя тот много раз привлекал его к себе и фамильярно похлопывал по плечу. Трудно простить того, кто смеется над чужим несчастьем. Но, удивительное дело, когда рука Якова обнимает его, Нахман ощущает какое-то странное удовольствие, бледную тень невыразимого блаженства, едва уловимую боль.

Ris 218. Rozbicie okretu_kadr

Среди всех клятв, которые Яков, смеясь, вынудил дать Нахмана, была и такая: никогда его не оставлять.

ПОСКРЁБКИ. О ПЕРЕСТАНОВКЕ ТРЕУГОЛЬНИКОВ

В Смирне все показалось нам знакомым, словно мы отсутствовали всего неделю.

Яков с Ханой и крошечной девочкой, которая у них недавно родилась, сняли небольшой домик на боковой улице. Хана, получив деньги от отца, занялась хозяйством, так что приходить к ним в гости было приятно. Хотя по турецкому обычаю она с ребенком находилась в женской части дома, спиной я часто чувствовал ее незримый взгляд.

Иссахар, услыхав о нисхождении святого духа на Якова, стал вести себя совершенно иначе, чем прежде. Он начал выделять меня, поскольку я был непосредственным свидетелем того, что произошло с Яковом, и его голосом. Каждый день мы подолгу сидели, и Иссахар все чаще призывал нас изучать учение о Троице.

Эта запретная идея заставляла нас содрогнуться, и неизвестно, была ли она настолько еретической для всякого иудея или же настолько мощной, что нам казалось, будто она обладает силой, как те четыре еврейские буквы, что составляют имя Бога.

На песке, рассыпанном по столу, Иссахар чертил треугольники и обозначал их углы в соответствии с тем, что написано в Книге Зоар, а затем – согласно тому, что говорил Шабтай Цви, да будет благословенно его имя. Можно было подумать, что мы – дети, от нечего делать рисующие всякие каракули.

Ris 239.lancuch sefirot

Существует Бог истины в духовном мире и Шхина, заточенная в материю, а словно бы «под ними», в нижнем углу треугольника, находится Бог-Творец, источник божественных искр. И когда приходит Мессия, Он устраняет Первопричину, и тогда треугольник переворачивается: теперь сверху – Бог Истины, а под ним – Шхина и ее сосуд, то есть Мессия.

Я мало что в этом смыслил.

«Да-да-да», – твердил Иссахар, который в последнее время сильно постарел, словно двигался быстрее других, в одиночку, впереди всех. Еще он постоянно показывал нам две пересекающиеся линии, образующие крест, как четверственность, являющуюся печатью мира. Он рисовал две пересекающиеся линии и немного их искривлял.

«Что это тебе напоминает?» – спрашивал Иссахар.

И Яков сразу увидел тайну креста.

«Это Алеф. Крест – это алеф».

Оставаясь один, я по секрету подносил ладонь ко лбу и касался кожи, говоря: «Бог Авраама, Исаака и Иакова», потому что только привыкал к этой мысли.

В одну из смирненских ночей, душных от аромата цветущих апельсиновых деревьев, ибо уже стояла весна, Иссахар открыл нам очередную тайну:

«Есть один Бог в трех обличьях, а четвертая – святая Мать».

Через некоторое время, поторапливаемый моими письмами, в Смирну прибыл торговый караван с Подолья, а с ним Элиша Шор вместе с сыновьями – Натаном и Соломоном. В присутствии Якова, Иссахара и реб Мордке я уверял, что это воля Бога направляет нас, сталкивает с другими и заставляет встречать тех, в ком мы в данный момент нуждаемся, но на самом деле все обстояло иначе. Это я написал реб Шору из Салоников, описывая руах ха-кодеш Якова, и подробнейшим образом рассказал о том, что с нами произошло. Но, честно говоря, я не думал, что это заставит старика оседлать лошадей, вытащить из сарая телеги и отправиться в столь далекое путешествие. Было ясно, что Шоры всегда умели сочетать величие духа с земными делами, поэтому, пока братья занимались продажей и закупкой товаров, старик Шор дискутировал с нами, и постепенно стали вырисовываться очертания дней, которые грядут и которые мы должны направить. В этом плане Шор обрел большую поддержку в лице реб Мордке, который давно уже об этом поговаривал, ссылаясь на свои странные сны. Но Шоров интересовали не сны.

Ris 220. alef

Знал ли Яков, какую участь мы ему уготовили? Он тогда сильно заболел и чуть не умер, а когда очнулся от лихорадки, сказал, что видел сон. Ему приснился человек с белой бородой, который сказал: «Ты пойдешь на север и там привлечешь множество людей к новой вере».

Мудрый Яков возразил: «Как же я пойду в Польшу, если не понимаю польской речи и все мои дела здесь, в турецком краю, и молодая жена, и дочь только что родилась, Хана не захочет пойти со мной…» – так защищался Яков от нас и от собственного сна, а мы сидели перед ним, словно парадная четверка: Иссахар, Элиша Шор, реб Мордке и я.

«Тот человек с бородой, которого ты видел во сне, – это сам Илия, разве ты не понял? – сказал ему реб Мордке. – Когда тебе будет тяжело, он пойдет впереди. Ты отправишься первым, а Хана потом к тебе присоединится. В Польше ты будешь королем и спасителем».

«А я буду рядом», – добавил я, Нахман из Буска.

О ВСТРЕЧЕ С ОТЦОМ ЯКОВА В РОМАНЕ, А ТАКЖЕ О СТАРОСТЕ И ВОРЕ

В начале октября 1755 года на двух телегах и нескольких лошадях мы двинулись на север. Мы, конечно, не выглядели теми, кем были, – посланцами, явившимися с великой миссией, а напоминали обычных купцов, что постоянно снуют туда-сюда, точно муравьи. По дороге в Черновцы мы приехали в Роман навестить отца Якова, который после смерти жены жил там в одиночестве. Яков остановился на заставе и надел свою лучшую одежду; зачем ему это было – не знаю.

Иегуда Лейб Бухбиндер жил в маленьком доме, где имелась всего одна комната, тесная и задымленная. Даже лошадей некуда было поставить, они всю ночь провели на улице. Нас было трое: Яков, Нуссен и я, потому что караван Шоров отправился в Польшу гораздо раньше.

Иегуда Лейб был высок, но худ и морщинист. На его лице, когда он нас увидел, появилось выражение неудовольствия и разочарования. Густые кустистые брови почти закрывали глаза, тем более что он имел обыкновение смотреть исподлобья. Яков очень волновался из-за предстоящей встречи с отцом; поздоровались они друг с другом почти равнодушно. Отец, казалось, больше обрадовался приезду Нуссена, которого хорошо знал, чем тому, что видит сына. Мы привезли хорошую еду: много сыра, кувшины с вином, горшок с оливками, все превосходного качества, купленное по дороге. Яков не пожалел денег. Но вид этих лакомств вовсе не обрадовал Иегуду. Глаза старика оставались печальными, и он отводил взгляд.

Странно вел себя и Яков, который прежде так радовался, а теперь замолчал и сник. Да, родители напоминают нам о том, что мы больше всего в себе не любим, и в их старении мы видим свои многочисленные грехи, подумал я, но, возможно, тут было еще кое-что – иногда случается, что души детей и родителей на самом деле враждебны друг к другу и встречаются в жизни, чтобы искоренить эту вражду. Однако это не всегда удается.

«Все тут видят один и тот же сон, – сказал Иегуда Лейб для начала. – Всем снится, будто в один из соседних городов уже явился Мессия, только никто не помнит ни названия этого города, ни имени Мессии. И мне тоже этот сон снился, и название города показалось знакомым. Все говорят одно и то же, некоторые даже постятся целыми днями, чтобы увидеть второй сон, который раскроет им тайну».

Мы пили вино и закусывали оливками, и я, самый словоохотливый, рассказывал обо всем, что с нами случилось. Я рассказывал так, как рассказываю эту историю теперь, но было видно, что старик Бухбиндер не слушает. Он молчал и озирался, рассматривая собственную комнату, в которой не было ничего примечательного. Наконец заговорил Нуссен:

«Я тебя, Лейб, не понимаю. Мы приехали сюда издалека и рассказываем тебе такие вещи, а ты молчишь. Слушаешь вполуха, ни о чем не расспрашиваешь. Ты здоров?»

«А какая мне польза от твоих небылиц, – сказал в ответ Лейб. – К чему мне эта мудрость, я хочу знать, какая в этом для меня польза. Сколько еще я буду жить вот так, один, в болезни, в печали. Что Бог для нас сделает – ты вот о чем расскажи».

Затем добавил:

«Я не верю, будто что-то изменится. Никто не знает названия этого города. Мне показалось, что-то вроде Самбор, Самполь…»

Мы с Яковом вышли из дома, внизу текла река. Яков сказал, что все их дома были такими – стояли на берегу реки, и каждый вечер гуси один за другим выходили из воды, эту картину он помнит до сих пор. Почему-то их семья всегда селилась у реки, такой, как эта, – раскинувшейся между холмами, мелкой, солнечной, стремительной. Они с разгону вбегали в нее и поднимали фонтаны брызг; там, где у берега водовороты размывали песок, можно было научиться плавать по-собачьи, туда и обратно. Вдруг он вспомнил, что однажды в игре с другими детьми объявил себя старостой, а поскольку у него теперь была власть, потребовался также и вор. На эту роль выбрали маленького мальчика, привязали его к дереву и стали пытать нагретым на костре рельсом, требуя, чтобы он признался, где спрятал лошадей. Тот плакал: мол, это ведь игра, нет никаких лошадей. Однако потом боль сделалась такой сильной, что мальчик чуть не потерял сознание и тогда выкрикнул, что спрятал лошадей там-то. И Яков его отпустил.

Я не знал, как реагировать на эту историю. Позже, когда все раскрылось, отец выпорол его розгами, сказал Яков, помолчав; в это время он мочился на покосившийся отцовский забор.

«И правильно сделал», – ответил я, потому что меня поразила жестокость этой истории. Вино уже ударило мне в голову, и я хотел вернуться в комнату, однако Яков схватил меня за рукав и привлек к себе.

Яков сказал, что я всегда должен его слушаться и, если он мне скажет, что я – вор, мне придется стать вором. А если скажет, что я – староста, то придется стать старостой. Он проговорил это прямо мне в лицо, и я ощущал винно-фруктовый запах его дыхания. Я испугался потемневших от гнева глаз Якова и не осмелился возразить. Когда мы вернулись в комнату, оба старика плакали. Слезы текли по их щекам и исчезали в бородах.

«Что бы ты, Иегуда, сказал, если бы твой сын ушел в Польшу с миссией и там проповедовал?» – спросил я его перед уходом.

«Боже, сохрани его от этого».

«Почему же?»

Отец Якова пожал плечами:

«Они убьют его. Либо одни, либо другие. Только и ждут, пока появится кто-нибудь вроде него».

Два дня спустя, в Черновцах, у Якова снова случился руах ха-кодеш в присутствии многих верующих. Он снова упал на землю, а потом целый день говорил только что-то вроде: зы-зы-зы, и когда мы прислушались, то решили, что он твердит: «Маасим Зарим, Маасим Зарим» или «Чуждые деяния». Он весь дрожал и стучал зубами. Потом люди подходили к нему, а он возлагал на них руки, и многие уходили исцеленными. Было там несколько наших людей из Подолья, которые, занимаясь мелкой торговлей, открыто или тайком пересекали границу. Они сидели, как собаки, возле хибары, не обращая внимания на холод, и дожидались, пока Яков выйдет, чтобы хотя бы коснуться его пальто. Я познакомился с некоторыми из них, например с Шилей из Лянцкороны, и от этих разговоров затосковал по дому, который был так близко.

Одно можно сказать наверняка – в Черновцах нас поддержали; было очевидно, что легенда о Якове уже распространилась достаточно широко и никакие границы ее не остановят. Похоже, что все его ждут, что уже невозможно сказать «нет».

Потом мы снова ночевали у отца Якова, и я напомнил ему эту историю о старосте и воре.

Тогда старый Лейб сказал:

«Остерегайся Якова. Он-то и есть настоящий вор».

В деревне на турецкой стороне собираются люди, потому что в Польшу стражники не пропускают. Якобы там свирепствует чума. Какие-то музыканты, усталые, возвращающиеся со свадьбы, уселись прямо на бревна, которые сплавляют по реке. У них есть барабаны, флейты и багламы – маленькие струнные инструменты. Один наигрывает какую-то печальную музыкальную фразу, раз за разом повторяя те же самые звуки.

Яков останавливается рядом с ними, сбрасывает плащ, и его высокая фигура начинает ритмично двигаться. Сначала он притоптывает ногой, подгоняя музыканта, который неохотно подчиняется этому ритму, более быстрому, чем ему бы хотелось. Теперь Яков раскачивается из стороны в сторону и все быстрее перебирает ногами, прикрикивает на музыкантов, которые догадываются, что этот странный человек требует, чтобы они тоже играли. Откуда-то появляется пожилой мужчина с сантуром – турецкими цимбалами, и когда через мгновение он присоединяется к играющим, мелодия приобретает законченную форму, в самый раз для танца. Тогда Яков кладет руки на плечи двум притоптывающим зевакам, и вот они делают первые небольшие шаги. Барабаны отбивают отчетливый ритм, который несется по воде на другой берег и вниз по течению. Тут же к танцу присоединяются турецкие погонщики скота, купцы, подольские крестьяне – все бросают на землю дорожные мешки, сбрасывают тулупы. Танцоры выстраиваются в ряд, затем концы смыкаются, образуя круг, который тут же начинает вращаться. Люди, привлеченные шумом и суматохой, тоже принимаются притоптывать, а потом, словно бы отрешенно, словно устав ждать, словно решив поставить все на одну карту, присоединяются к танцующим. Затем Яков ведет их вокруг повозок и озадаченных лошадей, его сразу видно по высокой шапке, но, когда та падает, уже непонятно, что он главный. За ним несется Нахман, точно впавший в экстаз святой – руки воздеты, глаза прикрыты, на лице блаженная улыбка. И какой-то нищий, несмотря на хромоту, пускается в пляс, скалит зубы, таращит глаза. Женщины, глядя на него, смеются, а он корчит им рожи. Чуть поколебавшись, к ним присоединяется молодой Шломо Шор, который вместе с отцом ждал здесь Якова, чтобы тот благополучно перевел их через границу, – полы шерстяного пальто развеваются вокруг его тощей фигуры. За ним скользит одноглазый Нуссен, а дальше, довольно неуклюже, – Гершеле. К хороводу присоединяются дети и прислуга, всех их облаивает пес – то подбежит к топающим ногам, то отпрыгнет назад. Какие-то девушки бросают коромысла, с которыми пришли по воду, и, приподнимая юбки, дробно топочут босыми ступнями – маленькие, хрупкие, даже до груди Якову не достают. И толстая крестьянка в деревянных башмаках, выложенных внутри соломой, тоже уже начинает подергиваться в такт музыке, а турецкие контрабандисты, торгующие водкой, пускаются в пляс, прикидываясь порядочными людьми. Барабанная дробь делается все стремительнее, и все быстрее двигаются ноги танцующих. Яков начинает кружиться, словно дервиш, танцевальный круг разрывается, люди со смехом валятся на землю, потные, раскрасневшиеся от напряжения.

И на этом все заканчивается.

Потом к Якову подходит турецкий стражник с огромными усами.

– Кто ты? – спрашивает он его по-турецки, грозно. – Еврей? Мусульманин? Русин?

– Не видишь, что ли, дурак? Я танцор, – отвечает запыхавшийся Яков. Он склоняется, уперев руки в колени, и отворачивается от спрашивающего, словно желая показать ему задницу.

Стражник хватается за саблю, оскорбленный словом «дурак», но старик Шор, до сих пор сидевший в телеге, успокаивает его. Хватает за руку.

– Что это за идиот? – спрашивает разъяренный стражник.

Реб Элиша Шор отвечает, что это – божий человек. Но турок не понимает, чтó он хочет сказать.

– Мне кажется, он сумасшедший, – пожимает плечами стражник и уходит.

Ris Polonia mapa2

Путники стоят на берегу Днестра – том, что низкий, южный. Тусклое зимнее солнце заставляет отбрасывать красные тени всё, чего достигают его лучи. Декабрь на удивление теплый, прогретый, совсем другой, чем обычно. Воздух, словно сплетенный из холодных и теплых дуновений, пахнет свежестью, вскопанной землей.

Перед ними высокий крутой берег на той стороне, уже исчезающий в тени: солнце обошло эту темную стену, на которую предстоит взобраться.

– Полин, – говорит старик Шор.

– Польша, Польша, – повторяют все радостно, и глаза их от улыбок делаются узкими, как щелочки. Шломо, сын Шора, начинает молиться и благодарить Господа за то, что они добрались, целыми и невредимыми, по-прежнему все вместе. Он тихо произносит слова молитвы, остальные присоединяются, бормочут рассеянно, думая о своем; ослабляют подпруги, стаскивают влажные от пота шапки. Сейчас они перекусят и выпьют. Отдохнут перед переправой.

Ждут недолго: едва стемнеет, появляется турецкий контрабандист – Сакаджи, они его знают, много раз имели с ним дело. В кромешной тьме, с лошадьми и телегами, переходят реку вброд. Слышится только плеск воды под копытами.

Потом, на той стороне, они расходятся. Крутая стена кажется опасной, лишь когда на нее смотришь с противоположного берега. Сакаджи ведет их по тропинке, относительно плавно прорезающей крутизну. Оба Шора с польскими документами едут дальше, навстречу стражникам, а Нахман с Яковом и остальными некоторое время пережидают, стараясь ничем не выдать своего присутствия, и отправляются в объезд.

Польская стража стоит в деревне, прибывших из Турции не пускают из-за чумы. Шор и его сын ругаются, отвлекая тем самым внимание на себя: вот документы и разрешения, они, видимо, щедро расплачиваются со стражниками, потому что воцаряется тишина, и путники едут дальше.

У Якова есть турецкие бумаги, согласно им он – подданный султана. Так он и выглядит – в высокой шапке, в подбитом мехом турецком плаще. Только борода отличает его от настоящего турка. Он абсолютно спокоен, из воротника едва торчит кончик носа, может, спит?

Они добираются до деревни, в эту пору тихой и совершенно темной. Никто их не остановил, ни на одну заставу они не наткнулись. Турок прощается, довольный проделанной работой, прячет монеты за пазуху. Сверкает белозубой улыбкой. Он оставляет путешественников перед небольшой корчмой; заспанный арендатор очень удивляется поздним гостям и тому, что стража их пропустила.

Яков моментально засыпает, а Нахман всю ночь ворочается в не слишком удобной постели, зажигает свечи и ищет клопов. Крошечные окошки грязные, на подоконниках стоят засохшие стебли – вероятно, когда-то это были цветы. Утром хозяин, худой еврей средних лет, с озадаченным видом дает им теплой воды с измельченной мацой. Корчма не выглядит бедной, но хозяин объясняет, что чума косит людей, все боятся выходить из дома и покупать что-либо у тех, кто дышал зачумленным воздухом. Припасы съедены, поэтому уж простите, придется самим добывать себе пищу. Говоря это, он старается держаться подальше, на безопасном расстоянии, опасаясь их дыхания и прикосновений.

Этот на удивление теплый декабрь оживил крошечных существ, которые обычно, опасаясь морозов, в это время года спят под землей, а теперь из-за тепла выбрались на поверхность, чтобы уничтожать и убивать. Они таятся в неуловимом густом тумане, в душных ядовитых испарениях, поднимающихся над деревнями и городами, в зловонных миазмах, исходящих от тел зараженных, – во всем том, что люди именуют «моровым поветрием». Их вдыхают вместе с воздухом в легкие, оттуда они тут же попадают в кровь, воспламеняя ее, а затем протискиваются в сердце – и человек умирает.

Выйдя утром на улицы городка под названием Мельница, гости видят просторную, почти безлюдную рыночную площадь, окаймленную невысокими домами, и три отходящие от нее улицы. Промозгло и сыро – видимо, теплые дни миновали или здесь, на высоком берегу, царит совсем другой климат. Низко проносящиеся облака удивленно глядятся в грязные лужи. Почти все магазины закрыты; на рыночной площади стоит одинокий пустой прилавок, над которым развевается пеньковая веревка, словно в ожидании висельника. Где-то скрипят двери или ставни, время от времени мелькнет какая-нибудь закутанная фигура, жмущаяся к стенам домов. Так, должно быть, выглядит покинутый людьми мир после Страшного суда. Видно, насколько он недоброжелателен, насколько враждебен, думает Нахман, пересчитывая в кармане монеты.

– Они не берут деньги у тех, кто дышал зачумленным воздухом, – сказал Яков, увидев, что Нахман хочет пойти за покупками. Он умывался ледяной водой. Обнаженный торс хранит на коже южное солнце. – Не плати им, – советует Яков, отфыркиваясь.

Нахман смело входит в небольшую еврейскую лавку, из которой только что вышел мужчина, и делает огорченное лицо. За прилавком стоит маленький старичок – такое ощущение, будто родня поручила ему поддерживать связь с миром, чтобы не подвергать опасности молодых.

– Мне бы вина, сыра и хлеба, – говорит Нахман. – Несколько буханок.

Старик подает хлеб, не сводя с Нахмана глаз, удивленный его экзотическим нарядом, хотя, живя здесь, на границе, вряд ли стоит удивляться чему-либо.

Нахман платит и, уходя, краем глаза видит, что старик как-то странно пошатывается.

Нахману не следует доверять во всем, что он говорит, а тем более в том, что пишет. Он склонен к преувеличениям и экзальтации. Повсюду ищет знаки, повсюду отыскивает связи. Ему всегда мало того, что происходит, хочется, чтобы происходящее имело смысл высший, небесный. Чтобы оно воздействовало на будущее, чтобы даже незначительная причина имела серьезные последствия. Поэтому Нахман часто впадает в меланхолию: разве он об этом не упоминал?

Вернувшись к Якову, он рассказывает, что старик упал замертво, едва успев продать ему товар, даже деньги не взял. Яков, довольный, смеется. Нахман любит доставлять ему такого рода удовольствие. Ему нравится глубокий, чуть хрипловатый смех Якова.

С той поры, как Яков пересек Днестр, за ним следуют всякие шпионы, однако Ента видит их лучше, нежели они видят Якова. Наблюдает, как на грязных столешницах в корчмах они строчат корявые доносы и доверяют их посыльным, которые отвозят документы в Каменец и Львов. Там, в канцеляриях, у секретарей, доносы принимают более совершенную форму – превращаются в трактаты, в изложение фактов, в распределенные по рубрикам события, переносятся на более качественную бумагу и снабжаются печатями – и уже в виде официальных писем отправляются по почте в Варшаву, к утомленным чиновникам этого разваливающегося государства, в купающийся в роскоши дворец папского нунция, а также через секретарей еврейских общин в Вильну, Краков и даже Альтону и Амстердам. Их читают епископ Дембовский, мерзнущий в скромном дворце в Каменце, и раввины Львовского и Сатановского кагалов – Хаим Коэн Рапапорт и Давид бен-Авраам, которые состоят в переписке, полной недоговоренностей, поскольку этот постыдный и неловкий вопрос трудно облечь в чистые и святые слова древнееврейского языка. Наконец, их читают также турецкие чиновники, которым необходимо знать, чтó происходит у соседей, и потом, у них с местной знатью свои дела. Спрос на информацию велик.

Шпионы, как королевские, так и церковные, и иудейские, сообщают, что Яков отправился сперва в Королёвку, где родился и где до сих пор живет его родня, а именно дядя, тоже Янкеле, раввин Королёвки, и его сын Израиль с женой Соблой.

Согласно доносам, здесь к нему присоединяются двадцать человек; большинство из них – родственники. Все они торжественно записывают свои имена на листе бумаги – тем самым обещают стоять за свои верования, невзирая на гонения и ничего не боясь. Они также подтверждают, что не остановятся, если возникнет необходимость вместе с Яковом перейти в другую веру. Они, как солдаты, высокопарно выражается один из шпионов, готовы на все.

Шпионам известно и о Енте в дровяном сарае возле дома. О ней они пишут так: «какая-то святая старушка», «старая женщина, не желающая умирать», «колдунья, которой триста лет».

Вот к ней прежде всего и отправляется Яков.

Собла ведет его к дровяному сараю, открывает дверь и показывает то, о чем он спросил сразу по приезде. Яков останавливается, потрясенный. Сарай превращен в парадную комнату, на стенах висят килимы, работа здешних крестьян, полосатые, разноцветные; пол тоже застелен такими ковриками. В центре стоит кровать, застеленная красивым вышитым бельем, теперь немного запыленным – рука Соблы смахивает травинки и мелкую паутину. Из-под покрывала выглядывает человеческое лицо, а поверх лежат руки с белыми костлявыми ладонями. У Якова, еще веселого и всегда готового пошутить, подкашиваются ноги. Ведь это его бабушка. Другие – Нахман, и Нуссен, и реб Мордке, и старый Моше из Подгайцев, который также пришел поздороваться с Яковом, – все склоняются над Ентой. Яков сперва замирает, потом вдруг принимается театрально рыдать, а за ним остальные. Собла стоит на пороге сарая, чтобы сюда больше никто не зашел, чтобы не лезли любопытные; люди заполнили почти весь их небольшой двор, бледные, бородатые, в меховых шапках, притоптывают на только что выпавшем снегу.

Собла наслаждается минутой торжества и гордится тем, что все так красиво устроила.

Она входит внутрь, захлопывает дверь и замечает, что веки Енты слегка подрагивают, под ними двигаются глазные яблоки, блуждают по каким-то невообразимым мирам.

– Она жива, – успокаивающе говорит Собла. – Прикоснись к ней, она даже немного теплая.

Яков, не колеблясь, послушно касается пальцем ладони Енты. И тут же отдергивает руку. Собла хихикает.

Ну, что скажешь, Мудрый Яков?

Известно, что, подобно многим другим женщинам, жена Израиля Собла против этих правоверных, как они сами себя именуют, всё выворачивая наизнанку, – ведь правоверными они как раз и не являются. Подобно многим другим женщинам, она не любит Якова. Особенно когда видит, как он молится – без филактерий![96] При этом вращается вокруг своей оси, зубами щелкает. Как шут на ярмарке, думает Собла. Яков посылает ее в магазин к гоям – они живут в более высокой части деревни – за христианским хлебом. Собла отказывается. Тогда хлеб приносит кто-то другой, а Яков принимается всех угощать, и кое-кто так смелеет в его присутствии, что протягивает руку за этим хлебом, – кощунство. Он странно себя ведет – внезапно останавливается и прислушивается, будто слышит какие-то голоса. Но больше их никто не слышит. Говорит бессмысленные вещи на каком-то незнакомом языке – твердит, например, «зы-зы-зы» и при этом дрожит всем телом. Что это значит, Собла не знает, никто не знает, но все его последователи относятся к этому серьезно. Моше из Подгайцев объясняет Израилю, что Яков повторяет: «Маасим Зарим, Маасим Зарим», речь идет о «Чуждых деяниях», то есть о том, с чего нужно начать. Чуждые деяния, чужие действия – странные поступки, на первый взгляд непонятные, эксцентричные в глазах непосвященных, но посвященные, сподвижники Якова, должны знать. Нужно делать все, что прежде было запрещено. Отсюда этот христианский, нечистый хлеб.

Израиль размышляет об этом до самого вечера. Раз наступили долгожданные мессианские времена, значит, Яков прав, перестали действовать законы этого мира, законы Торы. Теперь всё наоборот. Израиля эта мысль ужасает. Он сидит на скамейке и, раскрыв рот, наблюдает, каким странным вдруг сделался мир. У него кружится голова. Яков во дворе обещает, что их, этих «Чуждых деяний», будет больше и совершать их следует старательно, благоговейно. Нарушение старого закона необходимо, только это может приблизить Спасение. Вечером Израиль просит дать ему этого гойского хлеба и медленно, прилежно, тщательно жует его.

Собла же необычайно прагматична и совершенно не интересуется подобными материями. Если бы не ее здравомыслие, они бы уже давно умерли от голода, поскольку Израиля занимают только такие вещи, как тиккун, двекут, спасение мира и тому подобное. К тому же у него больные легкие, и он даже дров нормально нарубить не может. Поэтому Собла велит нагреть воды, чтобы ошпарить тушки цыплят, руководит приготовлением жирного бульона, занимается своими делами. С ней Песеле, восьмилетняя, решительная, они похожи как две капли воды. Собла кормит другого ребенка – Фрейну. Младенец прожорлив, поэтому Собла такая худая. Остальные дети бегают по дому.

Собла больше интересуется женой этого несимпатичного двоюродного брата, которого ей приходится принимать в своем доме, – говорят, та родила девочку. Приедет ли она когда-нибудь в Польшу, присоединится ли к нему? Какая она? И что там за родня – в Никополе? Правда ли, что Яков богат и у него там есть свой виноградник? Тогда чего ему здесь надо?

В первый день у Якова ни на что нет времени, потому что он постоянно окружен людьми, они прикасаются к нему, дергают за рукав; Яков произносит перед собравшимися длинную речь, перемежаемую притчами. Он проповедует эту совершенно новую религию, к которой следует прийти через Исава, то есть христианство, – так же как Шабтай вошел через веру сынов Измаила, то есть турецкую религию. Ибо путь к спасению состоит в извлечении семян откровения из этих религий и объединении их в одно великое Божественное откровение, Тору де-Ацилут[97]. В этой окончательной религии все три веры окажутся связаны воедино. Некоторые, услыхав такое, сплевывают в снег и уходят.

Затем начинается пир, после которого Яков, то ли уставший, то ли пьяный, сразу ложится спать – разумеется, не один, потому что в домах саббатианцев принят особый вид гостеприимства. Согреть Якова приходит младшая дочь Моше, что живет за кладбищем.

Сразу после завтрака Яков просит отвести его на холм, где находятся пещеры. Там он велит своим спутникам подождать, а сам скрывается в лесу. Снова притоптывание по снегу. Толпа собралась порядочная, пришли даже гои из деревни – спрашивают, что случилось. Потом будут рассказывать любопытствующим чиновникам: «А там какой-то ученый еврей приехал из Турции, ихний святой. Высокий, в турецкой шапке на голове, с рябым лицом». Жители деревни тянутся за Яковом, ждут его в лесу, поверив, что он беседует с подземными духами. Когда он возвращается, уже опускаются сумерки, а когда совсем смеркается, начинает идти снег. Компания возвращается в деревню, веселая, хоть и замерзшая, предвкушая горячий бульон и водку. Утром все отправляются дальше, в Езежаны, на Хануку.

Шпионы уже хорошо знают, что там происходит: этот пророк, Яков, останавливается на две недели у Симхи бен-Хаима и начинает видеть свет над головами некоторых верующих. Ореол зеленоватый, а может, голубой. У Симхи и его брата над головами такой свет, это означает, что они – избранные. Каждому хочется иметь этот нимб, некоторые даже его ощущают: легкий зуд вокруг головы, тепло, словно от только что снятой шапки. Кто-то говорит, что нимб исходит из невидимого отверстия в голове, откуда сочится внутренний свет. Чешется как раз это отверстие. Еще говорят, что следует непременно избавиться от колтуна, который есть у многих людей и который мешает свету.

Когда Яков идет по деревне или городу, за ним бегут местные евреи – обычные – и кричат: «Троица! Троица!» – словно это какое-нибудь прозвище. Иногда поднимают с земли камни и швыряют в товарищей Якова. Другие, те, на кого повлиял Шабтай Цви, запретный пророк, смотрят с любопытством – они образуют группу последователей Якова.

Люди здесь бедные, а потому снедаемы подозрительностью: бедный человек не может себе позволить быть слишком доверчивым. «Пока толстый сохнет, худой сдохнет» – так здесь говорят. Им бы хотелось чудес, предзнаменований, падающих звезд, кровавой воды. Они не очень понимают, о чем им толкует Янкеле Лейбович, которого называют Яковом Франком. Однако красивый, ладный и одетый в турецкое платье, он кажется необычным и производит впечатление. Вечером, когда они разговаривают у костра, Яков жалуется Нахману, что чувствует себя купцом, который выставил на продажу красивейшую жемчужину, а его принимают за мелкого торговца и оценить жемчужину не в состоянии – думают, что это подделка.

А ведь он рассказывает людям о том, чему учил его Иссахар, о том, что по вечерам подсказывает ему реб Мордке и что объясняет Нахман, искусный в cпорах, но сам лишенный и красивой внешности, и дара проповедника. Однако Яков, разойдясь, много всякого добавляет уже от себя. Особенно он любит красочные сравнения и не чурается ругательств. Говорит как простой еврей, как молочник из Черновцов, как шорник из Каменца, но вставляет в еврейские фразы множество турецких слов, отчего они становятся похожи на халу с изюмом.

На христианский Новый год они едут в Копычинцы. Навстречу им – вереница богато украшенных саней: местная знать торжественно и с шиком направляется в костел. Лошади замедляют бег, и две процессии, двигающиеся в противоположных направлениях, изумленно-молчаливо взирают друг на друга. Яков в шубе с большим воротником, в меховом крашеном колпаке – словно король. Господа укутаны в меха, отчего кажутся толстыми и приземистыми; на головах шапки с придерживающими перья дорогими брошами надо лбом. Женщины, бледные, с покрасневшими от мороза носами, утопают в меховых одеялах.

В Копычинцах уже накрыты столы, а правоверные со всей деревни ждут у крыльца Шломо и Зитли: переступают с ноги на ногу, притоптывают – холодно, мороз, – переговариваются. Когда сани подъезжают к дому, небо уже окрасилось багрянцем. Толпа затихает и напряженно-молчаливо наблюдает, как Яков входит внутрь. У самой двери он останавливается и делает шаг назад, подходит к Ривке и ее маленькой дочери, к ее мужу Шиле, смотрит поверх их голов, словно что-то там разглядел. Толпа волнуется, да и самим избранным не по себе. Позже, когда Яков исчезает внутри, Ривка начинает всхлипывать, и маленькая девочка, лет трех, плачет, и многие вокруг тоже – то ли от переизбытка чувств, то ли от холода, то ли от усталости. Ведь некоторые ехали всю ночь. Есть и такие, кто приезжал к Якову в Езежаны и даже в Королёвку.

В доме Якова торжественно встречает Хаим из Варшавы, который ведет дела в самой столице, поэтому все его уважают. И туда уже дошла слава Якова. Там тоже хотят знать, что будет происходить сейчас, когда конец мира близок. Весь оставшийся день Яков терпеливо объясняет, пока стекла в маленьких окошках не запотевают и не становятся белыми: на морозе влага мгновенно превращается в изысканные пальмы.

В этот вечер заглянувшие в маленькие окошки мало что увидят. Пламя свечей мерцает, то и дело гаснет. На Якова снова нисходит дух – руах ха-кодеш. Видно плохо, только какая-то тень на стене от пламени свечей, трепещущая и нечеткая. Раздается короткий женский вскрик.

Потом Шломо Шор, согласно прежнему закону, отправляет в постель Якова Зитлю. Но Яков так устал, что Зитля, опрятная и приятно пахнущая, в праздничной сорочке, раздраженная и сердитая, возвращается к мужу.

В доме родителей Хаима Яков обращает трех человек. Хаим Якову очень нравится, у него имеется талант организатора, и уже назавтра он берется за дело. Теперь от деревни к деревне их сопровождает настоящая процессия, десяток с лишним телег плюс всадники и несколько пеших, не поспевающих за остальными и добирающихся до места назначения лишь к вечеру, устав и проголодавшись; на ночлег все устраиваются где попало – в овине, в корчме на полу. Деревни передают Якова из рук в руки, словно святыню, словно чудо. Туда, где он останавливается, немедленно стекаются люди, заглядывают в окна, а когда они слушают то, что он говорит, хоть и не вполне его понимают, на глаза у них от полноты чувств наворачиваются слезы. Трогает не только Яков, чьи движения становятся угловатыми, решительными, будто он зашел на минутку, а сам мыслями далеко, с Авраамом, Саррой, Шабтаем, с великими мудрецами, разобравшими мир на мельчайшие буковки. Дело в том, что на небе появилась комета и сопровождает Якова каждый вечер, словно он – ее сын, этой искры света, представшей перед миром. И они едут через Трембовлю, Соколов, Козову, Плаучу, Зборов, Злочов, Ганачевку и Буск. Все задирают головы и глядят на небо. Яков исцеляет наложением рук, отыскиваются утерянные вещи, затягиваются язвы, у женщин наступает долгожданная беременность, снова возвращается супружеская любовь. Коровы рожают телят-близнецов со странными пятнами, а куры несут яйца с двумя и тремя желтками. Польская знать приезжает взглянуть на то, как Франк, этот турецкий или валашский еврей, творит чудеса, каких они нигде больше не видели, и рассказывает о конце света. Будут ли спасены также и христиане, или это только еврейский конец света? Не очень понятно. Они хотят с ним поговорить. В беседе через переводчика, в роли которого выступает Нахман или Хаим из Варшавы, господа стараются держаться свысока. Сперва подзывают Якова к карете, он подходит, вежливо отвечает. Начинает с того, что он, мол, человек простой, невежда, но смотрит так, что под его взглядом они теряются. Позже стоят в толпе, выделяясь на общем фоне теплыми шубами и перьями на шапках.

В Буске все жители выбегают из своих домов, горят факелы; ударил сильный мороз, под ногами скрипит свежий снег. Яков проводит здесь, в доме брата Нахмана Хаима и его жены, неделю. Маленький сын Нахмана Арончик и другие мальчики ходят за Яковом, точно пажи за королем. Здесь Яков видит голубые нимбы почти над каждым. Практически весь город, как утверждает сам Яков, обращен в веру Святой Троицы. Днем ему приносят больных детей, чтобы он исцелил их наложением рук. Потом за ним приезжают из Давидова, а после – зовут во Львов. Там в его распоряжении большой зал, куда пришло множество народу, но, когда Яков говорит, что, когда он вновь приедет в Польшу, нужно будет отправиться к Исаву, то есть обратиться в католическую религию, чтобы настали Последние Дни, люди, ворча, начинают расходиться. Львовские евреи – богатые, избалованные, себе на уме. Львов не так доброжелателен по отношению к Якову, как бедные города и деревни. Богатые и довольные не спешат к Мессии; ведь Мессия – это тот, кого вечно ждут. Кто пришел – тот ложный Мессия. Итак, Мессия – тот, кто никогда не приходит. Вот в чем фокус. Они заглушают речь Якова, когда он выступает в львовской синагоге. В конце концов он вырывает пульт и швыряет в людей, после чего вынужден бежать от возмущенной и разъяренной толпы.

Даже в корчме к нему относятся неприязненно, хотя Хаим хорошо платит. Хозяйка не очень любезна, ворчит на Якова. Тогда он предлагает ей проверить свой карман, мол, там лежит тинф[98]. Она удивляется:

– Откуда бы ему там взяться?

Яков настаивает и велит ей залезть в карман – все это происходит на глазах у множества свидетелей. И женщина достает монету, не очень ценную, потому что их теперь подделывают, но все-таки деньги. Смотрит на нее как-то растерянно, отводит глаза и, пожалуй, предпочла бы уйти, но Яков хватает ее за руку.

– А ты точно знаешь, откуда она у тебя взялась? – спрашивает Яков, но смотрит не на нее, а поверх голов: вокруг уже собрались зеваки.

– Не говорите, прошу вас, – умоляет женщина и вырывает руку.

Но Яков и не думает ее слушать, он кричит, задрав голову, чтобы лучше было слышно:

– Шляхтич ей дал за то, что она с ним вчера согрешила.

Люди разражаются смехом, полагая, что это выдумка, но, как ни удивительно, хозяйка корчмы подтверждает слова Якова. К изумлению собравшихся, признает его правоту и, залившись краской, исчезает.

Идея Якова делается ясной, отчетливой, как следы на снегу, вытоптанные теми, кто не попал внутрь и вынужден стоять на холоде, а потом расспрашивать других. Речь идет о соединении трех религий: еврейской, мусульманской и христианской. Первый, Шабтай, – тот, кто открыл путь через ислам. Барухия двинулся через христианство. Что более всего возмущает всех, после чего раздаются топанье и возгласы? Что следует пройти через веру Назарета так же, как переходят вброд реку; и что Иисус был оболочкой и кожурой истинного Мессии.

В полдень эта мысль кажется постыдной. После обеда ее уже обсуждают. К вечеру она усвоена, а к ночи – представляется совершенно очевидной.

Ночью обнаруживается еще один аспект этой идеи, который до сих пор как-то не принимался во внимание: крестившись, можно перестать быть евреем, по крайней мере для других. Превратиться в человека, христианина. Можно будет покупать землю, открывать в городе магазины, посылать детей в школы… От возможностей голова идет кругом, это вроде как получить неожиданный, загадочный подарок.

Кроме того, шпионы верно подметили, что от самых Езежан Якова сопровождает девушка, потом к ней присоединяется еще одна – якобы обе должны его охранять. Одна, жительница Буска, прелестная, со светлыми волосами и розовой кожей, повсюду следует за ним. Вторая, львовянка, Гитля, высокая и горделивая, как царица Савская, молчаливая. Говорят, это дочь писаря львовской общины Пинкаса, но сама она утверждает, будто в ней течет королевская кровь – от польской принцессы, которую якобы похитил прадед. Они сидят по обе стороны от Якова, словно ангелы-хранители, на плечи накинуты красивые меховые шубки, на головах – шапки, украшенные драгоценными камнями и павлиньими перьями. На боку – небольшие турецкие мечи в инкрустированных бирюзой ножнах. Яков между ними словно между столпами храма. Вскоре та, что смуглее, Гитля, становится для него настоящим щитом, она протискивается вперед и своим телом защищает доступ к Якову, тростью останавливает толпу. Предостерегающе кладет руку на ножны. Вскоре шуба начинает ей мешать, поэтому она меняет ее на военный мундир, красный с белыми галунами. Ее пышные темные волосы, вьющиеся и непослушные, выбиваются из-под меховой военной шапки.

Яков без нее никуда, он и ночь проводит с ней, словно с женой. Якобы это его защита, дарованная Богом. Она пойдет с ним через Польшу, станет его охранять. Потому что Яков боится, он ведь не слепой и за спинами своих последователей замечает сброд, который молчаливо сплевывает при одном упоминании его имени, бормочет себе под нос проклятья. Нахман тоже это видит, поэтому приказывает каждую ночь расставлять вокруг дома, где они спят, стражу. Нервы Якова успокаивают только кувшин с вином и прекрасная Гитля. Сквозь тонкие деревянные стены хибары до тех, кто несет стражу, доносятся смех и любовные стоны. Нахману это не нравится. И Моше, раввин из Подгайцев, который посоветовал Шору отменить свадьбу, предупреждает, что такая демонстративность нежелательна и провоцирует злые языки, но ведь и он, недавно овдовевший, жадно поглядывает на девушек. Гитля всем действует на нервы, командует, смотрит на других женщин свысока. Больше всего она надоела Хаиму из Варшавы и его жене Витель. Во Львове Яков с неохотой отставляет ту, светленькую, Гитля остается. Впрочем, место отстраненной в следующей деревне занимает новая.

Путешествие продолжается целый месяц. Новые места, новые люди. В Давидове Яков, как с родным отцом, встречается с Элишей Шором; Шор в шубе до пят, в меховой шапке, в окружении сыновей. Старик Шор трясущейся рукой указывает на странное свечение над головой Франка, и чем дольше они смотрят на него, тем ярче оно становится, так что присутствующие опускаются на колени прямо в снег.

Когда Яков снова останавливается у Шоров в Рогатине, старик просит его при всех:

– Покажи свою силу, Яков. Мы знаем, что ты ее получил.

Но Яков отговаривается тем, что устал, что после долгих дискуссий нужно поспать, и поднимается по лестнице к себе. И тогда собравшиеся видят, что на дубовых ступенях остался след его ступни, будто выжженный, выдавленный в дереве. С тех пор люди приходят туда и благоговейно взирают на этот священный след; там же, в Рогатине, хранится его туфля – турецкая, расшитая.

Шпионы, присланные из львовской еврейской общины, тщательно записывают и содержание новой молитвы, которую привез Яков Лейбович Франк, и то, что он обожает каймак, турецкие сласти из кунжута и меда. У его спутников они всегда под рукой. В молитве смешиваются слова древнееврейского, испанского, арамейского и португальского языков, так что никто точно не может разобрать, но звучит загадочно. Они молятся некоему Сениору Санто[99], поют «Дио мио[100] Барухия». По услышанным отрывкам шпионы пытаются воссоздать молитву, выходит что-то вроде:

«Пусть мы познаем Твое величие, Сениор Санто, узнаем, что Ты – истинный Бог и Господь Мира и Царь Мира, который явился во плоти и раз и навсегда разрушил Закон творения и вознесся на место свое, чтобы упразднить все прочие сотворенные миры, и нет, кроме Тебя, другого Бога, ни высоко, ни низко. И не введи нас во искушение или стыд, поэтому преклоняем пред Тобой колени и восхваляем Твое имя, великого и сильного Царя. Он свят».

Когда Бог велел евреям отправиться в путь, он уже понимал цель этого путешествия, хоть они ее и не знали; Бог хотел, чтобы евреи двинулись навстречу своему предназначению. Божественное – это цель и отправная точка, а человеческое – нетерпение и вера в случай, а также ожидание приключений. Поэтому, когда евреям приходилось где-нибудь задерживаться надолго, они, точно дети, выражали недовольство. И радовались, когда наступало время вновь собираться в дорогу. И сейчас так же. Благой Бог обрамляет всякое путешествие, а человек является его содержанием.

«Мы уже в худшем из мест? Это Буск?» – спросил меня Яков и расхохотался, когда мы туда прибыли.

В Буске мы принимали Якова в доме моего брата Хаима бен-Леви, потому что моя жена ни за что не соглашалась. А так как она скоро должна была разрешиться от бремени, я не стал настаивать. Она, как и многие женщины, неприязненно относилась к новому учению. Моего сына, единственного, кто выжил в младенчестве, звали Арончик, и наш Яков горячо полюбил его. Он сажал мальчика на колени, что мне очень нравилось, а еще говорил, что Арончик вырастет мудрецом, которого никто не сможет переговорить. Я радовался, но знал, что Якову хорошо известна моя история и что ни один из моих детей не дожил до года. В тот вечер у малыша на щеках выступил румянец, и Лия отругала меня, что я вынес слабого ребенка из дома и таскал по холоду.

Однажды она пошла со мной к Хаиму, но больше не захотела. Спросила, правда ли то, что говорят о нас.

«А что говорят?» – поинтересовался я.

«Ты сулил нам настоящего ученого раввина, а получается, что из-за него, – она кивнула в сторону окна, – Бог нас покарал. Он велит мне рожать детей, которые умирают».

«Почему же из-за него?» – возразил я.

«Потому что ты уже несколько лет за ним ходишь. Где он, там и ты».

Что можно было на это ответить? Может, она права? Может, Бог забирает у меня детей, чтобы я приблизился к Якову?

Вечера были похожи один на другой: сначала совместный ужин – каша, сыр, запеченное мясо, хлеб, оливковое масло. За длинные столы усаживались все – женщины, дети и подростки, все, кто внес свой вклад в застолье; но и те, кому нечего было принести, голодными не оставались. Вот тогда-то Яков и рассказывал о своих приключениях в турецких краях, часто смешных и забавных, так что большинство женщин, очарованные его красноречием и юмором, переставали думать о нем плохо, а дети считали сказочником. Затем общая молитва, которой он научил нас, а когда женщины убирали со стола и укладывали детей спать, оставались уже только те, кто достоин участвовать в ночных занятиях.

Яков всегда начинал с бремени молчания. Он поднимал указательный палец и водил им, выпрямленным, перед своим лицом туда-сюда, и все глаза следовали за этим пальцем, а лицо Якова расплывалось и исчезало. Тогда он произносил слова: «Шалош сефорим нифтухем», что означало: «Три книги открываются». Наступала пронзительная тишина, так что мы почти слышали шелест страниц священных книг. Потом Яков прерывал эту тишину и наставлял нас: что бы вы здесь ни услышали, это должно кануть в вас, как в могилу. И отныне это будет наша религия – молчание.

Он говорил:

«Тот, кто хочет завоевать крепость, не сможет сделать это при помощи одной лишь болтовни, мимолетного слова, но должен прийти туда вместе с войском. Так и мы должны действовать, а не болтать. Мало наши деды наговорились, насиделись над книгами? И что им дала эта болтовня, и что из этого вышло? Лучше видеть глазами, чем говорить словами. Умники нам ни к чему».

Когда Яков упоминал умников, мне всегда казалось, что он смотрит на меня. А ведь я старался запомнить каждое его слово, хотя он запрещал мне их записывать. Так что я записал это тайком. Я боялся, что все они, те, что сейчас внимательно слушают, едва выйдя отсюда, сразу все забудут. Мне был непонятен этот запрет. Когда на следующее утро я садился якобы вести счета, писать письма, согласовывать даты, в самом низу у меня лежал еще один лист, и на нем я записывал слова Якова, словно еще раз объяснял их, на сей раз самому себе.

«Нужно идти к христианству, – говорил он простым людям. – Примириться с Исавом. Нужно идти во тьму, это ясно, как солнце! Ибо только во тьме нас ждет спасение. Только в худшем из мест может начаться мессианская миссия. Весь мир – враг подлинного Бога, разве вы не знаете?»

«Это бремя молчания. Слово – такое бремя, будто вы несете на себе полмира. Вы должны слушать меня и следовать за мной. Должны отказаться от своего языка и с каждым народом говорить на его языке».

Добродетель – чтобы из твоего рта не вырвалось ничего уродливого. Добродетель – молчать, удерживать в себе все, что видишь и слышишь. Сохранять постоянство. Подобно тому как Первый, Шабтай, пригласил на свою свадьбу гостей и под свадебным балдахином явилась Тора – словно невеста, так мы заменили Тору женщиной. С тех пор она ежевечерне появляется перед нами обнаженной, без покрывала. Женщина – величайшая тайна, и здесь, в нижнем мире, она является аналогом священной Торы. Мы будем соединяться с ней, сперва нежно, одними губами, движением рта, который произносит слово и таким образом вновь, каждый день, создает мир из небытия. Ибо я, Нахман Самуил бен-Леви из Буска, верю, что Бог един в Троице, а Четвертое Обличье – Святая Мать.

Нахман не будет это описывать, да, слова обременяют. Нахман, когда садится писать, четко разделяет, что можно писать, а чего нельзя. Об этом следует помнить. Впрочем, Яков говорит: не оставлять никаких следов, вы погружены в тайну по самую макушку, никто не должен узнать, кто мы и чем занимаемся. Но он и сам производит много шуму, делает странные жесты, бросает нелепые фразы. Говорит загадочно, так что приходится догадываться, что имеется в виду. Вот почему после его отъезда люди еще долго сидят и толкуют слова этого Франка – человека-не-отсюда. Что он сказал? В определенном смысле каждый понимает это по-своему.

Когда 26 января они прибывают в Лянцкорону во главе с едущими верхом Лейбеком Абрамовичем и его братом Мошеком, их сразу ведут к дому Лейбека. Уже совсем темно.

Деревня расположена на крутом склоне, спускающемся к реке. Дорога, каменистая и неудобная, идет поверху. Тьма густая и холодная, поглощает свет уже в нескольких локтях от его источника. Пахнет дымом от сырых дров, в темноте вырисовываются очертания домов; сквозь их маленькие окошки кое-где просачиваются грязно-желтые лучи.

Шломо Шор и его брат Натан встречаются со своей сестрой. Хая, пророчица, живет в Лянцкороне с момента свадьбы с местным раввином Хиршем, который торгует табаком и пользуется большим уважением среди правоверных. Вид ее ошеломляет Нахмана, словно он выпил водки.

Хая приходит с мужем, они останавливаются на пороге, и Нахману кажется, что рядом с Хаей отец – настолько Хирш напоминает старого Шора: ничего удивительного, они ведь двоюродные братья. После рождения детей Хая еще похорошела, она очень стройная и высокая. На ней кроваво-красное платье и ярко-синяя девичья шаль. Волосы, перехваченные пестрой тряпицей, волной падают на спину. В ушах длинные турецкие серьги.

Маленькие запыленные окошки всегда пропускают слишком мало света, поэтому почти весь день в глиняной плошке с маслом горит фитиль, так что воняет сажей и пригоревшим жиром. Обе комнаты заставлены мебелью, откуда-то беспрерывно доносятся царапанье, шорохи. Зима, мыши тоже попрятались от морозов: теперь они строят вертикальные города в стенах и горизонтальные – в полу, еще более беспорядочные, чем Львов и Люблин, вместе взятые.

В передней комнате над очагом есть углубление, через которое в огонь поступает воздух. Но оно все время засоряется, плита дымит, и все помещения пропитаны этим запахом.

Дверь плотно закрывают, задергивают занавески на окнах. Можно подумать, они собираются спать – целый день ехали, устали, как и шпионы. Деревня уже взволнованно гудит – саббатианская чума пришла. Есть двое особо любопытных: Гершом Нахманович и его двоюродный брат Нафтали, тот, что арендует у шляхтича, а потому много о себе воображает. Он подкрадывается потихоньку и ухитряется заглянуть в окно (кто-то все же оставил щель). Кровь отливает у него от лица, и Нафтали стоит как зачарованный, не может оторваться от этой картины; хотя перед ним лишь вертикальная полоска, но, поворачивая голову, можно охватить всю сцену. И вот что он видит: при свете единственной, кажется, свечи сидят мужчины, а в центре круга – полуобнаженная женщина. Такое ощущение, что ее пышная упругая грудь светится в темноте. Франк ходит вокруг нее, разговаривая сам с собой.

На фоне громоздкой мебели в доме Лейбека тело Хаи кажется совершенным и волшебным, словно явилось из другого мира. Веки полуопущены, рот приоткрыт, видны кончики зубов. На плечах и декольте блестят капельки пота, грудь тянет к земле – так и хочется ее поддержать. Хая стоит на табурете. Единственная женщина среди множества мужчин.

Первым подходит Яков – ему приходится немного приподняться на цыпочки, чтобы коснуться губами ее груди. Такое впечатление, что он какое-то время держит во рту сосок, по капле цедит молоко. Теперь вторая грудь. За ним реб Шайес, старик с длинной редкой бородой, доходящей до пояса; губы, подвижные, как у коня, вслепую ищут сосок Хаи – реб Шайес не открывает глаз. Затем Шломо Шор, брат Хаи, приближается к ней и, поколебавшись, делает то же самое, но более поспешно. Дальше все – осмелевший Лейбек Абрамович, за ним его брат Мошек, затем снова Шор, на этот раз Иегуда, а за ним Исаак из Королёвки, и каждый, даже те, кто до сих пор стоял у стены, в тени, уже знает, что был допущен к великой тайне этой веры и, таким образом, становится правоверным, и окружают его братья, и так будет, пока спаситель не разрушит старый мир и не откроется новый. Ибо сама Тора низошла на жену Хирша, это она сияет сквозь кожу женщины.

Следует закрыть глаза и идти во тьму, ибо только из тьмы виден свет, мысленно говорит Нахман и берет в рот сосок Хаи.

Говорят, что это Яков велел не задергивать занавеску до конца – чтобы они все же смогли увидеть. Подсматривавшие тут же бегут в деревню к раввину, моментально собирается группа людей, вооруженных палками.

Гершом не соврал, он сказал правду и велит им сперва заглянуть в щель между занавесками: выломав затем дверь, они успевают увидеть полуобнаженную женщину, пытающуюся прикрыться какой-то одеждой, и разбегающихся мужчин. Гершом грозно кричит, кто-то выпрыгивает в окно, но его ловят те, кто остался снаружи, кому-то удается убежать. Всех остальных, кроме Хаи, слегка пьяных, напуганных, Гершом приказывает связать и отвести к раввину. Он самовольно реквизирует их телеги, лошадей, книги и шубы, после чего отправляется в усадьбу. Гершом не знает, что сейчас карнавал и у хозяина гости. К тому же он не желает вмешиваться в еврейские распри – евреи ведь ссудили ему денег; точно не известно, что произошло, кто замешан, а кто – нет. Поэтому хозяин зовет управляющего, Романовского, а сам продолжает смаковать кизиловую наливку. Усадьба ярко освещена, и даже снаружи чувствуется запах запеченного мяса, слышатся музыка и женский смех. Из-за спины хозяина выглядывают любопытные раскрасневшиеся физиономии. Романовский надевает длинные сапоги, снимает со стены ружье, зовет батраков и вместе с ними топает по снегу, а их негодование, священное – еврейское и христианское, – рождает тревожные образы чудовищного кощунства, всеобщего, стоящего превыше всех религий богохульства. Однако в результате обнаруживаются только озябшие мужчины, связанные веревками по двое, слишком легко одетые, дрожащие на морозе. Романовский пожимает плечами. Он не понимает, что произошло. Но на всякий случай всех везут в Копычинцы, в тюрьму.

До турецких властей быстро доходят известия о случившемся; уже на третий день прибывает небольшой турецкий отряд и требует, чтобы Романовский выдал военнопленного Якова Франка, гражданина Порты[101]. Тот охотно повинуется: пускай евреи или турки сами судят своих вероотступников.

Говорят, за эти три дня, проведенные в заключении в Копычинцах, пока за ним не приехали турки, Яков снова пережил нисхождение святого духа, руах ха-кодеш, и выкрикивал странные вещи, что позже подтвердили сидевшие с ним в камере реб Шайес и Ицель из Королёвки: будто он пойдет в христианскую религию, а с ним двенадцать братьев. Освободив Якова, турки дали ему лошадь, на которую он сел и тотчас отправился через турецкую границу в Хотин. Шпионы же позже доложили раввину Рапапорту во Львове, что, уезжая, Яков довольно громко произнес на древнееврейском: «Мы следуем дорогой царя!»

Красавица Гитля – единственная дочь Пинкаса, секретаря львовского раввина Рапапорта. У девочки не все в порядке с головой, отец с ней намучился и поэтому отослал к своей сестре в Буск, чтобы Гитля дышала там здоровым деревенским воздухом и поменьше мозолила глаза окружающим.

Плохо, что она красивая – хотя обычно это родителей радует, – высокая, стройная, с узким смуглым лицом, пухлыми губами и темными глазами. Походка у нее развязная, одежда всегда нелепая. За городом Гитля все лето разгуливала по подмокшим лугам, декламировала стихи, в одиночку ходила на кладбище, непременно с книгой в руке. Ее тетка считает, что это последствия того, что девочку учили грамоте. Отец Гитли был неосмотрителен – и вот вам результат. Ученая женщина – всегда источник больших неприятностей. Так и вышло. Какой нормальный человек станет сидеть на кладбище? Девушке девятнадцать лет, ей давно пора замуж; она привлекает любопытные взгляды парней и мужчин постарше, но жениться на такой никто не хочет. Говорят, Гитля позволила щупать себя кому-то из мальчиков. Происходило это за кладбищем, где дорога ведет в лес. Кто знает, не случилось ли там еще чего похлеще.

Мать Гитли умерла, когда девочка была маленькой. Пинкас долгое время вдовствовал, но несколько лет назад женился во второй раз, и новая жена падчерицу возненавидела. Та отвечала ей взаимностью. Когда мачеха родила близнецов, Гитля впервые сбежала из дома. Отец отыскал ее в корчме на окраине Львова. Молоденькая девушка подсаживалась к игрокам в карты и давала советы то одному, то другому. Но на бродячую шлюху похожа не была. Правильная польская речь, видно, что образованная и хорошо воспитанная. Гитля хотела ехать в Краков. Дорого одетая, она вела себя так, будто кого-то ждала. Хозяин корчмы подумал – какая-то знатная дама, попавшая в беду. Гитля рассказывала, что она – правнучка польского короля, что отец нашел ее в корзине, выложенной лебяжьим пухом, что лебедь кормила ее молоком. Те, кто ее слушал, больше смеялись над лебедем, кормящим молоком, чем над корзиной. Отец ворвался в корчму и при всех отвесил дочери оплеуху. Потом силой усадил в телегу, и они поехали во Львов. Бедный Пинкас до сих пор слышит смех и пошлые шутки тех, кто присутствовал при этой сцене. Поэтому решил поскорее выдать Гитлю замуж, в сущности, за первого, кто попросит руки дочери, пока она еще – будем надеяться – девица. Нанял лучших сватов, и вскоре к ним приехали гости из Езежан и Чорткова. Тогда Гитля принялась демонстративно ходить с мальчиками на сеновал. Она делала это специально, чтобы свадьба не состоялась. Она и не состоялась, потому что женихи отказались. И из Езежан, и из Чорткова новости распространяются быстро. Теперь Гитля жила в отдельной комнате, в пристройке, словно прокаженная.

Но зимой того рокового года Гитле повезло, а может, наоборот, не повезло, кто знает, – на тракте показалась вереница саней, и гости разбрелись по городу. Тетя Гитли, у которой гостила мачеха с близнецами, двумя мальчиками, прожорливыми и волосатыми, словно Исав, заперла всю свою родню в доме, закрыла ставни и велела молиться, чтобы голоса этих нечестивых случайно не осквернили их невинные уши.

Гитля, не обращая внимания на протесты тетки и мачехи, надела подаренный отцом гуцульский тулуп и вышла на снег. Она побрела по деревне, к дому рыжего Нахмана, где ненадолго остановился Господин. Ждала под дверью вместе с остальными, чьи лица скрывались за вылетавшими у них изо рта облаками пара, так же, как они, переступала с ноги на ногу от холода, пока Господин по имени Яков не вышел наконец вместе со своей свитой. Тогда она схватила его за руку и поцеловала. Он хотел вырвать руку, но Гитля уже открыла свои красивые густые волосы и вдобавок сказала то, что говорила всегда: «Я польская принцесса, внучка польского короля».

Все расхохотались, но на Якова это произвело впечатление, поэтому он присмотрелся к девушке повнимательнее, заглянул ей прямо в глаза. Что уж он там увидел – неизвестно. С тех пор она шла за ним, не отступая ни на шаг, не оставляя ни на мгновение. Говорили, что Господин очень ею доволен. Благодаря ей, говорили люди, сила Господина росла, и Гитле небеса также даровали великую мощь, она ощущала ее внутри себя. Когда однажды какой-то оборванец бросился на Господина, она воспользовалась этой силой и так ударила хулигана, что тот рухнул в снег и долго не мог встать. Гитля сторожила Якова, словно волчица, вплоть до той роковой ночи в Лянцкороне.

Придя к Рапапорту, Пинкас старается не привлекать к себе внимание, прокрадывается потихоньку, склоняется над бумагами, которые предстоит переписать: его практически не видно. Но раввин, чьи глаза всегда прикрыты, видит лучше иных юношей. Вроде проходит мимо, но Пинкас чувствует на себе взгляд раввина, словно его крапивой обожгли. И вот наступает эта минута – Рапапорт велит прийти, когда он будет один. Расспрашивает о здоровье, жене и близнецах, по своему обыкновению, любезно, ласково. И наконец спрашивает, не глядя на своего секретаря:

– Правда ли, что… – он не договаривает. Но Пинкасу все равно делается горячо, будто в кожу воткнули тысячу иголок и каждая из них раскалена, точно в аду.

– У меня случилось несчастье.

Раввин Рапапорт лишь печально кивает.

– Ты понимаешь, Пинкас, что она больше не принадлежит к числу еврейских женщин? – мягко спрашивает он. – Ты это понимаешь?

Рапапорт говорит, что Пинкасу уже давно следовало принять меры, еще тогда, когда Гитля начала уверять всех, будто она польская принцесса, или даже раньше: ясно же было, что с ней что-то не так, диббук в нее вселился – девушка сделалась распутной, вульгарной и дерзкой.

– С каких пор она начала вести себя странно? – спрашивает раввин.

Пинкас долго думает и отвечает, что после смерти матери. Мать умирала долго, в мучениях, у нее в груди образовалась шишка, которая распространилась по всему телу.

– Это понятно, что тогда, – говорит раввин. – Вокруг умирающей души собирается множество свободных темных душ. Они ищут слабое место, через которое могли бы проникнуть в человека. От отчаяния люди слабеют.

Пинкас слушает это, сердце у него сжимается. Он признает правоту раввина, это мудрый человек, и он, Пинкас, понимает эту логику, и другому человеку он сказал бы то же самое: если один плод в корзине испортился, его следует выбросить, чтобы сохранить остальные. Но когда Пинкас смотрит на уверенного, хоть и сочувствующего ему Рапапорта, который, когда говорит, прикрывает глаза, ему в голову приходит мысль о слепоте: возможно, есть что-то, чего этот великий и мудрый человек не видит. Может, есть какие-то законы, которые ускользают от понимания, может, не все записано в священных книгах, может, для его Гитли нужна новая запись о людях, подобных ей, может, в конце концов, она – польская принцесса, ее душа…

Рапапорт открывает глаза и, увидев Пинкаса, согбенного, точно сломанная палка, говорит ему:

– Плачь, брат, плачь. Твои слезы очистят рану, и она быстро заживет.

Но Пинкас знает, что такие раны не заживают никогда.

Епископ Дембовский твердо убежден в том, что он – человек важный. Еще он думает, что будет жить вечно, потому что считает себя человеком праведным и справедливым, в точности таким, за каких ратовал Христос.

Глядя на него глазами Енты, следовало бы признать, что отчасти он прав. Епископ не убил, не предал, не насиловал, помогал нищим – каждое воскресенье подавал милостыню. Порой Дембовский уступает плотскому желанию, но нельзя не признать: честно его преодолевает, а в тех случаях, когда оно одерживает верх, быстро забывает и больше об этом не думает. Грех крепнет, когда о нем думают, когда мусолят в собственных мыслях, фантазируют, предаются отчаянию. Ведь четко сказано: следует покаяться – и точка.

Епископ питает определенную склонность к роскоши, но оправдывает это слабым здоровьем. Он хотел бы нести в мир добро; поэтому Дембовский благодарен Богу за то, что стал епископом – это дает ему определенные возможности.

Он сидит за столом и пишет. У него округлое мясистое лицо и крупные губы, которые можно было бы назвать чувственными, если бы не то, что они принадлежат епископу, а еще светлая кожа и светлые волосы. Иногда, когда епископу жарко, лицо его багровеет, и тогда он выглядит словно ошпаренным. На роккетто[102] Дембовский надел теплую шерстяную моццетту[103], а ноги согревает в меховом сапоге, специально сшитом для него женщинами, потому что ноги мерзнут. Епископский дворец в Каменце никогда как следует не протапливают, тепло вечно куда-то улетучивается, здесь сквозит, хотя окна маленькие и внутри всегда полумрак. Окна кабинета выходят на улочку у стены костела. Сейчас епископ видит там ссорящихся стариков, вскоре один начинает бить другого палкой, тот, второй, кричит писклявым голосом, остальные нищие тоже включаются в потасовку, и вот уже епископские уши терзает чудовищный шум.

Епископ пытается написать:

Шабсазвинники

Шабсацвинники

Шабсасвинники

Шабсасвинки

Наконец он обращается к ксендзу Пикульскому, сорокалетнему мужчине с седыми волосами, худощавому, изящному; он специально прислан сюда из Ордена и по поручению епископа Солтыка – по особому делу, в качестве эксперта: Пикульский работает за приоткрытой дверью, и его большая голова, презревшая мягкость парика, отбрасывает в свете свечи на стену длинную тень.

– Да как же это пишется?

Ксендз подходит к столу. За несколько лет, что прошли с тех пор, как мы видели отца Пикульского на обеде в Рогатине, черты его заострились; он свежевыбрит, на выступающем вперед подбородке видны порезы. «Какой цирюльник так его уделал?» – думает епископ.

– Будет лучше, ваше преосвященство, если вы напишете: контрталмудисты, поскольку они выступают против Талмуда, это единственное, что можно утверждать наверняка. Для нас это безопаснее: не вдаваться в ихнюю теологию. А в народе их называют «шабтайвинники».

– Что вы об этом думаете? – спрашивает епископ, указывая на письмо, лежащее перед ним на столе. Это письмо старейшин еврейской общины Лянцкороны и Сатанова, в котором раввины просят вмешаться в дело об отступлении от Моисеева закона и осквернении древнейших традиций.

– Видимо, сами они справиться не в состоянии.

– Речь идет о тех мерзостях, которые эти люди вытворяли в какой-то корчме? Это достаточное основание?

Пикульский делает паузу, такое ощущение, будто он что-то подсчитывает в уме, впрочем, возможно, так оно и есть. Затем ксендз сплетает пальцы и говорит, не глядя на епископа:

– Мне кажется, они хотят показать нам, что не желают иметь с этими еретиками ничего общего.

Ris 271 Kamieniec

Епископ тихонько покашливает, нетерпеливо шевелит ногой в меховом сапоге, и ксендз Пикульский понимает, что следует продолжать.

– Как у нас есть катехизис, так у них – Талмуд. Это, если говорить коротко, комментарий к Библии, но особенный, потому что касается того, как соблюдать законы и заповеди Моисея. – Ксендз постепенно оживляется, радуясь возможности продемонстрировать свои познания, которые он усердно копит уже не первый год. Пикульский бросает взгляд на скамью рядом с епископом и вопросительно приподнимает брови.

Епископ едва заметно кивает, и тот усаживается поближе. От ксендза пахнет затхлостью – бедняга, ему отвели покои на первом этаже, – и щелоком – вероятно, запах остался от посещения цирюльника, столь неудачно его побрившего.

– Это писали их раввины много сотен лет назад, и все там объяснили, чтó есть, когда, чтó можно, чего нельзя. Без этого сложная конструкция развалилась бы.

– Но вы же говорили, что все законы записаны в Торе, – недовольно прерывает Пикульского епископ.

– Однако после разрушения Иерусалимского храма, в изгнании, трудно было бы соблюдать Тору – в чужом краю, в ином климате. Кроме того, эти законы очень подробны, относятся к их прежнему, кочевому образу жизни, мир изменился, поэтому написали Талмуд. Ваше преосвященство, вспомните «Четвертую книгу Моисея», там говорится о трубах и армиях, вождях племен, шатрах…

– Ну да, – рассеянно вздыхает епископ.

– Франк утверждает, что все это ложь.

– Это очень серьезное обвинение. И Тора тоже?

– Против Торы он ничего не имеет, но священной книгой для них является Зоар.

– Это я понял. А чего они хотят на сей раз?

– Хотят, чтобы этого Франка наказали. В деревне Лянцкороне талмудисты избили этих своих еретиков и подали на них в суд за «грех адамитов», да еще сами наложили проклятие. Что еще они могут предпринять? Потому и обратились к нам.

Епископ поднимает голову:

– Грех адамитов?

– Ну, понимаете, ваше преосвященство… – начинает Пикульский, но вдруг заливается краской и начинает покашливать, а епископ, охваченный внезапным порывом человеколюбия, позволяет не заканчивать фразу. Однако ксендз Пикульский быстро берет себя в руки: – Франка пришлось выпустить из тюрьмы, но он и у турок продолжает свою деятельность. Во время еврейского поста этот Яков проповедовал с телеги, что раз у них есть истинный Бог и они твердо в него верят, то зачем им прятаться? Он сказал: «Вперед, давайте выйдем на свет и покажемся всем. Пускай нас увидят». Потом во время строгого поста наливал всем водки, угощал пирожными и свининой.

«Откуда они взялись, так внезапно, в таком количестве?» – размышляет епископ, шевеля пальцами ног в меховом сапоге. Он уже раньше слышал, что некоторые еврейские вероотступники не хотят соблюдать заповеди Торы, будучи убеждены, что с приходом Мессии ее законы аннулируются. «Но какое нам до этого дело? – думает епископ. Они нам чужие, религия у них путаная и уродливая. Это их внутренние распри, пускай себе грызутся». Но имеются и другие факты: будто они прибегали к заклинаниям и магии, пытались добыть вино из стены, используя тайные силы, описанные в «Книге Творения». Якобы встречались в отдаленных местах, на ярмарках и узнавали друг друга по различным знакам – например, писали инициалы своего пророка Ш-Ц на книгах, прилавках и товарах. И еще – это епископ тоже хорошо запомнил – торговали друг с другом, создавали закрытые компании, где поручались друг за друга. Он слыхал, что, когда одного из них обвиняли в мошенничестве, другие свидетельствовали о его честности и вину сваливали на кого-нибудь постороннего.

– Я еще не закончил писать отчет для вашего преосвященства, – внезапно начинает оправдываться Пикульский. – Зоар – это тоже комментарий, другой, я бы сказал, мистический, он касается не законов, а проблемы сотворения мира, самого Бога…

– Богохульство, – прервал его епископ. – Вернемся к работе.

Но ксендз не уходит, он моложе епископа лет на десять или больше, просто выглядит старым. Это из-за худобы, думает епископ.

– Хорошо, что вы, ваше преосвященство, послали за мной во Львов, – говорит ксендз Пикульский. – Я в вашем распоряжении, ваше преосвященство, и не думаю, что вы найдете кого-нибудь, кто лучше меня разбирается в евреях и этой еврейской ереси. – При этом ксендз Пикульский внезапно снова заливается румянцем, откашливается и опускает глаза. Видимо, чувствует, что переборщил и совершил грех гордыни.

Однако епископ не обращает внимания на его замешательство. «Почему я так мерзну? – думает он. – Словно кровь не достигает оконечностей тела, словно циркулирует слишком медленно. Почему моя кровь столь медлительна?»

Епископу хватает проблем с местными евреями. Что за дьявольское племя, лживое и упрямое: гонишь их в дверь – лезут в окно, нет на них управы, разве что действия неумолимые и неотвратимые. Ничего не помогает.

Разве епископ не приложил руку к королевскому декрету против евреев на восьмом году службы, то есть Anno Domini 1748? Он так приставал к королю, слал письма и бесконечно подавал прошения, что тот наконец издал указ: в течение двадцати четырех часов евреи должны покинуть Каменец, дома перейдут в руки городских властей, а школа будет разрушена. Свои интересы преследовали и армянские купцы, которым евреи особенно досаждали, сбивая цены, торгуя с рук или из-под полы; эти армяне щедро отблагодарили епископа. Но проблема никуда не делась. Изгнанные из Каменца евреи перебрались в Карвасары и Зинковцы, тем самым немедленно нарушив запрет селиться ближе трех миль от города, но никто их не осудил, и власти прикрыли на это глаза. Все равно евреи ежедневно привозили в город свои товары, чтобы хоть немного поторговать. Женщин своих посылали. Хуже всего оказалось то, что покупатели вслед за ними также стали переселяться за Смотрич, в Зинковцы, и там возник стихийный рынок, что навредило рынку каменецкому. Снова посыпались жалобы: например, что еврейки из Карвасар, несмотря на запрет, приносят печь в пекарню свои бублики. «Почему я должен этим заниматься?» – думает епископ.

– Они твердят, что законы Торы для них больше не указ, – продолжает тем временем свою лекцию ксендз Пикульский. – И что еврейская религия, опирающаяся на Талмуд, – это религия ложная. Никакой Мессия уже не придет, евреи зря ждут Мессию… Они также утверждают, будто Бог имеет три обличья и что этот Бог явился в мир в человеческом теле.

– Вот! И они правы, – обрадовался епископ. – Мессия не придет, потому что он уже пришел. Но ты же не хочешь сказать, любезный, будто они верят в Иисуса Христа, – епископ осеняет себя крестным знамением. – Дай мне письмо от этих чудаков.

Он внимательно изучает документ, словно ожидает увидеть что-то особенное: печати, водяные знаки…

– Они знают латынь? – сомневается епископ, читая письмо контрталмудистов, вне всяких сомнений написанное ученой рукой. Кто им пишет?

– Говорят, некий Коссаковский, но из каких он Коссаковских – не знаю. Ему хорошо платят.

Мелкими шажками ксендз Хмелёвский подбегает к епископу и целует ему руку, епископ же возводит глаза к небу – трудно сказать, благословляя гостя или скорее от скуки. Пикульский также здоровается с ксендзом Хмелёвским: зная его, можно даже сказать, что он делает это весьма экспансивно – низко кланяется, протягивает руку и мгновение трясет. Старенький ксендз в грязной рясе (без нескольких пуговиц – безобразие), с потертой сумкой, у которой оторвался ремень, поэтому он держит ее под мышкой, плохо выбритый, седенький, радостно смеется.

– Я слыхал, вы уже прижились у епископа, – жизнерадостно говорит он, но, видимо, Пикульскому чудится в этом некий упрек, потому что лицо его вновь краснеет.

Ксендз-декан прямо с порога начинает излагать свое прошение. Он делает это смело, потому что хорошо знает епископа, еще с тех времен, когда тот был простым ксендзом.

– Ваше преосвященство, дорогой отец мой, я приехал сюда не с тем, чтобы беспокоить вас попусту, но ради братского совета. Как поступить? – начинает он патетически.

Ксендз Хмелёвский достает из сумки какой-то сверток, обернутый в холстину не первой свежести, и кладет перед собой, но рук не отнимает, пока не заканчивает свою речь.

Дело в том, что давным-давно, когда ксендз-декан еще служил наставником сына магната, при дворе Юзефа Яблоновского, ему было дозволено в свободное время пользоваться библиотекой. Когда воспитанник бывал чем-нибудь занят, ксендз отправлялся туда и каждую свободную минуту проводил за чтением в этой кринице знаний. Уже тогда он начал делать заметки и переписывать целые отрывки, а поскольку память имел отменную, многое запомнил.

И теперь, когда вышло очередное издание его труда – ксендз Хмелёвский многозначительно постукивает пальцем по свертку, – снова заговорили о том, что и идею, и многие факты и мысли он якобы почерпнул из неудачной рукописи магната, лежавшей без присмотра на столе в библиотеке, где ксендз мог беспрепятственно переписывать текст.

Ксендз умолкает, чтобы перевести дыхание, а епископ, напуганный его горячностью, наклоняется к нему через стол и с тревогой смотрит на сверток, пытаясь сообразить, о чем идет речь.

– Почему же «переписывать»?! – восклицает ксендз-декан. – Что значит «переписывать»? Да ведь весь мой труд – это thesaurus stultitiae![104] Я собрал в своих книгах человеческие познания, как же я мог не переписывать? Как мог не пролистать? Ведь знания Аристотеля, легенды о Сигиберте или писания святого Августина не могут являться чьей-то собственностью! Может, он и магнат, и мошна его полным-полна, но ведь знания ему не принадлежат, и их нельзя запечатать или размежевать, подобно полю! Мало ему своего, так он хочет отнять единственное, что у меня есть, – доброе имя и уважение читателя. Я, omni modo crescendi neglecto[105], прилагая огромные усилия, довел свое дело до конца, а теперь он испортит мне репутацию такой клеветой? Dicit: fur es![106] Будто я украл его идею! Да что это за идея необыкновенная – записывать любопытные вещи? Где бы я ни обнаружил что-либо мудрое, sine invidia[107], я без всякой ревности переношу curiosis[108] на сцену своих «Афин». Что в том дурного? Каждый мог такое придумать. Пусть покажет мне, чтó я украл. – Тут ксендз-декан одним движением извлекает из свертка фолиант, и глазам епископа предстает свеженькое издание «Новых Афин». Ядреный запах типографской краски ударяет присутствующим в нос.

– Это, наверное, уже четвертое издание, – пытается его успокоить епископ Дембовский.

– Именно! Люди читают это чаще, чем вы, ваше преосвященство, думаете. Во многих шляхетских домах да и у мещан кое-где эта книга стоит в гостиной, и к ней обращаются и стар и млад, и мало-помалу, nolens volens, черпают знания о мире.

Епископ Дембовский задумывается; в конце концов, мудрость есть умение взвесить доводы, не более того.

– Обвинения, быть может, и несправедливые, но высказаны человеком весьма уважаемым, – говорит он и тут же добавляет: – Хотя сварливым и озлобленным. Чего ты от меня ждешь?

Ксендз Хмелёвский хотел бы, чтобы Церковь защитила его книгу. Тем более что и сам он является служителем Церкви, мужественно сражается в рядах ее приверженцев и трудится на ее благо, забывая о собственной выгоде. Он напоминает, что Речь Посполитая – страна, небогатая книгами. Говорят, шляхты у нас шестьсот тысяч человек, а книг ежегодно издают триста штук, так откуда же у этой шляхты возьмутся мысли? Крестьянин по определению читать не умеет, таков его удел, книги ему не нужны. У евреев есть свои, латыни они, как правило, не знают. Ксендз Хмелёвский на мгновение умолкает, а затем, глядя на следы оторванных пуговиц, говорит:

– Два года назад вы, ваше преосвященство, обещали внести свой вклад в издание… Мои «Афины» – сокровищница знаний, которыми должен обладать каждый.

Ксендзу не хочется это говорить, чтобы епископ не обвинил его в гордыне, но он мечтает, чтобы «Афины» стояли в каждом шляхетском поместье, читаемые всеми, ибо именно затем он их и писал: для всех, пускай бы и женщины взяли их в руки после работы, а иные страницы и для детей бы сгодились… Ну, не все, добавляет он мысленно.

Епископ покашливает и слегка отодвигается, поэтому ксендз-декан добавляет тише и не столь восторженно:

– Но ничего из этого не вышло. Я сам все до гроша выплатил иезуитам в типографии, из денег, отложенных на старость.

Епископу нужно как-то увильнуть от этих нелепых претензий старого товарища. Не будет ни денег – откуда их взять? – ни поддержки. Епископ даже не читал этой книги, а самого Хмелёвского недолюбливает. Он слишком неопрятен, чтобы быть хорошим писателем, по крайней мере в глазах епископа ксендз мудрецом не выглядит. Если уж поддержка, то ее скорее следует оказывать Церкви, а не ждать от нее.

– Вы за счет пера живете, так пером и защищайтесь, – говорит он. – Напишите экспликацию, изложите свои аргументы в каком-нибудь манифесте. – Епископ видит, как меняется лицо ксендза – вытягивается и грустнеет, и ему тут же делается жаль старика, поэтому он смягчается и поспешно добавляет: – Перед иезуитами я за вас словечко замолвлю, но не распространяйтесь об этом.

Похоже, не такого приема ждал ксендз Хмелёвский, он хочет сказать что-то еще, но на пороге уже стоит секретарь, напоминающий гигантскую мышь, поэтому ксендз забирает свой сверток и уходит. Он старается шагать неторопливо и с достоинством, чтобы не показать, насколько разочарован.

Рошко везет его, закутанного в меховую полость, домой. Снегу навалило по самые крыши, так что сани скользят легко, будто летят. Солнце слепит ксендзу глаза, отражается в каждой снежинке. Перед самым Рогатином из этого света выныривает кавалькада саней и санок со множеством евреев. С шумом и гамом они проезжают мимо и исчезают в слепящей белизне. Ксендз еще не знает, что дома его ждет долгожданное письмо.

Ris Nowe Ateny. Pierwsza str

Из всех Ваших стихотворений, милостивая госпожа, мне больше всего нравится то, которое восхваляет леса и жизнь в одиночестве – с этим я полностью солидарен. Не стану хвалить стихи о любви, ибо в подобных делах несведущ и не располагаю для них временем, да и сан не позволяет мне обращаться к материям столь легкомысленным. Вся эта человеческая любовь слишком превозносится и с легкостью преувеличивается, и мне порой кажется, что, говоря о ней, люди имеют в виду нечто иное и что вся эта «любовь» есть некая метафора, понять которую я не в состоянии. Быть может, только женщины имеют к ней доступ или обабившиеся мужчины. Идет ли речь о Caritas[109] или скорее об агапэ?[110]

Я восхищаюсь Вами, достопочтимая госпожа, за то, что стихи льются из Вас, словно пиво из бочки. Где все это в Вас помещается? И как это происходит, что голова рождает такие красивые фразы и идеи? Мой труд, милостивая госпожа, носит совершенно иной характер. Я ничего не придумываю, но излагаю квинтэссенцию написанного сотнями авторов, которых прочитал от корки до корки.

Вы, милостивая госпожа, совершенно свободны в том, что пишете, я же строю на почве уже написанного. Вы черпаете из своего воображения и своего сердца, прилежно извлекаете свои affectus[111] и заблуждения, точно золото из кошелька, и вот уже вокруг – россыпь монет, озаряющих вас сиянием и привлекающих публику. А я ничего от себя не добавляю, лишь только собираю и цитирую. Скрупулезно отмечаю источники, поэтому повсюду ставлю это teste, то есть проверь, читатель, там или сям, обратись к книге-праматери и посмотри, знания плетутся и переплетаются веками. Таким образом, переписывая и цитируя, мы воздвигаем здание знаний и умножаем его, как я – свои овощи или яблони. Переписывание подобно прививанию дерева; цитирование – сеянию семян. И тогда нам не страшны горящие библиотеки, нашествия шведов, пожарища Хмельницкого. Каждая книга – росток новых знаний. Знания должны быть полезными и легкодоступными. Каждый обязан овладеть основами необходимых наук – и медицины, и географии – или естественной магии – и знать кое-что о чужих краях и верованиях. Следует разбираться в основных понятиях и упорядочить их в голове, ибо et quo modo possum intelligere, si non aliquis ostenderit mihi?[112] Читателю пришлось бы листать фолианты, скупать библиотеки, а тут благодаря моему труду все перед ним, милостивая госпожа, без multa scienda[113].

Ris 258. ksiazka_kadr

Однако я часто задумываюсь, как описать все это, как охватить такую громаду? Выбирать ли только фрагменты и переводить как можно точнее или пересказывать умозаключения писателей и лишь указывать, откуда они взяты, дабы любознательный читатель, оказавшись в хорошей библиотеке, мог найти эти книги?

Ибо меня беспокоит, что, возможно, краткое изложение чьих-то взглядов не полностью отражает их дух, поскольку теряются лингвистические пристрастия и авторский стиль, нельзя передать юмор или пересказать анекдот. Таким образом, подобные компиляции приблизительны, и когда потом кто-либо резюмирует резюме, то уж точно остается только гуща, и, таким образом, знания словно бы отжимают. И я не знаю, что получается в результате: выжимки, плоды, оставшиеся после изготовления вина, из которых уже извлечена вся суть, или – наоборот – aqua vitae[114], когда нечто более разбавленное, более слабое перегоняют в чистый спирт, дух как таковой.

Мне хотелось совершить как раз такую перегонку. Чтобы читателю уже не пришлось обращаться ни ко всем тем книгам, которые стоят у меня на полках, а их сто двадцать штук, ни к тем, которые я, посещая усадьбы, имения и монастыри, прочитывал и делал для себя обширные выписки.

Не думайте, милостивая госпожа, что я ставлю свои усилия превыше Ваших стихов и романсов. Ваши писаны для развлечения, а мои – пригодны в обучении.

Моя великая мечта – далекое паломничество, однако думаю я не о Риме или других экзотических местах, но о Варшаве. Там я бы сразу отправился во дворец Даниловичей, где братья Залуские, Ваши благородные издатели, собрали библиотеку из многих тысяч томов, и она доступна каждому, кто хочет и умеет читать…

А еще – почешите от меня за ухом Фирлейку. Как же я горд, что Вы, милостивая госпожа, так ее назвали. Ее мать снова ощенилась. Топить нет мочи, раздам по окрестным усадьбам, да у ксендза и крестьяне охотно возьмут…

Было бы ошибкой думать, что шпионы работают только на епископов; письма ложатся также на стол львовского раввина Рапапорта. Пинкас – его самый опытный секретарь, он служит раввину памятью, архивом, адресной книгой. Всегда на полшага позади Рапапорта, с прямой спиной, маленький, немного напоминающий грызуна. Он берет письмо своими длинными худыми пальцами, тщательно осматривает со всех сторон, обращая внимание на каждую деталь, пятно, кляксу, затем осторожно вскрывает – если есть печать, старается сломать ее как можно аккуратнее, чтобы впоследствии можно было узнать отправителя. После этого относит письмо раввину и ждет указаний: отложить на потом, скопировать, ответить немедленно… Затем Пинкас садится писать.

Однако с тех пор, как он потерял дочь, ему трудно сосредоточиться на письмах. Раввин Рапапорт это хорошо понимает (а может, боится, что, утратив внутреннее равновесие, тот станет ошибаться, а следовательно, не сумеет добросовестно выполнять обязанности секретаря) и велит только читать, в крайнем случае просто приносить ему. Для написания писем он уже нанял другого человека, так что у Пинкаса теперь меньше работы. Пинкасу неприятно, но он старается не показывать, что несколько уязвлен. Да, приходится признать: он с трудом справляется с постигшим его несчастьем.

Однако живо интересуется тем, как обстоит дело с проклятыми последователями этого Франка, пакостниками, не гнушающимися осквернять собственное гнездо. Это выражение раввина Рапапорта. Рапапорт напомнил всем, чтó следует делать в таких случаях:

– Сохранилась традиция наших отцов ничего не говорить о Шабтае Цви; ни хорошо ни плохо; не проклинать и не благословлять. А если кто-то будет слишком интересоваться, любопытствовать, следует пригрозить херемом[115].

Но ведь невозможно игнорировать это до бесконечности. Вот почему они пришли в лавку некоего Нафтали в Лянцкороне, Рапапорт и другие раввины – это раввинский суд. Они совещаются, недавно допрашивали заключенных. Пришлось защищать их от гнева людей, собравшихся перед лавкой, которые яростно бросались на них и кричали: «Троица! Троица!»

– Ведь мы, евреи, – говорит Рапапорт, – сидим в одной лодке и плывем по бурному морю, а кругом множество морских чудовищ, и постоянно, каждый день, нам грозят опасности. В любой день, в любой час может разразиться страшный шторм, который нас потопит.

Теперь он повышает голос:

– Но с нами в лодке и мерзавцы, евреи из нашего же рода. Только на первый взгляд кажется, что они братья, на самом деле это ублюдки, затесавшееся среди нас семя дьявола. Они хуже фараона, Голиафа, филистимлян, Навуходоносора, Амана, Тита… Хуже змея в Эдеме, ибо проклинают Бога Израилева, а на это даже змей не отважился.

Сидящие вокруг стола старцы, наиболее почитаемые раввины со всей округи, бородатые, неотличимые друг от друга в тусклом свете ламп, с досадой опускают глаза. Пинкас за столиком сбоку вместе с другим секретарем должен вести протокол. Сейчас Пинкас перестал писать и глядит, как с плаща промокшего по дороге и опоздавшего раввина из Чорткова стекает на вощеный деревянный пол вода, образуя небольшие лужи, в которых отражается свет ламп.

Раввин Рапапорт повышает голос, и тень его пальца вонзается в низкий потолок:

– Но именно они, не считаясь с общим благом евреев, вертят дыру в этой лодке, словно не отдают себе отчета в том, что мы все утонем!

Однако раввины не могут прийти к единому мнению о том, правильно ли поступил Гершом из Лянцкороны, когда донес властям об отвратительных обрядах в одном из домов местечка.

– Хотя самое приметное в этом деле – то, что привлекает внимание на первый взгляд, это отнюдь не самое главное и не самое опасное, – продолжает Рапапорт и вдруг жестом показывает Пинкасу, чтобы он это не записывал. – Опасно другое – то, что осталось как бы незамеченным и что заслонило грудь дочери Шора Хаи. Все сосредоточились на женской наготе, а между тем самое важное, самое главное – то, что видел собственными глазами и официально засвидетельствовал Мелех Нафтали, который там был: крест!

Воцаряется такая тишина, что слышно хриплое дыхание Мошека из Сатанова.

– И с этим крестом они творили всякие чудеса, зажигая на нем свечи и размахивая им над головами. Этот крест – гвоздь в наш гроб! – раввин повышает голос, что случается с ним нечасто. – Верно? – спрашивает он Нафтали, который, похоже, в ужасе от того, о чем сам донес.

Нафтали кивает.

– Что теперь подумают гои? – драматически вопрошает Мошек из Сатанова. – Им же все равно, еврей – он и есть еврей: получается, что все евреи такие. Что они оскверняют крест. Кощунствуют. Мы это уже проходили, да, проходили… Оглянуться не успеем, как они нас со свету сживут.

– Может, надо было сидеть тихо и по-умному все решить в своем кругу? – спрашивает промокший до нитки чортковский раввин.

Но нет больше никакого «своего круга». С ними невозможно договориться, они тоже напирают изо всех сил. К тому же заручились протекцией таких высокопоставленных особ, как епископ Дембовский (при упоминании этого имени собравшиеся беспокойно зашевелились) и епископ Солтык (тут большинство раввинов опускают глаза в темный пол, только один издает полувздох-полустон).

– Так, может, было бы лучше, – продолжает мудрый Рапапорт, – умыть руки и не пачкаться этой грязью, пускай королевские суды с ними разбираются, а мы раз и навсегда заявим, что не имеем ничего общего с этими вероотступниками. Да можно ли еще называть их евреями? – драматически вопрошает он.

Повисает напряженная пауза.

– Они больше не евреи, если признают Шабтая, да будет стерто имя его и память о нем, – заканчивает Рапапорт, и это звучит как проклятие.

Да, после этих слов Пинкас чувствует облегчение. Он выдыхает гнилой воздух, теперь можно вдохнуть свежий. Дискуссия продолжается до полуночи. Пинкас, который ведет протокол, вслушивается в то, что звучит между фразами, которые следует записывать.

Херем объявлен на следующий день. Теперь у Пинкаса масса работы. Письмо о хереме нужно переписать несколько раз и как можно скорее разослать по общинам. Вечером он привозит его в маленькую еврейскую типографию неподалеку от рыночной площади во Львове. Поздно ночью возвращается домой, где его встречает упреками молодая жена: снова сердится из-за близнецов, которые, как она выражается, всю кровь из нее выпили.

Проклятие сводится к словам, произнесенным в определенном порядке и в определенное время под звуки шофара[116]. Его объявляют во львовской синагоге при свете свечей из черного воска, при открытом Ковчеге Святыни. Читают фрагменты из Книги Левит 26:14–45 и Второзакония 28:15–68, затем гасят свечи, и всем делается страшно, потому что над проклятым с этой поры перестает сиять божественный свет. Голос одного из трех судей, совершающих обряд, разносится по всей синагоге и затихает в огромной толпе верующих:

– Мы объявляем всем, что, будучи давно знакомы с омерзительными взглядами и действиями Янкеле Лейбовича из Королёвки, мы всеми силами пытались заставить его свернуть с ложного пути. Однако не в силах достучаться до его ожесточившегося сердца и ежедневно получая новые известия о его ереси и поступках, имея свидетелей, совет раввинов постановил, что Янкеле Лейбович из Королёвки должен быть проклят и отлучен от Израиля.

Пинкас, стоящий в центре толпы и ощущающий тепло множества мужских тел, беспокойно переминается с ноги на ногу. Почему проклятого называют Янкеле Лейбович, а не Яков Франк, словно бы отменяя все, что произошло за последнее время? Внезапно у Пинкаса возникает досадное подозрение: вдруг, проклиная Янкеле Лейбовича, они оставляют в безопасности Якова Франка? Разве проклятие не следует за именем, как дрессированная собачка, которой дали команду «ищи»? А что, если неправильно адресованное проклятие не попадет к нужному человеку? Вдруг, изменив имя, место жительства, страну и язык, человек может избежать херема, страшнейшего из проклятий? Кого они проклинают? Того своенравного хулигана? Юношу, который соблазняет женщин и занимается мелким мошенничеством?

Пинкас знает, что, согласно Закону, человек, на которого наложили херем, должен умереть.

Он расталкивает людей и идет вперед, шепча направо и налево: «Яков Франк. Яков Франк, а не Янкеле Лейбович». И то и другое. Окружающие в конце концов понимают, о чем толкует старик Пинкас. Возникает небольшой переполох, после чего раввин продолжает обряд херема, а его голос становится все более и более стенающим и страшным, так что мужчины поеживаются, а женщины на галерее нервно рыдают, потрясенные мощью этого безжалостного механизма, который теперь – точно извлеченный из самых темных подвалов, словно бездушный глиняный гигант – станет действовать вечно, и остановить его невозможно.

– Мы отрекаемся, проклинаем и отлучаем Янкеле Лейбовича, известного также под именем Яков Франк, теми же словами, которыми Иисус Навин проклял Иерихон, которыми Елисей проклял детей, а также словами всех проклятий, записанных в Книге Закона, – говорит раввин.

Поднимается ропот – непонятно, выражающий сожаление или удовлетворение, но такое ощущение, будто исходит он не из ртов, а из одеяний, из глубины карманов, из широких рукавов, из трещин в полу.

– Будь он проклят днем и проклят ночью. Проклят, когда ложится и когда встает, когда входит в дом и когда выходит из него. Пусть Бог никогда более не простит и не признает его! Пусть отныне гнев Божий сжигает этого человека, пусть Бог обрушит на него все проклятия и пусть вычеркнет его имя из Книги Жизни. И пусть будут все предупреждены, что никто не должен общаться с ним словесно либо письменно, либо оказывать ему услуги, либо жить с ним под одной крышей, либо приближаться к нему на расстояние менее четырех локтей, либо читать документы, продиктованные им или написанные его рукой.

Слова гаснут, обращаются в нечто будто бы материальное, сотворенное из воздуха, нечто неопределенное и долговечное. Синагогу закрывают, и люди молча расходятся по домам. Тем временем где-то далеко, в другом месте Яков сидит, окруженный своими товарищами; он слегка навеселе и ничего не замечает, вокруг него ничего не изменилось, ничего не произошло – лишь дрогнуло внезапно пламя свечи.

Ента, всегда присутствующая, видит проклятие в виде чего-то расплывчатого, как те странные создания, которые плавают в наших глазах, – искривленные фрагменты, полупрозрачные существа. И проклятие отныне прилипнет к Якову, как белок прилипает к желтку.

Но, в сущности, не о чем беспокоиться и нечему удивляться. Взгляните: этих проклятий вокруг множество, ну, может, поменьше, послабее, более расплывчатых. Они присутствуют рядом со многими людьми, словно желеобразные луны на замерших орбитах, окружающих человеческие сердца: все те, кто услышал «Чтоб ты сгинул», когда телега заехала на капустное поле и колеса подавили налившиеся кочаны, или та, что была проклята собственным отцом, потому что обжималась с парнем в кустах, или тот, в жупане с красивой вышивкой, что получил проклятие от своего крестьянина за дополнительный день барщины, или тот же самый крестьянин, которого обругала жена, потому что у него украли все деньги или он их в корчме пропил, ему тоже достанется: «Чтоб ты сдох».

Если уметь посмотреть так, как видит это Ента, можно было бы увидеть, что на самом деле мир состоит из слов, которые, будучи однажды произнесены, претендуют на весь порядок, и всё теперь продиктовано ими, всё им подвластно.

Действует каждое обыденное проклятие, каждое высказанное слово.

В тот момент, когда Яков узнаёт о хереме несколько дней спустя, он сидит спиной к свету, так что никто не видит выражения его лица. Свечи ярко освещают неровную, рябую щеку. Заболеет ли он снова, как в Салониках? Яков велит позвать Нахмана, и они стоя молятся до утра. О защите. Зажигают свечи, в комнате становится душно и жарко. Перед самым рассветом, когда они уже едва держатся на ногах, Яков выполняет тайный обряд, затем реб Мордке произносит слова столь же мощные, как проклятие, и направляет их в сторону Львова.

А в Каменце однажды утром епископ Дембовский просыпается и чувствует, что его движения замедлились и теперь требуют бóльших усилий. Он не знает, что это может значить. А догадавшись о возможной причине этого странного, неожиданного недомогания, пугается.

Ента лежит в сарае, не умирает и не просыпается. Израиль же, ее внук, ходит по деревне и рассказывает об этом чуде с огорчением и страхом, который может облегчить только водка. Он изображает хорошего внука, который все свое время посвящает бабушке и поэтому ему некогда работать. Иногда эти мысли заставляют его прослезиться, а иногда приводят в ярость, тогда Израиль скандалит. Но на самом деле за старой Ентой ухаживают Песеле и Фрейна, его дочери.

Песеле встает на рассвете и идет в сарай – на самом деле это просто пристройка – убедиться, все ли в порядке. Все всегда оказывается в порядке. Лишь однажды она обнаружила сидящего на теле старухи кота, чужого. Песеле прогнала его и теперь плотно закрывает дверь. Иногда Ента словно бы покрыта росой, каплями воды, и кожа, и одежда, но эта вода странная, она совсем не испаряется, и ее приходится стряхивать метелкой.

Затем Песеле осторожно вытирает лицо Енты; она всегда колеблется, прежде чем прикоснуться к прабабушке. Кожа прохладная, нежная, но упругая. Иногда Песеле кажется, будто она тихонько потрескивает или, точнее сказать, поскрипывает, как новый кожаный ботинок, как конская сбруя, только что купленная на ярмарке. Однажды Песеле, заинтересовавшись, обратилась за помощью к своей матери Собле, и они осторожно приподняли тело, чтобы проверить, нет ли пролежней. Откинули подол платья, но ничего такого не увидели.

– В этом теле больше нет крови, – говорит Песеле матери, и их обеих пробирает дрожь.

Но ведь это тело не мертвое. Когда они касаются его, медленное движение глазных яблок под веками ускоряется. Это совершенно точно.

И еще одну вещь однажды проверила любопытная Песеле, но в одиночку, без свидетелей. Она взяла острый нож и быстро надрезала кожу под запястьем. Да, кровь не потекла, но веки Енты тревожно задергались, и с ее губ сорвался словно бы долго сдерживаемый вздох. Возможно ли это?

Песеле, которая внимательно наблюдает за жизнью умершей – если можно так сказать, – видит некоторые изменения, едва заметные. Например, она уверяет отца, что Ента уменьшается.

Тем временем снаружи ждет сонная толпа. Некоторые шли сюда целый день, другие, приехавшие издалека, снимают комнату у кого-то из деревенских.

Солнце встает над рекой и быстро скользит вверх, отбрасывая длинные влажные тени. Ожидающие согреваются в его ярких лучах. Потом Песеле впускает их внутрь и разрешает побыть там некоторое время. Сначала люди стесняются и боятся подойти к этому подобию катафалка. Песеле не позволяет молиться вслух: мало им проблем? Поэтому стоящие молятся молча, передают Енте свои просьбы. Говорят, она выполняет те, которые касаются плодовитости и бесплодия – кому что требуется. Все, что касается женского тела. Но ведь приходят и мужчины; говорят, что Ента помогает в безнадежных делах, тем, кто все потерял.

Этим летом, когда Яков Франк со своей хавурой[117] переезжает из деревни в деревню, когда проповедует и пробуждает так много хороших и плохих мыслей, в Королёвку прибывает множество людей, желающих увидеть его бабушку.

На заднем дворе у Израиля беспорядок. К забору привязаны лошади, пахнет навозом, тучи мух. Песеле впускает паломников группами. Некоторые из них – богобоязненные евреи, окрестные бедняки и какие-то бродяги, торгующие пуговицами и вином в розлив, на стаканы. Но есть и другие, которых приводит сюда любопытство. Они приезжают на телегах и оставляют Собле сыр, курицу или корзинку яиц. Очень хорошо, семье причитается. Вечером после гостей девочкам приходится делать уборку: мусор со двора выкинуть, подмести в пристройке и пройтись граблями по затоптанной земле во дворе. Когда погода дождливая, Собла сама приносит в сарай Енты опилки и посыпает ими пол, чтобы легче потом было вымести грязь.

Сейчас, вечером, Песеле зажгла свечу и кладет на тело умершей носки ручной вязки, детские башмачки, чепчики и вышитые носовые платочки. Бормочет себе под нос. При звуке скрипнувшей двери она нервно вздрагивает. Это Собла, ее мать, Песеле облегченно вздыхает:

– Ох, мама, как ты меня напугала.

Собла стоит изумленная:

– Чем ты тут занимаешься? Что это?

Песеле продолжает вынимать из корзины носки и платочки. Она только плечами пожимает.

– Что-что, – передразнивает она раздраженно. – У ребенка Майорковичей уши болели, так он выздоровел от такого чепчика. Носки – для больных ног и костей. Платочки вообще от всего помогают.

Фрейна стоит у стены и заворачивает носки в чистые льняные тряпочки, перевязывает лентой. Завтра они продадут эти предметы паломникам.

Собла, едва услыхав о проклятии, поняла, что все это плохо кончится. Распространяется ли проклятие и на родных прóклятого? Наверняка. Она панически боится. Уже некоторое время у нее колет в груди. Она уговаривает Израиля больше не вмешиваться в эти религиозные споры. Избавиться от Енты. Иногда стоит у окна, выходящего на кладбище и холмы, спускающиеся к реке, и спрашивает себя, куда бежать.

Наибольший ужас вызывает у нее история Юзефа из Рогатина, которого она знала – он был здесь с Яковом зимой. Этот человек пошел в синагогу и публично признался в своей ошибке; он исповедался в своих грехах, перечислив все. Рассказал о нарушении Шаббата, о несоблюдении постов, о запрещенных половых сношениях и о том, что он молился Шабтаю Цви и Барухии, что совершал каббалистические ритуалы, ел запретную пищу, обо всем, что происходило здесь, когда приезжал Яков. У Соблы кружится голова, ее тошнит от страха. Израиль, ее муж, мог бы рассказать все то же самое. А Юзефа из Рогатина приговорили к тридцати девяти ударам розгами, но это ничто по сравнению с остальной частью наказания. Ему пришлось развестись с женой и объявить своих детей незаконнорожденными. Его исключили из общины, и теперь он не имеет права общаться с евреями. Обречен скитаться по миру до самой смерти.

Собла подбегает к ложу Енты и в ярости сбрасывает носки и чепчики на землю. Песеле смотрит на нее удивленно и сердито.

– Ой, мама, – говорит она, – ты действительно ничего не понимаешь.

Письмо – от епископа, но написал его от начала до конца ксендз Пикульский (и теперь читает епископу), так как епископа больше интересует реконструкция его летнего дворца в Чарнокозинцах и он пожелал сам присматривать за всеми работами.

Нунций хотел бы знать, что там слышно по поводу этого странного дела с еврейскими еретиками. Стало известно, причем от самих евреев и их раввинского суда, что сеть еретических, саббатианских, общин раскинулась широко! Они есть на Буковине, в Венгрии, в Моравии и на Подолье. Все эти общины тайные; исповедующие ересь делают вид, что они правоверные иудеи, а дома предаются дьявольским ритуалам, в том числе греху адамитов. Раввины потрясены и напуганы этим открытием. Они позволили себе обратиться к нунцию.

Поэтому в письме епископа, написанном рукой Пикульского, рассказывается о процессе над пойманными еврейскими еретиками в раввинском суде в Сатанове:

Картина, которая нарисовалась уже после первого дня допросов, ужасала. Мало того что они оскверняли свои праздники, такие как Шаббат, и ели пищу, которая евреям запрещена, так еще и совершали прелюбодеяния, как мужчины, так и женщины, с ведома и разрешения своих супругов. Источником этой ереси считается семья Шоров и ее глава – Элиша Шор, которого обвинили в близких отношениях со своей невесткой. Похоже, последнее обвинение вызвало большое волнение, и жены обвиняемых дружно покинули супругов, требуя развода.

Раввины отдают себе отчет в том, что должны остановить действия секты и прекратить грязные ритуалы, которые могут выставить в дурном свете богобоязненных иудеев, поэтому решились на очень серьезный шаг: наложили проклятие, то есть херем, на Якова Франка. Секту следует преследовать, а изучение Зоара и каббалы, столь опасных для неподготовленных умов, запретить до достижения сорокалетнего возраста. Проклят будет всякий, кто верит в Шабтая Цви и его пророков, Барухию или Натана из Газы. Проклятым не разрешается занимать какие-либо общественные должности, их жены и дочери считаются отныне наложницами, а дети – незаконнорожденными. Не разрешается принимать их в доме и кормить их лошадей. Каждый еврей должен немедленно сообщать о подобных случаях.

Все это утвердил Ваад четырех стран в Константинове.

Постановление о проклятии вскоре разошлось по стране, и теперь нам сообщают, что шабтайвинники, как их называют в народе, повсеместно подвергаются преследованиям. На них нападают в их собственных домах, избивают, отнимают и уничтожают священные книги.

Говорят, что захваченным в плен мужчинам сбривают половину бороды в знак того, что они не иудеи и не христиане, а стоят где-то между. Итак, это настоящее преследование, и удар, нанесенный по еврейской ереси, вероятно, уже не позволит ей оправиться. Впрочем, ее предводитель уехал в Турцию и, опасаясь за свою жизнь, вряд ли вернется.

– Жалко, – вырывается у епископа. – Может, он бы их в самом деле обратил.

Пикульский еще просматривает завершающие письмо выражения почтительности, затем дает его епископу на подпись. Посыпает чернила песком и уже составляет в голове собственное послание, которое, вероятно, сочтут вольностью, но ксендз Пикульский тоже болеет за Католическую церковь. Поэтому он идет к себе и пишет нунцию еще одно письмо, свое, которое отправит в Варшаву с тем же посыльным. В нем среди прочего говорится:

Насколько мне известно, этот Франк хоть и толкует о Троице, но имеет в виду вовсе не христианскую Троицу, а ихнюю, где якобы присутствует женщина по имени Шхина. Тут нет ничего общего с христианством, как хотелось бы верить Его Преосвященству. О крещении сам Яков упоминает неопределенно, в зависимости от собственной выгоды. Кроме того, похоже, он одно говорит людям в деревнях – и здесь представляется учителем, странствующим раввином – и другое рассказывает за закрытой дверью в кругу ближайших учеников. У него много сторонников, особенно евреи-контрталмудисты из Надворной, Рогатина и Буска. Однако в какой степени это является глубоким религиозным чувством, а в какой – попыткой просочиться в нашу христианскую общину в целях отнюдь не религиозных, этого пока никто не может уразуметь. Поэтому, побуждаемый большой тревогой, смею призвать руководство нашей Церкви, прежде чем предпринимать какие бы то ни было шаги, тщательно исследовать этот вопрос при помощи скрупулезных изысканий…

Ксендз Пикульский заканчивает и теперь сидит, уставившись в одну точку на стене прямо перед собой. Он бы охотно занялся этим делом и послужил Церкви. Ксендз хорошо знает древнееврейский и, как ему кажется, глубоко проник в иудейскую религию. Она будит в отце Пикульском какое-то беспокойное отвращение. Что-то вроде нездорового интереса. Кто не видел этого вблизи, а большинство не видит, не имеет представления о масштабах здания, какое представляет собой Моисеева вера. Кирпичик на кирпичике, огромные приземистые своды один на другом – кто это придумал, трудно себе вообразить. Ксендз Пикульский полагает, что на самом деле Бог заключил с евреями союз, возлюбил их и привлек к груди, но затем оставил. Отступил и передал власть над миром чистому и опрятному светловолосому Христу в простой одежде, сосредоточенному и серьезному.

Еще ксендзу хотелось бы осмелиться и попросить нунция, чтобы тот, учитывая его, Пикульского, таланты к языкам и огромные познания, определил ему какую-нибудь важную роль в этом деле. Как об этом написать? Он склоняется над исчерканной страницей и пытается сочинить черновик.

Тем временем епископ Дембовский, чье воображение не менее пылко, достает из ящика стола лист бумаги, разглаживает и стирает невидимые пылинки. Он начинает с даты: 20 февраля 1756 года, а потом скользит по бумаге с размахом, крупными буквами, явно наслаждаясь завитушками, какими украшает буквы «Е» и «С».

На этот раз сразу после ареста в связи с непристойным поведением в какой-то хибаре в Лянцкороне на них донесли другие евреи, с которыми я в хороших отношениях и веду ряд дел. Они обвинили этих еретиков в грехе адамитов, который не подлежал бы суду Консистории, если бы не тот факт, что за этим донесением стоит дело о ереси. Но чья это ересь? Ведь не наша же! Как мы можем заниматься еврейской ересью, если о ней мы не знаем ничего, а о еврействе – мало. Слава Богу, мне есть на кого опереться в подобных вопросах: бернардинец ксендз Пикульский неплохо в этом разбирается.

Дело деликатное, поскольку я вижу ситуацию следующим образом: с раввинами нам лучше жить в мире и их не трогать, так как они не раз демонстрировали свою лояльность. С другой стороны, мы можем воспользоваться этими новыми распрями, чтобы оказывать давление на еврейские общины и раввинов. Они наложили проклятие на антиталмудистов, и большинство из них арестовано королевской властью. Некоторые находятся на свободе, потому что в Лянцкороне отсутствовали. Я послал за ними сей же час, как только узнал об этом. Они прибыли ко мне в Чарнокозинцы, но теперь уже без своего предводителя. Этого их предводителя, Якова, турецкого подданного, пришлось немедленно освободить, и он уже отбыл в Турцию.

На этот раз предводительствовал некий Крыса, человек некрасивый, к тому же по характеру кляузник, хотя хорошо говорит по-польски, отчего кажется смышленее Франка. Запальчивому и вспыльчивому, ему помогали красота и красноречие родного брата, и они потом сообща мне объяснили, что раввины их преследуют, просто житья не стало – на дорогах нападают и грабят. Кроме того, не дают спокойно заниматься делами, поэтому они, выступающие против Талмуда и во многих вопросах склоняющиеся к нашей святейшей вере, тем не менее хотели бы сохранить свою независимость и поселиться автономно, основать свои собственные деревни или взять существующие, такие как Буск или Подгайцы, откуда они родом.

Что же до самого Франка, то эти, которые вместе с Крысой, имеют о нем не лучшее мнение, тем более что, натворив дел, он сбежал и, вероятно, сидит теперь в Хотине или Черновцах и оттуда наблюдает за происходящим. Говорят, он сразу обратился в ислам. Если это правда, то свидетельствует о нем не очень хорошо, ведь еще недавно Франк заявлял о горячих религиозных чувствах к нашей святой Католической церкви. Это свидетельствует скорее о том, что они подобны атеистам и склонны к некой религиозной анархии, переходя туда-сюда, из одной веры в другую.

На мой взгляд, этот старший, Крыса, был бы лучшим лидером для шабтайвинников, если бы не его уродство и горячность. Ибо лидеру необходимы и стать, и приличный рост, и хотя бы толика благообразия; приукрашенное соответствующим образом, оно возбудит и послушание, и приязнь.

Я им сочувствую. Не испытывая к ним особой симпатии – это чужаки, не похожие на нас и отличающиеся скрытым коварством, – я все же хотел бы видеть в них всех детей Божьих в лоне моей Церкви. Я полагаю, что Вы полностью со мной согласитесь и поддержите идею их крещения. Тем временем я выдам охранную грамоту, чтобы талмудисты их более не беспокоили, потому что у нас тут происходят ужасные вещи. Мало того что они наложили еврейское проклятие на этого Якова Франка, так еще и жгут их еретические книги, представление о которых я имею смутное.

Я должен обратить Ваше внимание на нескольких человек, которых обвинили и преследуют раввины-талмудисты. Если им когда-либо потребуется Ваша помощь, прошу Вас, имейте их в виду. Вот они:

Все, кого назвал епископ, все до единого, а также те, кого он не указал, сидят сейчас в доме некоего Берека в Каменце. Конец февраля, лютый холод сочится в комнату через каждую щель, которых предостаточно.

– Он поступил правильно, уехав отсюда в Турцию, потому что здесь вышел бы большой переполох, – обращается Лейбек Шмулович к Крысе, имея в виду Якова.

Крыса в ответ:

– Мне кажется, ему следует быть здесь, с нами. Может, он бежал, как некоторые говорят.

– Ну и что, пускай себе говорят. Важно, чтобы письма доходили; в конце концов, он всего лишь за рекой, в Хотине. Польша, Турция… Разве это граница? Важно, чтобы он не терял времени там, у турок, а давал нам инструкции, что и как говорить и делать.

– Будто мы сами не знаем, – бормочет Крыса.

Теперь, когда голоса стихают, встает Шломо Шор, который только что пришел; уже сама его фигура вызывает уважение.

– Что ж, епископ к нам благоволит. Он расспросил нас троих – моего брата, Нахмана и меня. Нас всех выпустили из-под стражи и отпустили домой. Конец нашим мытарствам. Зато предстоит диспут между нами и ними. Это все, чего удалось добиться.

Поднимается шум, но Шор заставляет всех замолчать и указывает на Моше из Подгайцев. Тот грузно поднимается в своей шубе и говорит:

– Чтобы все случилось так, как мы хотим, следует решительно настаивать на двух моментах, которые являются правдой: что мы верим в Троицу, которая есть Бог единый в трех лицах, и никаких дискуссий на эту тему – кто в эту Троицу входит и так далее, и что мы раз и навсегда отвергаем Талмуд как источник ошибок и богохульства. Это все. Достаточно.

Они молча расходятся, шаркая ногами по опилкам, которыми посыпан пол.

Когда в Лянцкороне начались волнения и арестовали всех мужчин, Гитля не сильно пострадала. На ночь обеих «стражниц» забрала к себе Хая, за которой вскоре пришел муж и увел их домой. Хая, чью грудь еще несколько часов назад торжественно целовали, теперь напоминает домохозяйку – застилает им обеим кровати, кормит простоквашей.

– Милое дитя, нечего тебе тут делать, – сказала она Гитле, присев к ней на постель и поглаживая по щеке. – Уходи отсюда, поезжай во Львов и проси прощения у отца. Он тебя примет.

На следующий день она дает им несколько грошей, и обе девушки покидают дом. Не произнеся ни слова, тут же расходятся в разные стороны (там, куда пошла Гитля, на снегу были обнаружены следы крови). Гитля вывернула шубу наизнанку и направилась к дороге. На попутных санях попыталась добраться до Львова, но не ради отца, а полагая, что Господин, скорее всего, там.

В начале февраля Гитля уже находится во Львове, но не смеет показаться отцу на глаза. Однажды она тайком подглядела, как он идет в гмину – жмется к стене, сгорбленный и старый, семенит меленькими шажками и что-то бормочет себе под нос. Гитле его жалко, но она не двигается с места. Идет к сестре покойной матери, которая живет неподалеку от синагоги, но та уже знает, что случилось, и захлопывает дверь у племянницы перед носом. Через закрытую дверь девушка еще долго слышит, как тетка оплакивает судьбу ее отца.

Она стоит на углу улицы, где начинаются еврейские дома. Ветер развевает юбку, на тонких чулках тают снежинки. Скоро она протянет руку за милостыней или начнет продавать себя за кусок хлеба, и все случится так, как предсказывала мачеха: Гитля скатится на самое дно. Поэтому она гордо стоит на морозе – по крайней мере, так ей кажется, что гордо. Но молодой еврей в штраймле, огромной меховой шапке, даже не взглянув на нее, сует Гитле грош, за который девушка покупает себе теплый бублик. Постепенно она смиряется с мыслью о том, что выглядит как блудница – волосы растрепаны, грязная, голодная. И вдруг ее охватывает чувство полной свободы. Гитля входит в первый попавшийся двор, первый попавшийся дом, поднимается на второй этаж и стучит в ближайшую дверь.

Открывает высокий сгорбленный мужчина в ночном колпаке и халате, подбитом темным мехом. На носу у него очки. Он держит перед собой свечу, которая освещает резкие черты лица.

– Чего тебе? – спрашивает мужчина хриплым низким голосом и инстинктивно начинает искать монеты, чтобы подать нищенке.

– Я – правнучка польского короля, – говорит Гитля. – Ищу достойное жилье.

Летом 1756 года Нахман, Яков и Шломо Шор прибывают в Каменец под видом обычных евреев, приехавших из-за Смотрича продавать чеснок. На плечах Нахман несет коромысло, на нем висят корзины с чесноком. Яков в бедном лапсердаке, но на лапти из лыка не согласился, так что обут в хорошие кожаные ботинки, носы которых виднеются из-под его широких штанов. Одетый наполовину по-турецки, наполовину по-армянски, он выглядит бродягой непонятного происхождения, каких множество у границы – никто на них особо не обращает внимания. На лице Шломо Шора, высокого и худого, написано такое чувство собственного достоинства, что в бродягу его превратить сложно. В длинном темном пальто и крестьянских сапогах он напоминает служителя какого-то неопределенного религиозного культа и вызывает у окружающих невольное уважение.

Сейчас все трое стоят перед каменецким собором Петра и Павла в большой толпе, которая горячо обсуждает установку статуи на высокой колонне. Это событие привлекло всех жителей окрестных деревень и близлежащих и дальних улочек, а также покупателей из лавочек на рыночной площади; даже ксендзы вышли посмотреть, как деревянный кран поднимает золотую фигуру. Только что они оживленно и громко разговаривали, а теперь стихли, глядя на статую, которая вдруг закачалась, угрожая порвать веревки и рухнуть на головы собравшимся. Толпа немного расступается. Рабочие не здешние, люди перешептываются, что из Гданьска и что вся статуя была отлита в Гданьске, щедро позолочена и ее целый месяц везли сюда на подводах. А саму колонну поставили еще турки, и долгие годы ее венчал полумесяц, потому что это была часть минарета, в который они, нечестивцы, превратили собор. Но теперь Пресвятая Дева вернулась и воцарится над городом и головами его жителей.

Наконец статуя занимает свое место. Толпа вздыхает, кто-то запевает гимн. Теперь можно увидеть всю фигуру целиком. Богородица, Дева Мария, Владычица Милосердная, Царица Небесная – здесь юная девушка, бегущая легко, пританцовывая, раскинув руки, словно бы в знак приветствия. Вот-вот обнимет и прижмет к груди. Нахман задирает голову, прикрывает ладонью глаза, белое небо ослепляет его, и ему кажется, будто Дева Мария говорит: «Ну же, потанцуй со мной», или «Давай поиграем», или «Дай мне руку». Яков протягивает руку и указывает на статую – напрасно, все и так собрались, чтобы смотреть на нее. Однако Нахман знает, чтó хочет сказать Яков: это Дева, священная Шхина, божественное присутствие в темном мире. В это мгновение из-за облаков выныривает солнце, совершенно неожиданно, потому что с утра было пасмурно, луч падает на статую, гданьское золото вспыхивает, словно еще одно солнце, и внезапно соборная площадь Каменца освещается; свет свежий, радостный, и Дева, бегущая по небесам, кажется воплощением доброты, как тот, кто спускается к людям, чтобы дать им надежду: все будет хорошо. Народ вздыхает, восхищенный этим лучезарным фейерверком: Пресвятая Богородица. Люди щурятся и преклоняют колени перед очевидным свидетельством чуда. Это знак, знак, твердят все, толпа опускается на колени, и они тоже. Глаза Нахмана полны слез, его растроганность передается остальным. Чудо есть чудо, оно не связано ни с какой конкретной религией.

Потому что им кажется, будто это Шхина нисходит на позолоченную гданьским золотом статую, что она ведет их к дому епископа, словно мать, словно сестра, словно самая нежная любовница, которая бросит все ради того, чтобы хоть на мгновение увидеть возлюбленного, пускай даже одетого в убогий лапсердак. Перед тем как отправиться на тайную аудиенцию к епископу Дембовскому, Яков, который вообще не выносит всякого рода пафосности, как расшалившийся ребенок, выбирается из толпы и вдруг у стены начинает причитать, как старый еврей, сгорбленный, хромой.

– Жид бессовестный, – шипит какая-то корпулентная мещанка. – Никакого уважения к святыне.

В тот же день поздно вечером они представляют епископу манифест с девятью тезисами, которые собираются отстаивать во время диспута. И одновременно просят как-то их защитить от преследований талмудистов. Да еще это проклятие. Оно сердит епископа больше всего. Проклятие. Что это такое – еврейское проклятие?

Он велит им сесть и читает:

«Первое: Мы верим во все, во что Бог в Ветхом Завете велит верить, и во все то, чему Он учит.

Второе: Священное Писание человеческий разум без Божьей благодати постичь не может.

Третье: Талмуд, исполненный неслыханного богохульства против Бога, должен быть и будет отвергнут.

Четвертое: есть один Бог, и Он – Создатель всего сущего.

Пятое: Один и тот же Бог в трех Лицах, неделимый по своей природе.

Шестое: Бог может принять человеческое тело и быть подвержен всем страстям, кроме греха.

Седьмое: город Иерусалим, согласно пророчеству, больше не будет построен.

Восьмое: Мессия, обещанный в Священном Писании, не придет.

Девятое: сам Бог понесет проклятие прародителей и всего народа, а тот, кто истинный Мессия, является Богом Воплощенным».

– Так хорошо? – спрашивает Нахман и, не привлекая внимания, кладет на столик у двери турецкий кошелек, расшитый хрусталем и бирюзой, прекрасной ручной работы, из тонкой козьей кожи. Епископ догадывается, чтó в нем, евреи бы не посмели явиться с чем попало. Там столько дорогих камней, что хватит инкрустировать всю монстранцию. От этой картины у него кружится голова. Надо сосредоточиться. Это непросто, потому что дело, вроде бы нехитрое, вдруг обрело невиданные масштабы: противники этих оборванцев обратились к великому Иавану[118], агенту министра Брюля[119], – на столе лежат письма из Варшавы с подробными отчетами о придворных интригах; этим оружием теперь располагают в королевском дворце. Кто бы мог подумать, что целование обнаженной женщины в какой-то приграничной деревеньке будет иметь такие последствия.

Епископ принимает кошель и тем самым встает на сторону Франка, хотя самонадеянность этого еврея его раздражает. Еврей требует диспута. Требует покровительства. Требует земли – чтобы жить «миром», как он выражается. И еще: этот еврей требует нобилитации. Пускай епископ их защитит – тогда они крестятся. Франк также желает, чтобы самые именитые из них (епископу сложно представить их «знать» – это ведь все какие-то арендаторы, скорняки, лавочники), согласно закону Речи Посполитой, могли добиваться нобилитации. Пусть им дадут право селиться на епископских землях.

Этот второй, рыжий, который переводит Якова, говорит, что еще с испанских времен существует традиция организовывать диспуты, когда возникают какие-либо спорные вопросы, и сейчас как раз настал такой момент. Он переводит слова Франка:

– Созовите раввинов, и мудрых епископов, и господ, и лучших ученых, пусть их будут хоть сотни. И пусть они спорят со мной и с моим народом. Я отвечу на все их вопросы, потому что правда на моей стороне.

Они напоминают купцов, приехавших, чтобы договориться и ударить по рукам. Требуют немало. Но и дают много, думает епископ.

Действительно странно, насколько холодно и сыро в епископском дворце в Каменец-Подольском. Даже сейчас, летом, когда рано утром приходит цирюльник, епископу приходится согревать ноги завернутым в холстину горячим камнем.

Он приказывает придвинуть кресло к окну: пока цирюльник наточит ножик, с размаху проводя лезвием по кожаному ремню, пока приготовит мыльную пену и осторожно, чтобы, упаси Боже, как-нибудь не потревожить Его Преосвященство, накроет плечи епископа льняными, украшенными вышивкой полотенцами, у него есть время просмотреть свежие письма из Каменца, Львова и Варшавы.

Накануне епископ встретился с неким Крысой, который якобы также действует от имени Якова Франка, но, похоже, ведет свою игру. Епископ настойчиво призывает этих, как они говорят, талмудистов, раввинов и ученых со всего Подолья присоединиться к диспуту, но раввины отказываются участвовать в споре. Он приказывает им явиться и раз, и другой, чтобы дать объяснения, но те не являются, не скрывая своего пренебрежения к епископскому сану. Когда епископ велит наложить на них денежные штрафы, они посылают в качестве вроде как своего представителя Гершека Шмулевича, очень ловкого еврея, и тот от их имени отыскивает все новые препятствия. Зато содержимое кошеля вполне конкретно, хоть и не столь изысканно: золотые монеты. Епископ старается не показать, что уже принял решение и поддерживает тех, других.

Если бы только их можно было понять, как более-менее сразу понимаешь намерения крестьянина. А тут эти кисточки, шляпы, причудливая речь (поэтому он одобряет попытки Пикульского выучить их язык), подозрительная религия. Почему подозрительная? Потому что слишком близкая. Те же самые книги, Моисей, Авраам, Исаак на камне под отцовским ножом, Ной и его ковчег, все то же самое, но, тем не менее, в каком-то странном окружении. И Ной выглядит иначе, какой-то искаженный, и ковчег не тот, а еврейский, богато украшенный, восточный и пузатый. А Исаак, который всегда был блондинчиком с розовой кожей, теперь оказывается диковатым ребенком, напряженным и не таким уж беззащитным. Все наше словно бы более легкое, думает епископ Дембовский, будто бы пробное, набросок, сделанный изящной рукой, тонкий, выразительный. А их – темное и конкретное, какое-то неуклюже-буквальное. Их Моисей – старый дед с костлявыми ногами; наш – благообразный старец с растрепанной бородой. Епископу Дембовскому кажется, что это свет Христа так озаряет нашу сторону общего с иудеями Ветхого Завета – отсюда различия.

Хуже всего, когда чужое маскируется под свое. Как будто передразнивает. Как будто подшучивает над Священным Писанием. И еще одно: упрямство, ведь они старше, а упорствуют в своей ошибке. Так что трудно не подозревать тут некий умысел. Вот если бы они вели себя так же открыто, как армяне… Эти уж если что-то задумают – можно не сомневаться, что речь непременно пойдет о выгоде, исчисляемой в золоте.

Что они говорят, все эти евреи, которых епископ Дембовский видит в окно, когда собираются небольшими группами по трое-четверо и спорят на своем рваном певучем языке, сопровождая слова телодвижениями и жестами: вытягивают вперед шеи, трясут бородами, а то вдруг отскакивают назад как ошпаренные, если не согласны с аргументами собеседника. Правда ли то, что утверждает Солтык, друг, которому епископ доверяет? Будто, повинуясь каким-то своим темным верованиям, они совершают в этих покосившихся, сырых хибарах обряды, требующие христианской крови. Страшно подумать. Не может быть, вот и папа римский недвусмысленно заявил: слухам таким верить не следует, а убеждение, будто евреи используют христианскую кровь, надо искоренять. Да, но вы только посмотрите на них. Епископ видит в окно площадь перед дворцом, где продавец образков, совсем еще мальчик, показывает девушке, одетой по-русински – вышитая рубаха и пестрая юбка, – образки. Кончиком мизинца девушка осторожно касается изображений святых – у этого еврейского торговца есть и католические, и православные, – а он вытаскивает из-за пазухи дешевый медальон и кладет ей на ладонь; их головы склоняются друг к другу над изображением Девы Марии. Епископ уверен, что девушка купит медальон.

Цирюльник накладывает на щеки епископа мыльную пену и начинает брить. Бритва тихонько поскрипывает, срезая щетину. Внезапно его воображение перескакивает под эти их обтрепанные лапсердаки, и епископа терзает вид их членов. Обрезанных. Эта картина и завораживает его, и поражает, и одновременно будит какую-то непонятную злость. Дембовский сжимает челюсти.

Если бы с торговца святыми образками (это незаконно – опять они не чтут закон!) снять все эти его талесы и одеть в сутану, будет ли он отличаться от священнослужителей – вон тех, что идут по площади? А если бы его самого, епископа Каменецкого, Миколая Дембовского, герба Елита, терпеливо ожидающего места архиепископа Львовского, если бы с него снять богатое облачение, одеть в рваный еврейский лапсердак и поставить с образками перед дворцом в Каменце… Епископ вздрагивает от этой нелепой мысли, хотя на мгновение видит эту картину: он, толстый и розовый, в обличье еврея, продающего образки. Нет. Нет.

Если бы все было так, как о них говорят, если бы они обладали такой силой, то были бы богатыми, а не такими, как вот эти, под окном, – нищими. Так что же – сильны они или слабы? Представляют ли они угрозу для епископского дворца? Правда ли, что они ненавидят гоев и брезгуют ими? И что все тело у них покрыто маленькими темными волосками?

Бог не позволил бы им иметь такую силу, как представляется Солтыку, ведь они сами отвергли спасительный жест Христа и больше не желают быть заодно с истинным Богом: их столкнули с пути спасения и они застряли где-то в пустыне.

Девушка не хочет медальон – она расстегивает пуговицу у самой шеи и достает из-под рубашки свой, показывает мальчику, тот охотно рассматривает. Зато покупает образок – торговец заворачивает его в грязную папиросную бумагу.

«Какие они, эти чужие, если снять с них одежду?» – думает епископ. Что в них меняется, когда они остаются одни, думает он еще, отпуская кланяющегося в пояс цирюльника, и понимает, что уже пора переодеваться к мессе. Дембовский идет в спальню и с удовольствием сбрасывает тяжелую домашнюю сутану. Некоторое время стоит обнаженный и не знает, не совершает ли какой-то ужасный грех, собственно, он уже начинает в нем каяться – грех бесстыдства, а может, человеческого убожества? Епископ чувствует, как легкое дуновение холодного воздуха ласково шевелит волоски на его коренастом теле.

При Якове несколько всадников, одетых в богатое турецкое платье, – им выделена отдельная комната. Командует Хаим, брат Ханы. Они говорят друг с другом только по-турецки. Яков Франк теперь именуется Ахмед Френк, у него турецкий паспорт. Он неприкосновенен. Посыльный ежедневно сообщает новости о диспуте в Каменце.

Узнав о том, что на время каменецкого диспута Яков Франк тайно остановился у отца, Хая берет младшего ребенка, укладывает вещи в сундук и отправляется из Лянцкороны в Рогатин. Жарко, скоро начнется жатва; золотые нивы, простирающиеся до самого горизонта, колышутся на солнце плавно, медленно, и кажется, будто вся земля дышит. На Хае светлое платье и голубая вуаль. Она держит на коленях дочку. Сидит на телеге прямо и спокойно, малышка сосет из белой груди. Пара лошадей в яблоках тянет легкую бричку с брезентовым навесом. Видно, что едет богатая еврейка. Крестьянки останавливаются и приставляют ладонь ко лбу козырьком, чтобы лучше разглядеть. Хая, встретившись с ними взглядом, отвечает мгновенной улыбкой. Одна из женщин машинально крестится: то ли это реакция на еврейку, то ли на мать с младенцем, в голубой вуали.

Хая передает дочь служанке и сразу бежит к отцу, который, едва увидев ее, откладывает счета, встает и растроганно покашливает. Хая прижимается к его подбородку и вдыхает знакомый запах – каффы и табака, самый безопасный аромат в мире – так ей кажется. Через мгновение собирается весь дом: и брат Иегуда с женой, миниатюрной, как девочка, – у нее красивые зеленые глаза, и их дети, и прислуга, и Грицко – теперь его зовут Хаим, он живет рядом, и соседи. Становится шумно. Хая расставляет дорожные корзины и вынимает подарки. Лишь выполнив эту приятную обязанность и поев куриного бульона, которым здесь каждый день кормят Якова (на кухне валяются куриные перья), она может заглянуть к гостю.

Хая подходит к Якову и пристально смотрит на его потемневшее от солнца лицо, на котором серьезное выражение мгновенно уступает место такой знакомой иронической улыбке:

– Ты постарела, но по-прежнему красивая.

– А ты похорошел, потому что похудел. Наверное, жена плохо кормит.

Они обнимаются, как брат с сестрой, но рука Якова нежно и словно бы лаская касается худой спины Хаи.

– У меня не было выбора, – говорит Яков и делает шаг назад. Он поправляет рубаху, выпроставшуюся из шаровар.

– Ты правильно сделал, что сбежал. Если удастся сговориться с епископами, вернешься королем. – Хая хватает его за руки.

– В Салониках они хотели меня убить и тут тоже хотят.

– Потому что они тебя боятся. В этом твоя огромная сила.

– Я сюда больше не вернусь. У меня есть дом и виноградник. Буду изучать книги…

Хая разражается смехом, смеется искренне, радостно, всем телом.

– Я так и вижу эту картину… Изучать книги… – повторяет она, задыхаясь от смеха, и достает из сундука свои книги и терафим.

Среди статуэток есть одна особенная; это айелет ахувим, любимая лань – фигурка лани, вырезанная из слоновой кости. Яков берет ее в руку и рассматривает, правда, довольно рассеянно, потом читает названия книг, которые Хая выкладывает на стол.

– Ты думал, это какие-нибудь тхинес[120], женские молитвы, да? – ехидно спрашивает его Хая и поворачивается так, что юбка закручивается, а с пола взлетают белые перья.

Ента, которая всегда где-то рядом, смотрит на Хаю.

Кто такая Хая? И двойственна ли ее природа? Когда утром Хая идет по кухне и несет тарелку с луком, когда вытирает рукой пот над черными бровями, морщит лоб, на котором появляется вертикальная борозда, – это домохозяйка, старшая дочь, взявшая на себя обязанности матери. Когда она шагает, когда стучат ее туфельки и ее слышно по всему дому, Хая – дневная, солнечная. Во время молитв она становится зогерке, подсказчицей, которая помогает женщинам, не знающим грамоты или читающим с трудом, ориентироваться во время службы, какую молитву следует произносить. Она умеет быть властной. Грозным движением бровей подавляет любое непослушание. Даже отец боится ее быстрых шагов, ее окриков, когда она призывает к порядку детей, когда ругается с возчиком, который привез муку с мельницы, а два мешка оказались дырявыми, и ее гнева, приводящего в трепет прислугу, когда Хая начинает швырять тарелки. Как это вышло, что Хае столько всего разрешено?

В Зоаре сказано: все женщины на земле пребывают в тайне Шхины. Только это позволяет понять, как Хая превращается в смуглую женщину с распущенными волосами, небрежно одетую, с отсутствующим взглядом. Ее лицо стареет в мгновение ока, появляются морщины, похожие на трещины, она сводит брови, сжимает губы. Уже стемнело, и дом распался на пятна света, исходящего от ламп и свечей. С лица Хаи исчезают ее черты, у Хаи больше нет гневных глаз, теперь они прикрыты тяжелыми веками, лицо опухает, обвисает, становится уродливым, как у больной старухи. Хая босая, ее шаги делаются грузными, когда она скользит через сени в комнату, где ее уже ждут. Пальцами Хая касается стен, будто она в самом деле Дева, не имеющая глаз. Собравшиеся окуривают комнату шалфеем и турецкими травами, становится душно, и Хая начинает говорить. Кто однажды видел это, тот всегда будет испытывать неловкость, глядя на нее днем, когда Хая рубит капусту.

Почему Шор нарек свою любимую дочь Хаей? И откуда он знал, что этот ребенок, родившийся под утро в душной комнате, где на плите кипела в горшках вода, чтобы согреть дом в холодный январский день, станет его любимой дочерью, самой мудрой? Потому ли, что она была зачата первой, от его лучшего семени, в расцвете сил, когда их с женой тела были гладкими, упругими и чистыми, незапятнанными, а разум исполнен доброй веры, ничем не испорчен? А ведь девочка родилась неживой, бездыханной, и тишина, наступившая после драматического рождения, была мертвой. Он испугался, что младенец погибнет. Испугался смерти, которая, вероятно, уже кружила над их домом. И только через несколько мгновений, когда повитуха применила какие-то свои нашептывания и заклинания, девочка закашлялась и закричала. И первое слово, которое пришло ему в голову при мысли об этом ребенке, было «хайо» – «жить». Хаим – это Жизнь, но не вегетация, не только плотская, а такая, которая позволяет молиться, думать и чувствовать.

– Вай-ицер ха-шем Элохим эт ха-адам афар мин ха-адама, вай-ипах бе-апав нишмат хаим, ва-ехи ха-адам ле-нефеш хая, – провозгласил Элиша, увидев ребенка. – И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни (нишмат хаим), и стал человек душою живою (нефеш хая).

Так Шор почувствовал себя Богом.

Кожа, в которую переплетена книга, новая и хорошего качества, гладкая и ароматная. Яков с удовольствием касается корешка и понимает, что редко видит новые книги – будто те, которыми следует пользоваться, непременно должны быть старыми. У него тоже есть своя, у каждого человека должна быть такая, с которой он никогда не расстается. Но это манускрипт, зачитанная копия «И пришел я ныне к источнику», которая всегда при нем; она уже завяла, если можно сказать так о стопке сшитых нитками страниц. Первый лист в нескольких местах порван, книга пожелтела от солнца – однажды он оставил ее на подоконнике. Какая рассеянность! За такую неосторожность отец всегда бил его по рукам.

Эта новая книга толстая, переплетчик крепко прижал страницы друг к другу, поэтому, когда открываешь, они трещат, словно кости при резком движении, сопротивляются рукам. Яков открывает наугад и крепко держит эту странную книгу, чтобы она не закрылась перед ним, скользит взглядом по цепочке букв справа налево, но потом вспоминает, что нужно наоборот, слева направо, его глаза с трудом выполняют этот почти цирковой фокус, но уже в следующее мгновение Яков – хоть ничего и не понимает – начинает находить удовольствие в таком обратном движении, словно бы против течения, наперекор миру. Он думает, что, возможно, дело в этом – противоположном направлении движения и нужно этому учиться и тренироваться: жест, начатый левой рукой и завершенный правой; вращение так, чтобы правая рука отступала перед левой, а день начинался с восходом, с солнечным светом, чтобы затем постепенно погрузиться во тьму.

Он разглядывает очертания букв и боится, что не запомнит. Есть одна, напоминающая цаде, и другая, похожая на самех, и еще что-то вроде коф, но не совсем, только приблизительно, неточно, возможно, и смыслы приблизительны и неточны, смещены по отношению к тем, которые он знает, совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы мир утратил резкость.

– Это их коллекция гешихте, – говорит Якову Шор в расстегнутой рубашке. – Что-то вроде нашего «Ока Иакова», обо всем понемногу, о животных, местах, всякие сказки, о привидениях. Здешний рогатинский ксендз написал, представляешь?

Теперь Яков рассматривает книгу вроде более внимательно.

– Я найму тебе учителя, – говорит Элиша Шор и набивает ему трубку. – Мы не за тем ехали к тебе в Смирну, чтобы теперь отпустить. Все эти люди там, в Каменце, будут спорить вместо тебя. Ты – главный, хотя сам туда поехать не можешь. Но ты не имеешь права отступить.

Каждый вечер Хая становится перед отцом на колени и натирает ему ноги вонючим снадобьем – луковым соком, смешанным с чем-то еще, и дом наполняется на ночь запахом трав. Но это еще не все: Хая отдает ребенка женщинам, запирается с мужчинами в отцовской комнате – и там они совещаются. Поначалу Якова это удивляет. Он не привык к такому зрелищу. В Турции и Валахии женщины знают свое место, и любой ученый муж старается держаться от них подальше, поскольку врожденная связь женщины с низшим миром материи вносит хаос в мир духа. У них, правоверных, не так. Они, вечные странники, без женщин пропали бы.

– Ах, – говорит Элиша, словно слышит его мысли, – будь она мужчиной, это был бы мой самый разумный сын.

В ту первую ночь по старинному обычаю Хая приходит к Якову в постель. Тело у нее нежное, хоть и немного костлявое, удлиненные бедра и шершавый бугорок лона. Согласно обычаю, они должны обойтись без лишних ласк и слов. Яков, однако, долго гладит ее чуть выпуклый живот, каждый раз обходя пупок, который кажется ему горячим. Хая смело берет в руку его пенис и нежно, словно бы рассеянно, ласкает. Она хочет знать, как принимают турецкую веру, чтó у них вместо крещения, нужно ли как-то готовиться, во сколько им это обошлось, перешла ли жена Якова тоже к Исмаилу и лучше ли там живется женщинам, чем здесь? Действительно ли это решение его защищает? Считает ли Яков, что для польской власти он неприкасаем? И знает ли, что евреям – и ей самой – было бы трудно вот так сменить веру? И что она ему верит, и что все Шоры последуют за ним, если он пожелает повести их? А также: слышал ли он все эти байки, которые о нем рассказывают, и что она сама распространяет их среди женщин? В конце концов Яков, устав от Хаиной болтовни, ложится сверху, с силой входит в нее и тут же в изнеможении падает.

Утром, когда они едят, Яков с улыбкой ее рассматривает. Он видит, что Хая постоянно щурит глаза, от этого вокруг них сеточка тонких морщинок. Элиша собирается отправить ее во Львов, где теперь живет Ашер, который лучше других умеет подбирать стекла для чтения.

Хая носит скромные платья, Яков только раз видел ее в праздничном наряде, в первый день своего обучения здесь, когда в рогатинский бейт-мидраш съехалось множество народа из окрестных местечек, – тогда на серое платье она накинула синий шарф, в уши вдела серьги. Хая серьезная и спокойная.

Потом он неожиданно для себя увидел нежную сцену – когда отец поднял руку и гладил ее по щеке, а она спокойным, медленным жестом опустила голову ему на грудь, в волны его пышной седой бороды. Сам не зная почему, Яков смущенно отвел глаза.

У Крысы, как уже было сказано, на лице шрам. Одна щека рассечена сверху вниз прямой линией, что создает ощущение словно бы скрытой симметрии, столь тревожное, что всякий, смотрящий на Крысу впервые, не может оторвать глаз, ищет, но, не разобравшись, отворачивается с какой-то не вполне осознаваемой неприязнью. А ведь это самый умный человек на Подолье, хорошо образованный и дальновидный. С первого взгляда не скажешь. И это Крысе на руку.

Он понял, что не стоит ждать от окружающих симпатии. Нужно точно определять, чего хочешь, и требовать, просить, добиваться, вести переговоры. Если бы не этот шрам на лице, Крыса бы, разумеется, занял место Якова.

Он считает, что им следует сохранить независимость в рамках христианства. Такова его позиция сейчас, перед диспутом, и к этому он стремится, когда ведет полные недоразумений беседы с епископом Дембовским. Потому что Крыса уверен, что знает лучше.

– На пограничье нужно держаться от всех подальше и делать свое дело, – говорит он.

Не вполне иудеи, не вполне христиане, они бы сумели устроиться там, где можно остаться независимым от контроля и жадности ксендзов и раввинов. И еще: он считает, что, преследуемые своими, евреями, они не перестают быть евреями, но в то же время приближаются к христианам. Поэтому они, еврейские раскольники, просят поддержки, защиты и покровительства – это детский жест, рука невинного ребенка, протянутая в знак примирения. Христиане принимают ее с состраданием.

Но самое главное для Крысы – другое, потому что, как написано в трактате Иевамот 63 (хоть он и антиталмудист, не может удержаться и не процитировать Талмуд): «Человек, не имеющий клочка земли, не человек». Поэтому получить у господ кусочек земли, чтобы осесть там и спокойно его возделывать, было бы лучше для всех: не опасаясь преследований со стороны евреев, правоверные трудолюбиво работали бы на своей земле, могли нанимать крестьян. Им даже не пришлось бы креститься. Эта картина витает над столом в задымленной комнате, потому что ветер – он заталкивает воздух обратно в дымоход. Его вой вторит спорщикам.

– На господ – ни за что на свете, – вмешивается кто-то, и Крыса в темноте узнает голос Лейба Гершковича из Сатанова.

– Пани Коссаковская взяла бы нас в свое имение… – начинает Моше из Подгайцев.

Тогда Крыса подается вперед, лицо его искажается гневом:

– Хочешь себе на шею хомут повесить? Хозяин будет делать что захочет, ни с каким законом не считаясь. Два поколения – и мы превратимся в таких же крестьян.

Остальные его поддерживают.

– У епископа мы тоже будем как крестьяне, – говорит Моше.

Тогда отзывается старший сын Шора, Шломо, который до сих пор сидел неподвижно, уставившись на носы своих ботинок.

– Только к королю, только на коронные земли, так говорит Яков, и я считаю так же. Под королем мы в безопасности.

Лицо Крысы вновь искажается от раздражения. Он говорит:

– Вы дураки. Таким, как вы, дай палец – вы всю руку захотите. Торговаться нужно постепенно.

– И выторговать себе неприятности, – ехидно добавляет кто-то.

– Вот увидите. Мы с епископом хорошо понимаем друг друга.

В деревне Моливды близ Крайовы, в Валахии, считается, что наступивший год – 1757-й – год Страшного суда. Каждый день называют новые имена ангелов, призывая их в свидетели. Никто не подумал, что, если так пойдет и дальше, это займет тысячу лет, ведь ангелы бесчисленны. Молящиеся верят, что мир спасти уже невозможно, следует лишь подготовиться к приближающемуся концу. Страшный суд наступает, словно роды, если уж начнется – не отменишь и не остановишь. Но этот суд, как верят братья и сестры, которых навсегда покинул Моливда, не такой, какого мы могли бы ожидать, – земной, с ангельскими трубами, огромными весами, на которых будут взвешены человеческие поступки, и мечом архангела. Это суд скромный, он совершается словно бы незаметно, без всякой демонстративности. Словно бы у нас за спиной и в наше отсутствие. Мы осуждены в тот странный 1757 год заочно и – вероятно – без возможности обжалования. Наше человеческое невежество оправданием не является.

Видимо, мир сделался невыносим не только на огромных открытых равнинах Подолья, но и здесь, в Валахии, где теплее и можно выращивать виноградную лозу. Он заслуживает конца. Впрочем, в прошлом году разразилась война. Ента, которая видит все, знает, что она продлится семь лет и сдвинет с места тонкие язычки весов, отмеривающих человеческие жизни. Изменения пока незаметны, но ангелы уже начинают наводить порядок; обеими руками хватаются за ковер мира, встряхивают, летит пыль. Еще мгновение – и они его скатают.

Раввины позорно проигрывают дебаты в Каменце, а все потому, что никто не хочет слушать их сложные объяснения, раз обвинения так просты и очевидны. Героем дебатов становится реб Крыса из Надворной, которому удается высмеять Талмуд. Он встает и поднимает палец.

– Почему именно у быка есть хвост? – спрашивает он.

Зал затихает, заинтригованный дурацким вопросом.

– Что это за священная книга, в которой задаются такие вопросы? – продолжает Крыса, медленно наставляя палец на раввинов. – Талмуд! – восклицает он после паузы.

Все разражаются смехом. Смех возносится к сводам здания суда, не привыкшего к подобным всплескам радости.

– И какой же ответ дает Талмуд? – вопрошает Крыса и снова умолкает, на его изуродованном шрамом лице появляется румянец. – Потому что быку нужно отгонять мух! – торжествующе отвечает он самому себе.

И снова раздается смех.

Требования раввинов – отлучить контрталмудистов от синагоги, обязать их носить другую одежду, отличную от еврейской, запретить называть себя евреями – тоже кажутся смешными. Суд консистории со свойственной ему серьезностью отклоняет эту просьбу, поскольку неправомочен решать, кого следует называть евреем, а кого – нет.

Когда речь заходит о деле, связанном с обвинениями в Лянцкороне, суд уклоняется от того, чтобы поддержать какую-либо из сторон. Ведь расследование уже было проведено и ничего предосудительного в пении и плясках за закрытой дверью не выявило. Каждый имеет право молиться так, как считает нужным. И танцевать с женщиной, даже если она при этом обнажает грудь. Впрочем, следствием не доказано, что там присутствовали обнаженные женщины.

Затем внимание переключается на судебный процесс над еврейскими фальшивомонетчиками. Некий Лейба Гдалович и его подмастерье Хашко Шломович чеканили фальшивые монеты. Подмастерья оправдали, а мастера Гдаловича приговорили к обезглавливанию и четвертованию. Клише для чеканки монет перед самой казнью торжественно разбили и сожгли. Потом, согласно приговору, виновному отрезали голову, тело разрубили на части и прибили к виселице. Голову же насадили на кол.

Это происшествие не помогло раввинам. В последние дни диспута они старались проскользнуть незаметно, жались к стенам домов, потому что неприязнь к ним сделалась повсеместной.

Суду консистории пришлось также высказаться по более мелким делам. Одно из них возмутило каменецких христиан, потому что еврей, торговавший с крестьянами, Хеншия из Лянцкороны, оскорбил Базилия Кнеша, крестьянина, упрекнувшего его, что тот общается с шабтайвинниками, – сказал, будто крест у него с обратной стороны брюха. За это богохульство Хеншия был приговорен к ста ударам плетью, четыре раза по двадцать пять, в разных частях города, чтобы как можно больше людей могли увидеть наказание.

Такую же кару понес и Гершом, который виновен в том, что в Лянцкороне начались волнения, и с которого все пошло.

И еще суд консистории во главе с епископом Дембовским постановил, что шляхта, владеющая землями, на которых находятся контрталмудисты, должна о них позаботиться.

Главный приговор был зачитан и немедленно принят к исполнению.

Суд освободил контрталмудистов от всех клеветнических обвинений, кроме того, обязал раввинов в качестве компенсации за убытки выплатить пять тысяч злотых тем контрталмудистам, которые были избиты и ограблены во время беспорядков, и еще дополнительно отдать сто пятьдесят два польских дуката[121] на ремонт колокольни в Каменце – в рамках наказания. Талмуд же как книга лживая и вредоносная должен быть сожжен по всему Подолью.

После приговора наступила тишина, словно Церковь сама смутилась собственной суровости, и когда переводчик перевел приговор, со скамьи раввинов послышались крики и стенания. Их призвали к порядку, теперь они вызывали лишь неловкость, но не сочувствие. Сами виноваты. Раввины покидали зал молча, лишь возмущенно бормоча что-то себе под нос.

Моливда, по-прежнему пребывающий в восторге от встречи с родиной, тоже чувствует: все изменилось. Иногда его забавляет, что он может что-то предсказать, тогда Моливда смотрит вверх; на равнинах неба словно бы больше, оно действует как зеркало-линза: собирает все изображения воедино и отражает землю, точно на фреске, где все происходит одновременно и видны колеи будущих событий. Тому, кто умеет смотреть, достаточно только поднять голову, взглянуть на небо – и он все разглядит.

Когда Яков и Нахман приехали за Моливдой, чтобы всем вместе вернуться в Польшу, тот даже не удивился. Из вежливости сделал вид, что колеблется. На самом деле Яков, лихо, на турецкий манер, соскочивший с лошади, внезапно пробудил в Моливде поистине мальчишескую радость от предстоящей авантюры.

Книги начинают гореть вечером того же дня, то есть 14 октября. Исполнителям судебных решений не приходится слишком утруждать себя. Только первый костер, в Каменце, был предварен официальной процедурой: городской палач зачитал приказ, подписанный епископом Дембовским. Потом все происходит само собой.

Чаще всего это выглядит так: толпа врывается в еврейский дом и сразу натыкается на какую-нибудь книгу. Все эти «талмуты», нечестивые писания, начертанные хитроумным алфавитом, справа налево, тут же вытаскивают на улицу, а затем, пиная ногами, собирают в кучу и поджигают. Шабтайвинники, еврейские вероотступники, весьма рьяно помогают чиновникам, благодаря чему те могут сходить поужинать. Потом к шабтайвинникам присоединяются гои и молодняк, всегда ищущий повод устроить потасовку. Книги горят по всему Львову, на каждой большой площади пылает костер, неважно – Талмуд, не Талмуд. Эти костры тлеют еще весь следующий день, а к вечеру снова загораются живым пламенем новых книг, теперь уже в каждой видят зло. Дело доходит до того, что даже львовские христиане на всякий случай прячут свои книги и баррикадируют типографии. За несколько дней это сожжение всех так раззадорило, что каменецкие евреи, уже почти обосновавшиеся в городе, хоть по-прежнему нелегально, снова потянулись со всем своим скарбом в Карвасары, опасаясь за собственную жизнь. Потому что эта картина – горящие книги, их трепещущие в пламени страницы – привлекает людей и побуждает собираться в круг: так на ярмарке фокусник заговаривает кур и заставляет их выполнять свои команды. Люди смотрят на огонь, им нравится этот спектакль уничтожения, в них нарастает смутный гнев, но, хотя они не знают, на кого его можно обратить, негодование автоматически настраивает их против владельцев уничтожаемых книг. Теперь достаточно одного возгласа – и возбужденная толпа бросится к ближайшему еврейскому дому, на который укажут стражи антиталмудистов, призванные защищать их дома от разграбления.

Тот, кто раньше был жалок, грешен и проклят, теперь становится законодателем и исполнителем. И наоборот: того, кто когда-то судил и наставлял, теперь самого судят и наставляют. Дом раввина – больше не дом раввина, он – словно корчма, в которую можно войти, открыв дверь ногой. Внутри никто не обращает внимания на протесты и крики; поскольку известно, где хранятся книги, люди идут прямо туда – обычно это шкаф, – вытаскивают тома один за другим и, хватая за переплеты, потрошат, точно цыплят к обеду.

Какая-нибудь женщина, обычно самая старшая в доме, отчаянно бросается защищать ту или иную книгу, словно чудаковатого внука-инвалида, скорчившегося до этой бумажной формы, но остальные домочадцы опасаются сопротивляться насилию; видимо, уже знают, что капризные силы мира перешли теперь на другую сторону, как долго это продлится, неизвестно. Бывает, женщины кидаются на палачей, среди которых иной раз обнаруживают кого-нибудь из своих молодых родственников, соблазнившихся идеями саббатианства, они хватают такого за руку, пытаются заглянуть в глаза: «Ицек, что ты делаешь? Мы с твоей мамой вместе играли в детстве!» Старшие лишь роняют из своего угла: «Рука у него отсохнет за святотатство».

В Буске сжигают всего несколько Талмудов, потому что талмудистов здесь осталось немного. Большинство – последователи Шабтая. Горит небольшой костер за синагогой, горит плохо, дымит, потому что книги упали в лужу и теперь не хотят загораться. Здесь нет ожесточенности. Те, кто жжет, ведут себя так, словно исполняют приговор; вокруг костра кружит бутылка водки. К аутодафе пытается присоединиться гойская молодежь: жечь, бросать в огонь – это всегда их привлекает, пускай даже непонятно, из-за чего сыр-бор. Но им уже дали понять, что это дела внутренние, еврейские, поэтому они стоят и глазеют на пламя, сунув руки в карманы домотканых штанов.

Хуже всего ситуация в Каменце, Рогатине и Львове. Там уже льется кровь. Во Львове разъяренная толпа сожгла всю еврейскую библиотеку при молитвенном доме. Побили окна, сломали скамьи.

На следующий день беспорядки нарастают: после обеда возбужденная толпа, уже не еврейская, а смешанная, пестрая, многоцветная, не отличает Талмуд от других книг – главное, чтобы там были эти странные буквы, враждебные априори, потому что непонятные. И эта толпа – завтра ведь в Рогатине рыночный день, – которой наконец дали добро на расправу над книгами, предается радостному и шумному безумию и отправляется на охоту. Люди останавливаются на пороге и требуют, чтобы им выдали книги – словно заложников, а если возникает подозрение, что хозяин темнит, пускают в ход кулаки. Пролитая кровь, переломанные кости, выбитые зубы…

Между тем раввины, возмущенные поражением в споре, предписали молиться и соблюдать строгий пост, так, что матери даже не дают грудь младенцам. У Рапапорта во Львове есть место, откуда рассылают почту, работа продолжается до самого утра, при свечах. Сам раввин лежит; он был избит возле синагоги, дышит с трудом, опасаются, что сломаны ребра. Пинкас, переписывающий письма, плачет. Похоже, наступает конец света и начинается очередная катастрофа, но эта будет самой болезненной: боль причиняют свои своим. Как же это возможно, какому мучительному испытанию подвергает нас Бог, что уже не казак, не дикий татарин посягают на нашу жизнь, а свой, сосед, с отцом которого мы ходили в одну иешиву. Они говорят на нашем языке, живут в наших деревнях и посещают наши синагоги, хоть мы и против. Когда свои поднимаются против своих, это означает, что грех Израиля велик и Бог очень разгневан.

Через несколько дней, когда рабби Рапапорт немного приходит в себя, встречаются представители общин и объявляют очередной сбор средств. Их нужно отвезти в Варшаву, Баруху Иавану, которому доверяет сам министр Брюль, но, судя по тому, что ответа долго нет, сейчас, когда идет война, видимо, неподходящее время, чтобы приставать к королю с вопросами по поводу сжигания книг.

Ежи Марцин Любомирский[122] – комендант гарнизона в Каменец-Подольском, городке довольно скучном, далеком от мира, это его первая командная должность. Ему двадцать лет, он высок, красив, и даже если отвлечься от симпатичной физиономии, у Любомирского есть еще одно преимущество: он наследник огромного состояния. Это делает его более заметным: все мгновенно обращают на него внимание, а уж как обратят – глаз не сводят. Каменец также относится к его обширным владениям. С тех пор как здесь начали происходить такие необычные события, с тех пор как прежде пустые улочки заполонила эта толпа, князь пребывает в возбуждении и наконец испытывает удовлетворение. Ему все время требуются новые впечатления – так же как еда и питье. На прощальный обед по случаю повышения Миколая Дембовского в сане – он теперь архиепископ Львовский – Любомирский привозит с полдюжины ящиков лучшего рейнвейна.

Когда первый из них пустеет, разговор заходит о недавних событиях, и внимание пана Любомирского обращается к неприметному ксендзу Пикульскому, правой руке архиепископа. Ксендз получил задание просвещать высокородных в области еврейских проблем, по самой своей природе мудреных и туманных. Всем ведь хочется разобраться в этом внезапно вспыхнувшем еврейском скандале.

– Еврей приносит пользу, – громко говорит епископ Каетан Солтык, с трудом проглотив большой кусок кровяной колбасы.

В последнее время он поправился. Все в нем кажется преувеличенным. Цвет епископского одеяния чересчур ярок, манжеты чересчур накрахмалены, цепь на груди чересчур блестит. Довольный тем, что ему удалось привлечь к себе внимание, он продолжает:

– Еврей денежки сбережет и свои одолжит, если понадобится. Смекалист и своекорыстен, так что и хозяйскую выгоду блюсти будет. Если я хочу что-нибудь купить или продать – зову еврея. У него всегда есть связи со всеми торговцами в стране. Он понимает, что такое вести дела. Ему выгодно, чтобы я был его клиентом, а для меня это означает, что он всегда сделает так, чтобы я чувствовал себя в безопасности, не обманет, обслужит наилучшим образом. Тут, в окрестностях, нет ни одного серьезного хозяина и землевладельца, который не имел бы дела с евреями. Разве я не прав, милостивый пан каштелян?

Каштелянша Коссаковская отвечает за мужа:

– Всем известно, что вы, ваше преосвященство, не созданы для того, чтобы заниматься сельским хозяйством или делами. Для этого существуют управляющие. Опасность в том, что если они нечестны, то могут облапошить. Просто руки опускаются.

Тема воровства всех настолько волнует – да еще под хорошее вино, – что общая дискуссия распадается на множество диалогов, теперь все переговариваются через стол; мальчики-слуги наполняют бокалы и по тайному знаку епископа Дембовского незаметно подменяют ящик с вином: теперь гостям наливают то, что попроще, хотя, кажется, никто этого не замечает.

– Что это за каббала такая, о которой все толкуют? Даже мой супруг этим заинтересовался, – заговаривает с ксендзом Пикульским Катажина Коссаковская.

– Они верят, что мир создан из слов, – отвечает тот, громко сглатывая, и кладет обратно на тарелку большой кусок говядины, который уже собирался отправить в рот.

– Ну да, все в это верят: «В начале было Слово». Мы тоже. Так в чем же ересь?

– Да, милостивая госпожа, но мы на этой фразе останавливаемся, а они применяют ее к каждой мелочи.

Отвечает ксендз явно неохотно. Неизвестно почему; он сам удивляется. Может, потому что, по его мнению, не стоит рассказывать женщинам о слишком сложных вещах, которых они, вероятно, все равно не поймут, как бы прилежно ни учились? Или, может, потому что такого рода вопросы обычно заставляют все максимально упрощать. Епископ епископом, но и ему следует объяснять медленно и осторожно, потому что соображает Его Преосвященство не слишком быстро. Он, конечно, святой, и не мне его судить, мысленно корит себя Пикульский, но разговаривать с ним бывает трудно.

Поэтому ксендз просит бумагу и перо, чтобы все объяснить наглядно. Кладет между тарелками – так предлагает епископ, который отодвигает блюдо с гусиной грудкой и сам немного отстраняется, освобождая место Пикульскому и заговорщицки поглядывая на Коссаковскую, потому что чувствует: этот маленький неприметный священнишка обладает тайной силой, которую сейчас продемонстрирует, хотя, конечно, зачерпнет чайную ложечку, словно не желая признаться, что располагает целым чаном.

– Каждая буква имеет числовой эквивалент. У алеф – 1, у бет – 2, у гимель – 3 и так далее. Это означает, что каждое слово, сложенное из букв, образует число. – Пикульский смотрит на собеседников с немым вопросом: понимают ли они. – Слова, чьи числа совпадают, соединены глубоким смыслом, хотя на первый взгляд кажется, что между ними нет никакой связи. При помощи слов можно считать, выстраивать комбинации, и тогда происходят очень интересные вещи.

Ксендз Пикульский не знает, следует ли на этом остановиться, достаточно ли этого – но нет, не может удержаться:

– Возьмем такой пример, – говорит он. – Отец на древнееврейском – «ав». Пишется это так: алеф, бет, справа налево. Мать – «эм», то есть алеф-мем. Но слово «мать» – «эм» можно также прочитать как «им». «Ав», отец, имеет числовое значение 3, потому что алеф – это 1, а бет – 2. «Мать» имеет числовое значение 41, потому что алеф – это 1, а мем – это 40. И теперь: если мы сложим эти два слова, «мать» и «отец», у нас получится 44, а это число слова «елед», то есть «ребенок»!

Коссаковская, склонившись к ксендзу, отскакивает от стола, хлопая в ладоши.

– Как мудро! – восклицает она.

– Йод-ламед-далет, – пишет ксендз Пикульский на листочке, который дал ему епископ, и торжествующе смотрит на него.

Епископ Солтык не очень понимает, числа уже путаются у него в голове. Он сопит. Надо бы похудеть. А епископ Дембовский приподнимает брови в знак того, что в будущем это могло бы его заинтересовать.

– Согласно каббале, отношения между мужчиной и женщиной – это встреча алфавитов, так сказать, азбук, материнской и отцовской, и именно они, переплетаясь, приводят к зачатию ребенка.

Епископ Дембовский выразительно покашливает и возвращается к еде.

– Каббала каббалой, – отзывается каштелянша, ее щеки уже порозовели от вина. – У нас тут происходит вещь, невероятная для всего мира. Тысячи евреев хотят обратиться в католическую веру. Тянутся к нам, словно цыплята к наседке, бедные, измученные своим еврейством…

– Вы ошибаетесь, милостивая госпожа, – перебивает ее ксендз Пикульский, смущенно откашливаясь. Коссаковская смотрит на него, удивленная этим вторжением в ее образ мыслей. – Они в этом заинтересованы. Они давно сочли нашу страну новой Землей обетованной…

– С ними нужно быть очень осторожными, – добавляет епископ Солтык.

– Сейчас они выносят приговор Талмуду, но приговор следует вынести всем их книгам. Каббала – род опасного суеверия, которое надо запретить. Она учит такому способу поклонения Богу, который является чистой ересью. Она якобы также учит познавать будущее и ведет к занятиям магией. Конечно, каббала исходит не от Бога, а от Сатаны.

– Вы преувеличиваете, – теперь его перебивает Коссаковская. – И даже если дьявол приложил к этому руку, в лоне Католической церкви они обретут новую жизнь. Мы собрались здесь, чтобы помочь этим заблудшим людям, раз они сами заявили о своих благих намерениях.

Пан Ежи Марцин Любомирский жует кровяную колбасу; это лучшее из всего, что подали на ужин. Мясо жесткое, а рис разварился. Капуста странным образом отдает затхлостью. Собеседники кажутся ему старыми и скучными. В евреях он совершенно не разбирается, видал только издали. Правда, вот недавно близко познакомился с девушкой-еврейкой, одной из тех, что крутятся вокруг гарнизона, а там имеются девки всех национальностей, на любой вкус, как всегда при казарме.

В ожидании сундуков, в которые предстоит паковать вещи и которые могут прибыть в любой момент, епископ, готовый к скорому отъезду во Львов, где он займет пост архиепископа, рассматривает заказанные комплекты белья, которые он велел женщинам украсить монограммой: МД, Миколай Дембовский.

Монограмма вышита шелковыми нитями фиолетового цвета. Из-за границы прислали заказанные ранее шелковые чулки – епископ Дембовский уже совсем отвык от льняных. Чулки и белые, и фиолетовые, цвета монограммы, на них еще простеган изящный узор. Есть и кое-что новое – теплые панталоны из тонкой шерсти, которые немного покусывают бедра, но дарят вожделенное тепло.

Вроде бы епископ собой доволен. Кто знает, быть может, его завуалированные старания добиться архиепископского сана оказались оценены по достоинству в свете недавних событий: ведь столько людей, бедных, проклятых своими, унижаемых, уже прильнуло к сердцу милосердного Иисуса Христа. Епископ не оставит своим вниманием сей вопрос, пока вся эта масса евреев не примет крещение. Это было бы великое чудо для всей Европы, возможно, начало новой эпохи. Дембовский вглядывается в книги, уже собранные для переезда, его взгляд привлекает том в новеньком кожаном переплете. Он знает, чтó это такое. Улыбнувшись, берет в руки, небрежно листает и натыкается на стишок:

Тронутый наивностью этой поэзии, епископ улыбается себе под нос. Кабы мудрость ксендза-декана Хмелёвского равнялась его рвению! Поразмыслив, Дембовский кладет эту книгу в красивом кожаном переплете на стопку других.

В ночь накануне отъезда, к которому уже все готово, епископ Дембовский в своем дворце в Чарнокозинцах ложится спать поздно, рука у него уже онемела от количества написанных писем (он приводит в порядок еврейские дела, одно письмо – королю, с просьбой поддержать благородное начинание). Он просыпается посреди ночи в поту, странно окоченевший, голова словно бы одеревенела и ноет. Ему приснилось что-то ужасное, но он не может вспомнить, что именно. Какой-то топот, насилие, острые края, звуки, будто что-то рвут на части, треск, гортанная тарабарщина, из которой он ничего не сумел разобрать. Епископ лежит в темноте, все еще содрогаясь от страха, хочет протянуть руку, чтобы позвать слугу, но чувствует, что не может пошевелиться и что рука, весь день писавшая письма, не слушается. Этого не может быть, думает он с ужасом. Мне это снится. Его охватывает панический животный страх.

Сразу после этого епископ чувствует характерный запах и понимает, что обмочился. Хочет пошевелиться – и не может; именно это ему и снилось: что он не может пошевелиться. Он пытается позвать прислугу, но грудь его не слушается, в ней не хватает силы, чтобы сделать вдох и издать хоть слабое хныканье. Дембовский неподвижно лежит до самого утра, на спине, дышит часто, как кролик, и начинает молиться, но от страха сбивается, он сам не понимает, чтó говорит. Такое ощущение, будто на грудь уселась какая-то невидимая фигура, призрак, и если епископ ее не столкнет, она его задушит. Он пытается успокоиться и снова обустроиться в своем теле, почувствовать руку, ногу, ощутить живот, сжать ягодицы, подвигать пальцем. Однако тут же отступает: там ничего нет. Осталась голова, но она словно бы подвешена в полной пустоте. Дембовскому все время кажется, что он падает, приходится цепляться взглядом за настенный светильник, висящий высоко в его епископской спальне в Чарнокозинцах, над упакованными сундуками. Так он и лежит, в смертельном ужасе, и конца этому нет.

Утром его находит слуга, поднимается переполох. Медики пускают епископу кровь, она течет, черная и густая; на их лицах появляется глубокая озабоченность.

Но после кровопускания состояние епископа немного улучшается. Он начинает шевелить пальцами и головой. Над ним склоняются чьи-то лица, что-то говорят, спрашивают, смотрят печально и сострадательно. Но они лишь смущают епископа; в них слишком много элементов: глаза, губы, нос, морщины, уши, родинки, бородавки – чересчур много всего, невыносимо, кружится голова и тошнит, поэтому Дембовский переводит взгляд на настенный светильник. Он вроде бы знает, что его касаются чьи-то руки, но единственное, что чувствует, – полное отчуждение тела. Над ним стоят какие-то люди, но он не понимает, чтó они говорят, иногда улавливает отдельные слова, но они не складываются в предложения, не образуют никакого смысла. В конце концов все уходят, оставив только одну свечу, наступает полумрак. Епископу очень хочется, чтобы кто-нибудь взял его за руку – он бы все отдал за прикосновение теплой, шершавой ладони…

Ris 297. czarnokozince

Как только свет меркнет – прислуга уснула, он начинает метаться и кричать – точнее, думает, что кричит, на самом деле не может издать ни звука – так ему страшно в темноте.

На следующий день появляется брат – о да, Дембовский узнает его и хотя не смотрит ему в лицо, но слышит знакомый голос. Просто знает, что это брат, и это приносит ему облегчение, епископ засыпает, но там, во сне, все так же, как здесь, он лежит в том же самом месте и так же боится темноты. Затем брат исчезает. Вечером этого дня в уме епископа появляются картины. Он находится в Каменце возле своего дворца, возле собора, но не стоит на земле, а висит в воздухе, на уровне края крыши. Замечает, что под крышей поселились голуби, но гнездо заброшено и в нем валяются старые скорлупки. Потом видит вознесенную на высокую колонну светлую, лучезарную фигуру Девы Марии, которую он недавно освятил, – тогда страх на мгновение уходит, но тут же возвращается, как только взгляд епископа обращается к реке и очертаниям крепости. Он чувствует на себе взоры множества глаз, равнодушно смотрящих из пустоты. Как будто там ждут миллионы людей.

Еще он видит горящие книги, распухшие и лопающиеся от пламени. Но прежде, чем огонь лизнет белизну страниц, буквы, напоминающие муравьев или других маленьких подвижных насекомых, цепочками убегают со страниц и исчезают в темноте. Дембовский видит их очень отчетливо и, в сущности, не особенно удивляется тому, что буквы живые: одни перебирают крошечными ножками, а другим, которые их лишены, приходится прыгать или ползти. Епископ понятия не имеет, как они называются, но это бегство букв его трогает, он склоняется к ним едва ли не с нежностью и спустя некоторое время видит, что ни одной не осталось – горят чистые белые страницы.

Затем епископ Дембовский теряет сознание. Кровопускание не помогает.

Вечером он умирает.

Врачи и секретари, дежурившие у постели епископа, а также его ближайший соратник ксендз Пикульский настолько потрясены этой смертью, что выглядят ошеломленными. Как же так? Ведь он был здоров. Ну, не совсем здоров – имелись проблемы с кровью, она циркулировала слишком медленно, стала слишком густой, поэтому он и умер. Но Его Преосвященство ни на что не жаловался. Может, просто не говорил. Разве что мерз. Но это не причина умирать. Поэтому во дворце решают пока не сообщать о случившемся. Сидят, не зная, как поступить. В тот же день прибывает остальная часть заказанного белья и приносят сундуки для упаковки рукописей. Все это происходит 17 ноября 1757 года.

Такое событие, как смерть архиепископа, уникально и больше никогда не повторится. Каждая ситуация и все, из чего она складывается, происходит лишь однажды. Отдельные элементы соединяются для одного-единственного представления, подобно тому как актеры, специально приглашенные на спектакль, играют свои роли, пускай всего один жест, проход по сцене или короткий, поспешный диалог, который, будучи вырван из контекста, кажется совершенно абсурдным.

И все же из этого образуется последовательность событий, которой мы, за неимением другого, вынуждены доверять. Впрочем, если приглядеться внимательнее, так, как это сейчас видит Ента, можно увидеть все зубчатые колеса, шестеренки, болтики и модули, а также мелкие механизмы, которые соединяют изолированные, единичные и неповторимые происшествия. Собственно, они и служат для мира клеем, переносят то или иное слово в примыкающие события, повторяют какой-то жест или гримасу, ритмично, многократно, в различных контекстах, раз за разом сталкивают друг с другом одни и те же предметы или одних и тех же людей, создают фантомные последовательности связок тех вещей, что по природе своей друг другу чужды.

Это отлично видно с того места, где сейчас находится Ента; видно, как все беспрестанно мерцает и меняется, как красиво пульсирует. Ничто невозможно уловить целиком, потому что оно мимолетно, тут же распадается на отдельные элементы и сразу образует совершенно новый, столь же непрочный узор, хотя предыдущий на миг предстал логичным, совершенным или поразительным. Когда пытаешься проследить за человеческой фигуркой, она меняется, так что трудно даже на мгновение быть уверенным, что это один и тот же человек. Вот, к примеру: минуту назад это была замурзанная малышка, хрупкая, как облатка, а теперь… теперь из дома выходит высокая статная женщина и решительными движениями выплескивает из таза грязную воду. Вода нарушает снежную белизну и оставляет на ней желтоватые пятна.

Только Ента неизменна, только Ента повторяется и постоянно возвращается в одно и то же место. Ей можно доверять.

Перед Ханукой и Рождеством распространяется известие о смерти архиепископа Дембовского, и эта новость одних огорчает, а других радует. Новость неожиданная, как будто кто-то терпеливо режет ножом тканый коврик. Столько усилий зря! И тут же распространяется другое известие, которое достигает Королёвки вместе с метелью: как только умер защитник правоверных, раввины вновь подняли головы – и начались преследования их противников. Те, чьи Талмуды недавно горели, теперь жгут книги недавних поджигателей. А Яков Франк оказывается в самой главной тюрьме, за толстыми стенами. В Королёвке все мрачно переглядываются. Уже вечером первого дня после получения этой вести они собираются в сарае у Израиля и с трудом удерживаются от того, чтобы не начать шептаться. Вскоре голоса становятся громче.

– Это борьба великих сил…

– Та же история, что и с Шабтаем. Его тоже посадили в тюрьму…

– Все правильно. Тюремное заключение – часть плана…

– Так должно было случиться, теперь-то все и начнется…

– Это последние дни…

– Все кончено.

Снег засыпал дороги и прикрыл все вокруг, даже кладбище и мацевы исчезли в непроглядной белизне. Куда ни глянь – лишь снег да снег. И происходит чудо: по этому снежному морю до деревни удается добраться торговцу из Каменца; у него уже недостает сил даже распрячь лошадей, мужчина только щурит ослепленные белизной глаза с заиндевевшими ресницами. Говорит:

– Нет, Яков ни в какой не в тюрьме, потому что ему удалось бежать из Рогатина прямо в Черновцы, а это ведь уже Турция. Он с женой и детьми в Джурджу и даже, говорят, снова занимается делами.

Кто-то отзывается упавшим голосом:

– Он покинул нас.

Похоже, так оно и есть. Яков покинул Польшу, край снежный и, несмотря на эту снежную белизну, темный, мрачный. Нет ему здесь места.

Сначала они реагируют на эту новость недоверчиво, но тут же возникает злость – нет, не на сбежавшего Якова, скорее на самих себя, ведь ясно было, что так случится. Хуже всего сознание, что уже ничего не изменить. Лошадь стоит перед домом Израиля, от конского навоза идет пар, помет пачкает чистый, как простыня, снег: печальное свидетельство бренности всего земного; еще мгновение – и он превратится в замерзший сгусток материи.

– Бог освободил нас от него и от искушения, которое воплощает собой этот человек, – говорит Собла, входя в дом, и тут же принимается плакать.

Она плачет весь вечер. В сущности, неизвестно, почему она плачет, ведь Яков ей не нравился и его шумная свита, эти напыщенные девы и изворотливый Нахман – тоже. Она не верила ни одному их слову. Боялась их учений.

Израиль одергивает жену. И когда они лежат под пуховым одеялом, вдыхая влажный запах перьев нескольких поколений гусей, неловко пытается обнять.

– Я чувствую себя так, будто это я в тюрьме… вся жизнь – тюрьма, – всхлипывает Собла.

Она судорожно вздыхает, но больше не может выдавить из себя ни слова. А Израиль молчит.

Затем подтверждается весть еще более удивительная – будто Яков обратился в мусульманскую веру там, в этой Турции; теперь Израиль аж приседает от изумления. Однако мать напоминает ему, что то же самое случилось с Первым, с Шабтаем. Разве он не надел чалму? Разве не была это часть плана спасения? Теперь они спорят все вечера напролет. Одни считают этот поступок трусливым и позорным. Другие – какой-то хитроумной уловкой. Никто не верит, что Яков действительно стал последователем Аллаха.

Даже самое странное и чудовищное, если это часть плана, внезапно видится обычным и естественным. Это понимает Израиль, который сейчас торгует деревом с христианами. Он скупает у помещика тесаные стволы, прямо в лесу, и продает. За пожертвования для Енты он уже купил большую телегу и двух крепких лошадей, это серьезные вложения. Иногда в ожидании погрузки он присаживается рядом с лесорубами, и они вместе курят трубку. Особенно охотно Израиль беседует с хозяйским управляющим, который, в отличие от лесорубов, имеет некоторые представления о таинствах веры. Как раз после разговора с этим управляющим Израиль осознает, что смерть Иисуса, христианского Мессии, также была частью Божьего плана. Иисус должен был быть распят, иначе дело спасения вообще не началось бы. Это странно, но какая-то головоломная логика тут есть. Израиль долго размышляет – его удивило это сходство с Шабтаем Цви, которому пришлось позволить посадить себя в тюрьму, надеть чалму и быть изгнанным. Мессия должен пасть как можно ниже, иначе он не Мессия. Израиль возвращается с тяжелой телегой и легким сердцем.

Нашествие паломников на дом Соблы и Израиля полностью прекращается. И из-за морозов, и из-за всего происходящего. Люди стали бояться публичных чудес; лучше пускай они происходят где-нибудь в укромном месте. Но Песеле и Фрейна приходят к Енте не реже, чем раньше, хотя Песеле готовится к свадьбе. Только что состоялась помолвка: мальчику, как и ей, тринадцать лет. Она видела его дважды, и он показался ей симпатичным, хоть и ребячливым. Сейчас они с сестрой вышивают скатерти, потому что через несколько лет Фрейна, вероятно, тоже выйдет замуж. Пока было тепло, Песеле иногда приходила с шитьем к бабушке – так она называет Енту – и, усевшись рядышком, работала. Рассказывала ей разные истории, делилась планами. Что, например, хотела бы жить в большом городе и быть богатой дамой. Иметь свой экипаж, и платья с кружевами, и маленькую шелковую сумочку, в которой лежал бы надушенный носовой платочек: что еще можно носить в такой сумочке? Сейчас слишком холодно. Пальцы так мерзнут, что иголку не удержишь. Капли росы на теле Енты быстро превращаются в красивые снежные кристаллы. Это обнаружила Песеле. Она брала их на палец и подносила к окну, к солнцу, тогда они таяли. Мгновение наблюдала чудо. Целые дворцы из кристаллов белее снега, полные стекла, канделябров, узорных бокалов.

– Где ты это видишь? В снежинке? – удивляется Фрейна. Но однажды сама осторожно берет на кончик пальца такую снежинку и смотрит на нее против солнца. Она чудесная, на удивление крупная, словно монетка, маленький грошик. Кристаллическая красота моментально исчезает, потому что это красота не от мира сего и человеческое тепло ее убивает. Этот миг позволяет заглянуть в высший мир и убедиться в его существовании.

Как это возможно, что мороз на Енту не действует? Израиль несколько раз проверял, особенно по утрам, когда во дворе деревья трещат от холода. Но Ента разве что делается прохладной. На ее ресницах и бровях оседает иней. Иногда приходит Собла, закутывается в тулуп, дремлет.

– Мы не можем тебя похоронить, бабушка, – говорит Енте Песеле. – Но и держать тебя здесь тоже не можем. Тателе говорит, что времена настали очень неспокойные, никто не знает, что будет завтра.

– И будет ли вообще это завтра, – добавляет сестра.

– Приближается конец света. Нам страшно, – отзывается расстроенная Собла. Ей кажется, что бабушкины веки вздрагивают: да, Ента наверняка их слышит. – Что нам делать? Это ведь один из тех безнадежных случаев, когда ты вроде можешь помочь? Помоги же нам. – Собла задерживает дыхание, чтобы не пропустить знак, даже самый незаметный. Но никакого знака нет.

Собла боится. Лучше, чтобы в бабушкином сарае не появлялся прóклятый и отуреченный Яков. Он принесет несчастье. Узнав, что его посадили в тюрьму, Собла все же почувствовала удовлетворение: так тебе и надо, Яков, ты слишком многого хотел. Всегда забирался на самую высокую ветку, всегда хотел быть лучше других. А теперь закончишь свои дни в темнице. Но узнав, что он в безопасности в Джурджу, ощутила облегчение. Раньше столь многое казалось возможным, теперь снова воцарились холод и тьма. В октябре свет отступил за сарай и больше не заглядывает во двор, холод выскользнул из-под камней, где хоронился летом.

Перед сном Собле вспоминаются рассказы о пещере – как Яков, тогда еще юный Янкеле, любил это место. И как он там заблудился в детстве.

Она была тогда маленькой, хорошо знала Якова и всегда его боялась, потому что он не умел держать себя в руках. Дети играли в войну: одни – турки, другие – москали. И однажды Яков, будучи то ли москалем, то ли турком – Собла точно не помнит, – начал драться с таким остервенением и такой яростью, что не мог остановиться и чуть не убил одного мальчика деревянным мечом. Собла до сих пор помнит, как отец тогда избил его до крови.

И теперь под ее веками возникает вход в пещеру – внутри Собла никогда не бывала. Это место ее ужасает, вокруг творится что-то странное, деревья зеленее и тишина такая жуткая, а вся земля под березками заросла черемшой. Эту черемшу там собирают и дают людям во время болезни. Всегда помогает. Никто не знает, насколько велика эта пещера. Говорят, что она простирается на многие мили под землей и имеет форму огромной буквы алеф; говорят, что там целый город. В нем живут гномы и безножки – балакабены, хранители сокровищ…

Внезапно Собла встает, одеяло падает с ее плеч на землю. Она произносит только одно слово:

– Пещера!

В прошлом году известие о землетрясении в Лиссабоне достигло Львова. Новости распространяются медленно. Те, о которых Ашер прочитал в брошюре, иллюстрированной гравюрами, чудовищны. Ашер изучает их снова и снова, раз десять или даже больше, он потрясен и не может перестать смотреть. Перед глазами у него сцены словно из Страшного суда. Собственно, он ни о чем другом и думать теперь не может.

Рассказывают о горах трупов, и Ашер пытается представить себе, что такое – сто тысяч; это больше, чем население Львова, пришлось бы прибавить еще окрестные деревни и местечки, собрать всех, христиан и евреев, русинов и армян, детей, женщин и мужчин, стариков, животных, невинных коров, собак из собачьих будок. Сколько это – сто тысяч?

Но потом, немного успокоившись, думает, что в этом нет ничего особенного. Никто, видимо, не считал жертв Хмельницкого – целые деревни, города, отрубленные головы шляхты возле усадеб, еврейки с распоротыми животами. Где-то он слышал, что рядом вместе повесили польского шляхтича, еврея и пса. И все же Ашер никогда еще не видел подобных гравюр – чтобы художник скрупулезно выгравировал на металлических пластинах сцены, не поддающиеся человеческому разумению. Постепенно в его голове возникает картина: Ашер видит океан, штурмующий город. Это выглядит так, словно разразилась война стихий: земля защищается огнем от воды, но стихия воды – самая мощная, где пройдут волны, там не остается ничего живого, все будет разрушено и смыто. Корабли напоминают утиные перышки в пруду, люди в этом Армагеддоне почти незаметны, происходящее – за гранью человеческого воображения. За одним исключением: на переднем плане в лодке стоит мужчина, вероятно из знати, потому что на нем красивая одежда, и поднимает к небу сложенные в молитве руки.

Ашер с мстительным удовлетворением отмечает этот жест отчаяния и то, что небо на картине, в сущности, отсутствует. Оно сведено к тонкой полоске над полем битвы. Конечно, а как же иначе?

Рубин уже четыре года живет во Львове, он практикующий врач, лечит глаза. Вместе с одним шлифовальщиком линз подбирает стекла для тех, кто плохо видит. Ашер немного обучался этому в Италии, а теперь самостоятельно совершенствует свои познания. Наибольшее впечатление произвела на него одна книга, которую он оттуда привез, и один фрагмент, словно бы фундамент его исследований, девиз: «И я увидел, что свет, стремящийся к одному концу Изображения, подвергался Преломлению большему, чем тот, который был направлен к другому концу. И таким образом, можно утверждать, что истинная причина длины этого Изображения не может быть иной, чем то, что Свет состоит из лучей различной преломляемости, которые в соответствии с их степенями преломления падают на различные части стены…»

Отец Ашера был каббалистом, погруженным главным образом в изучение света, хотя, помимо этого, являлся арендатором двух деревень на землях Радзивилла в Литве. Арендой занималась мать Ашера, державшая все хозяйство в своих крепких руках. Деревня, в которой они поселились и где у них была корчма, стояла на реке Неман. Помимо нескольких дворов, тут имелись водяная мельница и маленький порт с грузовым складом для кораблей, которые шли в прусский Кёнигсберг. Дело было довольно выгодным, и, поскольку мать обладала соответствующими способностями и оказалась человеком весьма ответственным, родители отлично заработали на хазаке[124], более выгодной, чем любая аренда.

Ris 305. 1755_Lisbon_earthquake

Отец Ашера считался богачом по сравнению с окружавшими его бедными евреями и благодаря этому (а также помощи общины) смог в свое время отправить своего одаренного сына учиться за границу, но жил скромно, поскольку не любил ничего нового, избегал роскоши. Он бы предпочел, чтобы ничто никогда не менялось. Ашер помнит, как у него лопалась кожа, стоило ему приняться за какие-нибудь хозяйственные дела. Кожа трескалась, и там, куда попадала грязь, образовывалась гноящаяся ранка. Мать мазала эти места гусиным салом, так что потом нельзя было прикасаться к книгам. С братом у отца Ашера отношения были как у Иакова с Исавом, так что в конце концов дядя уехал куда-то на Подолье, где Ашер позже, когда его подтолкнули к тому обстоятельства, отыскал родственника и остался у него жить.

В этих краях обитали и поляки, и русины; корчма, которую держала мать Ашера, всем была по душе. Мать Ашера отличалась гостеприимством, и если какой-нибудь еврей появлялся на пороге, богатый или бедный, встречала его рюмкой водки. Стол всегда был накрыт, еды хватало.

В материну корчму ходил какой-то поп из близлежащей церквушки, был это человек ленивый, с трудом умевший читать и первостатейный пьяница. Он едва не погубил отца Ашера, еще немного – и жизнь семьи покатилась бы по совсем иной колее.

Этот поп целыми днями просиживал в корчме, ничего не делая и при этом стараясь надуть кого только можно. Все велел записывать на свой счет, но никогда не платил. В конце концов дед Ашера решил, что поп уже перешел границы дозволенного, и перестал наливать ему водку. Тот оскорбился и решил отомстить.

Отец Ашера часто нелегально покупал волчьи шкуры у браконьеров. Среди них бывали и крестьяне, и мелкая шляхта, и какие-то бродяги – все, у кого хватало смелости. Охота на лесного зверя была привилегией знати. Как-то ночью в дом Ашера постучался охотник, у которого отец иногда брал шкуры. Вот и теперь он тоже сказал, что у него есть крупный экземпляр, и поставил мешок на землю. Дедушка хотел осмотреть мертвого волка и оценить качество шкуры, но было темно и поздно, а браконьер спешил, поэтому он только заплатил и вернулся в постель.

Вскоре раздался громкий стук в дверь, ворвалась стража. Ее внимание тут же привлек этот мешок. Отец Ашера думал, что его собираются оштрафовать за покупку добычи у браконьеров. Но каков же был его ужас, когда выяснилось, что в мешке лежит человеческое тело!

Отца Ашера немедленно заковали в наручники и бросили в тюрьму. Предстоял судебный процесс, поскольку поп сказал, будто отец Ашера убил этого человека собственными руками для того, чтобы выпустить из него кровь и использовать для мацы, в чем часто обвиняли евреев. Все были в отчаянии, но отец Ашера, этот почитатель искр света в глубочайшей тьме, не признал себя виновным даже под пытками и умолял допросить охотника. Тот сперва все отрицал, но, когда его начали пытать, признался, что нашел утопленника в воде и отнес к попу, чтобы беднягу похоронили. Поп, однако, уговорил его подбросить тело еврею, что охотник и сделал. Его приговорили к ударам плетью. Отца Ашера отпустили, а попу ничего не сделали.

Ашер это усвоил: люди испытывают огромную потребность чувствовать свое превосходство над другими. Кем бы они ни были, должен быть кто-то их хуже. Кто хуже, кто лучше – зависит от многих случайных черт. Те, у кого светлые глаза, презирают людей с темными. А темноглазые высокомерно смотрят на светлоглазых. Те, кто живет рядом с лесом, чувствуют свое превосходство над теми, кто живет на берегу пруда, и наоборот. Крестьяне смотрят свысока на евреев, а евреи – на крестьян. Горожане чувствуют себя лучше деревенских, а жители деревень относятся к тем, кто живет в городе, как к неполноценным.

Разве не это – связующее звено человеческого мира? Не для того ли нам нужны другие люди, чтобы радоваться, что мы лучше их? Удивительно, но даже те, кто – казалось бы – пал ниже всех, испытывают извращенное удовлетворение от того, что хуже них уж точно никого нет: тут они на высоте.

«Откуда это взялось? – размышляет Ашер. – Нельзя ли поправить человека?» Будь тот механизмом, как теперь некоторые выражаются, достаточно было бы немного сдвинуть рычажок или подкрутить винтик – и люди начали бы получать огромное удовольствие, обращаясь друг с другом на равных.

В его доме родился ребенок, Самуил. Ашер думает о нем: мой сын.

Они живут, не заключая брака. Ашер делает вид, что Гитля – его прислуга: она все равно почти не выходит из дому, а если и выходит, то только на рынок. Ашер живет и принимает на улице Русской, в христианском районе, но в окошко видна синагога Турей Захав. В субботу днем, когда заканчивается Шаббат и читают «Шмоне эсре»[125], то есть восемнадцать славословий, до Ашера доносятся пылко произносимые слова.

Тогда он закрывает окно. Он почти не понимает этот язык. Ашер говорит по-польски и по-итальянски, еще – неплохо – по-немецки. Собирается выучить французский. Когда к нему приходят пациенты-евреи, он, конечно же, разговаривает с ними на идише. Он также пользуется латинскими терминами.

В последнее время Ашер наблюдает настоящую эпидемию катаракты: она есть у каждого третьего пациента. Люди не заботятся о своих глазах, смотрят на свет, и он затуманивает их глазное яблоко, обваривает, словно яичный белок. Поэтому Ашер привез из Германии специальные очки с затемненными стеклами и теперь сам их носит, отчего сделался похож на слепца.

Гитля, польская принцесса, хлопочет на кухне. Ашер предпочел бы, чтобы пациенты принимали ее за родственницу, а не за прислугу, потому что эта роль ей не по душе – она дуется и хлопает дверью. Ашер еще ни разу не прикоснулся к Гитле, хотя та родила несколько месяцев назад. Время от времени она плачет в комнате, в которой Рубин ее поселил, и редко выходит на улицу, хотя солнце, словно яркая папиросная бумага, уже повытаскивало из уголков всю сырую тьму и замшелые зимние печали.

Когда у Гитли хорошее настроение (редко), она заглядывает читающему Ашеру через плечо. Тогда он чувствует исходящий от нее характерный запах молока, который его парализует. Он надеется, что когда-нибудь Гитля станет с ним поласковее. Ашеру было хорошо одному, а теперь в его доме обосновались два посторонних существа: одно – непредсказуемое, другое – совершенно неведомое. Сейчас оба сидят на подлокотнике кресла: одно читает, грызя редиску, другое сосет большую белую грудь.

Ашер видит, что женщина страдает меланхолией. А может, это переменчивое настроение – последствие беременности и родов? В хорошем расположении духа Гитля берет его книги и газеты и целыми днями их изучает. Она хорошо читает по-немецки, хуже по-польски, латыни не знает совсем. Немного владеет древнееврейским, Ашер не понял, в какой степени, даже не спрашивает. Они вообще мало разговаривают. Сначала Ашер предполагал, что подержит ее здесь до родов, а когда она родит, куда-нибудь пристроит. Но теперь уже не уверен в этом. Идти ей некуда, Гитля уверяет, что она сирота, что отец и мать погибли во время казачьего погрома, но они все равно не были ее настоящими родителями. На самом деле она внебрачная дочь польского короля.

– А ребенок? Чей он? – отважился наконец спросить Ашер.

Гитля пожала плечами, и Ашер почувствовал облегчение; лжи она предпочитает тишину.

Непросто будет пристроить куда-нибудь девушку с младенцем. Надо разузнать в общине, где есть приюты для таких женщин, подумал он тогда.

Но теперь все иначе. Больше Ашер о приюте не помышляет. Гитля стала ему помогать и занялась кухней. В конце концов она начинает даже выходить – поглубже натягивает чепец и быстрым шагом пробегает по улице, словно боится, что кто-нибудь может ее узнать. Несется на рынок, покупает овощи и яйца, много яиц, потому что любит яичные желтки, растертые с медом. Ашеру Гитля готовит вкусные, привычные блюда, такие, какие он помнит по детству, – вкусный кугель[126], чолнт[127] с грибами вместо говядины: мяса Гитля не ест. Говорит, что евреи поступают с животными так же, как казаки с евреями.

Но Львов – город небольшой, и скоро секрет раскроется. Еврейский квартал можно пройти за десять минут: свернуть с Рыночной площади на улицу Русскую, дальше по Еврейской, затем поспешно миновать невообразимо шумную Новую Еврейскую, где дома стоят тесно, впритык, со множеством пристроек и лестниц, крохотных двориков, в которых располагаются мастерские, прачечные и лавочки. Здесь люди хорошо знают друг друга, и ничто не ускользнет от их внимания.

Милосердный государь мой, Ваше Преосвященство, соблаговолите выслушать верную рабу Вашу, полагающую себя не только верной дочерью нашей Пресвятой Церкви, но и Вашим другом, в лице которого Вы всегда можете обрести поддержку, даже в такие ужасные моменты, как этот.

Смерть епископа всех нас настолько потрясла, что первые несколько дней в Чарнокозинцах стояла тишина. Да я и сама не сразу узнала, что он умер, поскольку это почему-то держали в большом секрете. Говорят, апоплексический удар.

Похороны должны состояться лишь 29 января – Вы наверняка уже получили об этом известие, и у Вас еще есть время подготовиться к дороге. Знайте, Ваше Преосвященство, что после смерти епископа Дембовского наши дела приняли совершенно иной оборот. Почти сразу же развернули активную деятельность раввины и королевские советники, которым те платили, и вскоре выяснилось, что наших биньяминов нигде не поддерживают; когда епископа не стало, дело словно бы положили под сукно, утратили к нему интерес. Куда бы я ни обратилась и что бы ни сказала по этому поводу, сразу ударяюсь головой о какую-то стену безразличия. К тому же страшные морозы удерживают людей по домам, никто носа не кажет. Все у нас в Речи Посполитой зависит от погоды. Может, потому и похороны откладывают, чтобы снег примялся и дороги стали проезжими. Теперь-то даже могилу не выкопаешь.

Меня, Ваше Преосвященство, беспокоит, что наши усилия были напрасны. Насилие, которому ранее подверглись талмудисты, теперь обернулось против шабтайвинников. Еврейские общины реквизируют их хибары – это в лучшем случае, потому что многие сгорели вместе со всем своим имуществом. Несчастные обращаются ко мне за помощью, но что я одна, без епископа, могу для них сделать? Даю им одежду и немного денег, чтобы хватило на телеги и переправу через Днестр. Потому что они бросают все и толпами бегут на юг, в Валахию, туда, где находится их предводитель. Иногда я им завидую – сама бы ушла отсюда за теплом и солнцем. Во всяком случае, недавно я видела такое селение шабтайвинников, полностью опустевшее, до последней избушки, и меня пробрала дрожь.

И я как-то утратила желание что-либо делать. Немного недомогала – видимо, простудившись во время поездки из Рогатина в Каменец, и никак не могла потом согреться, даже превосходной водкой, которую делает мой супруг. Говорят, епископ Дембовский был поражен еврейским проклятием и поэтому умер. Мне рассказывал один корчмарь, что над головой епископа столкнулись заклятия. Одно защищающее, другое разрушающее. Одно – его любимых шабтайвинников, другое – раввинов-талмудистов. Так здесь люди болтают, хотя я ни в какие заклятия не верю, будь они еврейскими или нет. Но это вселило в меня тревогу: над нашими головами происходят какие-то космические битвы, какие-то силы там носятся, бушуют, клубятся, словно тучи, а мы так ошеломлены, слабы, забывчивы.

Говорят, преемником покойного епископа будет епископ Лубенский, которого я хорошо знаю и который, надеюсь, поддержит наше дело.

Я продолжаю питать надежду, Ваше Преосвященство и мой Возлюбленный Друг, что мы увидим Вас на похоронах, к которым здесь все уже готовятся, будто к свадьбе. Я сама видела стада скота, закупленные в Валахии и перегоняемые через Днестр в Каменец на поминки…

Тело архиепископа Дембовского, уже обмытое, перенесли с кровати, беспорядок на которой служил слишком очевидным свидетельством внезапности его смерти, в специальную комнату без окон, где мороз милостиво позволял дождаться похорон. Затем поместили в парадный зал, на ложе с балдахином, и туда укладывали букеты из последних цветов, которые еще сохранились в садах, а также из еловых и можжевеловых веток. Теперь рядом с епископом постоянно молятся монахини.

Прежде всего целая армия переписчиков занялась написанием извещений о смерти, организовали специальный секретариат: столы, расставленные как в монастырском скриптории, фляги с чернилами и сонный семинарист со спутанными волосами, единственной обязанностью которого было точить перья.

Эта суматоха всем на пользу, никто больше не думает о скрюченном теле епископа и его открытых испуганных глазах, совершенно красных – видимо, умирание потребовало такого усилия, что сосуды полопались. Ведутся лихорадочные споры: успеют ли подготовить достойные похороны, ведь приближается Рождество, а сразу следом за ним – карнавал. В это время все едят и пьют, ходят в гости к соседям, гуляют, так что и это приходится учитывать при назначении даты похорон. Неподходящий момент выбрал для смерти епископ – перед Рождеством.

Заказывают стихи в честь умершего. Начинают писать речи, нанимают монахинь для вышивания траурных хоругвей и риз. Два лучших львовских художника пишут портреты епископа в гробу. А живые задаются вопросом: может, лучше облачиться в меха, ведь сейчас зима, или: годится ли для этого времени года имеющаяся обувь. А также: не заказать ли супруге новую шубу с лисьим воротником; уместны были бы также турецкие пояса, ну и меховые шапки, украшенные перьями и драгоценностями. На похороны принято приходить одетым по-восточному богато, в сарматском стиле – так диктует традиция.

Ris 298 (3)

К Пикульскому это не относится – он будет одет как ксендз, в сутану и отороченное мехом черное шерстяное пальто до пят. Однако пока что через его руки проходят сметы, а в них суммы, которые ему и не снились. Фиолетовая ткань, чтобы затянуть стены костела, – еще спорят, сколько сотен локтей требуется, потому что никто не в состоянии точно измерить поверхность стен собора, а также факелы и свечной воск – на это уйдет почти половина общей суммы! Организацией приезда гостей, размещением их занимается целая группа людей, а другая, столь же многочисленная, – самими поминками. У евреев уже взяты ссуды на сооружение катафалка в соборе и на свечи.

Похороны епископа Дембовского станут неожиданной, досрочной кульминацией карнавала. Это должно быть поистине pompa funebris с речами, хоругвями, залпами орудий и хорами.

Возникает проблема: когда открывают завещание, выясняется, что епископ хотел похороны скромные и тихие. Завещание вызывает недоумение: как же так? Но епископ Солтык прав, утверждая, что ни один польский епископ не имеет права умереть незаметно. Хорошо, что наступили морозы и можно будет подождать с погребением, пока все смогут узнать о случившемся и собраться в дорогу.

Сразу после Рождества тело архиепископа на санях торжественно перевезли в Каменец. По пути ставили алтари и совершали службы, хотя мороз был чудовищный и клубы пара поднимались в небо из уст верующих, словно молитвы. Крестьяне благоговейно следили за этим шествием, преклоняя колени в сугробах, – православные также, они размашисто и многократно крестились. Кое-кто подумал, будто это военный поход, а не похоронная процессия.

В день похорон процессия, состоящая из представителей всех трех католических обрядов – латинского, униатского и армянского, а также шляхты и государственных сановников, ремесленных цехов, военных и простого люда, под звуки выстрелов и залпов направилась к собору. В разных частях города звучали прощальные речи, а завершающую произнес провинциал иезуитов. Торжества продолжались до одиннадцати часов вечера. На следующий день прошли мессы, и лишь в семь часов вечера тело упокоилось в могиле. По всему городу горели факелы.

Хорошо, что ударил мороз – и почерневшее тело епископа Дембовского превратилось в замороженный кусок мяса.

Однажды вечером, когда Ашер стоит, прислонившись к дверному косяку, и смотрит, как женщины купают маленького Самуила, слышится стук в дверь. Он неохотно открывает и видит молодого человека, расхристанного, в крови, бормочущего отчасти по-польски, отчасти на идише, умоляющего пойти с ним, чтобы спасти какого-то раввина.

– Элишу? Какого Элишу? – спрашивает Ашер, но уже закатывает рукава и снимает с вешалки пальто. Он берет свой докторский чемоданчик, который, как и полагается, тщательно собран и всегда стоит у порога.

– Элишу Шора из Рогатина, на него напали, избили, поломали, Иисусе Христе, – бормочет мужчина.

– Кто ты? – спрашивает потрясенный этим «Иисусе Христе» Ашер, когда они спускаются по лестнице.

– Я Грицко, Хаим, неважно, вы только, милостивый пан, не пугайтесь, столько крови, столько крови… Мы во Львов по делам приехали…

Он ведет Ашера за угол, в переулок, а затем на темный двор, они спускаются по ступеням в низкую комнату, освещенную масляной лампой. На кровати лежит старик Шор – Ашер узнает его по высокому лбу с залысинами, хотя лицо залито кровью, рядом старший из сыновей, Соломон, Шломо, а за ним Исаак и еще какие-то люди, которых он не знает. Все в крови, в синяках. Шломо держится за ухо, между пальцами просачиваются струйки крови и застывают темными полосками. Ашер хочет спросить, что случилось, но изо рта старика вырывается хрип, и доктор бросается к нему, чтобы осторожно приподнять, иначе без сознания он может захлебнуться собственной кровью.

– Посветите мне, – говорит он спокойным, решительным голосом, и сыновья поспешно зажигают свечи. – И дайте воды, теплой.

Осторожно сняв с Элиши рубашку, Ашер видит на груди раввина ремешок с мешочками, в них – амулеты; хочет их снять, но ему не позволяют, поэтому он только отодвигает их в сторону, на плечо раненого, чтобы обнажить сломанную ключицу и большой синяк на груди, приобретший фиолетовый цвет. У Шора выбиты зубы и сломан нос, из рассеченной брови льется кровь.

– Жить будет, – говорит Ашер – возможно, слишком поспешно, но ему хочется их успокоить.

Тогда они начинают шепотом петь, именно так, шепотом, но Ашер не понимает слов, только догадывается, что это на сефардском языке – какая-то молитва.

Ашер отводит раненых к себе домой, там у него бинты и медицинские инструменты. Соломону нужно перевязать ухо. В полуоткрытую дверь заглядывает Гитля. Молодой Шор скользит взглядом по ее лицу, но не узнает, она немного поправилась. Впрочем, как ему может прийти в голову, что женщина врача – стражница, та самая, которая не так давно была с Яковом.

Перевязанные раненые уходят, а Гитля, размашисто нарезая лук, напевает себе под нос сефардскую молитву. Все громче.

– Гитля! – говорит Ашер. – Прекрати это бормотание.

– В городе говорят, что епископ превратился в призрака и теперь ходит вокруг своего дворца и исповедуется. Это защитная молитва. Древняя, поэтому действенная.

– Что ж, каждый из нас станет после смерти призраком. Прекрати, малыш пугается.

– Что ты за еврей, если не веришь в призраков? – Гитля улыбается и вытирает луковые слезы фартуком.

– Ты тоже не веришь.

– Евреи радуются! Это великое чудо, большее, чем те, что происходили в былые времена. Про епископа говорили, что это Аман, а теперь, когда он умер, можно бить еретиков. Старый Рапапорт издал указ, ты слышал? Что убийство еретика – мицва[129]. Ты слышал?

Ашер ничего не говорит. Паклей промокает кровь, протирает тряпочкой инструменты и укладывает в сумку, потому что должен немедленно идти делать кровопускание некоему Дейму, главному почтмейстеру, – тот страдает от апоплексии. Заходит еще в кладовку, где держит в банках пиявок. Выбирает самых маленьких, самых голодных: Дейм – мужчина некрупный, так что лишней крови в нем не так много.

– Закрой за мной дверь, – говорит он Гитле. – На оба засова.

Снова октябрь, и снова ощущается тот же запах подсыхающих листьев и сырости. В темноте Ашер Рубин видит группы людей с зажженными факелами. Они с криками выходят за городские стены, где живут бедняки-вероотступники. Слышны возгласы. Где-то на предместьях виднеется слабое зарево – небось горит одна из тех убогих хибар, где люди живут вместе с животными. Как недавно горел Талмуд, так теперь огонь глотает Зоар и другие запретные для богобоязненных евреев книги. Ашер видит телегу, полную еврейской молодежи, возбужденной сжиганием еретических книг: они едут за город, вероятно в сторону Глинян и Буска, где больше всего вероотступников. Его кто-то толкает, какие-то люди кричат, бегают, подняв над головой дубинки. Ашер крепче сжимает банку с пиявками и быстрым шагом направляется к больному. На месте выясняется, что почтмейстер только что умер, поэтому пиявки останутся голодными.

Не то чтобы я не ценила Ваши усилия, милостивый государь и благодетель, напротив, грандиозность Вашего труда произвела на меня огромное впечатление. Но у меня такое чувство, что Вы советуетесь с мертвецами. Потому что вот так цитировать и компилировать книги – все равно что копаться в склепах. А факты быстро утрачивают значимость и устаревают. Можно ли описать нашу жизнь вне фактов, опираясь лишь на то, что мы видим и чувствуем, на детали, ощущения?

Я стараюсь смотреть на мир собственными глазами и свой язык иметь, а не пользоваться чужим.

Его Преосвященство епископ Залуский беспокоился, что как издатель потерпит из-за меня убытки, и изливал свою горечь в письмах, а тут оказалось, что весь тираж распродан и, как я узнала, готовится второй. Мне немного жаль, потому что теперь он настаивает на том, чтобы я сама торговала собственными стихами, которые он опубликовал. Епископ прислал мне сотню экземпляров и, поскольку пиаристы из типографии досаждают по поводу денег, велит мне их продавать. Я ответила, что свои стихи писала не ради денег, а для забавы и ради человеческих размышлений. Зарабатывать на них я не хочу и не умею. Это что же – я, подобно какому-нибудь торговцу, должна положить собственные стихи на тележку и раздавать за гроши на ярмарках? Или навязывать какой-нибудь знати и ждать от них милости? Тогда уж лучше вином торговать, чем стихами.

Получили ли Вы мою посылку, которую я передала через тех, кто ехал во Львов? Там были войлочные тапочки, которые мы вышивали осенью, я – малую часть, потому что глаза уже плохо видят, больше дочка и внучки, и сушеные сласти из нашего сада – сливы, груши, которые я особенно люблю, и бочонок розового вина собственного изготовления; будьте осторожны, ксендз, оно крепкое. А главное – там был красивый казимировый шарф для холодных дней в Вашем фирлеювском уединении. Я также позволила себе присовокупить небольшой томик, Вам еще незнакомый, но если положить на весы Ваши «Новые Афины» и мое рукоделье, то, разумеется, это вещи несравнимые. Так уж оно бывает, что двум людям одно и то же кажется разным. Одно думает покинутый, и другое – покидающий. Одно – тот, кто владеет, и другое – тот, кем владеют. Тот, кто сыт, – и тот, кто голоден. Богатая дочь шляхтича мечтает о парижском мопсике, а бедная крестьянская дочь – о гусе на мясо и перья. Поэтому я пишу так:

Ваше же видение – совершенно иное. Вы жаждете знаний, словно океана, из которого каждый может черпать. И полагаете, что образованный человек, прочитав все, не выходя из дома, познает мир. И что человеческое знание подобно книге, точно так же имеет первую и последнюю страницу, а также свои пределы, так что его можно резюмировать, и тогда оно станет доступным каждому. Такую похвальную цель Вы себе ставите, и за это я, Ваша читательница, Вам благодарна. Но у меня своя правда.

Эх, скажете Вы – неточно, болтовня. И, наверное, будете правы, и, любезный мой государь, возможно, все это искусство сочинительства есть совершенство неточных форм…

Ксендз сидит в странной позе, поскольку на коленях у него только что заснула Саба, сестра Фирлейки. Приходится держать ноги неподвижно, уперевшись обеими ступнями в перекладину под столом, чтобы собака не соскользнула на пол. Приходится тянуться к чернильнице через весь стол, и ксендзу это удается. Хуже обстоит дело с перьями на полке за его спиной – он изворачивается и пытается дотянуться до коробки. Перья падают на пол, и ксендз разочарованно вздыхает. Похоже, придется подождать, пока Саба проснется. Но бездействие противно природе ксендза, поэтому он начинает писать затупившимся пером, выходит не так уж плохо. Ничего страшного.

Простите, что сегодня беседую с Вами столь коротко, но, кажется, меня одолела лихорадка, а спящая собака не позволяет заменить перо. Щенков моей Сабы я раздал, и теперь в доме пусто и печально.

Я нашел кое-что для Вас, милостивая госпожа, и переписываю, надеясь занять Вас чем-то более интересным, нежели хозяйственные труды et cetera[132].

Как может сидящий в комнате видеть, что происходит снаружи?

Тот, кто хотел бы видеть все происходящее во дворе, не глядя собственным оком, но почивая, пускай устроит темную комнату, тщательно закрыв окна, чтобы не было света со двора. Затем пускай проделает дыру круглую, небольшую, непосредственно в направлении двора, и в нее поместит стекло из подзорной трубы или очков, которое бы представляло вещи крупнее, нежели они являются на самом деле; сделав это, пускай в темной комнате напротив этого окошка повесит тонкую белую плотную ткань или большой лист белой бумаги. На этом полотне или экране можно будет увидеть все, что происходит во дворе: кто ходит, ездит, дерется, хулиганит, выносит припасы из кладовой или подвала.

Я испробовал это сегодня, и, признаюсь, успешно, хотя изображение было расплывчатым и я мало что сумел распознать.

Также отправляю Вам весьма ценный предмет – календари Станислава Дунчевского. Один за прошлый год и включает изображение польских королей до Зигмунта Августа. Второй, новый, от Зигмунта Августа до Августа II. Внучкам своим сможете об этом рассказывать, не слишком полагаясь на память, всегда дырявую и неполную…

Ris 355. camera obscura 2

Ксендз замирает с пером в руке на середине фразы, потому что, хотя уже совсем стемнело, к фирлеювской плебании подъезжает экипаж. Во дворе слышится стук конских копыт, затем нетерпеливое фырканье. Моментально проснувшись, Саба спрыгивает с колен и, тихо повизгивая, бросается к двери. Звуки разлетаются в мокром тумане, точно струи воды из лейки. Кто это может быть в такой час? Отец Хмелёвский подходит к окну, но в темноте плохо видно, чтó там происходит, слышен голос Рошко, но какой-то сонный, неприязненный, а спустя мгновение еще другие голоса, незнакомые. Двор снова затянуло речным туманом, голоса разносятся в нем неуверенно, затихая на полуслове. Ксендз ждет, пока Рошко подойдет к двери, но его все нет. Куда же подевалась экономка? Задремала над тазом, в котором мыла ноги перед сном; в свете гаснущей свечи ксендзу видна ее опущенная голова. Он берет свечу и сам идет к двери. Видит телегу, а рядом какие-то фигуры, закутанные с головы до пят, словно привидения. Появляется также Рошко, сонный, со стебельками соломы в волосах.

– Кто там?! – храбро восклицает ксендз. – Кто бродит по ночам и нарушает покой христианской души?

Тогда к нему приближается одно из привидений, то, что поменьше, и ксендз сразу, еще не видя лица, узнает старика Шора. У Хмелёвского перехватывает дыхание, так он изумлен этой картиной. На мгновение ксендз теряет дар речи. Что же они тут делают ночью, эти чертовы евреи? Однако ему хватает самообладания приказать Рошко оставить их и идти в дом.

Ксендз узнает и Грицко – до чего возмужал! Шор молча ведет ксендза к телеге с брезентовым навесом и одним движением откидывает полог. Отец Хмелёвский видит нечто невероятное. Телега почти целиком заполнена книгами. Они лежат, сложенные стопками по три-четыре штуки, перевязанные ремнями.

– Матерь Божья, – восклицает ксендз, и последний слог, это тихое «я», задувает пламя свечи. Затем втроем они молча переносят книги в плебанию, в кладовку, где ксендз хранит мед, воск и кусочки трута, чтобы летом окуривать пчел.

Хмелёвский ни о чем не спрашивает, только предлагает рюмку глинтвейна, который держит на печи, – они ведь замерзли. Тогда Шор откидывает на спину капюшон, и ксендз видит его лицо, все в синяках: когда он разливает по стаканам вино, к сожалению уже остывшее, у него трясутся руки.

Затем гости исчезают.

Нужно пройти христианскую часть деревни, миновать перекресток, который служит маленькой рыночной площадью, здесь находится корчма брата Соблы, в которой торгуют наливкой из местных трав – в качестве лекарства, а не напитка. Есть еще склад товаров и кузница. Дальше надо идти прямо, мимо костела и плебании, затем католического кладбища, дюжины побеленных домов мазуров (так здесь называют польских поселенцев), небольшой православной церквушки, подняться над деревней – и будет пещера. Деревенские жители боятся туда ходить, там обитают привидения, весна здесь – осень, а осень – весна, время течет в своем ритме, не таком, как внизу. Собственно, мало кто знает, насколько велика эта пещера, но говорят, что она имеет форму буквы алеф – что это огромный подземный алеф, печать, первая буква, на которой покоится мир. Может, где-то далеко в мире под землей есть и другие буквы, целый алфавит, состоящий из ничего, из подземного воздуха, мрака, журчания подземных вод? Израиль верит, что это большая удача – жить так близко от первой буквы, да еще около еврейского кладбища с видом на реку. У него всегда перехватывает дыхание от восторга, когда с холма над деревней он смотрит на мир. Такой прекрасный и одновременно такой жестокий. Парадокс, точно как в книге Зоар.

Ris 357. Jaskinia w ksztalcie alef

Они везут Енту тайно, на рассвете. Завернув в саван, прикрыв сеном – на случай чересчур любопытных посторонних взоров. Четверо мужчин и три женщины. Затем через узкий лаз мужчины на веревках спускаются в пещеру, вместе с телом; оно легкое, словно набито сухими листьями. Исчезают на четверть часа и возвращаются уже без тела. Енту устроили на подстилке из шкур в каменной нише, в недрах земли – так они говорят. Еще говорят, что странное чувство – поднимать такое тело, потому что оно уже бесчеловечно; легкое, похожее на птичье. Собла плачет.

Поэтому все облегченно выбираются на солнце, которое как раз взошло, отряхиваются и возвращаются в деревню.

Некоторое время, до дороги, взгляд Енты еще летит вслед за ними, пересчитывает их шапки, но потом ему становится скучно, и он возвращается, касаясь по пути кончиков созревающей травы и сдувая пух с одуванчиков.

На следующий день в пещеру спускается Песеле. Она зажигает масляную лампу и, пройдя десяток метров, попадает в высокий зал. Пламя лампы освещает странные стены, словно бы из оникса, все в выпуклостях и свисающих сосульках. Песеле кажется, будто она попала в одну из тех снежинок, которые образовывались на коже Енты. Она видит тело прабабушки, лежащее на естественном возвышении; оно будто бы стало меньше, чем было вчера. Но кожа розовая и на лице прежняя улыбка.

– Прости, – говорит Песеле. – Это только на время. Когда опасность минует, мы тебя отсюда заберем. – Она сидит с Ентой и рассказывает ей о будущем муже – похоже, тот еще, в сущности, ребенок.

Ris 304. Gorna jaskinia2

В Брахоте 54[133] сказано, что четверо должны благодарить Бога: вернувшиеся с миром моряки, и путники, пересекшие пустыню, и узники, освобожденные из заключения, и больной, который исцелился. Все это я пережил и за все должен благодарить Бога, что и делаю каждый день. И когда я насмотрелся на прихотливую хрупкость нашей жизни, тем более благодарю Бога, что здоров и что одолел немощь после того, как нас со стариком Шором и Нуссеном избили во время беспорядков, случившихся после смерти защитника нашего – епископа. Я беззащитен перед насилием и боюсь боли. Я учился на раввина, а не на воина.

Как только я полностью выздоровел (за исключением безвозвратной потери двух зубов), помог тестю с тещей и моей Лии запасти для корчмы хорошую водку, смалец и капусту, мед и масло, теплую одежду, сам же вложил средства в товары – это был воск – и вместе с Моше из Подгайцев, Хаимом и Ерухимом Липмановичем, с которыми уже несколько недель встречался втайне от Лии, решил последовать за Яковом. Я бы не хотел называть это бегством, хотя именно так может показаться и так назвала это Лия, восклицая, что я всегда предпочитал ей Якова. Она не понимала ни меня, ни моей миссии.

В это же время произошел болезненный раскол среди нас, правоверных: Шоры, казалось, забыли о Якове или же утратили веру в него и надежду, что Яков поведет их, поэтому вместе с Крысой отправились с миссией в Салоники, к последователям Барухии, некогда жестоко преследовавшим Якова.

Мне часто снится один и тот же сон, а реб Мордке всегда говорил, что следует обращать внимание на повторяющиеся сновидения, ибо это наша связь с бесконечностью. Мне снится, будто я брожу по огромному дому, со множеством комнат, дверей и переходов. Я не знаю, чего ищу. Все старое и ветхое, обивка на стенах, некогда дорогая, теперь выцвела и порвалась, полы прогнили.

Этот сон беспокоит меня, я бы предпочел видеть сны каббалистов о спрятанных один в другом дворцах и их бесконечных коридорах, ведущих к божественному трону. А в моем сне – лишь замшелые лабиринты, из которых нет выхода. Когда я с беспокойством рассказал об этом Якову, тот рассмеялся: «Тебе еще повезло, мне снятся конюшни и выгребные ямы».

Осенью я получил письмо от Лии с требованием развода. Рукой местного раввина она обвиняла меня в том, что я стал вероотступником и предал ее на веки вечные. Я плакал, когда мне пришлось писать для нее гет – документ о разводе, но, честно говоря, почувствовал облегчение. Общего у нас мало, а моих кратких визитов домой было недостаточно, чтобы между нами возникла более глубокая связь. Я пообещал заниматься сыном и помогать ей, пока она не устроит свою жизнь, но Лия не ответила.

Просматривая свои записи, я вижу, что редко упоминал свою супругу, на которой женился много лет назад, вернувшись от моего учителя Бешта. Мне предназначили в жены девушку из соседской семьи, дочь родственника моего отца. Я мало писал о ней, потому что меня никогда особо не интересовали вопросы, связанные с женщинами, и я всегда относился к своему браку как к долгу по отношению к роду и племени. Дети-то у нас были, один ребенок из пятерых, которых родила Лия; остальные умерли вскоре после рождения. Она твердила, что это из-за меня, мол, я слишком редко бываю дома, а когда бываю, вечно занят чем-нибудь другим. Я, в свою очередь, считаю, что выполнял свои обязанности добросовестно. Бог поскупился для нас на потомство, давал его, словно приманку, и тут же отбирал. Возможно, я мог бы подарить ей здоровых, красивых детей, которые бы не умирали, как эти. Мог бы научить ее читать, мог построить дом и заниматься делом, чтобы ей не пришлось служить у людей, но такова правда, навеки обременившая мою совесть: взяв Лию в жены, я совершенно не уделял ей внимания.

Моше Подгаецкий, когда у него попросили совета, – а это человек весьма ученый и сведущий в магических делах, – сказал, что за нами тянутся болезненные истории из предыдущих жизней, помнить которые мы не можем, и что нам следует расстаться, дабы не привносить в этот мир новую боль.

Есть в моей жизни два человека, которых я люблю глубоко и неизменно, – Лия и Яков. К моему великому сожалению, это противоположности, которые не выносят друг друга и примирить которые никак невозможно, так что приходится между ними лавировать.

Сам не знаю, как случилось, что я, совершенно несчастный, без жены и без Якова, вновь оказался у Бешта. Я пришел в Мендзыбоже словно в горячке, вероятно, ища того же, что обрел там в юности, – мудрости, умения переносить страдания.

Два дня ждал, пока со мной поговорят, и все это время не признавался, кто я и откуда явился. Скажи я об этом, Бешт мог бы отказаться принять меня: все знали, что мы его огорчаем тем, что в своем еврействе держимся иначе, чем того хотелось бы окружающим.

Совершенно иные обычаи царили теперь в местечке, почти полностью населенном хасидами. Повсюду множество паломников, в лапсердаках до колен, в грязных чулках и штраймлах. Казалось, Мендзыбоже страшно далеко от Львова, от Кракова, что оно погружено в себя, словно в какой-то чудесный сон. Разговоры на улицах повсюду одни и те же, о Боге, об именах, все заняты попытками разгадать смысл малейшего жеста, мельчайшего события. Они там ничего не знали о жизни в мире, о войне, о короле. И все это, некогда столь мне близкое, еще больше усугубляло мое отчаяние, ибо они были словно бы слепы и глухи. И я завидовал им, что они могут жить, будучи постоянно заняты божественными делами, я по натуре такой же, но, с другой стороны, когда из-за горизонта приближалась очередная буря, они оказывались беспомощны, как дети. Были подобны одуванчикам – красивые и невесомые.

Я видел там нескольких человек из наших: преследования, внезапно возобновившиеся после смерти нашего защитника, архиепископа Дембовского, также привели их сюда, и их приняли без лишних расспросов, хотя известно, что Бешт считал Якова личностью весьма вредной. Особенно я обрадовался присутствию Иегуды из Глинно, с которым много лет назад так подружился в этом месте, и хотя он не был правоверным, но все же оставался близок моему сердцу.

Здесь учили, что в каждом человеке найдется что-нибудь хорошее, даже в том, кто представляется величайшим злодеем. Так и я начал понимать, что у каждого человека есть свое дело, которым он хочет заниматься и которое ему во благо, и нет в том никакого греха. Нет ничего плохого в том, что люди хотят для себя добра. И думая о том, к чему они стремятся, я начал лучше понимать: Лия хочет хорошего мужа, детей и необходимого достатка, чтобы была крыша над головой и сытная еда. Элиша Шор и его сыновья хотят подняться выше, чем могли бы, оставаясь евреями. Поэтому, двигаясь наверх, они хотят присоединиться к христианскому сообществу, ведь в еврействе им пришлось бы смириться с тем, кто они есть, и оставаться с тем, что имеют. Крыса – несостоявшийся правитель, он хочет властвовать. Светлой памяти епископ, наверное, хотел выслужиться перед королем и Церковью, а может, рассчитывал на славу. То же самое и с пани Коссаковской, которая дала нам денег на дорогу. Что о ней сказать? Хотела быть уверена, что совершила благодеяние – помогла бедным? А может, тоже жаждала славы?

А чего хочет Яков? И я тут же ответил:

«Якову не нужно ничего хотеть. Яков – орудие великих сил, я это знаю. Его задача – разрушить этот дурной порядок».

Бешт постарел, но его фигура излучала свет и силу, так что простое прикосновение так меня взволновало, что я не смог сдержать слезы. Он долго говорил со мной как равный с равным, и за то, что он тогда меня не отверг, я буду ему благодарен до конца своих дней. Наконец он положил руку мне на голову и сказал: «Я запрещаю тебе отчаиваться». Больше он ничего не сказал, будто знал, что я поднаторел во всевозможных дискуссиях и могу бесконечно сыпать аргументами, так что учить меня не надо. Но когда я покидал Мендзыбоже, ко мне подбежал молодой хасид и сунул в руку свиток.

Там было написано на древнееврейском: «Им ата маамин ше ата яхоль лекалькель таамин ше-ата яхоль летакен» – «Если ты думаешь, что способен испортить, подумай и о том, что ты способен исправить».

Это было послание от Бешта.

Выехав на Хануку, снабженные охранными грамотами от польского короля, которые удалось для нас раздобыть, зимой 1757 года мы вчетвером прибыли к Якову в Джурджу. Мы собирались уговорить Якова вернуться. Потому что без него, попав в чужие руки – Крысы и Элиши Шора, – наше дело странным образом начало разваливаться.

Нас было четверо, словно четверо евангелистов: Моше бен-Израиль из Надворной, Ерухим Липманович из Чорткова, мой брат Хаим из Буска и я.

Яков встретил нас, озябших и измученных дорогой, потому что зима была суровая, а в пути на нас напали – и мы остались без лошадей. Но вид Дуная меня глубоко растрогал, будто я добрался до самого сердца мира, и сразу сделалось теплее и светлее, хотя снега было много.

Яков велел нам подойти и прижаться лбом к его голове и привлек всех нас четверых к себе так крепко, и мы стояли так близко, словно сделались одним человеком, мы четверо – по бокам, и он в центре. Дыхание наше было единым. Так мы стояли долго, пока я не почувствовал себя полностью соединенным с ними и не понял, что это не конец, а начало нашего пути и что он, Яков, поведет нас дальше.

Тогда заговорил Моше, самый старший из нас: «Яков, мы приехали за тобой. Ты должен вернуться».

Яков, улыбаясь, всегда приподнимал одну бровь. И тут, отвечая Моше, он тоже приподнял бровь, и меня наполнило какое-то необыкновенное тепло – волнение, что я снова вижу его, и что он кажется мне таким красивым, и что его присутствие рождает во мне самые лучшие чувства.

Яков ответил: «Поглядим». И сразу повел нас осматривать свои владения; вышли его семья и соседи, так как он пользовался здесь уважением, а эти люди понятия не имели, кто он на самом деле.

До чего же хорошо он устроился! Купил здесь дом, уже начал его обживать, но мы пока остановились в старом, тоже красивом, турецком, с крашеными стенами и кафельным полом. А поскольку была зима, повсюду стояли маленькие переносные печки, за которыми присматривали служанки – глаз не отвести, особенно это касалось Хаима, большого любителя женщин. Мы сразу пошли смотреть новый дом с видом на реку; позади него тянулся виноградник, довольно обширный. А в доме было множество ковров и красивых турецких вещей. Хана поправилась после рождения сына, Лейба, которого называли также Эммануил, что означает «Бог с нами»; разленилась. Она целыми днями лежала на оттоманках, перебираясь с одной на другую, а малышом занималась мамка. Научилась курить трубку и, хотя говорила мало, почти все время проводила с нами, смотрела на Якова, следила за каждым его шагом, точно наши подольские собаки. Маленькую Авачу, славную, спокойную и послушную девочку, Яков то и дело брал на руки, и было видно, что он очень к ней привязан. Так что, когда мы осмотрелись на новом месте и просидели вместе до поздней ночи, я почувствовал себя немного сбитым с толку и не понимал, показывает ли нам все это Яков, чтобы мы оставили его в покое, или у него какой-то другой план, о котором мы ничего не знаем. Что это вообще значит?

Не скрою, что, когда, опустив голову на подушку и собравшись уснуть, я представил себе Лию, меня охватило глубокое сожаление: она теперь стареет в одиночестве, много работает, так измучена и вечно печальна, словно невзгоды этого мира клонят ее к земле. И мне вспомнились все страдающие люди и животные, так, что я зарыдал без слез и начал горячо молиться о конце этого мира, в котором люди только и смотрят, как бы убить, обобрать, унизить, взять за горло. И вдруг понял, что, возможно, никогда уже не вернусь на Подолье, потому что там для нас нет места – для нас, которые хотят идти своим путем, смело, свободные от бремени религии и обычаев. И что пути, которыми мы пойдем, могут меняться – я сам часто переставал ориентироваться, – однако направление выбрано верное.

На третий день, когда мы уже обсудили всю ситуацию, интриги Крысы и молчание Шоров, когда прочитали ему письма от наших, Яков сказал, что турки приняли нас хорошо и без лишних разговоров оказали помощь, поэтому надо держаться с ними заодно, другого выхода нет. Нужно добиться заступничества Турции.

«Будьте благоразумны. Мы столько об этом говорим, много лет, а когда приходит время действовать, вы отказываетесь», – говорил он.

Потом понизил голос, так, что нам пришлось к нему наклониться:

«Это словно войти в холодную воду – тело вздрагивает, но потом привыкает, и то, что казалось непреодолимо чужим, становится приятным и знакомым». – Он хорошо знал муфтия, вел с ним дела и большей частью своего состояния был обязан торговле с Портой.

Итак, хотя снега все еще было много, мы взяли четверо саней, Хану, малышку Авачу и еще Гершеля, который за ними ухаживал, и батраков, чтобы править санями, прихватили подарки, вино и польскую водку и поехали в Русе, то есть Рущук, где был муфтий, добрый знакомый Якова. Сначала Яков вышел перемолвиться со здешним агой, который был ему как друг, они немного поговорили, а нас, словно долгожданных гостей, потчевали сластями. Вернулись оба довольные, и Яков, и этот турок. На следующий день в полдень мы и еще другие правоверные из Рущука, где наших было довольно много, пришли в мечеть. И там все приняли ислам, надев на головы зеленые чалмы. Времени все это заняло немного; нам пришлось только повторить слова шахады[134] – «Ла илаха иллаллах Мухаммадур расулуллах»[135], Яков дал нам всем новые турецкие имена: Кара, Осман, Мехмед и Хасан, а своей жене и дочери – Фатима и Аиша, такие же, какие носили дочь и любимая жена пророка. Таким образом, набралось тринадцать верующих, что было необходимо для создания собственного стана, такого же, как у Барухии.

И мы вдруг снова оказались в безопасности. Во второй раз Яков стал хахамом, нашим Господином. И мы, преисполнившись доверия, признали его Господином и теперь желали, чтобы он отправился с нами в Польшу.

На обратном пути у всех было хорошее настроение, и мы принялись во весь голос, до хрипоты распевать наши песни – словно это просто праздничное катание на санях. Я почувствовал себя лучше, и мои мысли вновь обретали смысл. К Богу мы идем через три религии: еврейскую, Исмаила и Эдома. Как и было сказано. А я уже давно перевел с древнееврейского на турецкий свою любимую молитву, и, когда вечером прочитал ее, она всем понравилась, и они даже записали ее себе на новом языке. Вот она:

Тогда я испытал чувство счастья – и сразу, в один день, наступила весна, точнее, в один полдень, когда солнце набралось сил и стало жечь нам спины. Мы уже сумели продать все товары и сделали перерыв в бухгалтерской работе, а на следующее утро меня разбудило пение птиц, и тут же неведомо каким образом сделалось зелено, травка выросла между камнями во дворе, и тамариск принялся расцветать. Лошади стояли неподвижно в солнечных пятнах, грея спины и щурясь.

Мое окно выходило на виноградник, и это был единственный раз, когда я стал свидетелем всего процесса возвращения к жизни после зимы, от начала и до конца, от бутонов до спелых ягод. В августе виноград уже можно было собирать, такими гроздья стали налитыми и тяжелыми. Так что я думал – вот Бог показывает мне: любой идее требуется время, чтобы родиться, казалось бы, из ниоткуда. Ей нужны подходящие пора и ритм. И ничего невозможно ускорить или обойти. Я давил пальцами виноградины и думал, как много сделал за это время Бог, позволив созреть винограду, вырасти овощам в земле и фруктам на деревьях.

Ошибся бы тот, кто подумал, будто мы сидели там в праздности. Днем мы писали письма и рассылали их по всему миру нашим братьям – в Германию, в Моравию, в Салоники и Смирну. Яков же, имея тесные связи с местными властями, часто встречался с турками, в чем и я принимал участие. Среди этих турок были бекташи, которые считали Якова своим, и он иногда ходил к ним, но не хотел, чтобы мы его сопровождали.

И поскольку, сидя у Якова, свои дела мы не бросали – тем летом несколько раз ездили из Джурджу на другой берег в Русе, а оттуда везли товар дальше, в Видин и Никополь, где по-прежнему жил тесть Якова, Това.

Я хорошо узнал эту дорогу вдоль Дуная – дорогу, которая идет низко, по самому берегу, иногда поднимаясь на вершины склонов. С нее всегда видна огромная мощь текущей воды, ее подлинная сила. Когда весной Дунай широко разливается, как случилось в этом году, можно подумать, что перед тобой море. Некоторые прибрежные селения почти каждую весну затапливает. Защищаясь от наводнений, люди сажают по берегам деревья с мощными корнями – чтобы пили воду. Деревни здесь кажутся нищими, все сплошь мазанки, возле которых сушатся сети. Обитатели их маленькие и смуглые, женщины охотно гадают по руке. Подальше от воды, среди виноградников, строятся те, кто побогаче; дома у них из камня, а уютные дворы накрыты густыми кровлями виноградной лозы, защищающей от зноя. Вот в этих-то двориках начиная с весны и проходит семейная жизнь, здесь принимают гостей, здесь едят, работают, разговаривают и пьют по вечерам вино. Спускаясь на закате к реке, часто можно услышать разносящееся по воде далекое пение – оно доносится неизвестно откуда, и трудно понять, на каком языке поют.

В окрестностях Лома берег поднимается особенно высоко, и кажется, что с него видно полмира. Мы всегда устраивали там привал. Помню ощущение тепла солнечных лучей на коже и все еще чувствую аромат нагретой зелени, разнотравья и речного ила. Мы покупали много козьего сыра и – в горшочках – закуску, острую пасту из запеченных на огне баклажанов и болгарского перца. Сейчас я думаю, что никогда не ел ничего вкуснее. И это было больше, чем обычный привал и обычная местная еда. Все в это краткое мгновение сливалось воедино, границы обычных вещей таяли, так что я переставал есть и с открытым ртом глазел на посеребренное пространство, а Якову или Ерухиму приходилось хлопать меня по спине, чтобы вернуть на землю.

Глядя на Дунай, я успокаивался. Видел, как ветер колышет снасти на суденышках, как покачиваются пришвартованные к берегу баржи. В сущности, наша жизнь протянулась между двумя великими реками – Днестром и Дунаем, которые, словно двое игроков, поместили нас на доску странной Хаиной игры.

Моя душа неотделима от души Якова. Иначе я не могу объяснить свою привязанность к нему. Видимо, когда-то в прошлом мы были одним существом. Как и реб Мордке, и Иссахар, горестная весть о смерти которого донеслась до нас.

Весенним днем в Песах мы совершили прежний обряд, который стал началом нового пути. Яков взял небольшой бочонок, прикрепил к нему девять свечей, а сам взял десятую и зажигал эту одну и те девять, а потом гасил. Он сделал так три раза. Потом сел рядом с женой, а мы четверо подходили по очереди и соединялись с ним душой и телом, признавая своим Господином. После чего сделали это еще раз, все вместе. И множество наших ждали за дверью, чтобы присоединиться. Это был ритуал Кав хамлихо, что означает «Царский шнур».

Тем временем в Джурджу съезжались толпы наших братьев, бежавших из Польши, они направлялись либо в Салоники, к братьям по Дёнме[137], растерянные и решившие никогда не возвращаться на Подолье, либо сюда, в Валахию. Дом Якова был для них открыт, а они иногда даже не знали, кто он такой, потому что рассказывали ему о некоем Якове Франке, который якобы рыщет по Польше и громит талмудистов. Это очень радовало Якова, который долго их расспрашивал и тянул время, а потом наконец сообщал, что он и есть Франк. Значит, слава его растет и все больше людей узнает о нем. Но сам Яков, похоже, не был счастлив. Хане и всем нам приходилось терпеть приступы его плохого настроения, тогда он ругался и звал Израиля-Османа, которого то посылал куда-нибудь по делам, то велел о чем-нибудь договариваться с агой.

Гости, которых Хана сердечно встречала, рассказывали, что на берегу Прута, с турецкой стороны, находится целая армия правоверных, дожидающаяся возможности вернуться на родину. Они сидят там голодные, холодные и нищие, глядя на далекий польский берег.

В мае пришло письмо от Моливды, которого мы очень ждали, где он сообщал об усиленных ходатайствах его самого и пани Коссаковской, а также других знатных людей и епископов перед самим королем, и снова начали подумывать о возвращении в Польшу. Яков ничего не говорил, но я видел, как по вечерам он берет книгу на польском языке, причем делает это тайком. Я догадывался, что он таким образом изучает язык, и убедился в своей правоте, когда однажды Яков спросил меня словно бы мимоходом:

«Почему вы по-польски говорите: один пёс, но два пса? Должно быть: пёса».

Я не смог объяснить.

Вскоре тем же путем до нас дошла королевская охранная грамота. Письмо было написано очень высокопарным стилем, и мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы хорошо его перевести. Я читал грамоту столько раз, что она запечатлелась в моей памяти, и даже разбуди меня ночью, я мог бы процитировать любой фрагмент.

Взывали к Нам вышеупомянутые Наши Советы, от имени и в пользу явных контрталмудистов, дабы мы их, взяв под Нашу королевскую защиту, охранным письмом против гнева и чьих бы то ни было посягательств, в том числе упомянутых неверных талмудистов, снабдили и позволить изволили, дабы эти контрталмудисты, не только в Подольском воеводстве, но и во всяком месте в Королевстве и Землях Наших, могли пребывать, судиться в рамках процесса, который еще не завершен, чтобы оный приговор вступил в силу, дабы в любых судах, высших, Королевства, как духовных, так и светских, могли искать защиты и разбирательства в связи с понесенным ущербом, и в целом привилегиями, правами, свободами, евреям коронным законом данными, в безопасности и мире могли пользоваться.

Прошения эти, по праву и закону Нам поданные, рассмотрев и учтя, что эти контрталмудисты, отвергая еврейский Талмуд, бесчисленных богохульств исполненный, правоверным всеобщей церкви и благу Отчизны вред наносящий, иерархами к огню приговоренный и в некоторых королевствах, равно как и в Нашем, согласно справедливому декрету вышеупомянутого Преподобного ксендза епископа Миколая, посреди города Нашего, Каменец-Подольска, сожженный, к познанию Бога Единого в Трех Лицах устремясь, учение из Ветхого Завета признают и соблюдают…

Поэтому Мы, контрталмудистов под защиту Нашу принимая, всем повсюду и каждому в отдельности, охранную грамоту благой удачи против гнева и посягательств впредь совершаемых любым человеком и для смягчения несправедливости, законную поддержку выше названным выражая, просьбу к Нам обращенную исполняя, выдать изволили…

Каковой грамоты благой удачи означенные контрталмудисты удостоенные и коей поддержанные, дабы могли безопасно и без всяких препятствий, чинимых теми, чьего притеснения опасаясь, в Королевстве и землях Наших пребывать, торговлю согласно использованию привилегий им дозволенных, во всяком месте, в деревнях, местечках, городах вести и на ярмарках торговать, а также любые сделки достойно и честно совершать, перед Судами, как духовными, так и светскими, коронными, представать, подавать в суд или отвечать на обвинение, о делах не только по закону, но и добровольно извещать, а также иные, согласно закону, справедливости и праведности, действия совершать, сами они, а также их жены, дети и домашняя челядь, кроме того, распространяем Нашу Королевскую протекцию на всякое их имущество, дабы они, мирно и умеренно хозяйствуя, а повода для ссор и конфликтов не давая, эту Нашу милость во зло не обратили, но всем, от которых притеснения или какой-либо опасности опасаются, эту грамоту охранную для повсеместного ознакомления представляли…

Выдано в Варшаве, 11 мес. июня от Р.Х. 1758 г., а правления Нашего XXV года.

Король Август.

Нечасто сам король принимает сторону угнетенных, поэтому настали всеобщая радость и большое волнение, и все принялись собираться, паковать вещи, заканчивать дела. Рынки, где по вечерам шли бесконечные споры, внезапно опустели, потому что теперь все готовились в путь, и до нас уже доходили известия, что на Днестре и Пруте стоят тысячи наших. Возвращаемся в Польшу.

Узнав о толпе, находящейся на берегу Прута в Перебековцах, Яков как следует снарядил Израиля-Османа, который жил здесь, в Джурджу, и давно уже исповедовал мусульманскую веру, и отправил изгнанников из Польши к этой массе несчастных, что сидели там в великой печали, не зная, куда податься. Яков очень переживал за братьев, а особенно из-за того, что там больше матерей, детей и стариков, чем мужчин, которые отправились на заработки. Они жили в наспех слепленных мазанках.

Первым оттуда прибыл второй сын Нуссена. Он пользовался особым расположением Якова, прозвище у него было Сметанкес. Именно Сметанкес, приехав с берега Прута, произнес длинную запоминающуюся речь о страданиях изгнанных из Польши правоверных. Яков сердечно принял его и его товарищей; поскольку дом не мог вместить всех гостей, а возвращаться им не хотелось, на время жары они оставались с нами во дворе, под сенью виноградной лозы. Затем прибыл каббалист Моше Давидович из Подгайцев и сразу сошелся с похожим на него Ерухимом Липмановичем, что очень обрадовало Якова.

Всякое высказывание они начинали со слов: «Мы мааминим», то есть «мы, верующие», как говорили в Салониках, желая подчеркнуть, что чтят Шабтая. Каждый день на рассвете они проверяли, как обстоят дела мира в предсказаниях. Ерухим же постоянно вставлял: «Время делать то… Время делать это». По вечерам Моше видел над головой Якова свет – слегка голубоватый, прохладный, словно бы ледяной; странный свет. Они считали, что Яков должен вернуться в Польшу и полностью взять на себя руководство. Он должен вернуться, потому что потерявшие терпение единоверцы во главе с Крысой, который с ними остался, обращаются к салоникским правоверным. И, говорят, братья Шор виделись в Венгрии с Вольфом, сыном знаменитого Эйбешюца, просили его возглавить польскую братию.

«Если ты не пойдешь, пойдут другие», – говорил я каждый день, хорошо зная Якова. Поняв, что кто-то может его превзойти, он моментально впадал в ярость и сосредотачивался на деле.

Моше из Подгайцев, когда говорил, наклонялся вперед, вытягивал шею, а поскольку голос у него был высокий и звучный, он сразу привлекал всеобщее внимание. И настолько погружался в рассказываемую историю, что махал кулаками, тряс головой, возводил глаза к небу и вообще витийствовал. Он оказался хорошим актером, и не было никого, кому бы он не умел подражать. Поэтому мы часто просили его об этом.

Когда Моше изображал меня, я, бывало, сам смеялся до слез, видя себя в его жестах: вспыльчивого, нетерпеливого; даже мое заикание ему удавалось передать во всех подробностях. И только ему, Моше из Подгайцев, позволялось передразнивать Якова: он вытягивался в струнку, голова слегка склонялась вперед, глаза делались круглыми, птичьими, взгляд пронзительным, он медленно моргал, и готов побиться об заклад, что нос у него удлинялся. Потом он складывал руки за спиной и начинал двигаться и так же слегка шаркал ногами, то ли горделиво, то ли лениво. Сначала мы хихикали, а потом катались по земле от хохота – когда Моше показывал, как Яков обращается к людям.

И Яков тоже смеялся вместе с нами, а смех у него был глубоким, гулким, словно доносился из глубины колодца. Всем сразу делалось хорошо, когда он смеялся, – словно над головами у нас вырастал шатер, который нас защищал. Хороший актер, повторяю, этот Моше из Подгайцев, а ведь это ученый раввин.

Как-то в августе прискакал на лошади запыхавшийся Осман из Черновцов с известием, что наши правоверные, стоявшие на берегу реки, снабженные королевской грамотой и подбадриваемые какими-то посланниками нового епископа, перешли со всеми своими пожитками и с песней на устах вброд Днестр, никто их не тронул, а стража на границе только смотрела на эту радостную процессию. Осман сказал, что они разошлись по трем деревням на землях епископа, где у них были знакомые, а некоторые сами там жили – в Устисках, Иванье и Гармацком, – и теперь выслали Османа с просьбой, чтобы и Яков туда приехал.

«Они тебя ждут как манны небесной, – сказал Осман и опустился на колени. – Ты себе даже не представляешь, как они тебя ждут». И Яков вдруг рассмеялся и радостно проговорил: «Lustig, unsere Brüder haben einen Platz erhalten»[138], что я тут же старательно записал.

Теперь почти каждый день кто-нибудь приезжал из Польши, взволнованный, с добрыми вестями, и стало ясно, что мы возвращаемся. Хана уже обо всем узнала, потому что теперь ходила мрачная и смотрела на меня молча и неприязненно, словно это я виноват, что Яков хочет покинуть свой прекрасный дом. И сразу после сбора винограда, который впервые за многие годы так уродился и оказался настолько сладким, что прилипал к пальцам, мы отправились к нашим людям в Бухарест за поддержкой. И собрали столько средств, что смогли купить телеги и лошадей и начали готовиться в путь. А из письма братьев из Польши мы узнали, что там, на землях епископа, нас ждет целая деревня. Тогда впервые и прозвучало это название: Иванье.

Есть вещи внешние и внутренние. Внешние – это видимость, и мы живем в окружении внешних вещей, в окружении видимости, словно во сне, и законы этой видимости вынуждены принимать за подлинные, хоть они таковыми и не являются. Когда живешь в некоем месте и времени, где действуют определенные законы, приходится этих законов придерживаться, но никогда не следует забывать, что порядок этот относителен. Потому что истина отличается от него и тому, кто не готов ее узнать, может показаться ужасающей и страшной, и человек станет проклинать день, когда она ему открылась.

Однако я думаю, что каждый всем существом своим чувствует, как оно есть на самом деле. Но в действительности не желает этого знать.

Kabbala denudat[139] фон Розенрота[140] 1677 года, написанная на латыни, – вот что получил ксендз Хмелёвский от Шора за спасение его еврейских книг, которые, впрочем, уже вернулись к своему хозяину – после того как был издан королевский указ. Ксендз испытал большое облегчение: узнай кто-нибудь, чтó он хранит в фирлеювской плебании, разразился бы чудовищный скандал. Так что и к подарку у него отношение неоднозначное. Принес ее, эту книгу, какой-то батрак завернутой в холстину и перевязанной конопляной веревкой. Стóит, должно быть, целое состояние. Молча передал ксендзу и исчез.

Хмелёвский читает книгу во второй половине дня. Буквы маленькие, поэтому он может читать только при свете, у окна. Когда темнеет, отец Бенедикт открывает бутылку вина и откладывает книгу. Смакует вино и глядит на свой сад и дальше – на раскинувшиеся за рекой холмистые луга. Трава высокая, колышется под порывами ветра – луга волнуются, трепещут, как живые. Это похоже на лошадиный круп, подрагивающий, когда на него садится слепень. При каждом дуновении травы обнажают свое бледное брюшко, серо-зеленое, как собачий подшерсток.

Ксендз разочарован; он ничего не понимает: вроде бы обычная латынь, но по содержанию напоминает письмо пани Дружбацкой. Например: «Моя голова полна росы». Что это значит?

И сотворение мира какое-то слишком поэтичное. У нас – раз-раз, за шесть дней Бог сотворил мир, как хозяин, который занят делом, а не предается размышлениям. А здесь все как-то сложно. Зрение у ксендза слабеет, и чтение его утомляет.

Ris 340.Kabbala

Странная книга. Вроде бы ксендз Хмелёвский уже давно жаждал масштабных знаний, подобных тем, что объясняют начало и конец, движение планет на небе и все чудеса, но здесь это для него слишком туманно, и даже его любимые латинские схоластики никогда бы не отважились объяснять чудеса таким образом: например, что Иисус Христос – это Адам Кадмон[141], чистый божественный свет, сошедший на землю. Теперь, к примеру, ксендз размышляет о переселении душ. Он хоть и слышал об этой ереси, но никогда не задумывался о ее смысле. В книге говорится, что нет ничего плохого в том, чтобы и хороший христианин поверил, будто после смерти мы возрождаемся в других обличьях.

Да, охотно признает ксендз, человек практичный, это шанс на спасение. Каждая жизнь в новом обличье давала бы нам больше возможностей для совершенствования, для искупления грехов. Вечное наказание в аду редко компенсирует все причиненное другим зло.

Но потом ему становится стыдно за эти мысли. Еврейская ересь. Ксендз Хмелёвский опускается на колени у окна, под изображением святого Бенедикта, своего покровителя, и просит его о заступничестве. Кается в простодушии, в том, что поддался подобным умствованиям. Однако святой Бенедикт, похоже, не спешит за него заступаться, потому что в голову ксендзу снова лезут какие-то дикие мысли… С адом у ксендза уже давно проблемы. Почему-то Хмелёвский никак не мог уверовать в его существование, ужасные рисунки, которые он видел в книгах, не помогали, несмотря на их количество. А здесь он, например, читает, что души, обитающие в телах язычников, практиковавших каннибализм, не попадут прямиком и навеки в ад – это было бы немилосердно. В конце концов, они не виноваты, что были язычниками и не познали свет христианства. Но благодаря последующим перевоплощениям у них появляется шанс исправиться и искупить зло, которое они причинили. Разве это не справедливо?

Ксендза так волнует и воодушевляет эта мысль, что он выходит в сад подышать воздухом, но, как это часто случается, хотя уже почти стемнело, начинает отщипывать лишние побеги и сам не замечает, как опускается на колени и принимается полоть лебеду. А вдруг и лебеда участвует в этом великом деле совершенствования, вдруг и в ней живут какие-нибудь смутные души? Что тогда? И что еще хуже: а вдруг сам ксендз является орудием извечной справедливости и в это мгновение карает грешные растеньица – пропалывая грядки, лишает их жизни?

Вечером к фирлеювской плебании подъезжает еврейская телега, накрытая одеялом из конопли, но только замедляет ход, разворачивается во дворе ксендза и исчезает на дороге в Рогатин. Ксендз смотрит из сада и видит у плетня высокую, неподвижно стоящую фигуру. Темный плащ спускается с плеч до самой земли. У Хмелёвского мелькает ужасная мысль: это пришла за ним смерть. Он хватает деревянные грабли и быстрым шагом идет навстречу.

– Кто ты? Говори же! Я – служитель Святой церкви и дьявола не устрашусь.

– Знаю, – внезапно отвечает тихий мужской голос. Хриплый, ломающийся, словно хозяин уже сто лет им не пользовался. – Я – Ян из Окна. Не бойтесь меня, ксендз-благодетель. Я добрый человек.

– Что же ты тут делаешь? Солнце уже село.

– Евреи меня сюда подкинули.

Ксендз подходит поближе и пытается разглядеть лицо незнакомца, но тот не поднимает головы, которую к тому же закрывает большой капюшон.

– Эти евреи уже все мыслимые границы перешли. За кого они меня держат? – бормочет ксендз себе под нос. – Что значит «подкинули»? Ты с ними?

– Сейчас я с вами, ксендз-благодетель, – отвечает тот.

Мужчина говорит невнятно, словно бы небрежно, но по-польски, разве что слегка распевно, как русин.

– Ты голоден?

– Не очень, кормили хорошо.

– Чего ты хочешь?

– Приюта.

– У тебя нет собственного дома?

– Нет.

Ксендз мгновение колеблется, затем отрешенно приглашает:

– Тогда иди в комнату. Сегодня сыро.

Фигура нерешительно, явно прихрамывая, направляется к дверям, и на мгновение из-под капюшона показывается бледная щека. Пришелец снова натягивает капюшон на лицо, но ксендз успел заметить нечто тревожное.

– Ну-ка погляди на меня, – приказывает он.

Тогда мужчина резко поднимает голову, и капюшон падает на спину. Отец Хмелёвский невольно отступает и восклицает:

– Господи Иисусе, да человек ли ты?!

– Сам не знаю.

– И я должен пустить тебя в свой дом?

– Воля ваша, ксендз-благодетель.

– Рошко, – шепотом зовет ксендз слугу, но, пожалуй, только затем, чтобы дать понять этому страшному лицу, что он тут не один.

– Вы меня боитесь, – печально отзывается фигура.

Мгновение поколебавшись, ксендз жестом велит гостю войти. Честно говоря, сердце у него колотится, да еще и Рошко, по своему обыкновению, куда-то запропастился.

– Заходи, – говорит он мужчине; тот входит, отец Хмелёвский следует за ним.

Там, при свете свечей, становится видно больше: низ лица полностью изуродован шрамами, как если бы с него содрали кожу. Над этой раной, под густыми черными волосами, сверкают большие, темные, горящие глаза, молодые, можно сказать – красивые. Или так кажется – по контрасту.

– Господи Боже мой, что же с тобой сталось? – спрашивает потрясенный ксендз.

Ксендз удивляется этому необычному существу, которое назвало себя Яном из Окна. Окно – деревня близ Токов, за много миль отсюда. Хмелёвский не знает, чья она, – Ян не хочет говорить. О хозяине сказал: пан. Если пан, то, верно, Потоцкий: тут все им принадлежит.

Мужчина съедает кусок хлеба и запивает пахтой. Больше у ксендза ничего нет. Потом Хмелёвский предлагает гостю водки, но тот отказывается. Сидит неподвижно, даже верхнюю одежду не снимает, от него пахнет лошадьми. Саба – рыжая шерсть у нее стоит торчком – серьезно обнюхивает пришельца, словно осознавая его загадочность, – видимо, он принес новые запахи, потому что продолжается это долго, наконец, успокоившись, собака укладывается спать у печи.

– Я труп, – внезапно отзывается человек со страшным лицом. – Ксендз-благодетель, вы ведь не выдадите мертвеца?

– Я все время с мертвецами, – отвечает отец Хмелёвский, помолчав, и указывает на книги, лежащие на столе у него за спиной: – Привык к их рассказам. Ничему не удивляюсь. И даже, скажу откровенно, предпочитаю слушать мертвых, а не живых.

Тогда тот вроде бы расслабляется, сбрасывает темный еврейский плащ – епанчу, открывая широкие плечи, на которые падают длинные волосы. Начинает рассказывать тихим, монотонным голосом, словно много раз твердил про себя эту историю и наконец выучил наизусть. Теперь он отдает ее ксендзу – словно горсть монет за гостеприимство.

Отец этого Яна из Окна происходил из-под Ясло, а мать из Мазовии. Они приехали сюда как поселенцы, так сказать колонизаторы, потому что у их родителей земли было мало и детям ничего не досталось. Поженившись, получили земельный участок под Тернополем. Но договор с хозяином, которому принадлежала земля, был таков: они работают на себя пятнадцать лет (что в любом случае было выгодно – в других имениях людям давали меньше: десять или даже пять лет). Затем за пользование землей следовало платить оброком и панщиной. Кроме того, они обязывались бесплатно выполнять различные работы, такие как помощь при молотьбе, строительстве, лущении гороха и даже стирке – дел в усадьбе всегда невпроворот, поэтому на свое хозяйство времени не оставалось. Таким образом поселенцы превращались в собственность хозяина.

Отец Хмелёвский вспомнил кресты, вид которых всегда наполнял его ужасом и смутным чувством вины. Они стояли возле деревенских изб, словно крестьянское memento mori[142]. В крест крестьяне вбивали колышки, по одному на каждый год освобождения от крепостного права. Затем по одному вытаскивали, пока однажды крест не становился голым, – и за эти несколько лет свободы приходилось дорого платить рабством, своим и своей семьи.

Деревня Окно славилась тем, что там ткали килимы, и отец мечтал, чтобы Ян обучился этому ремеслу.

Ян родился уже в неволе, младшим из девяти детей. Когда он был ребенком, его родителям приходилось отрабатывать четыре дня крепостного права в неделю, когда женился – таких дней стало уже семь. Это означало, что на хозяина должна была трудиться вся семья. Нередко собственную землю приходилось обрабатывать в воскресенье, даже в костел некогда было сходить. В усадьбе работали две старшие сестры Яна – одна кухаркой, другая растапливала печи. Когда она забеременела, хозяин выдал ее замуж в соседнюю деревню. Тогда Ян впервые попытался бежать. Однажды он слышал от случайных людей, которые иногда проезжали через деревню и останавливались перед корчмой, что, добравшись до северного моря, можно наняться на корабль и уплыть в другие страны, где живется лучше и богаче. Молодой и неопытный, Ян отправился пешком, закинув за плечо узелок на палке, довольный и самоуверенный. Спал в лесу и вскоре обнаружил, что там полно подобных ему беглецов. Но хозяйские батраки поймали его в нескольких милях от дома. Избили до крови и бросили в тюрьму, которой служила яма под сараем. Ян провел в ней четыре месяца. Потом его посадили на дыбу и публично выпороли. Следовало еще радоваться, что наказание такое мягкое. После всего этого хозяин велел ему жениться на девушке из имения, уже явно беременной. Так поступали с беспокойными мужчинами – усмиряли семьей и детьми. Но Ян не успокоился, девушку так и не полюбил, ребенок умер, а жена куда-то бежала из деревни. Якобы сделалась продажной девкой в корчмах Збаража, а потом Львова. Некоторое время Ян послушно трудился и учился ткачеству в чужой мастерской, но когда однажды зимой умерли отец и мать, один за другим, тепло оделся и, забрав все их сбережения, запряг лошадь в сани и решил ехать под Ясло, к родственникам отца. Он знал, что хозяин действует жестоко, но вяло, по морозу никому не захочется его догонять. Удалось добраться до Перемышля, там Яна остановила стража и арестовала, так как у него не было документов и он не мог объяснить, кто такой и что там делает. Через два месяца объявились люди хозяина. Связали Яна, словно свинью, бросили в сани и повезли обратно. Ехали несколько дней, потому что дороги оказались засыпаны снегом и под этим предлогом можно было не торопиться. Как-то раз конвоиры оставили Яна в санях и пошли в корчму пить. Когда они вот так останавливались где-нибудь, а он ждал, связанный, люди молча смотрели на него, и в глазах у них плескался ужас: больше всего пугала мысль, что с ними может случиться нечто подобное. Потому что крестьянин, сбежавший во второй раз и сумевший уйти так далеко, можно сказать, мертв. Когда Ян просил воды, люди боялись выполнить его просьбу. В конце концов какие-то пьяные торговцы скорее шутки ради, чем из желания помочь ближнему, освободили его ночью возле корчмы, где люди хозяина напились вусмерть. Но у Яна все равно не было сил бежать. Хозяйские палачи поймали его и еще одного беглеца и спьяну так их избили, что те потеряли сознание. Испугавшись хозяйского гнева, они попытались было привести их в чувство, но потом решили, что крестьяне мертвы, и оставили их в дубовой роще, засыпав снегом, чтобы скрыть грех. Тот, второй, сразу умер. Ян лежал лицом вниз; каким-то чудом его нашли проезжавшие мимо на нескольких телегах евреи.

Он очнулся несколько дней спустя в рогатинском коровнике Шоров, среди животных, окруженный запахом навоза и их тел, их теплом. Чужой язык вокруг, чужие лица: Ян подумал, что умер и находится в чистилище, только чистилище почему-то еврейское. И здесь ему придется провести вечность, припоминая свои мелкие и невинные крестьянские грехи и горько о них сожалея.

– Ты мне не дядя, а я тебе не тетя. Я в девичестве – Потоцкая. В крайнем случае ты можешь быть родственником моего мужа, но я вашей родословной не знаю, – говорит ему Коссаковская и велит сесть.

Катажина сидит, обложившись бумагами, кладет написанное поверх стопки – дальше этим займется Агнешка, с которой они теперь неразлучны: подсушит чернила песком.

«Что у нее за дела?» – думает Моливда.

– Я присматриваю за обширными угодьями, проверяю счета, веду переписку, муж мой не большой любитель всего этого, – отзывается она, словно прочитав его мысли, и Моливда удивленно приподнимает брови. – Слежу за делами семьи, сватаю, информирую, договариваюсь, устраиваю, напоминаю…

Каштелян, ее супруг, разгуливает по комнате с рюмкой ликера, вышагивает забавно, точно цапля, подволакивая ноги по турецкому ковру. Подошвы быстро сотрутся, думает Моливда. На нем бледно-желтый кафтан, сшитый специально на его нескладную фигуру, так что в нем Коссаковский смотрится даже элегантно.

– Моя любезная женушка – это целая институция. Ей бы и королевский секретариат позавидовал, – весело замечает он. – Она даже в моих семейных связях разбирается, о моих родственниках заботится.

Коссаковская бросает на него испепеляющий взгляд. Но Моливда знает, что, вопреки видимости, они добрые супруги. В том смысле, что каждый занят своим.

Каштелян закуривает трубку и обращается к новоиспеченному родственнику:

– А почему вы так за них беспокоитесь, голубчик?

– Душевный порыв, – отвечает Моливда после долгой паузы и легонько ударяет себя в грудь, точно хочет заверить каштеляна, что не притворяется и у него там в самом деле имеется душа. – Они мне близки. Потому что они порядочны и их намерения честны…

– Порядочный еврей… – говорит Коссаковская и смотрит на него иронически: – Они тебе платят?

– Я не из-за денег этим занимаюсь.

– В этом не было бы ничего дурного, кабы из-за денег…

– Нет, не из-за денег, – повторяет Моливда и, помолчав, добавляет: – Но они платят.

Катажина Коссаковская откидывается на спинку кресла и вытягивает вперед длинные ноги.

– Ну да, понимаю: ради славы, ради репутации, как светлой памяти покойный епископ. Карьеру делаешь.

– Я не умею делать карьеру, вам уже наверняка доложили. Если бы я хотел сделать карьеру, то трудился бы в королевской канцелярии, куда дядя устроил меня в юности. Сейчас бы уже небось министром стал.

– Подай-ка мне трубку, голубчик, – говорит Коссаковская мужу и протягивает руку. – Горяч ты, братец. Так кому мне писать? И на что ссылаться? А может, ты меня познакомишь с этим их Франком?

– Он сейчас на Туретчине, потому что здесь его хотели убить.

– Кому нужно его убивать? Ведь наша страна славится своей толерантностью.

– Свои. Их преследуют свои же. Свои, то есть евреи.

– Да ведь обычно они держатся заодно. – Коссаковская не понимает; теперь она принимается набивать трубку. Табак Катажина хранит в вышитом кожаном мешочке.

– Но не в этом случае. Эти шабтайвинники считают, что следует отказаться от еврейской религии. Большая часть евреев приняла в Турции ислам именно поэтому. А евреи в католической стране хотели бы обратиться в местную веру. Для любого ортодоксального иудея это хуже смерти: отказаться от своей веры.

– А почему они хотят в католицизм? – спрашивает каштелян, заинтересовавшись этой причудой. До сих пор было ясно: еврей – это еврей, для него есть синагога; католик – это католик, для него есть костел; русин – это русин, для него есть церковь. Каштеляну подобные метания не слишком по душе.

– Их первый Мессия говорит, что нужно брать самое лучшее из каждой религии.

– И он прав, – говорит Коссаковская.

– Как это: первый Мессия? А второй? Второй тоже имеется? – спрашивает заинтригованный каштелян.

Моливда объясняет, но неохотно, словно знает – Коссаковский все равно тут же забудет о том, что услышал:

– Некоторые говорили, что Мессий должно быть трое. Один уже был, это Шабтай Цви. Потом Барухия…

– Я о таком не слыхал…

– А третий скоро придет и избавит их от всех страданий.

– Отчего ж им так худо? – спрашивает каштелян.

– Хорошего мало. Сами видите, милостивый государь. И я вижу, как люди живут в нищете и унижении, так что эти пытаются спастись, пока еще не превратились в скот. Еврейская религия близка к нашей, точно так же как и у мусульман, те же камешки в узоре, нужно только уметь их сложить. Они ревностны в своей вере. Ищут Бога сердцем, сражаются за него, а не как мы, Аве Мария да лежание крестом.

Коссаковская вздыхает:

– Наши крестьяне – вот кому следовало бы ждать Мессию… Нам так необходимы новые проявления христианского духа! Кто теперь способен на горячую молитву?

Моливда начинает выражаться поэтически. Это он умеет.

– Это скорее похоже на бунт, на мятеж. Бабочка, которая утром взмывает в небо, – это не преображенная, мятежная или обновленная куколка. Это все то же самое существо, но возведенное во вторую степень жизни. Это трансформированная куколка. Христианский дух гибок, подвижен, вездесущ… И нам пойдет на пользу, если мы их примем.

– Хе-хе… да ты, братец, прямо проповедник, – в голосе Коссаковской слышится ирония.

Моливда перебирает пуговицы на своем кафтане, совсем новеньком, из коричневой шерстяной ткани, на красной шелковой подкладке. Он купил его на деньги, полученные от Нахмана. Но на пуговицы не хватило – они из дешевого агата, холодные на ощупь.

– Есть такое старое пророчество, о котором сейчас все говорят, будто оно исходит еще от предков, из глубокой древности…

– К пророчествам я всегда прислушиваюсь. – Коссаковская с явным удовольствием затягивается трубкой и поворачивается к Моливде. Улыбка ее красит. – Что-нибудь будет, а может, и не будет. Знаешь? Коли на святого Петра идет дождь или слякотно, то на святого Иеронима дождь или пойдет, или нет, – говорит Катажина и разражается смехом. Супруг тоже хихикает, видимо они обладают схожим чувством юмора, по крайней мере это Коссаковских объединяет.

Улыбнувшись, Моливда продолжает:

– Будто в Польше родится некто из еврейского стана, кто откажется от своей религии и примет христианскую и увлечет за собой множество других евреев. Это якобы будет знаком приближающегося Судного дня в Польше.

Лицо у Коссаковской становится серьезным:

– И ты в это веришь, любезный мой Антоний? Судный день? Судный день у нас уже настал, никто никому не уступает, все друг с другом воюют, король в Дрездене, делами страны интересуется мало…

– Если бы вы, милостивая моя благодетельница, написали одному, другому… – Моливда указывает на письма, которые длинные Агнешкины пальцы укладывают в аккуратную стопку, а потом запечатывают, – и поддержали этих несчастных, которые так к нам тянутся, мы стали бы первыми в Европе. Нигде еще не случалось столь масштабных обращений в христианство. О нас станут рассказывать при королевских дворах.

– Влияния на короля у меня нет, таких связей я не имею. Вот еще! – возмущенно восклицает Коссаковская. И, помолчав, спокойно спрашивает: – Говорят, они так льнут к Католической церкви, потому что ищут для себя выгоды, хотят войти в нашу среду неофитами и таким образом устроить свою жизнь. Будучи неофитами, они смогут сразу претендовать на нобилитацию, достаточно хорошо заплатить.

– Вас это удивляет, милостивая моя благодетельница? Что плохого в том, что человек стремится к лучшей жизни? Если бы вы видели, какая там нищета… эти их местечки – грязные, бедные, отсталые…

– Интересно, я таких не видела. Я видела ловкачей, которые потирают руки и только и смотрят, как бы тебя на пару грошей облапошить, водку разбавить, испорченное зерно продать…

– Где ты могла их видеть, если проводишь время в имениях да усадьбах, письма пишешь, а вечерами развлекаешься в обществе… – говорит муж.

Он хотел сказать «бездельников», но умолк.

– …бездельников, – заканчивает за него супруга.

– У вас, милостивая моя благодетельница, обширные связи, Браницких вы хорошо знаете и при дворе много доверенных лиц. Никакой нации не к лицу допускать такое беззаконие, чтобы одни евреи других били и король, ничего не предпринимая, с этим мирился. А они тянутся к нам, как дети. Сотни, а может, и тысячи их сидят у Днестра и с тоской взирают на польский берег, потому что в результате беспорядков и беззаконий оказались лишены крова, были ограблены и избиты. И теперь сидят там, изгнанные своим народом из своей страны – ведь они часть этой страны, – живут в землянках на берегу реки и с тоской устремляют взгляд к северу, мечтая вернуться в дома, уже занятые теми, другими. Землю, что они должны получить от нас, у которых ее в избытке…

Моливда понимает, что, похоже, переборщил, и останавливается, не закончив свою тираду.

– Так вот ты к чему клонишь… – медленно и несколько подозрительно замечает Коссаковская.

Моливда старается выйти из неловкого положения:

– Церковь должна о них позаботиться. Вы в хороших отношениях с епископом Солтыком, говорят, вы с ним сердечные друзья…

– Уж сразу и друзья! С деньгами мил, без денег постыл, – саркастически замечает Коссаковская.

Каштелян скучающе отставляет пустой стакан и, чтобы взбодриться, потирает руки:

– Прошу прощения, мне пора на псарню. Фемка должна ощениться. Связалась с этим лохмачом, что от ксендза, теперь придется щенков топить…

– Я тебе утоплю. Даже думать не смей, голубчик. От Акана они унаследуют красоту, а от гончей – стремительность.

– Тогда сама и занимайся этими ублюдками. Я о них заботиться не стану, – говорит Коссаковский, немного обиженный тем, что жена так бесцеремонно разговаривает с ним в присутствии постороннего человека.

– Я займусь, – вдруг говорит Агнешка и краснеет. – Пожалуйста, пан-благодетель, воздержитесь от такого решения.

– Ну, раз панна Агнешка просит… – галантно начинает Коссаковский.

– Да иди уже, наконец… – ворчит Коссаковская, и муж, не докончив фразы, исчезает за дверью.

– Я обращался к новому епископу Лубенскому, – продолжает Моливда. – Их больше, чем всем вам кажется. В Копычинцах, Надворной. В Рогатине, Буске или Глинно – большинство. Если нам достанет мудрости, мы их примем.

– Нужно через Солтыка. Он умеет действовать, хоть и корыстный. Евреев не любит, постоянно с ними сварится. Сколько они готовы дать?

Моливда молчит, размышляет.

– Много.

– Этого «много» хватит, чтобы выкупить епископский перстень?

– Как это? – пугается Моливда.

– Он его снова заложил. У епископа вечно карточные долги.

– Может, и хватит, не знаю. Надо спросить. Может, мы бы собрались все вместе, они, епископ, вы, милостивая моя благодетельница, и я.

– Солтык сейчас метит на место епископа Краковского, потому что тамошний при смерти.

Катажина встает и простирает вперед руки, словно потягиваясь. Слышно, как хрустят суставы ладоней. Агнешка с тревогой смотрит на нее поверх пялец.

– Прости, дорогой, это мои кости барабанной дробью приветствуют старость, – широко улыбается она. – Скажи мне, а во что они веруют? Правда ли, что к католицизму склоняются только для виду, а в душе остаются иудеями? Так утверждает Пикульский…

Моливда ерзает на своем стуле:

– Религия традиционных евреев – подчинение заповедям Торы, жизнь согласно древним обрядам. Они чужды всяким экстазам: пророки являлись в древности, а сейчас пора уже ждать Мессию. Их Бог больше не нисходит, он умолк. А эти другие, шабтайвинники, наоборот, говорят, что мы живем в мессианские времена и повсюду вокруг видны знаки, предвещающие пришествие Мессии. Первый Мессия уже пришел, этот Шабтай. После него был второй, Барухия, а теперь придет третий…

– А Пикульский сказал, что некоторые утверждают, будто это должна быть женщина…

– Я вам скажу, милостивая моя благодетельница, что меня не слишком волнует, во что они веруют. Больше меня тревожит, что с ними зачастую обращаются как с паршивыми овцами. Когда еврей богат, он может рассчитывать на почести, как советник Брюля, но эти, бедняки, живут в нищете и всеми унижаемы. Казаки считают их хуже собак. Такого нигде в мире нет. Я был в Турции, там у них прав больше, чем у нас.

– Ну, вот они и приняли ислам… – саркастически добавляет Коссаковская.

– В Польше все иначе. Сами посудите, милостивая моя благодетельница: Польша – страна, где религиозная свобода сочетается с такой же религиозной ненавистью. С одной стороны, евреи могут здесь исповедовать свою веру, как хотят, имеют свободы и собственную судебную власть. С другой – ненависть к ним настолько велика, что само слово «жид» оскорбительно и добрые христиане используют его как проклятие.

– Это правда – то, что ты говоришь. И то и другое – следствие господствующих здесь лени, недомыслия, а не какой-то врожденной злобы.

– Всем на руку такое объяснение. Проще быть тупым и ленивым, чем злым. Тот, кто сидит в своем углу и носа не кажет, кто свято верует в проповеди невежественного ксендза, который едва умеет читать по слогам, да и то лишь святцы, охотно доверит свой разум любой чепухе и любым предрассудкам, – все это я наблюдал у светлой памяти епископа Дембовского, который не переставал восхищаться «Новыми Афинами».

Коссаковская смотрит на него с удивлением:

– А чем тебе не угодил ксендз Хмелёвский со своими «Афинами»? Все их читают. Это наша silva rerum[143]. Не цепляйтесь к книгам. Сами по себе книги ни в чем не повинны.

Моливда смущенно молчит. А Коссаковская продолжает:

– Я тебе только одно скажу: по моему мнению, евреи здесь единственные полезные люди, потому что знать ни в чем не разбирается и разбираться не желает, занятая исключительно сибаритством. Но этим твоим еврейским еретикам еще и землю подай!

– В Турции они тоже так селятся. Вся Джурджу, Видин и Русе, половина Бухареста, греческие Салоники. Они там торгуют и наслаждаются покоем…

– …обратившись в ислам… Это правда?

– Но послушайте, ведь они готовы креститься.

Коссаковская опускает подбородок на ладони и приближает свое лицо к лицу Моливды, смотрит на него испытующе, по-мужски:

– Кто ты такой, Моливда?

Моливда не моргнув глазом отвечает:

– Их переводчик.

– Это правда, что ты жил у староверов?

– Правда. Я не стыжусь этого и не отрицаю. Впрочем, это были не староверы. А впрочем, какая разница?

– А такая, что вы друг друга стоите, еретики.

– К Богу ведет много путей, не нам об этом судить.

– Именно что нам. Есть дороги и есть бездорожье.

– Тогда помогите им, милостивая моя благодетельница, найти истинный путь.

Коссаковская откидывается назад и широко улыбается. Встает, подходит поближе и берет Моливду под руку.

– А грех адамитов? – она понижает голос и смотрит на Агнешку; девушка, чуткая, как мышь, уже прислушивается, вытянув шею. – Говорят, что эти их обряды вовсе не христианские. – Катажина осторожно поправляет платок, прикрывающий декольте. – А кстати, что это за грех? Объясни мне, просвещенный кузен.

– Все, что не умещается в головах тех, кто так говорит.

После возвращения в Польшу Моливде все кажется странным и непривычным. Он не был здесь много лет, а память у него короткая или хромая – все запомнилось каким-то другим. Больше всего поражает серость пейзажа и далекий горизонт. А еще свет – более нежный, чем на юге, более мягкий. Печальный польский свет. Источник меланхолии.

От Львова до Люблина он добирается в экипаже, но в Люблине берет лошадь – так лучше, чем в душной тряской коробке.

Едва выехав из Люблина, Моливда словно бы попадает в другую страну, другой космос, где люди перестают быть планетами, движущимися по постоянным орбитам – вокруг рыночной площади, дома, поля или мастерской, и становятся блуждающими огоньками.

Это те вольные люди, о которых рассказывал Моливде Нахман, и многие из них присоединяются к правоверным. Но Моливда обнаруживает, что среди этих вольных людей не только евреи, как он полагал, более того, евреи здесь в меньшинстве. Это какая-то отдельная нация, отличная от городской, сельской и оседлой. Это те, кто не принадлежит ни хозяину, ни общине, всевозможные бродяги, странники, своевольные батраки, всякого рода беглецы. Объединяет их, безусловно, нежелание жить спокойной оседлой жизнью, словно ноги сами их несут, потому что они плохо себя чувствуют, оказавшись заперты в четырех стенах. Так поначалу может показаться: сами виноваты, это их выбор. Но Моливда со своей лошади взирает на них сострадательно и думает, что большинство из этих людей все же мечтают о собственной постели, привычной миске и стабильной, оседлой жизни, просто судьба так сложилась, что пришлось сняться с места. Он и сам такой.

Они сидят на обочине у городской заставы, словно нуждаются в отдыхе после тягостного визита в человеческое поселение, словно хотят стряхнуть с себя его зловонный воздух, налипший на ноги мусор, грязь и шум людской толпы. Бродячие торговцы пересчитывают заработанные деньги. Лотки, уже почти пустые, сложены и стоят рядом, но продавцы поглядывают краем глаза: не покажется ли на дороге кто-нибудь, кому известно: остатки – сладки. Довольно много шотландцев из далеких краев, они несут на спине все свое добро: красиво сплетенные шелковые ленты, гребни из черепахового панциря, образки святых, помаду для роста волос, стеклянные бусины, зеркальца в деревянных рамках. Говорят на странном языке, иногда их действительно сложно понять, но речь звонкой монеты внятна каждому.

Рядом отдыхает продавец образков – дед с длинной бородой, в соломенной шляпе с широкими полями. У него деревянный каркас на ремнях с прикрепленными к нему изображениями святых. Дед снял со спины свой тяжелый груз и перекусывает тем, чем заплатили крестьяне, – жирным творогом, влажным ржаным хлебом, который во рту превращается в клецки. Настоящее пиршество! В кожаной сумке наверняка имеются также бутылочки со святой водой, мешочки с песком из пустыни, в которой Иисус сорок дней молился, и прочие чудеса, при виде которых покупатели изумленно таращат глаза. В детстве Моливда немало такого навидался.

Продавец образков обычно притворяется богобоязненным человеком, который по чистой случайности промышляет торговлей. И, войдя в роль, немного повышает голос, чтобы напоминало проповедь, говорит нараспев, словно читает вслух Священное Писание, время от времени вставляет латинские слова, к месту и не очень, на крестьян это всегда производит сильное впечатление. На груди у него большой деревянный крест, довольно тяжелый; сейчас дед прислонил его к дереву и проветривает на нем онучи. Образки он продает так: сперва присмотрит в деревне дом побогаче, потом отправляется туда и, словно в каком-то экстазе, твердит, что, мол, образок сам выбрал этот дом и даже стену – ту, что в горнице красный угол. Крестьянину сложно отказать святому образку, он вытаскивает из тайника пóтом и кровью заработанные деньги и платит.

Дальше стоит корчма, маленькая и покосившаяся, кое-как побеленная, но с крылечком и импровизированными лавочками: два столбика, накрытых доской. На лавочки присаживаются деды, слишком бедные, чтобы зайти внутрь и попросить еды, – рассчитывают на милостыню, которую подаст тот, кто уже утолил голод, а потому повеселел и сердцем смягчился.

Моливда спешивается, хотя не слишком далеко отъехал от Люблина. К нему немедленно подходят два старика, готовые поплакаться. Моливда угощает их табаком и сам тоже курит, те восторженно благодарят. Он узнает, что оба из одной деревни: семьям трудно их содержать, поэтому каждую весну старики отправляются побираться, а на зиму возвращаются домой. К ним присоединилась полуслепая тетка, которая в одиночку идет в Ченстохову, так она говорит, но если приглядеться, то под ее фартуком можно увидеть множество мешочков с травами, какие-то нити с нанизанными на них семенами и прочие снадобья. Это, вероятно, знахарка – и кровь остановит, и при родах может помочь, а если ей заплатить, то и плод изгнать сумеет. Она не спешит хвалиться своим мастерством, и ничего удивительного в том нет. Недавно в Великой Польше одну такую на костре сожгли, да и в прошлом году в Люблине было несколько случаев.

В корчме сидят двое, вроде как бывшие турецкие военнопленные, имеющие костельные документы о том, что только что освобождены из плена, и бумага сия наказывает тому, кто с ней ознакомится, помочь предъявителю, преисполнившись христианским состраданием к его тяжкой доле. Но бывшие пленные вовсе не выглядят несчастными или униженными. Отнюдь не худые, вполне довольные жизнью, тем более что первая рюмка водки уже сделала свое дело, и теперь они собираются заказать еще по одной. Должно быть, у турок им жилось неплохо. Хозяйка корчмы, еврейка, вдова, предприимчивая и дерзкая, дает им миску каши с жаренным на сливочном масле луком и не может удержаться от расспросов: как там было? Всему дивится, прижимая ладони к щекам. Моливда тоже съедает миску каши, запивает пахтой и покупает в дорогу кварту водки. Идет дальше и видит замешательство – в Люблин едут медведчики. Они всегда специально шумят, чтобы собрать побольше желающих поглумиться над грязным и, вероятно, больным зверем. Это зрелище – неизвестно почему – доставляет людям какое-то странное удовольствие. Теперь вдобавок медведчики колют животное палками. Бедный, думает Моливда, но понимает чувства бродяг: такой мощный зверь, а жизнь у него хуже, чем у меня. Глупая животина.

На трактах всегда хватает распутных женщин, потому что если девушка хороша и молода или хотя бы только молода, то к ней сразу начинают приставать мужчины, а уж дальше это моментально превращается в древнейшую профессию. Некоторые – беглые шляхтянки, у которых в девичестве приключился ребенок, да еще от крестьянина или батрака, для семьи это такой стыд, что лучше отказаться от дочери или уповать на милосердие родственников, чем смириться с несчастьем. Можно еще в монастырь. Девушки отправляются в путь, с молчаливого согласия оскорбленного и возмущенного семейства, из можжевеловой усадьбы в черную ночь. И если им попадется река, мост, брод, они окажутся в руках вечно пьяных сплавщиков, и потом уже каждый мужчина будет требовать того же за любую услугу – переночевать в корчме, подвезти. Очень легко скатиться на самое дно.

Моливда тоже хотел бы воспользоваться их услугами, но опасается болезней, грязи и отсутствия приличного помещения. Лучше подождать с этим до Варшавы.

Первые дни в Варшаве он сидит со своим братом, ксендзом, который помог ему немного обустроиться и приодеться, хотя кошелек приходского священника тощ. Но по прошествии стольких лет брат кажется Моливде чужим, плоским, точно лист бумаги, каким-то нереальным. Два вечера кряду они пьют, пытаясь переломить эту неожиданную стену, выросшую между ними за двадцать с лишним лет. Брат рассказывает о жизни в Варшаве – всякие сплетни, не более. Он быстро пьянеет, и начинаются жалобы: Моливда, мол, уехал, бросил его, а у дяди рука тяжелая, призвания к пастырскому делу он не чувствовал, одному жить тяжко, а костел всякий раз, когда он туда заходит, кажется ему слишком просторным. Моливда сочувственно похлопывает брата по плечу – словно совершенно постороннего человека, которого случайно встретил в кабаке.

Он пытается попасть к Браницкому, но тот на охоте, в разъездах. Моливда добивается встречи с епископом Залуским, устраивает засаду на княжну Яблоновскую, которая сейчас находится в столице. А также разыскивает друзей двадцатипятилетней давности, но это непросто. Поэтому вечера Моливда проводит с братом; непонятно, о чем говорить с человеком, которого он так долго не видел; брат занят церковными делами, слаб и тщеславен. В конце концов все в Варшаве начинают казаться Моливде занятыми собой и тщеславными. Все здесь притворяются теми, кем не являются. И сам город прикидывается каким-то другим – больше, красивее и просторнее, а на самом деле это обычное местечко с грязными улочками. Все настолько дорого, что можно только смотреть, и все откуда-то привозят. Шляпы – из Англии, сюртуки во французском стиле – из Парижа, костюмы в польском стиле – из Турции. А сам город – жуткий, холодный, бездонный, со множеством безлюдных площадей, по которым гуляет ветер. Здесь строят дворцы – прямо так, на песке, в грязи, а потом видишь, как слуги переносят дам из карет на деревянный тротуар, чтобы те в своих плотных, отороченных мехом салопах не потонули в лужах.

Моливду все это утомляет. Пока что он проводит время в обществе людей не слишком прихотливых, где льется вино и можно рассказывать невероятные истории, особенно как следует приняв на грудь. О штиле на море или, наоборот, об ужасном шторме, который выбросил Моливду абсолютно голым на греческий остров, где его подобрали женщины… Деталей он потом уже не помнит, и когда его просят повторить историю в другой компании, не знает, что говорил раньше и в каком направлении несла его фантазия. Конечно, слишком далеко от фактов он не отступает, все крутится вокруг священной горы Афон и крошечных островков в греческом море, по которым, перепрыгивая гигантскими шагами с одного на другой, можно добраться до Стамбула или на Родос.

О своем новом имени – Моливда, так он теперь представляется, – Антоний рассказывает разные истории, и это, особенно в Варшаве, производит впечатление. Например, будто он король маленького острова в греческом море, который так и называется – Моливда. Того, где его выбросило, совсем голым, и где на пляже его подобрали женщины. Они были сестрами и происходили из знатного турецкого рода. Моливда даже придумал им имена: Зимельда и Эдина. Они напоили его и соблазнили. Моливда женился на обеих, так там принято, и вскоре, после смерти их отца, стал правителем острова. И правил так пятнадцать лет, имел шестерых сыновей, а затем оставил это маленькое царство, но, когда придет время, пригласит всю родню сюда, в Варшаву.

Публика весело хлопает в ладоши. Вино снова льется рекой.

Оказавшись в компании более просвещенной, Моливда иначе расставляет акценты в своей истории, и оказывается, что там, на острове, он случайно, будучи чужеземцем, был избран правителем, и охотно этим пользовался на протяжении многих лет, и был счастлив. Тут, чтобы заинтересовать слушателей, Моливда принимается описывать обычаи, достаточно экзотические. Еще говорит, будто имя дали ему китайские купцы, которых он встретил в Смирне и которые торговали там шелком и лаком. Они назвали его Молихуа, Цветок Жасмина. Рассказывая это, Моливда неизменно видит на губах слушателей, по крайней мере самых ехидных, кривую ухмылку. Трудно придумать что-нибудь более непохожее на Моливду, чем цветок жасмина.

Нечто другое он рассказывает попозже вечером, в интимной обстановке, сдобренной вином. В Варшаве народ гуляет до утра, а женщины нетерпеливы и отнюдь не так стыдливы, как может показаться на первый взгляд, когда все они изображают шляхтянок. Иногда он даже удивляется: это немыслимо у турок или в Валахии, где женщины держатся отдельно и подальше от мужчин, – так свободно флиртовать, в то время как муж в другом углу занимается тем же самым. Часто говорят: чем выше по социальной лестнице, тем чаще – что отцом ребенка в семье является не тот, кого таковым считают, а друг дома, какое-нибудь важное лицо, влиятельный кузен. И никто этому не удивляется и не осуждает; напротив, особенно если отец ребенка имеет хорошие связи и занимает высокое положение. Например, вся Варшава сплетничает о том, что отцом ребенка Чарторыйских является сам Репнин, что, кажется, больше всего устраивает пана Чарторыйского.

Наконец в конце ноября Моливду удостаивает аудиенции епископ Солтык, который сейчас ходатайствует при дворе о месте епископа Краковского.

Воплощенное тщеславие. Темные непроницаемые глаза пронзают Моливду, пытаясь понять, насколько полезен тот может оказаться. Уже слегка отвисшие щеки придают лицу епископа серьезность; интересно, кто-нибудь вообще видел худого епископа? Разве что у него глисты.

Моливда излагает Солтыку дело шабтайвинников, но не напирает на вопросы милосердия, не призывает к состраданию, не пытается при помощи красивых слов достучаться до сердца. Некоторое время он ищет подход к епископу и наконец говорит:

– У вас, ваше преосвященство, был бы отличный козырь в рукаве. Несколько сотен, а то и тысяч евреев, перешедших в лоно Католической церкви ради единственно истинной веры. А ведь многие из них богаты.

– Я полагал, это бедняки, оборванцы.

– За ними последуют и богачи. Они будут добиваться нобилитации, а это означает горы золота. Согласно закону Речи Посполитой, неофит может беспрепятственно добиваться нобилитации.

– Это был бы конец света…

Моливда смотрит на епископа – того вроде проняло. Лицо непроницаемо, но правая рука непроизвольно делает странный нервный жест, потирает тремя пальцами друг о друга – большим, указательным и средним.

– А этот их Франк – кто это? Невежда, простак… говорят, так он себя называет.

– Так он говорит. Называет себя аморей, простой человек. На древнееврейском это ам-хаарец…

– А ты, любезный, древнееврейский язык знаешь?

– Немного знаю. И понимаю, чтó он говорит. И это неправда, что он – простак. Он хорошо обучен соотечественниками, разбирается в Зоаре, Библии и Моисеевом законе; может, многие вещи не умеет правильно назвать по-польски или на латыни, но образован. И умен. Что решил, того добьется. Тем или иным образом…

– И ты такой же, пан Коссаковский, – вдруг проницательно замечает епископ Солтык.

В этом 1758 году епископ Каетан Солтык много времени проводит в Варшаве. Это хорошее время, в Варшаве есть чем развлечься и доставить себе удовольствие. Осень, все возвращаются в столицу из загородных поместий, можно сказать, начало сезона. У епископа много хлопот. Первая и самая главная – ожидание, радостное ожидание назначения епископом Краковским. Ставки сделаны – повторяет он себе; это означает примерно следующее: назначение состоится после кончины больного и несчастного Анджея Станислава Залуского, его друга, брата Юзефа Анджея Залуского. Вроде бы между этой троицей достигнуто согласие. Анджей знает, что скоро умрет, и, примирившись со смертью, как добрый христианин, праведно проживший свой век, уже написал королю, рекомендовав на свое место Солтыка. Однако сейчас он больше недели находится без сознания и земными делами не интересуется.

Зато ими интересуется епископ Солтык. Он уже заказал у еврейских портных новое облачение, а также новую зимнюю обувь. Вечера проводит с друзьями, бывает в опере и на званых обедах. К сожалению, по-прежнему случается – он сам об этом несказанно сожалеет, – что потом епископ приказывает отвезти себя домой, переодевается и, по давнему обыкновению, отправляется в знакомую корчму на окраине города, где играет в карты. В последнее время ему удавалось сдерживать себя и ставить только небольшие суммы, чтобы долг не рос, и это сильно повышает его самооценку. Кабы людьми владели только такие слабости!

Появляется в Варшаве и приятельница Залуского, Катажина Коссаковская, ловкий бабец, – Солтык ее недолюбливает, но уважает и даже немного побаивается. У нее имеется настоящая миссия, которой Катажина сразу заражает всех: искать в столице поддержки для еврейских еретиков. Она быстро привлекает людей, которые могут помочь убедить самого короля дать этим несчастным, потянувшимся к христианской вере, охранную грамоту. Это становится модной темой в салонах, на званых обедах, в фойе оперного театра; все говорят о «еврейских пуританах». Одни с волнением, другие с высокомерной, холодной польской иронией. Епископ неожиданно получает от Коссаковской в подарок серебряную позолоченную цепь с тяжелым крестом, тоже серебряным, инкрустированным камнями. Вещь ценная и редкая.

Епископ принял бы в деле Коссаковской более активное участие, если бы не ожидание. У него ведь и конкуренты имеются. Как только в Кракове умрет епископ Залуский, нужно будет действовать стремительно, первым явиться к королю и произвести на него хорошее впечатление. К счастью, король сейчас в Варшаве, вдали от своих любимых Дрездена и Саксонии, которую грабит Фридрих. В Варшаве безопаснее.

Какая бы получилась заслуга перед Господом – привести всех этих еврейских еретиков в лоно Католической церкви. Вещь совершенно невиданная, возможная только в Польше. О нас по всему миру заговорят.

Епископ, который с октября томится ожиданием, придумал поразительный план. Он приказал расставить на всем пути от Кракова до Варшавы наемных артиллеристов с мортирами, через каждые несколько миль, и как только его человек при епископском дворе в Кракове узнает, что епископ Залуский умер, он даст знать первому, чтобы стрелял в сторону Варшавы. По этому сигналу выстрелит второй, затем третий, и так, по цепочке, они будут стрелять до самой Варшавы, и при помощи этой необычной почты Солтык все узнает первым, еще до того, как посыльные доставят официальные письма. Идею подал Юзеф Анджей Залуский, который понимает нетерпение друга, а про мортирную почту вычитал в какой-то книге.

Залуский хотел бы поехать в Краков к умирающему брату, но декабрь на удивление теплый, реки разлились, и многие дороги стали непроезжими, так что он тоже вынужден ждать вестей по мортирной почте Солтыка.

Сейчас говорят о папском письме по поводу продолжающихся, хоть в последнее время и более редких обвинений в адрес евреев, будто те используют христианскую кровь. Позиция Рима недвусмысленна и неизменна: такие обвинения высосаны из пальца и не имеют под собой никаких оснований. Это вызывает у Каетана Солтыка странную горечь, и за ужином он жалуется друзьям – Катажине Коссаковской и епископу Юзефу Залускому:

– Я сам слышал показания. Сам был свидетелем на процессе.

– Интересно, что бы вы, ваше преосвященство, сказали под пытками, – морщится Коссаковская.

Но Залуский также вовлечен в это дело, потому что Солтык подробно описал ему события в Марковой Воле несколько лет назад.

– Я бы хотел затронуть эту ужасную тему в каком-нибудь научном труде, – медленно говорит он. – И исследовать при этом все источники, к которым я имею доступ в библиотеке. А об этом много написано на разных языках. Если бы только епископские дела не отнимали у меня столько времени…

Он бы охотно с головой погрузился в исследования и вовсе не покидал библиотеку. Залуский строит жалобную гримасу. Лицо у него живое, и на нем моментально отражаются все чувства. Он говорит:

– Как жаль, что теперь все чаще приходится писать по-французски, а не на нашей священной латыни, что также отталкивает меня от писания, поскольку французским я владею не в таком совершенстве. А тут все парле да парле… – он пытается передразнить нелюбимый язык.

– В горле сохнет, – заканчивает Коссаковская.

Тут же подходит слуга, чтобы наполнить бокалы.

– Могу лишь коротко изложить свои убеждения. – Епископ Залуский внимательно смотрит на Солтыка, но тот, занятый обгладыванием кроличьих лапок, похоже, не слушает. Тогда он обращается к Коссаковской, которая уже доела, и теперь ей не терпится закурить трубку: – Я основываюсь на тщательном изучении источников, но прежде всего на их осмыслении, поскольку факты, изложенные без рациональной рефлексии, а такое частенько встречается на страницах книг, вводят нас в заблуждение.

Залуский на мгновение останавливается, словно пытаясь припомнить подобные факты. Наконец замечает:

– Я пришел к выводу, что все недоразумения произошли из-за простой ошибки в древнееврейских словах, а точнее, буквах. Еврейское слово «д-а-м», – епископ пальцем выводит еврейские буквы на столе, – означает одновременно «деньги» и «кровь», что может привести к искажению, поскольку мы говорим, что евреи жаждут денег, а получается, будто они жаждут крови. Народ домыслил, что кровь к тому же христианская. Вот откуда взялась эта байка. Но возможна и другая причина: во время свадьбы молодоженам подают напиток из вина и мирта, называемый «х-а-д-а-с», а кровь называется «х-а-д-а-м», отсюда, возможно, эти обвинения. Хадам – хадас, звучит почти одинаково, уловили, милостивая госпожа? Наш нунций прав.

Епископ Солтык бросает плохо обглоданные косточки на стол и резко отодвигает тарелку.

– Вы, ваше преосвященство, издеваетесь надо мной и моими показаниями, – говорит он неожиданно спокойно и очень официально.

Коссаковская наклоняется к ним обоим, этим тучным мужчинам с белоснежными салфетками на шеях и раскрасневшимися от вина щеками:

– Не стоит искать истину ради истины. Сама по себе истина всегда сложна. Нужно знать, как мы эту истину можем использовать.

И, наплевав на этикет, закуривает вожделенную трубку.

Под утро мортирная почта приносит печальную, но ожидаемую Солтыком весть о том, что епископ Краковский Анджей Залуский скончался. В полдень Каетан Солтык предстает перед королем. На дворе 16 декабря 1758 года.

Катажина никуда не ездит без Агнешки, и все знают, что без Агнешки не обходится ни одно дело. Даже сам каштелян недавно через Агнешку договаривался о свидании с женой. Агнешка серьезна и молчалива. Ходячая тайна, говорит о ней каштелян, Орлеанская дева. Но в ее обществе супруга немного смягчается, и острие ее сарказма, жертвой которого столь часто оказывается Коссаковский, притупляется. Сейчас они втроем ужинают, и следует признать, с тех пор как Агнешка занялась также и кухней, еда стала вкуснее. Они даже спят в одной комнате, вдвоем. Да и бог с ними, с этими бабами.

Сейчас Агнешка перед зеркалом распускает своей хозяйке и подруге волосы, чтобы расчесать их перед сном и снова заплести в косы.

– Волосы выпадают, – говорит каштелянша Коссаковская. – Я уже почти лысая.

– О чем вы говорите, милостивая госпожа, волосы у вас всегда были такие, редкие, но крепкие.

– Нет, я почти облысела. Не валяй дурака, не лги мне… Да и ладно, подумаешь – волосы! Все равно я ношу чепец.

Агнешка терпеливо расчесывает тонкие волосы волосяной щеткой. Коссаковская прикрывает глаза.

Потом вдруг вздрагивает, и Агнешка замирает с поднятой рукой.

– Еще одно письмо, дорогуша, – говорит она. – Я забыла.

– О нет, милостивая госпожа. На сегодня работа закончена, – отвечает Агнешка, возвращаясь к причесыванию.

Тогда Коссаковская хватает ее за талию и усаживает к себе на колени. Девушка не сопротивляется, улыбается. Каштелянша целует ее сзади в шею.

– Одно маленькое письмецо этому напыщенному зануде епископу.

– Хорошо, но в постели и с бульоном.

– Ты маленькая ведьма, ты об этом знаешь? – говорит Катажина, гладит Агнешку между лопаток, словно собачку, и выпускает из своих объятий.

Затем, сидя в постели, откинувшись на огромные подушки и почти утонув в оборках чепца, она диктует:

В то же время я хотела бы от всей души порекомендовать Вам, епископ, дальнего родственника моего мужа, Антония Коссаковского, который после многих лет дальних странствий вернулся в лоно Речи Посполитой и теперь прибыл ко мне с просьбой, ходатайствуя передо мной как родственницей и припадая к стопам. Сей Коссаковский обладает большим талантом в области всех восточных языков, особенно древнееврейского. Я полагаю, что Вы, Ваше Преосвященство, уже обратили свое милостивое внимание на этих несчастных евреев, которые, подобно слепцам, ищут истинную веру и на ощупь движутся к единственному свету христианской религии, о чем я слыхала здесь, в Каменце, – все это обсуждают. Нам удалось заручиться королевской поддержкой для этих пуритан, и я всем сердцем на их стороне, также и по той причине, что уже давно наблюдаю за ними, детьми Моисеевыми, и вижу их тяжелую жизнь в нашей стране, в чем они сами отчасти виноваты, поскольку судорожно цепляются за свои еврейские суеверия. Буду невыразимо благодарна за любое словечко, хоть и не хочу слишком обременять и утомлять Ваше Преосвященство.

Вкоре я собираюсь во Львов, жду лишь улучшения погоды, и питаю огромную надежду застать Вас, Ваше Преосвященство, в добром здравии. И извольте помнить, Ваше Преосвященство, что мы всегда рады Вашему визиту, будь то в Каменце, где чаще всего можно застать моего мужа, или в Буске, где я часто бываю.

Об этой ереси, которая уже много лет распространяется среди православных верующих, я знаю лишь то, что они веруют, будто мир был создан не живым Богом, а его злым братом Сатанаилом. Поэтому в мире царят всяческое зло и смерть. Этот мятежный Сатанаил создал мир из материи, но не сумел вдохнуть в него дух, поэтому попросил об этом благого Бога. Тот дал души всем творениям, поэтому они верят, будто материя – зло, а дух – добро. И что Мессия вот-вот придет во второй раз, а некоторые полагают, что он явится в облике женщины. Приверженцы этих сект – валашские крестьяне, но есть также казаки, бежавшие к туркам, и даже русинские крестьяне, поляки и люди низшего сословия, беднейшие из беднейших. Еще я узнал, что большую роль играет там их якобы Богородица, которую они выбирают; это непременно должна быть безупречно красивая и чистая девственница. Они не едят мяса, не пьют ни вина, ни водки (что для меня странно, потому что мне сообщали из Варшавы, что милостивый пан Моливда не брезгует напитками; это, возможно, свидетельствует о его разрыве с сектой) и не признают таинство брака, считая, что дети, рожденные от такого союза, прокляты. Вместо этого они верят в духовную любовь между людьми – в этом случае телесное общение свято. Даже групповое.

Наша святая Католическая церковь безоговорочно осуждает столь чудовищную ересь, но она слишком велика и могущественна, чтобы смущаться подобными заблуждениями. Главной своей задачей она всегда полагала спасение душ верующих. Поэтому я с искренней тревогой сообщаю Вам, Ваше Преосвященство, об этих подозрениях. Может ли заслуживать доверия человек, полностью отдавшийся еретическим идеям, приходящий на помощь другим еретикам? В нашей возлюбленной Речи Посполитой, сохраняющей свое величие лишь благодаря нашей общей вере во Вселенскую и Католическую церковь, все еще существует опасность раскола. Силы иноверцев продолжают давить на нас с Востока и Запада, поэтому нам всем следует быть предельно бдительными. Необходимость сей бдительности я ощущаю особенно остро, являясь членом монашеского ордена.

В то же время я бы умолчал о некоторых важных вопросах, связанных с нашим общим делом. Этот Коссаковский-Моливда свободно говорит на нескольких языках, лучше всего на турецком и древнееврейском, а также на греческом, русском и, разумеется, на латыни и французском. Он обладает обширными познаниями относительно Востока, разбирается во многих науках и пишет стихи. Таланты эти, вне всяких сомнений, помогли ему выстоять на бурном жизненном пути и могли бы оказаться нам полезны, будь мы уверены в его полной приверженности делу…

Городок красивый, довольно чистый и светлый, поскольку стоит на высоком холме, с огромной синагогой, возвышающейся над городом, а вокруг располагается еврейский район, всего несколько десятков домов, до самой рыночной площади, и там еврейские купцы заправляют всей сатановской торговлей. В этой просторной синагоге евреи-талмудисты и вершили свой суд над еретиками. Публики съехалось немало, не только иудеев, но также и любопытствующих христиан, я даже видел нескольких человек из местной знати, которые, однако, быстро ушли, утомленные непонятной им еврейской речью.

С печалью вынужден утверждать и перед Вами, Ваше Преосвященство, свидетельствовать, что увиденное мною напоминало отнюдь не судебный процесс, а атаку разгневанных раввинов на перепуганных и ни в чем не повинных мелких торговцев, которые, будучи объяты страхом, говорили что попало и таким образом ухудшали не только собственное положение, но и положение своих собратьев. Ненависть, с которой выдвигались обвинения, была столь велика, что я опасался за жизнь подсудимых, и потребовались люди из имения тамошнего шляхтича, сильные казаки-батраки, чтобы удержать разъяренную толпу от ужасного самосуда. Ибо их обвиняли в прелюбодеяниях, в результате которых жены покинули своих мужей, в противном случае сами считались бы блудницами. У многих при этом отобрали имущество и пустили по миру. Они беззащитны перед нападками своих же, и наша система не способна оградить их от этого. Уже есть первая жертва – ею стал некий Либера из Бережан, замученный до смерти, так как пожелал выступить от имени Якова Франка. И, вероятно, не было известно, что люди Франка уже находятся под защитой самого короля.

Ваше Преосвященство, я понимаю Ваше возмущение в связи с этим excommunico[144], которое на древнееврейском языке именуется «херем», я и сам разделяю это возмущение. Ибо можно не верить в тайное действие проклятия и его дьявольские силы, но передо мной – наглядный пример того, как проклятие действует здесь, на земле: оно ставит некоторых людей вне закона, подвергая опасности их жизни, имущество и здоровье.

В Польше на землях, населяемых нашим христианским людом, крупицы истины, доступные нашему пониманию, окупаются потом и кровью. Но рядом с нами живут миллионы людей, принадлежащих к древнейшему из всех цивилизованных народов, то есть еврейскому, который из глубины своих синагог не перестает возносить к небу слезливые, ни на что не похожие вопли. Это крик одиночества и чувства богооставленности. Итак, если есть что-то, способное донести истину с небес на землю, то разве не крики, в которых воплощена и выражена вся жизнь этих людей?

Парадоксально, что эти люди нуждаются в защите со стороны не своих собратьев, а нас, их младших братьев по вере. Многие из них тянутся к нам с таким доверием, с каким малые дети приходят к Господу нашему Иисусу Христу.

Поэтому, Ваше Преосвященство, я обращаюсь к Вам с просьбой рассмотреть вопрос о том, чтобы Церковь и католики в очередной раз выслушали этих людей и одновременно чтобы их обвинители, раввины сатановский, львовский, бродский и луцкий, а также все прочие, выдвинувшие против них очень серьезные обвинения и, таким образом, бросившие проклятие, были вызваны для участия в диспуте. Еврейских проклятий мы не боимся, точно так же как и прочих еврейских суеверий, но хотим встать на защиту преследуемых и дать им право высказаться по своему делу.

Моливда заканчивает письмо большой элегантной завитушкой и посыпает ее песком. Пока та сохнет, он начинает писать второе письмо, по-турецки, мелким почерком. Начинает со слова «Яков».

Хана, молодая жена Якова, любит, чтобы ее вещи находились в определенном порядке, она знает, где лежат шали, где – обувь, где – масла и мази от прыщей. Своим ровным, чуть неуклюжим почерком она любит составлять списки упакованного, чувствуя в эти мгновения, что мир подчиняется ей, словно королеве. Нет ничего хуже беспорядка и хаоса. Хана ждет, пока высохнут чернила на ее письме, подушечкой пальца поглаживает кончик пера; пальцы у нее тонкие, изящные, с красивыми ногтями, хотя Хана не может удержаться, чтобы их не грызть.

Сейчас она составляет список вещей, которые они возьмут в Польшу через два месяца, когда потеплеет, а Яков там устроится. Два экипажа и семь человек верхом. В одном экипаже она с Авачей и Эммануилом и няней, молодой девушкой Лисей. Во втором – прислуга и багаж, уложенный пирамидой и связанный веревками. Верхом поедут брат Хаим и его товарищи, чтобы охранять эту женскую экспедицию.

Грудь тяжелая, полная молока. Стоит подумать о ней или о ребенке, капли молока льются сами, словно не в силах дождаться крошечных детских губ, и на легкой сорочке проступают пятна. Живот еще полностью не опал, во время этой второй беременности Хана очень поправилась, хотя мальчик родился маленький. Как вскоре выяснилось, родился он в тот день, когда Яков и его люди пересекли Днестр и оказались в Польше, поэтому в письме Яков велел, чтобы младенца нарекли Эммануилом.

Хана встает, берет сына на руки, садится и прижимает его к все еще большому животу. Такое ощущение, что грудь давит на детскую головку. Лицо у мальчика красивое, оливковое, веки голубые, нежные, словно лепестки цветов. Авача смотрит на мать из угла, насупленная, делает вид, что играет, но на самом деле все время наблюдает за ней и братом. Она тоже просит грудь, но Хана отгоняет дочку, словно надоедливую муху: ты уже большая!

Хана наивна. Наивно читает каждый вечер, перед тем как лечь спать, Криат Шма аль ха-мита[145], желая защитить себя от недобрых предчувствий, кошмаров и злых духов, которые теперь могут ей и детям угрожать, особенно после того, как она ослабела после родов. Обращается к четырем ангелам, словно к симпатичным, дружелюбным соседям, которых просит присмотреть за домом, пока она спит. Мысли ускользают на полуслове, призванные на помощь ангелы обретают плоть, хотя Хана старается не давать волю воображению. Их фигуры удлиняются, дрожат, словно пламя свечей, и перед тем, как погрузиться в глубины сна, Хана с удивлением обнаруживает, что они напоминают ножи, вилки и ложки, те, о которых рассказывал ей Яков, серебряные и позолоченные. Они стоят над ней – то ли охраняют, то ли готовы разрезать ее на части и съесть.

Иванье находится неподалеку от разлома, по дну которого протекает Днестр. Деревня раскинулась на Приднестровской возвышенности и напоминает блюдо, поставленное на стол в опасной близости к краю. Неосторожное движение – и упадет.

Через середину деревни протекает река, каждые несколько десятков шагов разгороженная примитивными плотинами, в результате чего образуются небольшие пруды и заводи: когда-то здесь разводили уток и гусей. О них напоминают только белые перышки, потому что деревня опустела после последней эпидемии чумы. Лишь начиная с августа благодаря деньгам Шоров и милостивому согласию епископа, в чьих угодьях расположена деревня, здесь селятся правоверные. С той поры как король выдал охранную грамоту, в Иванье тянутся люди на телегах и пешком – с юга, из Турции, и с севера, из подольских деревень. В основном это те, что, будучи изгнаны из Польши, разбили лагерь на границе, а когда им наконец удалось вернуться домой, оказалось, что его больше не существует. На их местах работают другие люди, дома разграблены, и живут в них тоже другие, так что теперь нужно отстаивать свои права силой или в суде. Некоторые потеряли всё, особенно те, кто жил за счет торговли, держал лавки и имел много товаров. Теперь у них ничего не осталось. Как у Шломо из Надворной и его жены Виттель. В Надворной и Копычинцах у них были мастерские, где изготавливали перины. Всю зиму приходили женщины, ощипывали кур: Виттель все организовала, она от природы сметлива и умна. Потом стали шить теплые одеяла; их покупали для господских усадеб – настолько хорош был товар: пух легкий, ароматный, а чехлы из розового турецкого дамаска, с красивыми узорами. Однако из-за случившихся беспорядков все пропало. Перья ветер развеял по всему Подолью, дамаск затоптан или украден, крыша сгорела, и жить в доме теперь нельзя.

Из зимней смеси черного и белого проступают маленькие домики с крышами из речного тростника. Дорога вьется между ними, спускаясь на неровные, с выбоинами, дворики, где доживают свой век брошенные плуги, грабли и черепки горшков.

Здесь теперь командует Осман из Черновцов, это он приказывает выставить стражу на околице, чтобы в деревню не заходили чужие. Иногда въезд загораживают телеги, от лошадиных копыт в замерзшей земле остаются рытвины.

Приезжающие первым делом направляются к Осману, у которого оставляют все свои деньги и ценные вещи. Осман – интендант, у него есть железный сундук, на замке, там он держит общее имущество. У его жены, Хавы, старшей сестры Якова, хранятся подарки от правоверных со всего Подолья и с турецких земель: одежда, обувь, орудия труда, горшки, стекло и даже детские игрушки. По вечерам Хава назначает мужчин на завтрашние работы. Эти на телеге поедут к крестьянину за луком, те – привезут капусту.

У общины есть свои коровы и сотня кур. Их только что купили, слышно, как строят курятники – сколачивают деревянные насесты. За домами красивые сады, но урожай небольшой, потому что в Иванье перебрались слишком поздно, стоял уже август. На крыши ползет виноград, одичавший, и не только, ягоды мелкие и вкусные. Удалось собрать немного тыквы. Еще сливы уродились, мелкие, темные и сладкие; яблони сгибались под тяжестью плодов. Сейчас, после заморозков, все сделалось серым, начался зимний спектакль гниения.

Всю осень каждый день приезжают люди, особенно из Валахии и Турции, а то и из Черновцов, Ясс и даже Бухареста. И все благодаря Осману – это он сзывает собратьев, в первую очередь тех, кто уже принял ислам, подданных султана. Они не слишком сильно отличаются от знакомых евреев, подольских: чуть более загорелы, подвижны, охотнее танцуют и песни их кажутся более энергичными. Все тут перемешано – языки, одежда, головные уборы. Кое-кто носит чалму – например, Осман и его большое семейство, другие – меховые штраймлы, у третьих на голове турецкие фески, а у северян – конфедератки. Дети привыкают друг к другу: маленькие турки носятся вместе с подолянами вокруг прудов, а когда ударяет мороз, бегают по льду. Места маловато. Пока они теснятся в крошечных комнатках вместе с детьми и всем своим скарбом и мерзнут, потому что, в сущности, единственное, чего здесь недостает, – это дров. По утрам маленькие окна зарастают морозными узорами, которые наивно имитируют то, что может предложить весна: листья, побеги папоротника, бутоны цветов.

Хаим из Копычинцев и Осман выделяют вновь прибывшим домики. Хава, которая отвечает за продовольствие, раздает одеяла и горшки, показывает, где кухня и где можно помыться – в конце деревни даже миква имеется. Объясняет, что едят они здесь вместе и готовят вместе. И работать будут сообща: женщины займутся шитьем, мужчины – ремонтом зданий и заготовкой дров. Молоко полагается только детям и старикам.

Так что женщины стирают, готовят, шьют, кормят. Уже родился один ребенок, мальчик, его назвали Яков. Утром мужчины уходят зарабатывать деньги – они занимаются торговлей, коммерцией. Вечером совещаются. Несколько подростков служат почтальонами – верхом развозят посылки: если необходимо, в Каменец и, прокрадываясь через границу, в Турцию, в Черновцы. Оттуда почта идет дальше.

Другой Хаим, тот, что из Буска, брат Нахмана, привел вчера стадо коз и распределил по справедливости – люди этому очень рады, потому что детям не хватало молока. Молодые женщины, которых отправили на кухню, оставили малышню под присмотром пожилых, устроивших в одной из хибар нечто под названием «киндергартен».

Сейчас конец ноября, и все в Иванье ждут прибытия Якова. Послали на турецкую сторону караульных. Юноши стоят на страже на высоком берегу и проверяют броды. Деревня готова к празднику еще со вчерашнего дня. Дом, предназначенный для Якова, сверкает чистотой. Убогий пол из утоптанной глины прикрыли коврами. На окнах висят белоснежные занавески.

Наконец слышатся свист и возгласы от реки. Приехал.

На въезде в деревню гостей ждет Осман из Черновцов, ликующий и торжествующий. Увидев их, запевает красивым, сильным голосом: «Дио мио Барухия…» – гимн подхватывает взволнованная толпа встречающих. Процессия, появляющаяся из-за поворота, напоминает турецкий отряд. В центре экипаж, в нем любопытные глаза высматривают Якова, но Яков едет впереди, на сером коне, одетый по-турецки, в чалме и синем пальто на меховой подкладке, с широкими рукавами. У него длинная черная борода, которая делает его старше. Яков спешивается и своим лбом касается лбов Османа и Хаима, кладет ладони на головы их жен. Осман ведет его к самому большому дому, двор убран, вход обложен еловыми ветками. Но Яков указывает на хибарку по соседству, старую мазанку, и говорит, что хочет жить один – где угодно, хоть во дворе в сарае.

– Ты – хахам, – говорит Хаим. – Как это ты будешь жить один и в хибаре?

Но Яков настаивает:

– Я буду спать в сарае, потому что я человек простой.

Осман не очень понимает, но послушно велит привести сарай в порядок.

У Виттель густые локоны цвета осенней травы, она высокая и статная. Голову держит высоко и сама себя назначила в услужение Якову. Стремительно идет между домами – стройная, румяная, за словом в карман не лезет. Язычок у нее острый. Поскольку домик Якова стоит на их дворе, Виттель до приезда законной жены Ханы с детьми взяла на себя роль стражницы Господина. А пока у нее на Якова монополия. Все то и дело чего-то от него хотят, морочат голову, она гонит их, сторожит подходы к сараю, носит ему турецкие печки. Когда собираются люди, посмотреть на дом Господина, Виттель выбивает одеяла на заборе и заслоняет своим телом калитку:

– Господин отдыхает. Господин молится. Господин спит. Господин просит благословения для Иванья.

Днем все трудятся, и часто можно увидеть, как Яков в расстегнутой рубахе – он никогда не мерзнет – размашисто рубит дрова или разгружает телегу и таскает мешки с мукой. Лишь когда стемнеет, они собираются на занятия. Когда-то мужчины и женщины учились по отдельности, но в Иванье Господин сразу завел другие порядки. Теперь все взрослые занимаются вместе.

Те, что постарше, сидят на скамьях, младшие – на снопах, друг подле друга. Самое приятное – в начале урока, потому что Яков всегда начинает с того, что смешит собравшихся: слышатся взрывы хохота. Яков любит скабрезные шутки. Он рассказывает:

– В молодости я приехал в одну деревню, где никогда не видали евреев. Пришел на постоялый двор, где собирались девки и парни. Девки пряли, а парни рассказывали им всякие истории. Один сразу принялся оскорблять меня и насмехаться. Стал рассказывать, будто однажды еврейский Бог шел вместе с христианским и христианский Бог ударил еврейского по физиономии. Это всех очень развеселило, и они начали смеяться, точно услыхали удачную шутку, а ведь это ничуть не смешно. И я в ответ рассказал им, как однажды Магомет гулял со святым Петром. Магомет говорит Петру: «Очень хочется поиметь тебя на турецкий манер». Петр сопротивлялся, но Магомет был сильнее, так что привязал его к дереву и принялся за свое. Петр вопил, что у него задница болит, что он готов считать Магомета святым, только пускай перестанет. От этой истории и парням, и девкам стало неловко, они опустили глаза, и тогда самый задиристый сказал мне примирительно: «Знаешь, давай заключим мир. Мы не будем наговаривать на твоего Бога, а ты не наговаривай на нашего. И нашего святого Петра оставь в покое».

Мужчины хохочут, женщины опускают глаза, но им нравится, что Яков, такой святой и ученый, ведет себя по-свойски, и не задирает нос, и живет один в этой маленькой хибарке, и одежду носит обычную. За это его любят. Особенно женщины. Женщины у правоверных уверены в себе и шумливы. Они любят флиртовать, и им нравится то, что говорит Яков: забыть о турецких обычаях, согласно которым им полагается сидеть дома взаперти. Яков твердит, что женщины в Иванье так же необходимы, как и мужчины: у них другое предназначение, но оно есть.

Еще Яков учит, что отныне нет того, что принадлежит только одному человеку; нет ничего твоего. Но если кто-то в чем-то нуждается, надо попросить того, у кого это есть, и ему дадут. Или, если нужна одежда или обувь – ботинки износились, рубашка изорвалась, – идти к управляющему, Осману или Хаве, они решат проблему.

– Без денег? – восклицает одна из женщин.

Остальные тут же отвечают:

– За красивые глаза…

И смеются.

Не все понимают, что придется отдать все свое. Ерухим и Хаим из Варшавы уверены, что идея не приживется, люди по своей природе жадны, захотят слишком многого, захотят что-нибудь выторговать за то, что у них имеется. Но кое-кто, например Нахман и Моше, якобы видели, как функционируют такие общины. Они поддерживают Якова. Нахману эта затея очень по душе. Часто можно видеть, как он ходит по домам и рассуждает:

– Так и было на свете до того, как вступил в силу закон. Все было общим, всякое добро принадлежало каждому, и всем хватало, не было слов «не укради» или «не прелюбодействуй». Если бы кто-нибудь сказал так, никто бы его не понял. «Что такое украсть?» – спросили бы они. Что такое «прелюбодействовать?» И мы должны жить таким образом, потому что прежний закон уже не действует. Пришли трое: Шабтай, Барухия и теперь Яков. Он – самый великий из всех, он нас спас. Мы должны быть счастливы, что это случилось в нашем поколении. Старый закон больше не действует.

На Хануку Яков раздает куски рубахи Шабтая Цви – как реликвии. Это великое событие для всей общины. Рубаха – та, которую Первый послал Давиду Галеви; Шор недавно за большие деньги купил у его внучки в Кракове целых два рукава. Кусочки ткани, не больше ноготка, теперь кладут в амулеты, коробочки из вишневого дерева, мешочки и кожаные сумочки, которые вешаются на шею. Остальная часть рубахи лежит в ящике у Османа и предназначена для будущих членов общины.

Моше из Подгайцев, который знает все, сидит в теплой комнате, среди женщин, которые заняты тем, что прядут. Облака ароматного дыма поднимаются к деревянному потолку.

– Вы все знаете молитву, которая говорит об Илие, встретившем ангела болезни Аштрибо, – говорит он. – Того, который забирается в члены тела и заставляет человека болеть. Илия сказал ангелу: «Как ты не можешь высушить воду морскую, так не сможешь и вредить человеку». Яков, наш Господин, подобно Илие, разговаривает с ангелом болезни. Ему достаточно бросить на него грозный взгляд, и тот пустится наутек.

Звучит убедительно. Вечно кто-нибудь стоит под дверью сарая Якова – и, если Виттель разрешит, обращается к Господину. Тот возлагает руки на голову больного, а потом водит большим пальцем по его лбу, туда-сюда. Иногда дует в лицо. Почти всегда помогает. Говорят, что у Якова горячие руки, которые могут растопить любую болезнь, любую боль.

Слава Якова быстро распространяется по окрестностям, наконец к Якову приходят и крестьяне (они называют жителей деревни «тюрбанниками черномазыми»). Крестьяне смотрят на еретиков подозрительно – не евреи, не цыгане… Им на головы Господин тоже возлагает руки. Крестьяне приносят яйца, кур, яблоки, крупу. Хава все прячет у себя в комнате, а потом распределяет по справедливости. Каждый ребенок получает в Шаббат яйцо. Так говорит Хава: «в Шаббат», хотя Яков запретил праздновать субботу. Как ни странно, время они все равно считают от субботы до субботы.

В феврале происходит нечто удивительное, поистине чудо, хотя мало кто об этом знает. Господин запретил рассказывать. Хаим видел это собственными глазами. Девушка с Подолья, которую привезли сюда уже очень больной, умирала. Ее отец начал страшно кричать, вырывать волосы из бороды и отчаиваться, потому что это было его любимое дитя. Послали в сарай за Яковом, он пришел и велел всем замолчать. Потом на некоторое время заперся с этой девушкой в доме, а когда вышел, она была здорова. Яков только велел одеть ее в белое.

– Что ты с ней сделал? – допытывался Шломо, муж Виттель.

– Я был с ней, и она выздоровела, – ответил Яков и больше не пожелал возвращаться к этому вопросу.

Шломо, человек бывалый, воспитанный и серьезный, не сразу понял то, что сказал ему Яков. А потом все не мог прийти в себя. Вечером Яков, словно заметив его терзания, улыбнулся и притянул к себе – нежно, как девушка юношу. Дунул Шломо в глаза и велел никому не рассказывать. Потом ушел и больше не обращал на Шломо внимания. Тот, однако, рассказал обо всем своей жене, и она поклялась хранить тайну. Но каким-то образом через несколько дней об этом знали уже почти все. Слова – словно ящерки, в любую щелку пролезут.

Во-первых, о том, что лицо библейского Иакова служило образцом, когда Бог создавал ангелов с человеческими лицами.

Во-вторых, о том, что у Луны – лицо Якова.

В-третьих, о том, что, если не можешь забеременеть от мужа, можно купить мужчину, чтобы иметь от него ребенка.

Они вспоминают библейскую историю. Об Иссахаре, сыне Иакова и Лии. Лия купила Иакова, чтобы он с ней спал, а потом родила ему сына. Она купила Иакова за мандрагоры, которые Рувим нашел в пустыне и которые были нужны бесплодной Рахили (позже Рахиль съела эти мандрагоры и зачала Иакову Иосифа). Обо всем этом говорится в Писании.

В-четвертых, о том, что можно забеременеть от Якова, даже если он твоего мизинца не коснулся.

В-пятых, о том, как, когда Бог сотворил ангелов, они сразу открыли свои уста и начали прославлять Его. Когда Бог создал Адама, ангелы тут же спросили: «Это тот человек, которому мы должны поклоняться?» – «Нет, – ответил Бог. – Этот – вор, он украдет плод с моего дерева». Поэтому, когда родился Ной, ангелы с нетерпением спросили Бога: «Это тот человек, которого мы должны прославлять до небес?» Бог, однако, очень раздраженно возразил: «Нет, этот – обыкновенный пьяница». Когда родился Авраам, они снова спросили, но Бог, очень мрачный, сказал им: «Нет, этот родился необрезанным, и ему еще только предстоит обратиться в мою веру». Когда родился Исаак, ангелы все еще не теряли надежды: «Вот этот?» – «Нет, – буркнул Бог. – Он любит своего старшего сына, а тот меня ненавидит». Но когда родился Иаков и ангелы снова задали свой вопрос, они наконец услышали: «Да, это он».

Несколько мужчин, занятых постройкой сарая, прерывают свою работу и, остановившись на пороге, слушают женщин. В следующее мгновение на их головы опускаются белые перышки, взлетевшие из корзины от чьего-то слишком порывистого движения.

– Иди к нему, – говорит муж Виттель. – Ты ему особенно нравишься. Он тебя благословит.

Но она отнекивается:

– Как я могу спать с ним, если я твоя жена? Это грех.

Шломо смотрит на нее нежно, как на ребенка:

– Ты рассуждаешь по-старому, как будто ничего не поняла из того, что здесь происходит. Нет греха и нет мужей или не мужей… Настало время спасения, грех нас не запятнает. Яков трудится на благо всех нас и хочет тебя. Ты самая красивая.

Виттель боится:

– Я не самая красивая, ты же знаешь. Ты сам поглядываешь на сторону, здесь так много девушек. А ты? Что бы ты сделал?

– Что мне делать? На твоем месте, Виттель, я бы не спрашивал. Я бы сразу пошел.

Виттель принимает это разрешение с облегчением. Все последние дни она только об этом и думает. Женщины, которые были с Яковом, говорят, что у него два члена. А точнее, что когда он хочет, то два, а когда не хочет, то хватает и одного. Вскоре Виттель получает возможность подтвердить или опровергнуть сей факт.

В апреле Яков посылает экипаж за Ханой, и с тех пор Виттель больше не ходит к Якову каждую ночь. О Хане говорят «Госпожа». В честь Госпожи устраивается пир, женщины натопили гусиного жира и уже несколько дней пекут булки и сносят в Хавину кладовку.

Виттель предпочла бы, чтобы это произошло случайно, но, к сожалению, не получается: она подслушивает возле домика, как Яков и Хана занимаются любовью. Что-то переворачивается у нее внутри, она не понимает, чтó они говорят – разговор идет по-турецки. Виттель возбуждает, когда Яков говорит по-турецки, в следующий раз она попросит его говорить с ней так же. Ждать приходится недолго – через месяц, в мае, Хана, мрачная и недовольная, возвращается в Турцию.

Еще в декабре Господин приказывает собраться всем взрослым. Они выстраиваются в круг и долго стоят в полной тишине. Господин запретил разговаривать, и никто не осмеливается подать голос. Потом он велит мужчинам отойти к правой стене. Из числа женщин выбирает для себя семерых, так же как сделал когда-то Первый, Шабтай.

Сначала Яков берет за руку Виттель и нарекает ее Евой. Виттель, избранная первой, не понимает, что происходит, сразу заливается краской и нервно переступает с ноги на ногу; она очень смущена. Стоит зардевшаяся, покорная, как клушка. Яков ставит ее справа от себя. Потом берет Вайгеле, молодую жену Нахмана из Буска – они только что поженились, и нарекает ее Саррой. Та идет, словно на плаху, печальная, с опущенной головой, поглядывает на мужа и ждет, что будет дальше. Яков велит ей встать за Виттель. Позади нее ставит Еву, жену Якова Майорека, и нарекает Ревеккой. Затем долго смотрит на женщин, те опускают глаза; наконец протягивает руку к прекрасной Спрынеле, тринадцатилетней молоденькой невестке Элиши Шора, жене его младшего сына Вольфа; он называет ее Вирсавия. Теперь занимается левой стороной: первой становится жена Исаака Шора, Яков нарекает ее Рахилью, затем жена Хаима из Надворной, которую он называет Лией. Последняя – Ухля из Лянцкороны, ее Яков нарекает Ависагой Суламитой.

Поскольку все имена принадлежат женам патриархов, избранные женщины взволнованно молчат. И мужья их стоят молча. Внезапно начинает плакать Вайгеле, молодая жена Нахмана. Это неподходящий момент для слез, но все относятся с пониманием.

Люди в хижинах спят на гнилых, кое-как сбитых кроватях или прямо на земле. Вместо постели – охапка старого сена. Вместо белья – подстилка. Лишь у некоторых есть приличные кровати с льняным бельем. Самая богатая изба у Шоров.

Все тут грязные и завшивленные. Даже у Якова вши, потому что он спит со здешними грязнулями. Хана догадывается, вернее – знает наверняка.

Никакая это не община, просто сборище людей, разношерстная толпа. Некоторые друг друга даже не понимают – например, те, кто говорит на турецком или ладино, как Хана, и не знает местной версии идиша.

Есть больные и хромые. Никто их не лечит, наложение рук не всем помогает. В первый же день Хана стала свидетелем смерти очередного ребенка, на этот раз от кашля: он задохнулся.

Много свободных женщин – и вдовы, и агуны, чьи мужья где-то сгинули, но они не могут снова выйти замуж до тех пор, пока не будет доказано, что супруг мертв, и еще какие-то. Некоторые, как предполагает Хана, вовсе даже не еврейки. Отдаются за кусок хлеба и за то, что им разрешили здесь жить. На это закрывают глаза: все спят со всеми, да еще вкладывают в это особый смысл. Хана не понимает, почему мужчинам так важно совокупляться – не такое уж это замечательное занятие. После вторых родов она совершенно утратила желание. Ей мешает то, что мужнина кожа хранит запах других женщин.

Хане кажется, что Яков очень изменился. Сначала радовался ее приезду, но вместе они были всего два раза. Теперь у него на уме что-то новое, а может, очередная женщина. Около него крутится эта Виттель, смотрит на Хану волком. Яков охотнее проводит время с ними всеми, чем с Ханой. Слушает невнимательно, больше интересуется Авачей, которую повсюду с собой таскает. Носит на плечах, малышка играет, будто ездит на верблюде. Хана остается дома и кормит Эммануила грудью. Она боится за сына – как бы не подхватил здесь какую-нибудь болезнь.

Малыш постоянно недомогает. И ветры Иванья ему не на пользу, и затянувшаяся весна. Турецкая мамка каждый день выговаривает Хане, что ей тут не нравится, все вокруг грязное – того и гляди, молоко пропадет.

У них в Никополе уже весна, а тут сквозь гнилую траву едва проглядывают первые побеги.

Хана скучает по отцу и его рассудительному спокойствию. Еще она скучает по матери, которая умерла, когда Хана была ребенком. Каждый раз, думая о ней, Хана сама начинает панически бояться смерти.

Когда тракты после очередной оттепели промерзают и становятся твердыми как камень – вновь проезжими, Моливда отправляется из Варшавы во Львов. После встречи с архиепископом Лубенским его посылает в Иванье некий ксендз Звежховский, которого назначили заниматься делом антиталмудистов. Ксендз дает ему с собой целый сундук катехизисов и поучительных брошюр. А также чётки и медальоны. Моливда чувствует себя одним из тех увешанных освященными товарами уличных торговцев. Отдельно лежит завернутая в паклю фигурка Девы Марии – вырезанная из липы, немного грубоватая, аляповато расписанная, для госпожи Франк от пани Коссаковской, в подарок и на память.

Моливда добирается до Иванья 9 марта 1759 года, и сразу же, с момента приезда, его охватывает сильное волнение: он будто видит свою деревню под Крайовой, все устроено так же, только здесь более прохладно и оттого словно бы менее уютно. Царит та же атмосфера вечного праздника, и погода усиливает это впечатление: легкий морозец, высоко в небе светит холодное солнце – посылает на землю пучок острых сухих лучей. Мир выглядит так, словно в нем только что навели порядок. Люди протаптывают тропинки в чистом снегу, так что можно проследить, кто куда ходит. Моливде кажется, что на снегу жизнь более праведная: все более основательно, каждая заповедь кажется более прочной, а каждое правило применяется более неумолимо. Приветствующие его люди выглядят ликующими и счастливыми, несмотря на холод, несмотря на короткий день. К повозке подбегают дети со щенками на руках; подходят и раскрасневшиеся от работы женщины, а также любопытствующие, улыбающиеся мужчины. Из труб в высокое небо поднимается дым – строго вертикально, словно безоговорочно принимаемая жертва.

Яков приветствует его официально, но когда они заходят в избушку и остаются одни, извлекает из волчьей шкуры коренастого Моливду и долго обнимает, похлопывая по спине и повторяя по-польски: «Ну, вот ты и вернулся».

Они все здесь: братья Шоры – без отца, потому что после нападения старик никак не оправится, а также Иегуда Крыса со своим братом и шурином. Нахман, недавно женившийся на какой-то девушке (в таком юном возрасте – это варварство, думает Моливда), Моше в облаке табачного дыма и второй Моше, каббалист, с семейством – все собрались. Сейчас они теснятся в маленькой комнате, на окнах которой мороз нарисовал красивые узоры.

Во время застолья в честь приезда Моливды Яков садится в центре стола, под окном. За ним оконный проем, словно рама картины. Яков – на темном фоне ночи. Все пожимают друг другу руки, по очереди обмениваются взглядами, еще раз, молча, здороваются, точно не виделись целую вечность. Затем следует торжественная молитва, Моливда знает ее наизусть и, мгновение поколебавшись, присоединяется. Потом они разговаривают, много и беспорядочно, на разных языках. То, что Моливда свободно владеет турецким, располагает к нему недоверчивых товарищей Османа, которые, хотя выглядят и ведут себя как турки, по части выпивки, пожалуй, не уступают жителям Подолья. Яков шумлив и в хорошем настроении, приятно смотреть, с каким аппетитом он ест. Хвалит поданные блюда, рассказывает всякие байки, вызывая взрывы смеха.

Однажды Моливда задумался, испытывает ли Яков страх, и решил, что он не знает этого чувства, словно от природы его лишен. Поэтому у него больше сил, а люди интуитивно это чувствуют, и он их своим бесстрашием заражает. А поскольку евреи всегда всего боятся, думает Моливда, – хозяина, казака, несправедливости, голода и холода, – и оттого живут в вечных сомнениях, Яков для них спасение. Отсутствие страха напоминает ореол: в нем можно греться, можно даровать толику тепла маленькой, замерзшей, перепуганной душе. Блаженны те, кто не испытывает страха. И хотя Яков часто повторяет, что они пребывают в Бездне, с ним в этой Бездне хорошо. Когда он исчезает, хотя бы на мгновение, разговор моментально замирает и утрачивает прежнюю энергию. Само присутствие Якова вносит упорядочивающее начало, и глаза невольно тянутся к нему, словно к огню. Вот и теперь тоже так: Яков – костер, зажженный этой ночью. Уже совсем поздно, когда они начинают танцевать, сначала одни мужчины – встают в круг, словно в трансе. Когда, устав, они возвращаются к столу, появляются две танцовщицы. Одна из этих женщин потом останется с Моливдой на ночь.

Вечером Моливда торжественно зачитывает братии письмо, которое несколько дней назад написал польскому королю от имени валашских, турецких и польских братьев:

Здесь Моливда откашливается и на мгновение умолкает, засомневавшись – он задается вопросом, не слишком ли это дерзко. Какой интерес в этом может быть для короля, если его собственные подданные, крестьяне, родившиеся христианами, – эти толпы нищих, осиротевших детей, стариков-калек, – также нуждаются в помощи.

Пренебрегая декретом, каковой Вы, Ваше Величество, издали, они повсеместно и упорно угнетают нас, грабят и бьют, недавно был тому пример на Подолье, совсем близко от королевского двора…

В глубине общей комнаты раздаются чьи-то рыдания, которым вторят другие.

Слушателям по душе этот витиеватый стиль. Моливда, чрезвычайно довольный собой, полулежит на коврах, потому что после приезда Ханы Якову выделили бóльшую комнату, которую Хана обустроила на турецкий манер. Выглядит странно, поскольку за окном – снег и метель. Небольшие окошки почти полностью залеплены рыхлым снегом. Стоит открыть дверь – свежий снег летит внутрь, где пахнет каффой и лакрицей. А еще несколько дней назад казалось, что пришла весна.

– Я побуду у вас немного, – говорит Моливда. – У вас тут как в Смирне.

Это правда, он лучше чувствует себя среди этих евреев, чем в Варшаве, где даже каффу подать не умеют, наливают слишком много, и она слишком водянистая, от этого потом изжога и нервозность. А здесь сидишь на полу или на гнутых скамейках за низкими столами, на которых стоят крошечные чашечки с каффой. Как для гномов. Еще Моливду угощают неплохим венгерским вином.

Входит Хана, сердечно приветствует его и подает Моливде дочь Якова, маленькую Авачу, Эвуню. Ребенок тихий, спокойный. Девочку пугает большая рыжеватая борода Моливды. Она смотрит не моргая, внимательно, будто изучает, кто он такой.

– Ну все, дядя тебя очаровал, – шутит Яков.

Однако вечером, когда они остаются впятером с Османом, Хаимом из Варшавы и Нахманом и откупоривают третий кувшин вина, Яков указывает пальцем на Моливду и говорит:

– Ты видел мою дочь. Знай, что она – королева.

Они кивают в знак согласия, но Якову этого мало:

– Только ты, Моливда, не думай, будто я называю ее королевой из-за красоты.

Минутная пауза.

– Нет, она в самом деле королева. Вы даже не знаете, насколько могущественная.

На следующий вечер, когда небольшая группа братьев собирается после ужина, Моливда, прежде чем напиться, отчитывается о своих ходатайствах перед архиепископом Лубенским. Они на верном пути, хотя епископ сомневается, вполне ли искренне иудеи устремились в лоно Католической церкви. Теперь он напишет письмо от имени Крысы и Шломо Шора, чтобы создать впечатление, будто разные группы правоверных одинаково жаждут принять крещение.

– Ты очень хитроумный, Моливда, – говорит ему Нахман из Буска и хлопает по плечу.

Все над Нахманом подсмеиваются, потому что он снова женился и молоденькая жена неотступно следует за ним. Нахман своим браком, похоже, напуган.

Моливда вдруг начинает смеяться.

– Видите ли, у нас никогда не было своих дикарей, в то время как у французов и англичан есть бушмены. Знать желает прижать к своей груди вас, местных дикарей.

Видно, что вино из Джурджу, которое прибыло сюда на телегах вместе с Ханой, уже оказало свое действие. Все болтают наперебой.

– …Так ты за этим ездил, один, за нашей спиной, к епископу Дембовскому? – говорит Крысе возмущенный Шломо Шор, хватая его за не слишком чистый гальштук. – Для этого разводил с ним в одиночку тары-бары, чтобы добиться выгоды и самому стать главным, да? Посмотрите на него. Поэтому ты снова поехал в Чарнокозинцы за проезжей грамотой от епископа? Что он тебе пообещал?

– Ну да, он обещал мне, что мы будем независимы в рамках королевства. О крещении речи не было. Этого и следует держаться. После его смерти все покатилось к чертям. А вы, дураки, тянетесь к этому крещению, как мотыльки к свету. Ни о каком крещении мы не договаривались! – Крыса вскакивает и стучит кулаком по потолочной балке. – Тогда кто-то наслал головорезов, которые избили меня до полусмерти.

– Ты подлец, Крыса, – говорит Шломо Шор и уходит прямо в метель.

В открывшуюся на мгновение дверь летит снег и тут же тает на выстланном еловыми ветками полу.

– Я согласен с Крысой, – говорит Ерухим.

Остальные тоже соглашаются. С крещением можно подождать.

Тогда вмешивается Моливда:

– Ты прав, Крыса: здесь, в Польше, никто не предоставит евреям все права. Либо ты превращаешься в католика, либо остаешься никем. Сейчас магнаты проявили милость и готовы поддержать тебя, дать золота, потому что ты выступил против других иудеев, но пожелай ты утвердиться в своей вере где-нибудь на стороне, они от тебя не отстанут. Пока не увидят лежащим в костеле крестом. Тот, кто думает, будто дело обстоит иначе, ошибается. До вас были христианские иноверцы, ариане, люди очень спокойные и гораздо более им близкие, чем вы. Их терзали-терзали и в конце концов выслали. Отняли имущество, а самих либо убили, либо изгнали.

Он говорит все это гробовым голосом. Крыса снова восклицает:

– Ты хочешь попасть прямо в рот этому чудовищу, Левиафану…

– Моливда прав. Для нас нет другого выхода – только крещение, – говорит Нахман. – Хотя бы для виду, – тихо добавляет он и бросает неуверенный взгляд на Моливду, который только что закурил трубку. Тот выпускает облако табачного дыма, на мгновение скрывающее его лицо.

– Если для виду, они будут продолжать вынюхивать. Будьте к этому готовы.

Наступает длинная пауза.

– У вас иначе устроено в смысле совокупления. Для вас в этом нет ничего дурного, когда мужчина занимается любовью с женщиной, ничего постыдного, – говорит он, уже пьяный, когда они с Яковом остаются одни и сидят на корточках в хижине Якова, завернувшись в тулупы, потому что через щелястые окна дует.

Пьет Яков сейчас мало.

– Мне это нравится, потому что это очень по-человечески. Когда люди вместе, это их сближает.

– Раз ты можешь спать с чужими женщинами, а другие с твоей женщиной не спят, ясно, что ты здесь главный, – говорит Моливда. – У львов так же устроено.

Похоже, Якову по душе это сравнение. Он загадочно улыбается и начинает набивать трубку. Потом встает и уходит. Долго не возвращается. Такой уж он непредсказуемый, никогда не знаешь, как поступит. Когда Яков возвращается, Моливда, уже совершенно пьяный, упрямо продолжает начатую тему:

– И то, что ты распоряжаешься, кто с кем, и заставляешь делать это при свечах, и сам тоже так делаешь, – это я понимаю зачем. Ведь можно было бы на стороне, в темноте, с кем захочешь… Но ты их таким образом ломаешь и навсегда привязываешь, так что они становятся еще ближе, чем семья, больше, чем семья. У них общая тайна, они знают друг друга лучше, чем кто-либо, а тебе отлично известно, что человеческая душа стремится к любви, нежности, привязанности. Нет в мире ничего сильнее. Они станут об этом молчать, ведь им нужен повод молчать, должно быть о чем молчать.

Яков ложится навзничь на кровать и затягивается – дым имеет характерный запах, который моментально напоминает Моливде о ночах в Джурджу.

– А еще дети. От этого получаются общие дети. Откуда ты знаешь, что молодая женщина, которая пришла к тебе вчера, не родит в скором времени ребенка? И чей это будет ребенок? Ее мужа или твой? Это тоже накрепко вас связывает, раз все являются отцами. Младшая дочь Шломо – чья она? – спрашивает Моливда.

Яков поднимает голову и мгновение смотрит на Моливду; видно, что его взгляд смягчился и затуманился.

– Заткнись. Не твое дело.

– Ага, вот сейчас не мое, а как речь заходит о епископской деревне – так сразу мое, – продолжает Моливда, тоже беря трубку. – Отлично придумано. Ребенок принадлежит матери, а значит, и ее мужу. Это лучшее изобретение человечества. Таким образом, только женщины имеют доступ к правде, которая волнует столь многих.

В ту ночь они ложатся спать пьяные, спят в одной комнате – не хочется пробираться к собственной постели через бушующую между домиками метель. Моливда поворачивается к Якову, но не понимает, заснул он или продолжает слушать: глаза прикрыты, однако свет ламп отражается в блестящей полоске под ресницами. Моливде кажется, что он разговаривает с Яковом, а может, и нет, может, просто размышляет вслух, не зная, слушает тот или нет.

– Ты всегда твердил, что, мол, она либо беременна, либо только что родила. Эти длительные беременности и изнурительные роды сделали Хану недоступной, но в конце концов тебе пришлось выпустить ее из женских комнат; на тебя тоже должны распространяться те законы, которые ты навязываешь другим. Понимаешь?

Яков не отвечает; он лежит на спине, нос устремлен в потолок.

– Я видел, как по дороге вы молча разговаривали – ты и она. И это она тебя просила: не надо. Ведь так? И в твоем взгляде тоже было: нет. Но теперь это будет означать нечто большее. Я жду, я требую того, что причитается мне так же, как и всем остальным. Я тоже один из вас. И я тоже хочу твою Хану.

Тишина.

– У тебя здесь все женщины, они все твои и все мужчины, телом и духом. Я это понимаю, вы – нечто большее, чем группа людей, объединенных одной целью, нечто большее, чем семья, потому что вы связаны друг с другом всевозможными грехами, которые невозможны в семье. Вас объединяют слюна и сперма, а не только кровь. Это накрепко связывает, сближает, как ничто другое. Так и у нас в Крайове было устроено. Почему мы должны подчиняться законам, которые не уважаем, законам, которые не соответствуют религии природы?

Моливда трясет его за плечо, Яков вздыхает.

– Ты побуждаешь своих людей объединяться, но не по своему желанию, не по зову природы. Ты сам им наказываешь, потому что природа для них – ты.

Последние фразы он уже бормочет себе под нос. Видит, что Яков уснул, и умолкает, разочарованный отсутствием реакции. Лицо Якова расслабленно и спокойно, похоже, он ничего не слышал: не может быть, чтобы он так улыбался во сне. Красивый. Моливде приходит в голову, что Яков похож на патриарха, хотя он молод и борода у него все еще безупречно черная, без единого седого волоса. Похоже, Моливда заразился безумием Иванья, потому что он тоже видит вокруг головы Якова какое-то сияние, о котором ему взволнованно рассказывал Нахман – теперь он просит называть себя Яковским. Моливде вдруг хочется поцеловать Якова в губы. Он колеблется и касается пальцами его губ, но даже это не будит спящего. Яков причмокивает и переворачивается на другой бок.

Утром выясняется, что нужно откапывать дверь, иначе не выйти из дому.

Назавтра Яков усаживает Моливду за работу. В избушке Нахмана для такого рода занятий имеется отдельная комната. Моливда теперь называет ее «канцелярией».

Они будут писать очередные прошения, забрасывать ими секретариаты епископов и королей. Моливда добавляет в пиво ложку меда – полезно для желудка. Пока они одни, Яков вдруг спрашивает:

– Что у тебя за интерес в этом всем, Моливда? Что за игру ты с нами затеял?

– Нет у меня никакого интереса.

– Мы ведь тебе платим.

– Я беру деньги на расходы, чтобы было что в рот положить и что на себя надеть, ибо я гол как сокол. Я слишком много всего повидал на этом свете, Яков, чтобы вас не понять. Те, другие, мне столь же чужды, как и тебе, хотя я один из них. – Он делает глоток своей микстуры и, помолчав мгновение, добавляет: – И одновременно не из них.

– Ты странный, Моливда, словно расколот пополам. Я не могу тебя понять. Всякий раз, когда мне удается тебя разглядеть, ты опускаешь завесу. Говорят, в море есть такие животные, которые, когда пытаешься их поймать, выпускают чернила.

– Осьминоги.

– Вот и ты такой же.

– Когда мне надоест, я от вас уйду.

– Крыса говорит, что ты шпион.

– Крыса – предатель.

– Кто вы такой, граф Коссаковский?

– Я – король острова в греческом море, властитель мирных подданных, разве ты не знаешь?

Фраза за фразой они составляют теперь новое прошение на имя Владислава Лубенского, архиепископа Львовского.

– Только не слишком длинно, – опасается Моливда, – мы ведь не знаем, какой он. А вдруг он нам не симпатизирует? О Лубенском говорят, что он корыстен и тщеславен.

Однако совершенно ясно, что прошения писать нужно, одно за другим. Они должны быть продуманными и гладкими, словно капли воды – пускай терпеливо точат камень. Моливда задумывается, глядя в потолок:

– Следует рассказать все с самого начала. Начиная с Каменца. С епископского указа.

Так они и поступают. Представляют себя в добром, благородном свете и так долго описывают свои благие намерения, что сами начинают в них верить.

«О чем прознав, вечно сопротивляющиеся духу мудрости противники наши подняли на нас руку и обвинили перед епископом в неслыханных преступлениях», – предлагает Моливда.

Они кивают. Нахман хочет что-то сказать:

– Может, лучше: подняли руку на нас и тем самым на Господа?

– В каком смысле? – спрашивает Моливда. – Какое отношение к этому имеет Господь?

– Мол, мы на стороне Господа.

– Господь на нашей стороне, – заключает Шломо Шор.

Моливда не в восторге, но раз Нахман хочет, он вписывает Господа.

И тут же снова зачитывает получившееся:

Слова признания звучат решительно, чеканно. Анчель, младший племянник Моше, начинает нервно хихикать, но умолкает, встретив взгляд Якова.

И лишь теперь Моливда дописывает в начале прошения:

Вероятно, только Нахман понимает замысловатый и витиеватый стиль Моливды. Он восторженно причмокивает и неуклюже пытается перевести причудливые фразы на идиш и турецкий.

– Это точно по-польски? – хочет удостовериться Шломо Шор. – Теперь нужно обязательно сказать, что мы требуем диспута, чтобы… чтобы…

– Чтобы что? – спрашивает Моливда. – Зачем нужен этот диспут? Чтобы что?

– Чтобы все было ясно и ничто не было утаено, – говорит Шломо. – Чтобы было справедливо, лучше, чтобы все происходило открыто, тогда люди запоминают.

– Дальше, дальше… – Моливда делает рукой жест, точно поворачивает какие-то невидимые колесики. – Что еще?

Шломо хочется что-то добавить, но он от природы очень мягок; очевидно, что есть слова, которые он просто не способен произнести. Яков наблюдает за этой сценой и откидывается на спинку стула. Тогда отзывается Маленькая Хая, жена Шломо, которая принесла мужчинам инжир и орехи.

– Речь также идет о мести, – говорит она, ставя миски на стол. – За избиение раввина Элиши, за то, что нас ограбили, за все гонения, за изгнание из городов, за жен, которые оставили своих мужей и были признаны блудницами, за проклятие, которое наложили на Якова и на всех нас.

– Она права, – говорит Яков, до сих пор хранивший молчание.

Мужчины кивают. Да, следует сказать о мести. Маленькая Хая продолжает:

– Это сражение. Мы – воины.

– Женщина права.

И Моливда окунает перо в чернила:

Наконец они устраивают перерыв на обед.

По вечерам Моливда снова пьет. Привезенное из Джурджу вино прозрачно, оно имеет вкус оливковых рощ и дыни. Яков не принимает участия в дискуссиях и написании ходатайств. Он занят хозяйственными делами и – по его собственным словам – обучением: сидит с женщинами, ощипывающими птицу, и беседует. Таким он предстает перед ними: невинный, ни во что не замешанный, ни в какие фразы, ни в какие буквы. Когда они пытаются ему кланяться, поднимает за шиворот. Не желает этого. Мы равны, говорит Яков. И эти бедолаги приходят в восторг.

Разумеется, они не равны, думает Моливда. В его богомильской деревне они тоже не были равны. Там были люди физические, психические и духовные. Соматики, психики и пневматики, как их именовали на греческий манер. Равенство есть нечто по своей природе противоречивое, каким бы подлинным ни было стремление к нему. Одни состоят в большей степени из земной стихии – тяжелые, чувственные и не творческие. Годятся, пожалуй, лишь для того, чтобы слушать. Другие живут сердцем, эмоциями, порывами души, а третьи имеют связь с высшим духом, они далеки от тела, свободны от аффектов, просторны внутри. К таким имеет доступ Бог.

Но, живя вместе, они должны иметь равные права.

Моливде здесь нравится; на самом деле работы не так уж много, разве что писанина, которой они занимаются по утрам. Он бы остался тут с ними, притворился одним из них, укрылся среди их бород и лапсердаков, в сборчатых многослойных юбках женщин, их ароматных волосах и позволил крестить себя заново и, возможно, возвратился бы к вере другим путем, вместе с ними, с другой стороны, с черного хода, который ведет не прямиком в устланные коврами гостиные, а туда, где стоят ящики с гнилыми овощами и подошвы липнут к жирному полу, где приходится задавать вопросы неудобные и бестактные. Например: кто этот Спаситель, который позволил так жестоко убить себя, и кто послал Его? И почему мир, созданный Богом, вообще нуждается в спасении? И «почему так плохо, когда могло бы быть так хорошо?», цитирует он мысленно доброго, наивного Нахмана и улыбается.

Моливда уже знает, что многие здесь верят, будто после крещения станут бессмертными. Будто не умрут. А может, они правы – эта разношерстная толпа, что каждое утро покорно стоит в очереди за едой, что наконец ложится спать не на голодный желудок, эти дети, грязные, запаршивевшие, эти женщины, прячущие под чепцами колтуны, их исхудавшие мужья? Может, именно сейчас их ведет святой дух, святая душа, тот великий свет, отличный от мира и миру чуждый, подобно тому как чужды они сами, сотворенный из другой субстанции, если свет можно назвать субстанцией? И он выбирает себе именно таких, невинных, – освобожденных от оков догм и правил, а они, пока не создадут собственные догмы и правила, действительно чисты, действительно невинны.

Проходит несколько долгих дней, прежде чем удается договориться о следующих пунктах:

1. Пророчества всех пророков о пришествии Мессии уже исполнились.

2. Мессия был истинным Богом, имя которому Адонай, и он принял нашу плоть и за нее пострадал во имя нашего искупления и спасения.

3. С момента пришествия истинного Мессии жертвоприношения и обряды прекращены.

4. Каждый человек должен повиноваться закону Мессии, ибо в нем спасение.

5. Святой Крест является выражением Святой Троицы и печатью Мессии.

6. К вере Мессии-Царя нельзя прийти иначе, кроме как через крещение.

Когда они ставят первые шесть тезисов на голосование, Крыса выступает против крещения, но, увидев поднятые руки, понимает, что бессилен. Он яростно машет рукой и сидит, опустив голову на руки, смотрит в пол, где опилки неохотно впитывают принесенные на подошвах комочки грязи.

– Опомнитесь! Вы совершаете большую ошибку.

Несмотря на свое уродливое лицо, Крыса – хороший оратор и, пользуясь этим, рисует перед собравшимися картину столь печальную, что они начинают склоняться на его сторону. Он утверждает, что их судьба медленно и неуклонно уподобится уделу крестьянина. Этот аргумент начинает перевешивать ближе к вечеру, после еды, когда разогретые тела становятся вялыми, к тому же за маленькими окошками опускаются стальные, как лезвие ножа, сумерки; кажется, что они будут продолжаться вечно.

Крысе удается сформулировать условия крещения в нескольких фразах:

«Крещение состоится не раньше праздника Трех Королей 1760 г. Их не заставят сбривать бороды или отстригать пейсы. Они смогут использовать двойные имена – христианские и еврейские. Будут носить еврейскую одежду. Смогут заключать браки только между собой. Их не станут заставлять есть свинину. Кроме воскресенья, они смогут соблюдать также Шаббат. И сохранят свои еврейские книги, особенно Зоар».

Это успокаивает собравшихся. Они перестают слушать Крысу. Тем более что приезжают старик Шор с Хаей.

Шор подволакивает ноги, Хая поддерживает его, и, хотя никаких внешних увечий не видно, чувствуется, что Элиша пережил потрясение. Он нисколько не похож на того румяного, полного жизненных сил старца, каким был еще год назад. Собственно, непонятно, почему об этом заговорили: связано ли это с приездом Элиши и Хаи, или, может, этот вопрос все время здесь витал, не высказанный до конца, отложенный на потом. Удивительно, но сейчас уже трудно вспомнить, кто первым сформулировал эту идею окончательной победы над врагом. Говоря «враг», они имеют в виду Рапапорта, Менделя, Шмулевича и всех раввинов – сатановских, язловецких, могилевских; а также их жен, которые, встретив на улице еретиков, плюют на них, а в их женщин швыряют камни.

Этот враг хорошо известен и даже близок, что делает его врагом злейшим. Хорошо зная неприятеля, ты знаешь, куда нанести рану, куда ударить. Хотя можешь причинить боль и себе самому. Есть в такой схватке с близким врагом какое-то странное, извращенное удовольствие: как будто бьешь самого себя, но в то же время избегаешь ударов. В любом случае, когда появляется эта мысль (неизвестно, чьей головой порожденная), воцаряется тишина, и все молча размышляют. Не знают, что сказать. Идея состоит в том, чтобы вписать в прошение седьмой пункт:

– Ничего подобного в Книгах нет, – мрачно говорит Нахман.

– В Книгах есть всё, – отвечает ему Яков.

Прошение они подписывают в молчании. Ставят свои подписи и новички: Арон бен-Шмуль из Черновцов и Мейер бен-Давид, который приехал со всем своим семейством, Мошек бен-Яков из Бухареста и Анчель, что так нервно хихикал. Прошение отвезет Моливда, и если архиепископ согласится, они отправят официальную делегацию.

Наконец, уже после того как документ подписан, Нахман требует, чтобы его выслушали, – он уговаривает Моливду, чтобы тот своим красивым, со множеством завитушек почерком добавил еще одну фразу:

В последнюю ночь к Моливде приходит понравившаяся ему девушка, Танна. На мгновение он думает, что это Хая, можно сказать, что она ее копия – те же широкие бедра и плоский живот. Танна немного робеет, Моливда тоже. Он пододвигается, девушка тихонько ложится, прикрыв руками лицо. Моливда начинает поглаживать ее по спине, на ощупь напоминающей шелк.

– У тебя уже есть суженый? – спрашивает он по-турецки, потому что девушка похожа на валашку.

– Был, но остался там.

– Возьмешь себе другого?

– Я не знаю.

– А меня хочешь?

– Хочу.

Моливда нежно отводит ее руки от лица, Танна обнимает его и приникает к нему всем телом.

– Почему для вас такое значение имеет библейский Иаков? – спрашивает Моливда, когда Нахман, верхóм, провожает его в Каменец. – Я этого не понимаю.

Нахман дает замысловатое объяснение. Моливде приходится просеивать все это через сито собственного языка, поскольку разговаривают они частично на древнееврейском, частично на польском. Древнееврейский усложняет, потому что слова многозначны. Но и по-польски то, что говорит Нахман – певучим голосом, будто читает на память какую-то книгу, – тоже выразить трудно. Для таких вещей не хватает слов. Польский язык не очень искусен в подобных вопросах и несведущ в теологии. Вот почему в Польше вся ересь груба и безвкусна. Вообще-то, говоря по-польски, никакой ереси и не создашь. Польский язык по природе своей склонен к ортодоксальности.

– Но это было благословение, полученное путем обмана и воровства, – добавляет Моливда.

– Именно. Иаков сам ослушался закона и обманул отца. Он вышел за рамки закона и поэтому стал героем.

Моливда мгновение молчит.

– Но потом, уже став патриархом, Иаков соблюдал закон. Вот такое лукавство: когда тебе удобно – ты против закона; а когда закон полезен для твоих целей – ты его защищаешь… – Он смеется.

– Верно. Помнишь, как Иаков не позволил своей Рахили забрать идолов, терафимы? – спрашивает Нахман.

– Почему?

– Здесь Иаков совершает ошибку. Вместо того чтобы признать божественность, заключенную в терафиме, Иаков предпочитает избавиться от нее, ибо она содержится в идолах, то есть он не допускает в нашу веру святость, существующую в другой, чуждой форме. Но Рахиль понимает, что божественность может быть воплощена даже в идоле.

– Женщины иногда бывают мудрее.

– Они меньше цепляются за слова.

– Хая, дочь Шора, тоже?

– Она не совсем женщина, – серьезно ответил Нахман.

Моливда начинает смеяться.

– Я тоже ее хотел, но Яков не позволил, – говорит он.

Нахман молчит. Они едут вдоль Днестра, река вьется по правую руку, исчезает и снова появляется. Вдали уже виднеются огромные крепости Хотина и Окопов.

– Яков – обманщик, – подначивает Нахмана Моливда, но тот делает вид, что не слышит. Отзывается лишь тогда, когда полностью открываются величественные очертания крепости и лежащего у ее подножия города.

– Ты знаешь, что Баал-Шем-Тов родился там, в Окопах? – спрашивает Нахман.

– А кто это?

Нахман, удивленный его невежеством, поспешно отвечает:

– Великий мудрец.

Они съезжают с главной дороги, на всякий случай, хотя равнина практически плоская и укрыться все равно негде.

– Я тебя, Моливда, очень уважаю. И больше всего за то, что ты человек добрый. И Яков тебя любит. Ты помогаешь нам как никто другой. Только я не знаю почему. Зачем тебе это?

– Корысти ради.

– Мне этого достаточно. Но ты рассуждаешь иначе. Возможно, ты нас даже не понимаешь. Ты говоришь: черное-белое, добро-зло, женщина-мужчина. А все не так просто. Мы больше не верим в то, о чем говорили старые каббалисты: будто если собрать все искры из тьмы, они объединятся в мессианский тиккун и изменят мир к лучшему. Мы уже перешли границы. Потому что божественность и греховность накрепко связаны между собой. Шабтай говорил, что после Торы де-Бриа, Торы тварного мира, наступит Тора де-Ацилут. Яков и мы все видим, что они, эти две Торы, переплетаются, и единственное, что можно сделать, – это выйти за пределы обеих, борьба идет за то, чтобы покинуть ту точку, в которой мы всё делим на добро и зло, свет и тьму, отказаться от этого примитивного разграничения и начать заново, иначе. Неизвестно, что находится за пределами этой точки, – это как если все поставить на одну карту и сделать шаг во тьму. Вот мы и ступаем во тьму.

Когда Моливда смотрит на Нахмана, этого маленького веснушчатого мужчину, который, увлекаясь, говорит все быстрее и начинает заикаться, его удивляет, что столь мощный интеллект растрачивается на постижение столь бесполезных вещей. Этот Нахман знает наизусть целые отрывки из книг, и когда нужно, прикрывает глаза и цитирует, быстро и горячо, так что Моливда ничего не понимает. Он потратил многие недели на изучение парадоксов, комментариев к комментариям, какого-нибудь неясного слова в тексте. Способен часами стоять, скрючившись, и молиться. Но ничего не знает ни об астрономии, ни о географии – только то, что слыхал в своих путешествиях. Ничего не знает о политических системах, правительствах, не знает ни одного философа, кроме своих каббалистов. Декарт – это для него звучит как название блюда. И все же Нахман трогает Моливду. Знает ли он еще кого-нибудь, столь пылкого и столь наивного? Ай да раввин из Буска, Нахман Шмуйлович, Нахман бен-Самуил!

– Ты знаешь, Моливда, что всего я не могу тебе рассказать. Я обязан молчать, – внезапно говорит Нахман; его лошадь останавливается и опускает голову, словно от этого признания ей делается грустно. – Ты думаешь, что мы идем в Эдом из бедности и за почестями…

– И это было бы понятно, – говорит Моливда и стискивает ногами бока лошади, заставляя ее остановиться. – По-человечески. В этом нет ничего дурного…

– Это вам, христианам, так кажется, и мы хотим, чтобы вы так думали. Потому что других причин вы не понимаете. В вас нет глубины, вам достаточно поверхности, церковной догмы, часовни – дальше вы копаться не станете.

– Что же это за причины?

– Все мы едины в Боге, и это тиккун. Мы спасаем мир.

Моливда улыбается, его лошадь начинает кружиться вокруг своей оси. Огромное, волнующееся холмами пространство с Окопами Святой Троицы[146] на горизонте величественно проплывает перед ним. Молочно-белое небо слепит глаза.

– Как это – спасаете? – спрашивает он.

– Потому что мир плохо сделан. Все наши мудрецы, от Натана Газы до Кардосо[147], говорили, что Бог Моисея, Творец мира, – лишь Малый Бог, подмена Того, Огромного, для которого наш мир совершенно чужд и безразличен. Творец ушел. В этом суть изгнания – что мы все должны молиться Богу, который отсутствует в Торе.

Моливде не по себе – Нахман вдруг заговорил каким-то траурным тоном.

– Что на тебя сегодня нашло? – говорит он и трогается, но Нахман остается на месте, поэтому Моливда возвращается.

– Этот Бог есть Бог… – начинает Нахман, но Моливда пришпоривает лошадь и бросается вперед, слышно только:

– Молчи!

Моливда останавливается там, где дороги расходятся: одна ведет в Каменец, другая – во Львов. Он оглядывается. Видит Нахмана, неуверенно сидящего в седле, задумчивого, лошадь идет шагом, такое ощущение, что прямо по линии горизонта, точно сонный канатоходец.

Письмо, информирующее о назначении на должность секретаря при дворе архиепископа Лубенского, застает Моливду в Каменце в доме каштеляна Коссаковского, его вроде как родственника, куда он отправился из Иванья – якобы в гости, а на самом деле помыться в бане, раздобыть какую-нибудь одежду, а также подсобрать книг и сплетен. Катажины, однако, он там не обнаружил – она, как всегда, куда-то уехала, а пан Коссаковский для серьезных бесед не годится, он только о собаках и охоте горазд болтать. После нескольких бокалов венгерского вина предлагает Моливде отправиться в одно местечко, где, мол, отборные барышни. Моливда отказывается: после Иванья он сыт. Вечером они играют в карты с командиром гарнизона, шумливым и капризным паном Марцином Любомирским, и как раз в этот момент Моливду зовут: гонец из Львова привез письмо.

Новость сногсшибательная. Моливда этого не ожидал. Когда он читает письмо за столом, на его лице рисуется безграничное удивление, но каштеляну Коссаковскому все ясно:

– Так это тебе моя ненаглядная женушка устроила – хочет иметь своего человека при примасе[148]. Этот Лубенский – его ведь уже назначили примасом. А ты не знал, что ли?

Пан Любомирский велит принести ящик какого-то особого вина и позвать цыган с музыкой – карты забыты. Сам Моливда очень взволнован, и мысли его то и дело убегают вперед, к каким-то поразительным дням, которые ожидают его в будущем. И, неведомо почему, ему вспоминается тот день, когда на Афоне, под огромным зонтиком неба, он наблюдал путь жука, а голову наполняла монотонная музыка цикад. Так вот куда он пришел.

На следующий день свежевыбритый и при параде Моливда предстает перед архиепископом Львовским.

Ему предоставляют комнату в архиепископском дворце, здесь чисто и приятно глазу. Моливда сразу же отправляется в город, покупает себе на армянском складе турецкий пояс, красивый, искусно расшитый, переливающийся всеми цветами радуги, и еще кафтан. Присматривается к голубому, но верх одерживает прагматизм: он выбирает цвет темной воды, мрачной лазури. Осматривает львовский кафедральный собор, но там холодно, и Моливда поспешно возвращается в свою комнату, принимается раскладывать бумаги. Надо написать письма. Но сперва ежедневный урок – так он решил, чтобы не забыть греческий: перевод Пифагора. Каждый день по несколько строк, чтобы не поглупеть вконец под этим холодным, недружелюбным и просторным польским небом.

«Легкомысленные люди подобны пустым сосудам. Пользоваться ими удобнее всего, если взять за уши». Или: «Мудрец должен покидать сей мир так, как покидают пир». И еще: «Время само превращает полынь в сладкий мёд». «Обстоятельства и необходимость часто заставляют предпочесть врага другу». Моливда решил, что станет включать эти мудрые и выразительные цитаты в письма примаса.

Тем временем цирюльник ставит архиепископу Лубенскому банки. Он простудился, возвращаясь из Варшавы, где провел два месяца, и теперь кашляет. Занавеси балдахина над кроватью задернуты. Ксендз Пикульский стоит неподалеку и смотрит на тонкую полоску полного тела архиепископа, которое терзают ручки цирюльника.

У ксендза Пикульского отчетливое ощущение, что всё это уже было, что он это уже видел, что эти же слова говорил светлой памяти епископу Дембовскому, так же стоял перед ним, как слуга перед хозяином, пытаясь предостеречь. «Отчего церковные иерархи столь наивны?» – думает он и устремляет взгляд на причудливый турецкий узор, украшающий ткань. Говорит:

– Ваше высокопреосвященство, вам не следует соглашаться на столь наглые требования, поскольку это создало бы прецедент мирового масштаба.

Из-за балдахина в ответ раздается лишь стон.

– Им не удалось узаконить свою секту в рамках иудейской религии, поэтому они пытаются провернуть новый трюк.

Ксендз Пикульский ждет какой-нибудь реакции, но, ничего не услышав, продолжает:

– Ну а что это значит – что они хотят сохранить некоторые из своих обычаев и платье? Что должно означать это «соблюдение Шаббата»? Или бороды и прически? Впрочем, сами талмудисты не желают, чтобы шабтайвинники ходили одетые по-еврейски, потому что в их глазах они перестали быть евреями. Они теперь как бродячие псы – никто и ничьи. Это было бы худшим из решений – повесить себе на шею еретиков, ведь мы только недавно от них отделались.

– Кого вы имеете в виду, отец? – доносится из-за балдахина слабый голос.

– Я имею в виду тех несчастных ариан, – отвечает ксендз Пикульский, думая о своем.

– Крещение есть крещение. Крещение такого масштаба Рим оценил бы по достоинству, о да, по достоинству… – хрипло отзывается архиепископ.

– Но только без всяких условий. Мы должны требовать от них безусловного обращения в веру и как можно скорее, желательно сразу же после окончания диспута, который запланирован, как вы, Ваше Высокопреосвященство, знаете, на весну, когда потеплеет. И без всяких «но». Помните, Ваше Высокопреосвященство, что это мы диктуем условия. Первыми должны креститься их предводитель, его жена и дети. Причем максимально торжественно и шумно – насколько это возможно, чтобы все знали и все видели. Это не обсуждается.

Вернувшись во дворец, Моливда видит, что архиепископа осматривает какой-то врач, высокий еврей с мрачным взглядом. Вытаскивает из сундучка всякие стеклышки и прикладывает их к глазам Его Высокопреосвященства.

– Буду носить очки – уже с трудом читаю, – говорит архиепископ. – Вы отлично справились, господин Коссаковский. Вижу, все уже решено. Ваши усилия по приведению этих людей в лоно Католической церкви значительны и очевидны. Вы будете продолжать заниматься тем же, но отныне под моим крылом.

– Мои заслуги невелики, ибо желание этих заблудших детей огромно, – скромно отвечает Моливда.

– Вы меня, любезный, детками не пытайтесь растрогать…

– Что вы сейчас видите, Ваше Высокопреосвященство? Можете прочитать эти буквы? – спрашивает еврей, держа в руке клочок бумаги с кривой надписью: «МЕЛЬНИК МУКУ МЕЛЕТ».

– Мельник муку мелет. Я хорошо вижу, очень хорошо, это просто чудо, – отвечает архиепископ Лубенский.

– Нам обоим известно, что всегда лучше держаться того, кто сильнее, – говорит Моливда.

Видимо, другое стекло тоже подходит, потому что довольный архиепископ восклицает:

– Это еще лучше, да, вот это, это! Ах, как хорошо я теперь вижу. Каждый волосок в твоей рыжей бороде, Ашер!

После того как медик собирает свой сундучок и выходит, Лубенский оборачивается к Моливде:

– А что касается тех давних обвинений, о которых знает весь мир, – будто евреям для их мацы требуется христианская кровь… Солтык с этим управится, верно? – Архиепископ широко улыбается. – Для меня это все равно что играть лезвием без рукоятки…

– Они сами этого хотели. Я думаю, это месть.

– Папа римский решительно запретил выдвигать подобные обвинения – насчет этой крови… Но если они сами так говорят… Наверное, что-то в этом есть.

– Мне кажется, никто в это не верит.

– А епископ Солтык? Он верит? Этого я не знаю. Я знаю, что нужно использовать разные методы. Отличная работа, пан Коссаковский.

На следующий день Моливда отправляется прямиком в Лович, чтобы занять свою новую должность, в новом душевном состоянии, почти ликуя. Уже началась оттепель, ехать тяжело: конские копыта скользят по еще замерзшим комьям грязи, а к вечеру, когда начинает темнеть, вода в колеях замерзает – и холодное небо цвета серы отражается в тонких пластинках льда. Моливда едет верхом, в одиночестве, время от времени, до очередной стоянки, присоединяясь к другим путникам. Он где-то подцепил блох.

За Люблином на него нападают какие-то оборванцы с палками, Моливда разгоняет их, размахивая саблей и издавая безумные вопли, но теперь уже до самого Ловича старается не оставаться один. На место он добирается спустя двенадцать дней и практически сразу принимается за дело.

Канцелярия примаса уже действует, и один из первых вопросов, требующих решения, – это прошение еврейских «пуритан», как выразился сам примас Лубенский, то самое, которое Моливда недавно писал в Иванье. Похоже, теперь ему же и придется на него отвечать. Пока что он приказывает сделать несколько копий и разослать их нунцию Серра, в королевскую канцелярию, в архив.

Несколько раз после приезда примаса в Лович он осторожно затрагивает эту тему, но Лубенский сейчас погружен в заботы по благоустройству примасовского дворца, который, к сожалению, пришел в упадок и утратил великолепие эпохи бескоролевья.

Вот сейчас, к примеру, прибыли из Львова книги примаса. Лубенский рассеянно просматривает их.

– Ты, любезный, должен выяснить, почему они так добиваются крещения. В самом ли деле их мотивы бескорыстны и каковы, предположительно, масштабы этого обращения?

– В одном только Львове таких семей не менее сорока, а остальные происходят не только из Речи Посполитой, но и из Венгрии, из Валахии, это люди наиболее ученые, наиболее просвещенные, – лжет Моливда.

– И сколько их там?

– В Каменце говорили, что в общей сложности, возможно, около пяти тысяч человек, а сейчас, судя по последним донесениям, выходит, что в три раза больше.

– Пятнадцать тысяч, – восхищенно повторяет примас, берет в руки первый попавшийся том, открывает его и небрежно пролистывает.

– «Новые Афины», – читает он заглавие.

В 1759 году, 13 марта, на небе появилась комета, и словно бы по ее команде снег внезапно растаял и стек вниз к вышедшему из берегов Днестру. Много дней она висит над всем влажным и просторным миром, точно ярко сияющая звезда, нарушающая небесную гармонию.

Ее видно во всем мире. Даже в Китае.

На нее смотрят солдаты, залечивающие раны после битвы в Силезии, моряки, трезвеющие утром на булыжной мостовой у гамбургских таверн, альпийские пастухи, перегоняющие овец в горы, на летние пастбища, греческие сборщики оливок и паломники в шапках с нашитыми на них раковинами святого Иакова. Ее тревожно разглядывают женщины, со дня на день ожидающие родов, и набившиеся в трюмы семьи, которые на крошечных суденышках пересекают океан в поисках новой жизни на том берегу.

Комета напоминает косу, нацеленную на людей, обнаженный, сверкающий клинок, готовый в любой момент отрубить миллионы голов, не только тех, что задраны к небу в Иванье, но также и городских – львовских, краковских, а также шляхетских и даже королевских. Не подлежит сомнению, что это знак приближающегося конца света, предвестие того, что вскоре ангелы начнут скатывать его, как ковер. Представление окончено. За горизонтом уже стоят наготове армии архангелов. Если прислушаться, можно услышать, как бряцают оружием ангелы. И это знак миссии Якова и всех тех, кто следует за ним на этом трудном пути. Те, кто еще колебался, кто не был уверен, теперь должны признать, что в этом странствии участвуют и небеса. В эти дни всем в Иванье становится ясно, что эта комета – отверстие, просверленное в небесном своде, через которое сочится к нам божественный свет и через которое Бог подглядывает за миром.

Ris 446. Kometa w Chinach

Мудрецы же верят, что через него нисходит Шхина.

Это странно и удивительно, но на Енту комета впечатления не производит. Если смотреть оттуда, откуда Ента смотрит на всё, более привлекательными кажутся мелкие дела, человеческие; это они являются фундаментом мира. А комета? Всего лишь яркая ниточка.

Ента видит, например, что Иванье в иерархии бытия имеет особый статус; оно не вполне покоится на земле, не вполне реально. Избы стоят сгорбленные, как живые существа, как древние туры, опустившие морды к земле, согревают своим дыханием замерзшую почву. Из окон сочится желтый свет, лучи потемневшего солнца, и он намного сильнее, чем свет свечей. Люди мгновение держатся за руки, а потом едят из одной миски, разламывают хлеб. Дымится каша, отцы ласково кормят ею детей, что сидят у них на коленях.

Гонцы на уставших лошадях везут письма из столицы в отдаленные провинции, баржи, нагруженные зерном, сонно плывут в Гданьск: Висла в этом году не замерзла, а сплавщики приходят в себя после вчерашней пьянки. В усадьбах подсчитывают расходы, однако цифры существуют лишь на бумаге, не обращаются в деньги: всегда лучше рассчитаться мукой и водкой, чем звонкой монетой. Крестьяне подметают гумно, дети играют косточками, оставшимися от пиршества после убоя свиней. Теперь они швыряют их на посыпанный опилками пол и гадают по сложившейся картинке: скоро ли конец зиме? Когда прилетят аисты? На рынке во Львове как раз начинается торговля, слышен стук молотков, которыми сколачивают дощатые прилавки. Горизонт заканчивается где-то за Люблином, за Краковом, на Днестре, на Пруте.

Слова, которые звучат в Иванье, слова величественные и мощные, нарушают границы мира. За ними стоит совершенно иная реальность: нет языка, на котором ее можно было бы выразить. Это как если положить рядом вышитый шелк пятидесяти шести оттенков и серую бумазею – они несравнимы. Енте, которая смотрит из той точки, откуда человек смотреть не способен, это напоминает трещину: мягко и липко, мясисто, множество сторон и измерений, а времени не существует. Тепло, золотисто, светло, мягко. Это подобно диковинной живой плоти, которую обнажает резаная рана, это как сочная мякоть, которая показывается из-под лопнувшей кожицы.

Ris 448. Kometa Ciemna

Именно так приходит в мир Шхина.

Яков говорит о ней все чаще, сначала ее имя упоминается редко, но это новое могущественное присутствие быстро распространяется по деревне.

– Дева идет впереди Бога, – заявляет однажды Яков, подводя итог долгому зимнему вечеру. Уже за полночь, печи остыли, и мороз мышкой протискивается в щели комнаты. – Это врата к Богу, и только через них можно к Богу прийти. Так же как кожура предшествует плоду.

О ней говорят: Вечная Дева, Царица Небесная, Заступница.

– Мы как раз и будем прятаться под ее крылами, – продолжает поучать Яков. – Каждый увидит ее по-своему.

– До сих пор вы думали, – говорит он однажды зимним утром, – что Мессия будет мужчиной, но он не может служить мерой, поскольку основа – Богородица, это она станет истинной спасительницей. Она поведет за собой все миры, ибо все доспехи переданы в ее руки. Давид и Первый пришли, чтобы показать дорогу к ней, но не сумели ничего завершить. Поэтому я завершу начатое ими дело.

Яков закуривает свою длинную турецкую трубку, и ее жар озаряет глаза тусклым нежным светом, а опущенные веки моментально скрывают эту вспышку.

– Наши предки вообще не знали, чтó ищут. Разве что некоторые осознавали, что на самом деле во всех писаниях и мудростях ищут Деву. На ней все покоится. Как Иаков нашел Рахиль у колодца, так и Моисей, придя к источнику, нашел там Деву.

Янкель, молодой раввин из Глинно, вдовец, недавно похоронивший и жену, и ребенка, весной прибыл в Иванье, поддавшись уговорам Нахмана, с которым много лет назад учился у хасидов. Теперь они оба ведут себя несколько демонстративно, подчеркивая свою взаимную привязанность. Но, похоже, больше того, что их разделяет, нежели объединяет. Во-первых, рост: Янкель вырос, а Нахман – нет. Они напоминают тополь и можжевельник. Невозможно не улыбнуться, видя их рядом. Нахман – энтузиаст, Янкель из Глинно исполнен печальной сдержанности, к которой здесь, в Иванье, добавляется еще и страх: несмотря ни на что, это место наводит на него ужас. Он прислушивается к словам Франка и смотрит, как реагируют на них люди. Те, кто сидит ближе, не отрывают глаз от оратора, от них не укроется ни один жест; те, что сидят сзади, несмотря на тусклый свет нескольких ламп, мало что видят и слышат. Но когда звучит слово «Мессия», по комнате проносится вздох, а может, и стон.

Янкель из Глинно, поскольку у него есть родственник во львовской общине, приносит им известие о том, что евреи-талмудисты со всего Подолья написали письмо Якову Эмдену в Альтону с просьбой дать совет. И, говорит Янкель, раввины в очередной раз послали своих представителей в высшую инстанцию церковной власти – в самый Рим, к папе.

Янкель, которого здесь уже иронически прозвали «паном Глиннским», одевается по-польски и по-польски же задирает нос – садится в центре, довольный оказанным вниманием. Он говорит коротко и в ожидании произведенного эффекта делает паузу.

Янкель видит, что привезенное им известие тревожит собравшихся. Люди умолкли, слышится только покашливание. Амбар с очагом, превращенный в своеобразный зал собраний, кажется кораблем, который плывет во тьме по вспененным водам. Со всех сторон таится опасность. Странно осознавать, что все там, снаружи, желают им зла. Этих слов, которые шепчут враги, их интриг, их обвинений и их клеветы не выдержать тонкой деревянной обшивке этого корабля, иваньевского ковчега.

Яков, Господин, лучше всех прочих ощущающий эти эмоции, запевает своим сильным, низким голосом радостную песню:

Что в переводе с сефардского означает:

И вот уже «para verti» поют все, весь амбар, голоса сливаются в унисон, а Янкель из Глинно с его дурными вестями перестает существовать.

Янкеля принял в своем домике Нахман с молодой женой Вайгеле по прозвищу Муравьишка. Часто, притворяясь спящим, Янкель подслушивает, как хозяева ссорятся – женщина хочет вернуться в Буск. Она очень худая, ее часто мучают лихорадка и кашель.

То, что все должны «внешне» принять назарянскую веру и быть христианами больше, чем сами христиане, кажется Янкелю нечестным. Это обман. Ему нравится, что нужно жить благочестиво, скромно, мало говорить, думать самостоятельно. Правда должна быть в сердце, а не на языке. Но обратиться в христианство!

Его сомнения развеивает Нахман: принять – не значит стать. Нельзя, например, жениться на христианках или даже иметь наложниц из их числа, хотя святой Барухия повторял: «Блажен тот, кто разрешил все запретное» – и при этом говорил, что дочь чужого Бога запретна.

Но Янкелю из Глинно удается устоять перед всеми этими аргументами. Он такой – никогда не подходит слишком близко, стоит в сторонке, вообще не слушает учителя, а просто отдыхает, прислонившись к дереву, к косяку, как будто выходил и остановился лишь на мгновение. Он смотрит. После смерти жены прошло уже два года, и теперь его, раввина, одиноко живущего в бедном Глинно, волнует одна христианка, женщина старше его, которая служит гувернанткой в усадьбе под Буском. Встретились они случайно. Женщина сидела на берегу реки и мочила ноги в воде. Обнаженная. Увидев Янкеля, сказала только: «Иди сюда».

Тот, как всегда, когда нервничает, срывает стебелек травы и зажимает между зубами – ему кажется, что так он чувствует себя увереннее. Янкель понимает, что следует отвернуться и уйти от этой гойки, но не может оторвать глаз от ее белых бедер, и его вдруг охватывает такое желание, что он буквально теряет рассудок. И еще его возбуждает то, что их обоих скрывает тростник, высокий, как стена, и что на болоте пахнет разложением и илом. Каждая мельчайшая частичка раскаленного воздуха кажется набухшей, созревшей и сочной, как вишня, вот-вот лопнет, брызнув соком на кожу. Гроза на подходе.

Он робко опускается на корточки рядом с женщиной и видит, что она не так уж молода: грудь, полная и белая, устремлена к земле, живот, чуть выступающий, с родинкой пупка, поперек пересекает тонкая линия, оставленная поясом юбки. Янкель хочет что-то сказать, но не находит ни одного подходящего польского слова. А впрочем, что тут скажешь? Тем временем ее рука первой протягивается к нему, сперва скользит по икре, бедру и ласкает промежность, потом касается рук и лица – пальцы играют с его подбородком. Затем, ласково и естественно, женщина ложится на спину и раздвигает ноги. Янкель, честно говоря, не верит, что кто-нибудь на его месте отказался бы. Он испытывает краткое, неправдоподобное блаженство, и они лежат так, по-прежнему безмолвно. Женщина поглаживает его по спине, их горячие тела липкие от пота.

Они встречаются еще несколько раз в том же месте, а когда наступает осень и становится холодно, женщина перестает приходить, а Янкель из Глинно, следовательно, перестает совершать ужасный грех и благодарен ей за это. Но зато его охватывают неугасимая тоска и огромное сожаление, которые не позволяют ни на чем сосредоточиться. Он понимает, что несчастлив.

Вот тогда он и встретил Нахмана, с которым много лет назад учился у Бешта. Они бросились друг другу в объятия. Нахман позвал его в Иванье: там для него все сразу прояснится. Что ему делать в пустом доме? Но раввин Янкель из Глинно еще не готов. Нахман, садясь на коня, говорит:

– Если не хочешь, не надо приезжать в Иванье. Но будь чуток к собственному недоверию.

Так он ему сказал. Изучай свое недоверие. Это совершенно очаровывает раввина из Глинно. Он остается стоять, прислонившись к косяку, сжимая зубами травинку, вроде бы безразличный, но глубоко растроганный.

В начале апреля он отправляется пешком в Иванье и постепенно заражается тамошним энтузиазмом, Янкель даже самому себе не желает признаваться, насколько ему сейчас важно быть рядом с этим человеком в турецкой феске.

Между тем в Буске, в усадьбе княгини Яблоновской, когда туда через несколько месяцев приезжает Коссаковская, разражается небольшой скандал. Гувернантка молодых Яблоновских, женщина сорока лет, как-то чахнет, у нее вроде бы обнаруживается водянка, а потом вдруг начинаются страшные боли; зовут врача. Но тот вместо того, чтобы пустить кровь, просит горячей воды: гувернантка рожает. У княгини Яблоновской делается нервный припадок: она бы никогда не подумала, что Барбара… Ну, просто слов нет! Да еще в таком возрасте!

Что ж, по крайней мере, совесть распутница утратила не окончательно, потому что на третий день после родов умирает, что часто случается с такими старыми роженицами. Их время прошло. Остается девочка, маленькая, но вполне здоровая, которую Яблоновская хочет отдать в деревню крестьянам – а сама станет помогать издалека. Однако, поскольку в Буск приезжает Коссаковская, дело принимает новый оборот. Коссаковская, у которой детей нет, хочет при поддержке епископа Солтыка основать приют, но сейчас эта идея отходит на второй план. Поэтому она просит Яблоновскую подержать младенца в усадьбе до открытия приюта.

– Какая тебе разница, голубушка? Ты даже не заметишь, что в такой большой усадьбе появился еще один маленький человечек.

– Плод распутной жизни… Я даже не знаю, от кого она.

– Но ведь дитя ни в чем не повинно!

По правде говоря, княгиню не приходится убеждать. Девочка хорошенькая и такая спокойная… Ее крестят в Чистый понедельник.

Когда комета постепенно исчезает, доверенный гонец привозит письмо от Моливды. Обсыхая у очага после моросящего дождя, он рассказывает, что по всему Подолью это небесное тело вызвало большую тревогу и многие люди утверждают, будто комета предсказывает великую чуму и погромы, как при Хмельницком. А еще голод и то, что война с Фридрихом придет и сюда. Всем очевидно, что наступают Последние дни.

Когда в избу входит Яков, Нахман молча, сохраняя серьезное и непроницаемое выражение лица, вручает ему письмо. Яков не может его прочесть, поэтому отдает Хае, но та тоже не умеет разобрать завитушки, так что письмо переходит из рук в руки, пока не возвращается обратно к Нахману. Он читает, и на его лице появляется широкая улыбка, плутоватая и дерзкая. Он говорит, что примас Лубенский выполнит их просьбы. Диспут пройдет летом, после этого – крещение.

Известие долгожданное и желанное, и в то же время оно предвещает неизбежное. Когда Нахман сообщает это людям, воцаряется тишина.

Сделать первый шаг непросто. Их так усердно учили тому, как надо, что это крепко-накрепко засело в головах. Но теперь все это следует стереть, очистить Моисеевы скрижали от ложных заповедей, которые держат их в западне, точно зверей в клетках. Этого не делай, того не делай, нельзя. Границы неспасенного мира выстроены из запретов.

– Дело в том, чтобы выйти за пределы себя и встать рядом, – объясняет потом Нахман Вайгеле. – Это вроде как когда нужно вскрыть болезненный нарыв и выдавить из него гной. Самое сложное – принять решение и сделать первый шаг; потом, когда начнешь, все уже происходит само собой. Это акт веры – прыгнуть в воду вниз головой, не гадая, что там, на дне. На поверхность всплываешь уже совершенно иным. Ну или как тот, кто уехал в дальние края и вернулся – и вдруг видит, что все, что когда-то казалось ему естественным и очевидным, на самом деле местная экзотика. А то, что представлялось чужим и диковинным, сделалось понятным и теперь ощущается как привычное.

Однако он знает, чтó больше всего волнует Вайгеле. Все этим интересуются, все расспрашивают о совокуплении, словно это для них самое главное; не добродетели, не борьба с собственной совестью из-за проблем духовных – все спрашивают об одном и том же. Это очень разочаровывает Нахмана; люди мало чем отличаются от животных. Когда заговариваешь с ними о совокуплении, обо всех этих вопросах ниже пояса, они заливаются краской.

– Разве есть что-то дурное в том, что один человек соединяется с другим? Разве совокупление – это плохо? Нужно отдаться этому занятию и не думать, в конце концов возникает удовольствие, которое и освящает сей акт. Но и без удовольствия хорошо, а может, даже лучше, потому что вы осознаете, что пересекаете Днестр и входите в свободную страну. Ты так себе это представляй, если хочешь.

– Не хочу, – отвечает Вайгеле.

Нахман вздыхает: вечно у женщин с этим проблемы. Видимо, они крепче держатся за старые законы; в конце концов, женщина по природе своей боязливее и стыдливее. Яков говорил, что это как с рабами – а женщины ведь в большей степени рабыни мира, – которые ничего не знают о свободе, их этому не учили.

Люди опытные, те, кто постарше, пользуются этим, как некогда миквой. Тело и сердце сами стремятся к этому, и когда гасят свечи – это как праздник. Потому что соединяться – хорошо, нет ничего плохого в том, что кто-то с кем-то совокупляется. Между людьми, чьи тела слились друг с другом, возникает новая связь, особое единство, призрачное и смутное, поскольку нет слов, которые сумели бы точно передать характер таких отношений. И случается, что после этого люди становятся близки друг другу, словно брат и сестра, тянутся друг к другу, а другие – так тоже бывает – стыдятся друг друга и вынуждены привыкать. Бывают и такие, кто не может смотреть друг другу в глаза, тогда неизвестно, как все между ними сложится.

Обычно люди в большей или меньшей степени тяготеют друг к другу, что-то привлекает их – сильнее или слабее. Это вопрос очень сложный, поэтому им, призывая на помощь интуицию, занимаются женщины. Они лучше мужчин умеют догадаться почему… Почему, например, Виттель всегда сторонилась Нахмана и почему Нахмана всегда тянуло к Хае Шор? И почему возникла такая глубокая дружба между молодой Яхне из Буска и Исааком Шором, хотя у обоих есть супруги?

То, что до сих пор было запрещено, теперь не только дозволено, но даже предписано.

Всем известно, что Яков берет на себя самые сложные Чуждые Деяния, также и поэтому он обретает особую силу. Кто ему в этом помогает, тот тоже приобщается.

Однако наибольшей мощью обладают не телесные поступки, а те, что связаны со словом, ибо мир сотворен из слова и слова служат ему фундаментом. Поэтому величайшее Чуждое Деяние, Акт Исключительный – произнесение вслух Имени Бога Шем ха-Мефораш[149].

Вскоре Яков совершит его в присутствии самых близких – двух кругов избранных: женского и мужского.

В последнее время они ели некошерный хлеб и свинину. У одной из женщин начались судороги, но вовсе не от мяса, мясо тут ни при чем, а от того, что она не смогла вынести само действие.

– Это не обычное действие. Это нечто особенное. Маасим Зарим, Чуждые Деяния, – говорит Яков. Он произносит эти слова так, будто что-то пережевывает, разгрызает свиной хрящик.

– В чем смысл Чуждых Деяний? – спрашивает кто-то, видимо пропустивший объяснение мимо ушей.

И Яков повторяет все с самого начала:

– Мы должны попирать все законы, ибо они больше не действуют и без их попрания новое не может себя проявить. Ибо те старые законы были для прежнего времени, для мира неспасенного.

Затем он берет за руки тех, кто стоит рядом, и вскоре образуется круг. Теперь они, как всегда, станут петь.

Яков гримасничает вместе с детьми. Дети обожают эту игру. Послеполуденное время, сразу после общей трапезы, принадлежит детям; с самыми маленькими приходят матери, и им, которые на вид немногим старше, тоже это нравится. Все строят рожи и соревнуются, у кого страшнее. Детские мордашки исказить трудно, но лицо Якова умеет меняться. Когда он изображает чудовищ и монстров, когда притворяется хромым балакабеном, раздается визг. Когда дети успокаиваются, он велит им усесться в кружок и рассказывает замысловатые сказки. В них принцессы на стеклянной горе, простолюдины и принцы. Морские приключения и злые волшебники, которые превращают людей в животных. Развязку Яков часто откладывает на следующий день, в результате иваньевская молодежь гадает, чем все назавтра разрешится. Удастся ли герою освободиться от личины осла, в которую заключила его ревнивая женщина?

В апреле, когда становится теплее, играют на лугу. Яков как-то рассказывал Нахману, что, когда он был маленьким и жил в Черновцах, туда пришел какой-то безумец и все дети бегали за ним и передразнивали – копировали жесты, страшные гримасы, гнев и слова тоже повторяли. Когда этот безумец исчез, отправился в другой город, дети продолжали изображать его и даже переняли некоторые жесты, довели безумие этого сумасшедшего до совершенства. Это было подобно эпидемии, потому что в конце концов все дети в Черновцах стали так себя вести – еврейские, польские, немецкие, русинские, пока перепуганные родители не сняли со стен розги, и только таким образом удалось вышибить из детских голов это помешательство. Но они были не правы, это хорошая игра.

Сейчас Яков строит рожи, а дети повторяют. Вон его высокая фигура: Яков идет впереди и делает странные жесты, следом за ним – дети. Выбрасывают вперед ноги или каждые несколько шагов подпрыгивают, руками машут. Вереницей обходят пруды, вода в которых после зимы очистилась и теперь беспокойно подрагивает, отражая небо. К игре присоединяется кое-кто из взрослых. Старый Моше из Подгайцев, вдовец, которого уже сосватали с Малкой из Лянцкороны, ей едва исполнилось пятнадцать, оживился и тоже, вслед за своей будущей женой, присоединяется к шествию. Это придает смелости другим, потому что Моше – мудрец, а следовательно, знает, что делает, не боится выглядеть смешным. А в сущности, разве не в этом суть – выглядеть смешным, разве этот смех не на нашей стороне, думает Нахман и тоже пускается в пляс. Он подскакивает на двух ногах, как мячик, хочет вовлечь в это Вайгеле, такую изящную, миниатюрную, но та, надувшись, отворачивается: еще слишком ребенок, чтобы ребячиться. Зато Виттель не приходится уговаривать, она крепко хватает Нахмана за руку, полная грудь забавно подпрыгивает. Вслед за Виттель присоединяются и другие женщины, бросают белье, которое развешивали на веревке, перестают кормить младенцев, доить коров и выбивать постели. Видя это, их мужья прекращают рубить дрова – оставляют топоры торчать в пнях. На некоторое время даруют жизнь петуху, из которого сегодня будет сварен бульон. Ерухим прекращает чинить крышу, спускается с лестницы и хватает за руку смеющуюся Хаю. Яков ведет безумное шествие между домами, через упавший забор, через открытый настежь амбар, потом по плотине между прудами. Те, кто их видит, либо останавливаются в изумлении, либо тут же присоединяются, наконец они возвращаются на то место, откуда начали, – вспотевшие, раскрасневшиеся, обессилевшие от смеха и возгласов. И вдруг оказывается, что их много, гораздо больше, чем было вначале. Собственно, собрались почти все жители. Если бы кто-нибудь посторонний оказался в этот момент в Иванье, решил бы, что попал в деревню дураков.

Вечером старшие приходят в самую большую избу. Становятся в круг, плечом к плечу, мужчины и женщины, через одного. Сначала поют, потом произносят молитву, раскачиваясь и опираясь друг на друга. Затем до поздней ночи Яков учит их или рассказывает, по его собственному выражению, байки. Нахман пытается подробно все запомнить и, вернувшись к себе, вопреки запрету записывает. Это занимает у него много времени, поэтому он постоянно ходит невыспавшийся.

Это история, которую все в Иванье знают наизусть.

Когда евреи собирались выйти из Египта, мир был уже подготовлен к спасению, все ждало наготове – и внизу, и наверху. Это была удивительная картина, потому что ветер совершенно утих и листья на деревьях замерли, тучи по небу плыли так медленно, что лишь самые терпеливые могли заметить их движение. То же самое произошло с водой – она стала густой, как сметана, а земля, наоборот, рыхлой, зыбкой, так что ноги у людей часто вязли в ней по щиколотки. Ни одна птица не щебетала, не летала ни одна пчела, море не волновалось, люди ничего не говорили, стояла такая тишина, что можно было услышать биение сердец самых крошечных животных.

Все остановилось в ожидании нового Закона, и все взоры были обращены к Моисею, который восходил на гору Сион, чтобы получить его из рук Божьих. И так случилось, что сам Бог на двух каменных скрижалях выгравировал Закон таким образом, чтобы было видно человеческим глазам и понятно человеческому разуму. Это была Тора де-Ацилут.

Но в отсутствие Моисея его народ поддался искушению и предался греху. Тогда Моисей, спускаясь с горы и увидев, что происходит, подумал: «Я оставил их на столь короткое время, и они не смогли сохранить добродетель. Значит, они не достойны такого щедрого и великодушного Закона, какой предназначил им Бог». И в великом отчаянии разбил скрижали о землю, так, что они разлетелись на тысячу кусков и обратились в прах. Тогда поднялся страшный ветер, который швырнул Моисея о скалу, сдвинул с места тучи и воду, и земля застыла заново. Моисей понял, что его народ не дорос до свободного Закона спасенного мира. Весь день и всю ночь он сидел, прислонившись к скале, и смотрел вниз на горящие в лагере его народа костры, слышал голоса, барабанную дробь, музыку и детский плач. Тогда пришел к нему Самаил в обличье ангела и продиктовал заповеди, которым предстояло держать народ Божий в рабстве.

Чтобы никто никогда не узнал истинного, свободного Закона, Самаил тщательно собрал кусочки разбитой Торы де-Ацилут и рассеял их по свету, рассыпав по разным религиям. Когда появится Мессия, ему придется войти в царство Самаила, чтобы собрать осколки скрижалей и в своем последнем откровении вновь представить новый Закон.

– А в чем заключался этот утерянный Закон? – спрашивает Вайгеле, когда они с Нахманом ложатся спать.

– Кто ж теперь знает, раз его разбили? – осторожно отвечает Нахман. – Он был хорошим. Написан с уважением к людям.

Но Вайгеле настаивает:

– Он был противоположностью того, который действует теперь? Если не прелюбодействуй, то прелюбодействуй? Если не убий, то убий?

– Все не так просто.

– Ты всегда мне так говоришь: все не так просто. Все не так просто… – передразнивает его Вайгеле. Она натягивает на свои тощие ноги шерстяные чулки.

– Потому что людям хочется простых объяснений, и ради них приходится все упрощать, а раз нельзя записывать, все становится каким-то глупым… так и эдак, черное, белое, словно мотыгой перекопано. Простое опасно.

– Я хочу все это понять, но не могу.

– Вайгеле, придет время и для меня, и для тебя. Это благодать. С приходом Шабтая старый Закон Моисеев, тот, что дал Самаил, перестал действовать. Так объясняется и обращение нашего Господина, Шабтая, в ислам. Ибо он увидел, что Израиль, применяя Закон Моисеев, больше не служит Богу Истины. Поэтому наш Господин отказался от Торы и предпочел Дин Ислам[150]…

– Как ты во всем этом разбираешься, Нахман? Зачем тебе это? Разве правда не проста? – спрашивает Вайгеле сонно.

– …а мы идем в Эдом. Бог предназначил нам такие деяния.

Вайгеле не отвечает.

– Вайгеле?

Тишина, слышно ровное дыхание женщины.

Нахман аккуратно выбирается из кровати, чтобы не разбудить жену, и зажигает крошечный светильник. Прикрывает его тряпкой, чтобы не было видно в окно. Он будет писать. Только набросит на плечи одеяло. И Нахман начинает.

В Эйн Соф[151], то есть в самом Бесконечном, в божественном источнике, заключено абсолютное добро, которое является началом и истоком всего мирового совершенства и добра. Оно есть совершенство, а совершенство не нуждается в изменениях, оно величественно и неподвижно, в нем не происходит никакого движения. Но нам, смотрящим снизу творения, издалека, эта неподвижность видится мертвой, поэтому она плоха, а ведь совершенство исключает движение, сотворение, изменение, а значит, и саму возможность нашей свободы. Поэтому говорят, что в глубине абсолютного добра сокрыт корень зла, который есть отрицание любого чуда, любого движения и того, что потенциально возможно.

Так что для нас, людей, добро есть нечто другое, чем для Бога. Для нас это напряжение между совершенством Бога и Его сокращением, необходимым для того, чтобы мог возникнуть мир. Для нас добро есть отсутствие Бога там, где Он мог бы быть.

Нахман растирает озябшие пальцы. Он не может остановиться, фразы сами стучатся в голову.

Когда разбились сосуды и возник мир, он сразу начал подниматься туда, откуда упал, собираясь снизу вверх, от менее к более совершенному. Мир поднимается все выше и совершенствуется, организует освобожденные из скорлупы материи искры в мощь и свет. Это тиккун, процесс исправления, которому человек может способствовать. Этот процесс восхождения должен преступать закон уже существующий и создавать новый, чтобы затем вновь его преступить. Ничто не дается в этом мире мертвых скорлуп раз и навсегда. Кто не движется наверх, тот стоит на месте, то есть падает вниз.

Эта последняя фраза вдруг успокаивает Нахмана. Он потягивается и смотрит на спящую Вайгеле. Нахман растроган.

Когда мы с пением переправлялись через Днестр, на сей раз смело и открыто, потому что у нас в руках был королевский декрет, который даровал нам в этой стране свободу, я подумал, что все словно бы выстраивается в каменный узор, и каждый из этих камней имеет свой цвет, и когда они были разбросаны, между ними не было видно никакой связи или иерархии, но, сложенные в определенном порядке, они образовали картину зримую и очевидную.

Иванье было нам необходимо, чтобы создать здесь большую семью, которая сохранится на долгие годы, и, даже если нас вновь разбросает по свету, если нам придется затеряться где-то в мире, эти иваньевские узы – навеки. Потому что мы здесь, в Иванье, свободны.

Получи мы собственную землю, как говорит Яков, на всю нашу жизнь и жизнь наших детей, чтобы жить согласно своим законам, никого не беспокоя, – мы бы не боялись смерти. Тот, кто владеет кусочком земли, обретает бессмертие.

Был один мудрец в Вильне, его звали Гешель Цореф, и он учил, что, согласно гематрии, существует нумерологическая тождественность между словом «Полин», то есть «Польша», и именем библейского внука Исава – Цефо. Ангел-хранитель Исава и его семьи – Самаил, и он же является хранителем Польши. Польшу правильно было бы называть королевством Эдома. «Цефо» состоит из тех же букв, что и «Цафон» – север, и они имеют то же числовое значение, что и «Полин – Лита», то есть «Польша – Литва». А как мы знаем, Иеремия, 1:14, утверждает: когда наступит время спасения, оно придет из северной страны, то есть из Польши и Литвы.

Эдом – земля Исава, но здесь, сейчас, во мраке мира, Эдом означает: Польша. Отправиться в Эдом – прийти в Польшу. Это очевидно. Здесь мы примем веру Эдома. Так говорил Элиша Шор еще в Смирне, и я тоже так говорил. Теперь все это сбывается, но только благодаря Якову.

Глядя на него, я вижу, что есть люди, которые от рождения обладают тем, для чего я не умею подобрать слов и что заставляет других благоговеть перед ними и испытывать к ним почтение. Я не знаю, в чем здесь дело – в стати или манере держать голову, в пронзительном взгляде, походке? А может, в некоем духе, витающем вокруг таких людей? В ангеле, который сопровождает такого человека? Куда бы он ни вошел, будь то нищий сарай или роскошный зал, все взоры обратятся к нему, и в глазах окружающих появится выражение удовлетворения и признания, хотя ничего еще не сделано, ничего не сказано.

Я много раз внимательно рассматривал лицо Якова – в том числе когда он спал. Я уже говорил – это лицо не красиво, но оно бывает красивым. Это не уродливое лицо – но оно бывает отвратительным. Глаза Якова могут становиться ласковыми и печальными, как у ребенка. Эти же самые глаза умеют смотреть безжалостно, как глаза хищника, наблюдающего за своей добычей. Тогда в них можно увидеть нечто насмешливое, ироничное, от чего тело пронизывает холод. Я даже не знаю точно, какого они цвета, потому что и он меняется. Иногда они совершенно черные, без зрачков и непроницаемые. В другой раз приобретают золотисто-коричневый оттенок, как темное пиво. Однажды я заметил, что в своей глубочайшей сути они желтые, как у кошки, просто их затемняет для окружающих легкая тень.

Я позволяю себе писать о Якове таким образом, потому что люблю его. И любя, предоставляю ему бóльше прав и привилегий, чем кому-либо другому. Но я боюсь впасть в любовь слепую, преувеличенную и болезненную, как у Гершеле, который, если бы только мог, лежал у ног Якова, как пес.

Мы в Иванье много изучаем Троицу, и мне показалось, что я сумел уловить ее смысл.

Ведь какова, в сущности, наша задача, если не установление равновесия между единством Бога и множественностью созданного им мира? Разве мы, люди, не брошены в это «между»: между Одним и миром границ? Неохватное «между» обладает странной критической точкой – Двоицей. Это первый опыт мыслящего человека: когда он замечает эту пропасть, которая появляется между ним самим и остальным миром. Это болезненное Два, основной разлом тварного мира, который порождает противоречия и всякого рода дуализмы. То и это. Я и ты. Левое и правое. Ситра Ахра[152], то есть другая сторона, изнанка, демонические силы в обличье разбитых черепков сосудов, которые не удержали свет, будучи расколоты (Швират ха-келим[153]), – это и есть Два. Возможно, без этого мир был бы совершенно иным, хотя это трудно себе представить; вероятно, Яков сумел бы. Однажды мы до поздней ночи пытались одолеть эту задачу, но наши головы уже мыслят в этом ритме: два, два, два.

Троица свята, как мудрая жена, она примиряет противоречия. Два, как молодая лань, перепрыгивает через нее. Потому она и святая, что укрощает зло. Однако поскольку Троица вынуждена постоянно восстанавливать равновесие, которое сама же нарушает, сама она тоже шатка, и лишь Четыре являет подлинную святость и совершенство, восстанавливающее божественные пропорции. Не зря имя Бога состоит из четырех букв, и все стихии мира определены им таким образом (Ерухим однажды сказал мне, что даже животные способны сосчитать до четырех!), и все, что в мире важно, – должно быть четверным.

Однажды Моше взял на кухне тесто для халы, принес его, а потом начал лепить какую-то форму. Мы смеялись над ним, а больше всех Яков, потому что невозможно себе представить нечто менее подходящее друг к другу, чем Моше и кухонные хлопоты.

– Что это? – спросил он нас, показывая результаты своего труда.

Мы увидели на столе слепленный из теста алеф, о чем ему хором и заявили. Тогда Моше взял концы вылепленной из теста священной буквы и несколькими простыми движениями выпрямил их.

– А это что такое? – снова спросил он.

Это был крест.

Ибо, как утверждал Моше, священная буква есть зачаток креста, его первоначальная форма. И будь это живое растение, оно со временем выросло бы в крест. А в кресте сокрыта великая тайна. Ибо Бог един в трех обличьях, а к тройственности Бога мы добавляем Шхину.

Однако это знание предназначено не для всех. Люди, собравшиеся в Иванье, настолько отличались по происхождению и опыту, что мы сообща решили не делиться с ними этим сокровенным знанием, чтобы они не поняли его превратно. Когда меня спрашивали о Троице, я подносил руку ко лбу и касался кожи: «Бог Авраама, Исаака и Иакова».

Были и такие разговоры, которые мы вели лишь друг с другом, маленькой группой и понизив голос, потому что стены иваньевских изб бывали щелясты, – когда заканчивали писать письма, пальцы у нас оказывались выпачканы чернилами, а усталые глаза отдыхали, вглядываясь в танцующее пламя свечей. Тогда Моливда рассказывал нам о верованиях богомилов, как он их называл, и мы с удивлением обнаруживали, что у нас с ними много общего: словно путь, по которому шли и мы, и они, был поначалу единым, а затем разделился, чтобы когда-нибудь, возможно, снова объединиться – совсем как две дороги в нашем Иванье.

Разве сама жизнь не чужда этому миру? И разве мы не чужды и наш Бог не чужд? Не потому ли тем, кто действительно принадлежит к этому миру, мы кажемся другими, далекими, пугающими и непостижимыми? Но этот мир и для чужого столь же странен и непостижим, и его законы непостижимы, и его обычаи. Ибо он приходит из самой далекой дали, снаружи, вынужден терпеть удел чужеземца, одинокого и беззащитного, непонятного. Мы чужие чужих, евреи евреев. И все еще тоскуем по родному дому.

Поскольку мы не ведаем путей этого мира, то движемся в нем беспомощно, на ощупь, зная только, что мы – чужие.

Ris 463.Dwojnia

Моливда сказал, что, как только мы, чужие, живя среди христиан, привыкнем и распробуем прелести этого мира, сразу забудем, откуда пришли и каково наше происхождение. Тогда закончатся страдания, но ценой забвения нашей природы, и это наиболее болезненный момент нашей судьбы, судьбы чужого. Поэтому мы должны напоминать себе о собственной чуждости и беречь эту память как зеницу ока. Познать мир как место изгнания, познать его законы как чуждые, чужие…

Когда Нахман заканчивает писать, уже светает; спустя мгновение за окном раздается пение петуха, нота столь драматическая, что Нахман вздрагивает, будто сам является ночным демоном, боящимся света. Он проскальзывает в теплую постель и еще долго лежит на спине, не в силах уснуть. В голове у него вертятся польские слова, складывающиеся в предложения, и, сам не зная как, он мысленно слагает свою молитву о душе, но по-польски. А поскольку вчера они видели здесь цыган, то и они тоже путаются у него в голове и вместе со всем своим табором прыгают в текст:

Как лодка, что блуждает в океане,Как табор, что ведут в степи цыгане,Душа моя для всех неуловима,Неугомонна и непредставима.Её не запереть в воздушном замке,Не спрятать в тесной клетке, в тайном банкеС железной цепью на большом замкеИль в сердца самом дальнем уголке.И тем, кто знает лучше всех, как надо,Не получить обещанной награды, —Душа, как легкий летний ветерок,Захлопнет дверь и выйдет за порог.Она, Господь, к Тебе спешит навстречу,Прими ее и обними за плечи.Не пожалей отцовский поцелуй.Обитель ей достойную даруй[154].

И Нахман сам не замечает, как засыпает.

В ночь с 14 на 15 июля, когда уже назначена дата следующего диспута, они собираются в избе, женщины и мужчины, плотно закрывают ставни и зажигают свечи. Медленно раздеваются донага, некоторые аккуратно складывают одежду, словно входят в микву. Все опускаются на колени на деревянный пол, а Яков берет крест. Он ставит его на лавку, потом целует фигурку, маленький терафим, который привезла Хая, и кладет рядом с крестом, зажигает высокую свечу и встает. Теперь он будет ходить кругами, голый мужчина, волосатый, с болтающимся между ног естеством. Пламя свечи робко извлекает из мрака тела других людей, серо-оранжевые и золотистые головы, склоненные на грудь.

Тела очень конкретны; видны грыжа Моше и обвисший после многих родов живот Виттель. Они поглядывают друг на друга исподлобья, пока Яков ходит кругами и бормочет молитву: Во имя Великого Первого… на благо светлейшего света… Трудно сосредоточиться на его словах в тот момент, когда он обнажил в этом тусклом слабеньком свете какой-то другой мир. Одна из женщин начинает нервно хихикать, и тогда Яков останавливается, а потом зло, одним махом, гасит свечу. Теперь все происходит в темноте. Для того, что они собираются сделать, тьма подобна бальзаму.

Через несколько дней Яков велит им встать в круг, который он называет «циркулем», и стоять так целый вторник, среду и четверг до полудня. Они стоят день и ночь, всей группой, кругом. От стояния освобождают жену Исаака, потому что она уже через несколько часов падает в обморок и вынуждена лечь. Остальные стоят. Говорить нельзя. Жарко, кажется, что слышно, как капли пота стекают по лицам.

– Если где-нибудь есть кладбище красивее, чем в Сатанове, босиком во Львов пойду, – говорит Хаимова Хава.

И хотя причин говорить о смерти нет и землю по кладбищам оценивать не следует, кладбище действительно красивое, это подтверждают и другие; оно живописно спускается к реке.

– В Королёвке тоже красивое кладбище, – добавляет Песеле, которая здесь с мая, вместе со своим семейством. – Пускай оно будет вторым по красоте.

– Но то наше, в Сатанове, за городом, больше, – продолжает Хаимова Хава, – с него видно полмира. Внизу на реке стоит мельница, а вокруг разливается вода, в которой плавают утки и гуси…

Эту мельницу арендует ее отец, и когда-нибудь она достанется им, согласно хазаке, закону о наследовании права на аренду. Сам городок лежит на холме, и сразу бросаются в глаза два здания: замок его светлости, уже очень обветшавший, выстроенный у самого тракта, чтобы хозяин мог смотреть, кто и с чем едет, и синагога на горе, похожая на крепость, в турецком стиле. И хотя они уже много лет не имеют никакого отношения к этой синагоге, Хава не даст соврать: синагога потрясающая. Когда по крутой извилистой тропе поднимаешься с тракта в город, обязательно проходишь мимо нее, другого пути нет. В городе площадь, где раз в неделю, всегда по понедельникам, бывает рынок. Свои прилавки, как и повсюду, расставляют вперемешку христиане и евреи, а летом к ним порой присоединяются армяне и турки.

Землю, однако, можно будет получить в епископских угодьях, только от Церкви. Кто станет бесплатно раздавать евреям землю? «А вот если королевские угодья?» – бросает кто-то. Красивее всего там, где Збруч впадает в Днестр.

– Да кто евреям место у реки даст? – сомневается кто-то.

– Нам много не надо… Клочок леса да какая-нибудь речушка, вроде Стрыпы, чтобы рыбные пруды устроить и выращивать в них собственных карпов, – мечтает Хава.

– Да кто ж евреям такие сокровища даст? – снова отзывается скептик.

– Но мы ведь больше не евреи. Или все-таки евреи?

– Мы всегда будем евреями, только особыми.

Было бы прекрасно жить по своим правилам, ни перед кем не держа ответ, не иметь над собой хозяина, не бояться казака, быть в хороших отношениях с Церковью, возделывать землю, торговать, рожать детей, иметь свой фруктовый сад и лавочку, пускай даже совсем маленькую. Разбить за домом огород, выращивать овощи.

– Ты видела синагогу в Гусятине? – невпопад обращается к Хаве старый и глухой Левинский. – Не видела? Ай-ай-ай! Тогда ты ничего в жизни не видела. Это же самая большая и самая красивая синагога на свете.

За окном галдят дети. Делают вид, что сражаются при помощи палок и стреляют из пушек, которыми притворяются высохшие стебли дягиля. Играют еврейские дети и христианские из близлежащей деревни, что приходят сюда из любопытства. Они уже разделили между собой роли, с происхождением это никак не связано. Татары против москалей. В битве на палках и стеблях все различия исчезают.

Это слово очень смешит Якова.

Польским языком они занимаются во второй половине дня, группами, женщины и мужчины вместе. Учит их Хаим из Варшавы и второй Хаим, молодой, из Шоров. Начинают с обычных вещей: стол, нож, ложка, тарелка, чашка. Говорят: «Дай мне нож», «Возьми эту чашку», «Дай тарелку», «Вот тебе тарелка», Masz talerz[155].

Но ведь masztalerz – это по-польски шталмейстер, конюший; Яков это слово знает, и теперь его очень забавляет такое совпадение. Во время ужина он передает Нахману тарелку и говорит:

– Masz talerz.

Все, кто понимает, чтó он имеет в виду, хохочут. Все, кроме Нахмана.

Якову эту польскую книгу подарили Шоры, теперь он учится по ней читать. Ему помогала Виттель, но как следует читать по-польски она сама не умеет, поэтому наняли учителя. Это молодой гувернер из близлежащей усадьбы. Приходит через день. Они читают о животных. Первый отрывок, который Якову удается прочитать самостоятельно, – о животных из Ноева ковчега:

Трудно понять, о чем речь, когда читаешь по-польски. Диковинный язык.

Подобно тому, как сперва Яков выбрал семь женщин, через некоторое время он выбирает двенадцать доверенных мужчин. Следуя примеру Евангелия, которое здесь, в Иванье, читают каждый вечер, Яков велит им взять имена апостолов.

Сначала Яков берет Нахмана и ставит его по правую руку, и с этого момента Нахман делается Петром. По другую руку он помещает старого Моше – тот становится вторым Петром. Затем Осман из Черновцов и его сын: их будут называть Иаков Старший и Иаков Младший. Потом, в особом месте, как бы посередине, он ставит Шломо Шора, который еще раньше начал пользоваться именем Франтишек, – Франциск и фамилией Воловский. За ним стоит Крыса, который берет имя Варфоломей. И дальше, с другой стороны: Элиша Шор, которого теперь зовут Лука Воловский, а слева и справа от него – Иегуда Шор, ныне Иоанн Воловский, и Хаим из Варшавы, нареченный Матфеем. И еще Гершеле – второй Иоанн, а также Моше из Подгайцев, именуемый Фомой, и Хаим из Буска, брат Нахмана, именуемый Павлом.

Шломо Шор, он же Франциск Воловский, старший сын Элиши, обучает всех тому, что знает об именах. Пусть все размышляют о новых, христианских. Шломо перечисляет по пальцам двенадцать апостолов, но себя велит называть Франциском. «Кем был Франциск?» – спрашивают его.

– Мне это имя понравилось больше всех, – говорит он. – И вы выбирайте новое имя обдуманно, не спеша. Не привязывайтесь к своим новым именам. Как и к стране, и к языку, хотя приходится им пользоваться. Ясно, что имена возникают еще до рождения; звук, который их образует, соответствует определенному аккорду вселенной. Это подлинное имя. Те же, которые мы носим на улице, на рынке, проезжая в бричке по грязной дороге, или те, которыми зовут нас другие, – вспомогательные. Эти имена практичны, словно рабочая одежда, в которой вы трудитесь. Нет смысла к ним привязываться. Они приходят и уходят, как и все остальное. Сегодня так, завтра эдак.

Но Виттель это не дает покоя. Однажды она спрашивает Якова:

– Но ведь приходится думать о себе каким-нибудь именем. Должна быть возможность сказать: я, Виттель… я, Яков, верно? Как же тогда называть себя наедине с самим собой?

Яков отвечает, что сам он сразу стал думать о себе как о «Якове», мол, он всегда мысленно называл себя Яковом. Но не каким-то Яковом, а тем – Иаковом.

– Тем, что видел во сне лестницу… – догадывается Виттель.

Но Яков возражает:

– Нет-нет. Тем, который надел шкуру животного и позволил отцу ощупать себя, чтобы он принял его за другого, за любимого Исава.

Ента видит все это сверху, смотрит, как имена отделяются от людей, которые их носят. Пока никто этого не осознает, и все доверчиво называют друг друга по старинке: Хаим, Спрынеле, Лия. Но эти имена уже утратили блеск, потускнели, стали подобны змеиной коже, из которой перед линькой вытекает жизнь. Так происходит с именем Песеле, оно соскальзывает с девушки, точно слишком просторная сорочка, а там, внутри, уже зреет имя Елена, пока еще тоненькое, как кожа после ожога – новехонькая и полупрозрачная.

«Вайгеле» сейчас звучит небрежно и никак не связано с этой маленькой, тощей, но сильной женщиной, с вечно горячей и сухой кожей, женщиной, которая в данный момент несет на плечах коромысло. Полные ведра. Вайгеле… Вайгеле… Как-то оно перестало ей соответствовать. Точно так же имя Нахман кажется слишком большим для ее мужа – напоминает старый лапсердак.

Именно Нахман первым велит называть себя «Петр» и добавляет еще «Яковский», то есть относящийся к Якову. Петр Яковский.

Эти теряющиеся в иваньевской траве имена могут тревожить, как бывает, когда видишь одноразовые вещи, преходящие, мимолетные сущности, но Ента видит одновременно множество повторяющихся вещей. Повторяется она сама. Повторяется пещера. Повторяется большая река и переправа через нее вброд. Повторяются снег, санный след, параллельные линии, помечающие открытое, широкое пространство тревожным диграфом. Повторяется пятно на снегу, желтоватое, уродливое. Повторяются гусиные перышки в траве. Иногда они цепляются за одежду, а потом следуют за людьми.

Пинкас, секретарь, который принимает участие в собраниях совета, внимательно прислушивается к дискуссии и не пропускает ни слова. Он редко осмеливается заговорить, опасаясь, что голос дрогнет, а сам он не сумеет сдержать слезы. Не помогают ни страстные молитвы, ни курица, при помощи которой жена снимала с него всяческие заклятья. Курицу отдали бедным вместе со всей пылью и грязью, покрывавшей душу Пинкаса.

Для Пинкаса всегда было очевидно, что оставить подлинную религию, принять новую и креститься – худшее, что может приключиться с настоящим иудеем и вообще евреем. Даже просто говорить об этом – страшный грех. А уж само действие Пинкас даже вообразить не может: все равно что умереть и даже хуже, чем умереть. Утонуть в большой воде, быть мертвым утопленником и все-таки жить – лишь затем, чтобы переживать позор.

Поэтому, когда Пинкас пишет бумаги и когда его перо доходит до слова «шмад», то есть «крещение», рука просто отказывается его выводить и отвергает шин, мем и далет, будто это не безобидные буквы, а некие заклятья. Вместо этого ему вспоминается история другого вероотступника, Нехемии Хайона, который прославился, когда Пинкас был молод. Этот тоже отдавал предпочтение саббатианским идеям и, проклятый соплеменниками, скитался по всей Европе и отовсюду был изгнан. Двери одна за другой захлопывались перед ним. Говорят, когда он приехал в Вену, больной и уставший, венские евреи также не пустили его на порог и не было никого, кто бы осмелился дать ему хотя бы чашку воды. Тогда Хайон сел в каком-то дворе, прямо на землю, и плакал, и даже не признался, что он еврей, так ему было стыдно, а когда прохожие спрашивали, что с ним, говорил, что он турок. По всей Европе ни один саббатианец не мог рассчитывать ни на гостеприимство порядочных евреев, ни на пищу, ни на доброе слово, вообще ни на что. Но тогда этих вероотступников было мало. Сегодня «свои» найдутся в любом городе.

Недавно Пинкас оказался свидетелем того, как раввины на собрании говорили о книге этих отступников, которую те считают святой. Хотя «говорили» – слишком громко сказано, скорее они шептались, обменивались намеками. Пинкас, который вел протокол, только навострил уши, потому что, когда заговорили об этой дьявольской книге, ему велели перестать записывать. Раввин Рапапорт, этот святой человек, сказал только, что достаточно прочитать два-три абзаца, чтобы волосы по всему телу встали дыбом – столько этот проклятый текст содержит богохульств против Бога и мира, и все в нем поставлено с ног на голову. Ничего подобного никто в жизни своей не видал. Каждое слово этого мерзкого текста должно быть тщательно вымарано.

Прижимаясь к обшарпанной стене, мелкими шажками, Пинкас проскальзывает к тому месту, где можно нанять телегу. Оштукатуренная стена оставляет на рукаве белесый след. Кто-то недавно сказал ему, будто видел Гитлю на рынке. Что она была одета как служанка и в руке несла корзину. Но, может, это была и не Гитля, а кто-то очень на нее похожий. Поэтому, закончив работу у раввина Рапапорта, Пинкас, вместо того чтобы отправиться прямиком домой, гуляет по улицам Львова, заглядывая женщинам в лицо – кое-кто даже принимает его за старого развратника.

По пути он встречает своих друзей, старых торговцев, которые, склонившись друг к другу, на повышенных тонах и с выражением тревоги на лицах что-то обсуждают. Пинкас присоединяется к ним и снова слышит то же самое – то, о чем со вчерашнего дня гудит весь город.

Два еврея из Каменец-Подольского переоделись крестьянами и, вооружившись пиками, пытались похитить дочь одного из них, вышедшую замуж за Лейбу Абрамовича и вместе с ребенком уже готовившуюся к крещению. Избили обоих, мужа и жену. Даже убей они ее – это было бы правильнее, чем позволить креститься.

Так что Пинкасу не очень понятен оборот, который принимают споры раввинов. При этом они ссылаются на некое письмо, в котором говорится, что следует отсечь от себя этих вероотступников, избавиться от них, как от зараженной гангреной конечности, навсегда изгнать из святой общины, осудить и, наконец, заставить кануть в небытие. Пусть имена их будут забыты. Он выучил это письмо наизусть, так как переписывал его сотни раз.

Пинкас глубоко убежден в верности старой традиции отцов – ничего не говорить в вопросах, связанных с Шабтаем Цви: ни хорошего, ни дурного, не проклинать и не благословлять. То, о чем не говорят, перестает существовать. Он наблюдает правдивость этой мудрости, сидя на трясущейся телеге под полотняным навесом. Вот как велика сила слова: там, где оно отсутствует, мир исчезает. Рядом с ним сидят празднично одетые крестьянки: похоже, собрались на свадьбу, и два пожилых еврея, он и она. Они робко заговаривают с Пинкасом, но тот не слишком словоохотлив.

Зачем говорить? Если хочешь, чтобы кто-то исчез из мира, не применяй меч и огонь, не применяй насилие. О таком человеке следует молчать, никогда не называть его по имени. Таким образом, он навсегда погрузится в забвение. А тому, кто станет о нем спрашивать, следует пригрозить херемом.

Будучи посланником рабби Рапапорта, Пинкас останавливается у борщевского раввина. Он привез целую сумку бумаг и писем. Включая то самое, о вероотступниках. Его зачитывают всем членам общины вечером, в тесном помещении, где к потолку взлетают маленькие кусочки сажи от коптящих свечей.

На другой день Пинкас идет в борщевскую микву. Это сарай с окнами, которые забиты досками, и провалившейся крышей. Внутри он разделен на две части: в одной, черной от сажи, закопченный костлявый банщик как раз бросает буковые полена в печь и греет в котле воду, а в другой, в полумраке, стоят две деревянные ванны для женщин. Далее в землю врыта емкость вместимостью сорок ведер. По периметру – пепелище свечей. Неровный слой стеарина и сала окружает бассейн скользким, ароматным ободком, испещренным фитильками. Пинкас семьдесят два раза погружается в теплую воду, потом садится на корточки, так, чтобы вода доходила до подбородка. Рассматривает всплывшее на поверхность седоватое облако бороды. Только бы она нашлась, думает Пинкас и мысленно повторяет эти слова: только бы она нашлась, нашлась целой и невредимой, я прощу ее, только бы нашлось это дитя с нежной душой, только бы нашлось.

Она продолжается долго – эта исполненная тревоги тайная молитва, потому что никто не знает о планах Пинкаса. Лишь когда по телу пробегает дрожь, он осознает, что уже поздний вечер: грязный костлявый банщик куда-то делся, а огонь под котлом совсем погас. Пинкас в микве один. Царапая кожу, он вытирается грубым льняным полотенцем. На следующий день, доверившись милости Господа, делая вид, что возвращается во Львов, нанимает жалкого возчика с телегой и отправляется в Иванье.

Чем ближе к деревне, тем оживленнее движение. Пинкас видит телеги, нагруженные орудиями труда, потом повозку, полную накрытых попоной мешков с мукой, потом большую корзину орехов, а возле нее двоих мужчин, ведущих беседу, – они ни на кого не обращают внимания. Видит семью, которая едет на телеге откуда-то из Каменца, со всем скарбом и несколькими детьми. Это все они, думает Пинкас. Он испытывает к ним отвращение, они кажутся ему грязными: их лапсердаки, их чулки – некоторые одеты как хасиды, а другие – по-крестьянски, в рубахах. Как же он, должно быть, согрешил, если его дочь находится среди них.

– Ты кто? – неприветливо спрашивает Пинкаса громила у сбитых из досок ворот, старательно украшенных еловыми ветками. Иголки уже осыпались, и голые ветви напоминают шипы, засеки.

– Еврей вроде тебя, – спокойно отвечает Пинкас.

– А откуда?

– Из Львова.

– Чего ты от нас хочешь?

– Я ищу свою дочь. Гитлю… Высокая такая… – Пинкас не знает, как ее описать.

– Ты наш? Правоверный?

Пинкас не знает, что ответить, борется с самим собой, наконец говорит:

– Нет.

Громила, видимо, испытывает уважение к этому старому, хорошо одетому мужчине. Велит подождать и через некоторое время приводит какую-то женщину. На ней светлый фартук, на поясе юбки с множеством сборок – связка ключей. Лицо под чепцом, какие носят христианки, сосредоточенное и настороженное.

– Гитля, – говорит Пинкас, и его тон невольно делается умоляющим. – Она в прошлом году ушла, когда… – он не знает, как назвать этого человека, – когда он ездил по деревням. Ее видели в Буске. Высокая такая, молодая.

– Я тебя откуда-то знаю, – говорит женщина.

– Я Пинкас Абрамович из Львова, ее отец.

– Да, я уже поняла, кто ты. Нет здесь твоей Гитли. Я ее уже год не видела.

Хаве хочется добавить что-нибудь неприятное. Хочется плюнуть Пинкасу под ноги. Сказать, например: «Может, турки ее поимели». Но она видит, что мужчина словно сдувается, как шарик, грудь опадает, а сам он вдруг съеживается. Пинкас напоминает ей отца. Хава велит ему подождать, приносит еду, но старика у ворот уже нет.

Моливда в Ловиче садится за стол и макает перо в чернила. Сразу же получается большая клякса, а кляксы он всегда воспринимал как предостережение. Моливда посыпает ее песком, а потом осторожно соскребает с бумаги кончиком ножа. Это занимает некоторое время. Начинает он так:

Здесь я узнал, что они написали еще одно прошение, к счастью, оно каким-то чудом попало ко мне в руки. Посмотрев на подписи, я увидел: петицию сию изготовили Соломон бен-Элиша Шор из Рогатина и Иегуда бен-Нуссен, то есть Крыса из Надворной.

Когда я прочитал ее, кровь бросилась мне в лицо. Каковы же их требования?

Во-первых, они жалуются, что сидят в тесноте в деревнях епископа Каменецкого, что живут на милостыню и поддержку своих братьев из Венгрии, что им нечего есть и нет никакой работы. Затем – я Вам процитирую: «Мы намерены сначала осесть в Буске и Глинянах, поскольку эти места расположены в центре скопления правоверных, там мы станем искать достойные способы выжить и найти пропитание, будь то торговля или физический труд, однако благопристойный. Ибо мы не ожидаем, что кто-нибудь из наших станет держать корчму; посредством шинков, служащих пьянству и истощению христианской крови, зарабатывать себе на хлеб, как привыкли делать талмудисты».

Далее они ставят условие: после крещения по-прежнему жить своей общиной, не желают отрезать пейсы, хотят праздновать Шаббат, хотя и воскресенье также, и имена еврейские требуют им оставить, наряду с новыми католическими, и еще разрешения не есть свинину и жениться на своих и сохранять священные книги, особенно Зоар.

Как я мог показать это письмо примасу? Кроме того, они напечатали его в типографии и перевели на разные языки. Поэтому я представил вопрос в общих чертах, не зачитывая само письмо, на что примас ответил, и я полагаю, что это решение окончательное: «Не стоит их слушать. Диспут пускай будет, но сразу после него – крещение. Никаких условий. После крещения посмотрим, как они станут жить, какими будут христианами. И пусть больше не затягивают с этим делом».

Было бы хорошо, если бы Вы, милостивая госпожа, могли, находясь неподалеку от Иванья, предостеречь Якова, что если будет позволять себе такие внезапные выверты, то может утратить шанс, данный ему и его людям, и неким образом поставить ему на вид.

Должен также предупредить Вас насчет епископа Солтыка, так как ходят слухи, что, наделав страшных долгов, он попал в очень неприятное положение и подвержен различным влияниям. Поэтому не брезгует принимать подношения, что не диво в этой стране. Речь Посполитая зиждется на подношениях, все подносят всем, надеясь на покровительство, помощь, поддержку. Так уж повелось, о чем, я уверен, Вы сами прекрасно осведомлены. В самых высоких колосьях меньше всего зерна. Так и те, кто гордыней и гордостью возвышается над другими, – головы тщеславные, а меньше всего имеют разума, заслуг и умений. А потому вынужден предостеречь Вас, милостивая госпожа, что намерения епископа сплетены из разных лент: одни красивы и чисты, другие вымараны в грязи и потрепаны. Мне донесли, что в Варшаве он встречался с нашим королевским казначеем…

Во второй половине того же мартовского дня из Каменца привозят крест, дар от епископа, и письмо с приглашением.

Яков сначала совещается с раввином Моше, а потом, весьма тронутый, велит всем после наступления темноты собраться в общей комнате. Сам приходит последним, одетый в праздничное турецкое платье, в высокой феске он кажется еще выше. Женщины выстраиваются в ряд, а он с крестом встает посередине.

– Мир запечатан печатью креста, – говорит Яков.

Сначала он прикладывает его к голове и долго молчит, затем ходит по комнате, туда-сюда, женщины следом, а мужчины выстраиваются в ряд, каждый кладет руки на плечи соседа, и они также следуют за Яковом и женщинами и поют. Затем Яков, словно забывшись, держа крест за ленту, бросает его поочередно в разные стороны, так что им приходится уклоняться, но они инстинктивно ловят его, поскольку неизвестно, несет ли этот крест опасность или благо, так что, когда они хватают его и некоторое время удерживают, а затем возвращают Якову, это напоминает какую-то игру. Наконец раввин Моше, который шел сразу после Якова, сгоняет их в кучу и заставляет ухватиться друг за друга, опереться, и тогда Яков начинает звучно твердить молитву, которую все знают: Forsa damus para verti, seihut grandi asser verti. Все за ним повторяют, даже те, кто принимает эти слова за заклинание, призванное защитить их от зла. Так они танцуют, вцепившись друг в друга, все быстрее, пока светильники не гаснут от поднятого ими ветерка. Остается только один, который стоит выше других, и теперь свет освещает только верхушки их голов, так что кажется, будто они танцуют в какой-то темной бездне.

Билет стоил не так уж дорого, всего лишь какой-то шостак[159], поэтому ничто не мешало зевакам валом валить в Львовский собор. Однако хоть он и огромен, всех любопытствующих вместить не мог. Потому что туда охотно зашли бы все те, кто продолжал стоять лагерем на Галицком предместье, особенно толпы шабтайвинников и еврейской бедноты, но также и местные львовские: мелкие купцы, торговки, молодежь. У многих, однако, не оказалось и этого шостака, а раздобудь они его каким-нибудь чудом, предпочли бы потратить на хлеб.

Порядок вокруг собора охраняет стража из львовского гарнизона. Благодаря предусмотрительному распоряжению Генерального администратора Львовского архиепископства по поводу билетов остались свободные места; их сейчас занимают львовяне и те, кто специально приехал из других мест: рогатинский староста Лабенцкий и его жена Пелагия, рядом с ними сидит ксендз-декан Бенедикт Хмелёвский, а дальше каштелян каменецкий Коссаковский с женой Катажиной. И прочие власть имущие со всей округи.

Собралось также много евреев – необычная картина для католического собора – и молодежь разного происхождения, которую привело сюда чисто юношеское любопытство.

Впереди, в первых рядах, сидят иерархи Католической церкви, а также теологи разных орденов. Дальше, позади них, – обычное духовенство. По центру, на скамейках, поставленных в два ряда, полукругом с правой стороны, – контрталмудисты, небольшая группа, десяток человек, потому что остальные не смогли приехать из Иванья ввиду, как они сами объясняют, нехватки телег. Иегуда Крыса и Соломон Шор – в первом ряду. Умное, рассеченное надвое шрамом лицо Крысы привлекает внимание окружающих. Шломо, высокий, стройный, в дорогом пальто, вызывает почтение. Напротив – талмудисты, похожие друг на друга как две капли воды: бородатые, черные, в своих объемистых одеждах и – что замечает Ашер, стоящий у входа, – на поколение старше правоверных. Они уже назначили трех человек для ведения диспута: Нутку, раввина из Богородчан, львовского раввина Рапапорта и Давида, раввина из Станиславова. Ашер поднимается на цыпочки и ищет глазами Якова Франка, ему бы хотелось наконец увидеть этого человека, но не обнаруживает никого похожего.

В центре, на возвышении, – сам Генеральный администратор Львовского архиепископства ксендз Микульский, нервный и потный, в великолепном фиолетовом облачении, и коронные сановники, в числе которых ординат Замойский, графы Велёпольский, Лянцкоронский и Остророг, все в парадных сборчатых контушах, подпоясанных турецкими поясами; откинутые назад рукава с разрезами открывают взору столь же яркие шелковые кафтаны.

Ента глядит на них из-под свода, видит море голов, головок, шляп, шапок и тюрбанов, ей это напоминает россыпь грибов – предпочитающих расти группами, похожих друг на друга опят, лисичек с причудливыми шляпками и одиноких боровиков, крепко цепляющихся за землю мощными ножками. Потом Ента делает быстрое движение, и ее взгляд опускается вниз, к распятому на кресте полуобнаженному Христу, она смотрит теперь сквозь глаза на этом деревянном лице.

Ента видит мужчин, изо всех сил старающихся сохранять серьезность и спокойствие, хотя ясно, что они не спокойны. Разве что один, тот, что сидит посередине, самый живописный, этот думает о какой-то женщине, оставшейся в постели, а точнее, о ее теле, а еще точнее, одном месте ее тела, ароматном и влажном. И мысли тех двоих, что уселись рядом, тоже далеки от собора. Один размышляет об ульях: пчелы только что роились, рой сел на липу, удастся ли его снять? Второй мысленно просматривает какие-то счета, путается в столбиках и раз за разом возвращается к началу. На головах у них – сарматские шапки, скрепленные булавкой с огромным драгоценным камнем, с павлиньим пером, одежда попугайских, веселых цветов, наверное, поэтому все трое морщат лбы, грозно сводят брови, чтобы уравновесить буйство красок суровостью лица. Это – достойнейшие.

Дискутанты, те, что слева, – рыжики, их шапки напоминают шляпки этих грибов. Рыжики и рады бы отсюда убраться. Их привела сюда угроза тюрьмы или штрафа. Дело их проиграно заранее, аргументы не будут поняты или выслушаны до конца. Те, что справа, – опята, они держатся вместе, одежда серо-бурая и бедная, они стоят, плотно прижавшись друг к другу, маленькая толпа волнуется, то и дело кто-нибудь выходит, а потом протискивается обратно с бумагами в руках; от них веет ожесточением и злостью, но они ожидают триумфа. Енте они не нравятся, хотя она узнает среди них своих родных, что, однако, сейчас не имеет особого значения. Потому что, задумайся Ента о проблеме родства, обнаружила бы, что, в сущности, и здесь, и там, за пределами собора, по всему городу и в маленьких деревеньках, выросших вокруг него, – повсюду есть ее родственники.

После произнесения приветствий и зачитывания длинного списка титулов слово берет хозяин этого диспута – ксендз Микульский. Он говорит немного нервно, но помогает себе цитатой из Евангелия, которая подобна якорю в море слов, и, опираясь на Священное Писание, начинает говорить уверенно и не заикаясь, даже красноречиво. Генеральный администратор представляет контрталмудистов заблудшими овечками, которые после долгих мытарств обрели своего пастуха, готового о них позаботиться.

Затем в центр выходит Антоний Моливда-Коссаковский, шляхтич, так его представляет секретарь, представитель контрталмудистов. Мужчина с водянистыми глазами, хорошо сложенный, с небольшим животиком и небольшой лысиной, может, и не производит особого впечатления, но, начав говорить, привлекает к себе всеобщее внимание: в соборе становится тихо, как в могиле. Голос у него громкий и звучный, теплый, и он владеет им столь мастерски, что покоряет людские сердца. Моливда говорит красиво, хоть и достаточно мудрено, зато с большой убежденностью, а люди больше доверяют мелодии слов, нежели их содержанию. Он сразу обращается ко всем евреям, которых призывает креститься. После каждой фразы делает паузу, чтобы слова дольше висели под сводами собора. И в самом деле, каждая фраза витает в огромном пространстве, словно тополиный пух.

– Не из мести, злости и побуждаемые желанием отплатить злом за зло мы стоим здесь перед вами и не по этим причинам молили Бога, Творца разумных душ, созвать вас сюда. Не потому мы стоим здесь, что призываем божественный, справедливый суд, но ради того, чтобы он смягчил ожесточенные сердца ваши и привел к признанию божественного закона…

Такова вся речь Моливды – патетическая и возвышенная. Толпа тронута, Ента видит многократно повторенный жест – рука с носовым платком поднимается к глазам – и знает, что это за эмоции. И правда, сидящие у стены контрталмудисты кажутся какими-то несчастными и бедными по сравнению с раввинами, облаченными, несмотря на лето, в длинные шубы и меховые шапки. Они похожи на детей, изгнанных из собственного дома, потерянных овечек, странников-чужеземцев, утомленных и измученных, стучащихся в двери. Вроде бы и евреи, но преследуемые своими же братьями, прóклятые, ничьи. И будучи угнетаемы, их темные души, словно побеги, растущие в подвале, инстинктивно ищут свет и, несчастные, извиваются в поисках его. Как же не принять их в лоно христианской церкви, лоно просторное, католическое, родное?

Они кажутся порядочными людьми: Ерухим из Езежан, Иегуда из Надворной, по прозвищу Крыса, Моше Давидович из Подгайцев. Эти будут говорить. Затем Хирш из Лянцкороны, зять Элиши Шора, муж Хаи, стоящий у стены, наконец, Элиша Шор из Рогатина с сыновьями, из которых больше всего бросается в глаза Шломо со своей кудрявой шевелюрой, в ярком пальто. Дальше Нуссен Аронович Львовчик, одетый в турецкое платье, и Шиля из Лянцкороны – своего рода секретариат. Перед ними громоздятся бумаги, стоит чернильница и лежат всевозможные письменные принадлежности. В самом конце, за отдельным столом, сидят Нахман из Буска и Моливда – переводчики. Нахман одет по-турецки, в темное и скромное платье. Он субтилен, нервно потирает руки. Моливда потеет в своих элегантных темных одеждах.

За ними клубится толпа, разноцветная, потная, – жены, сестры, матери и братья, все испуганно жмутся друг к другу.

Слева, на скамьях талмудистов, уже не так людно. Там сидят полтора десятка хорошо одетых, исполненных достоинства пожилых раввинов, почти неотличимых друг от друга, разве что длиной и пышностью бород. Но взгляд Енты выхватывает Рапапорта, львовского раввина, Менделя, сатановского раввина, Лейбу, мендзыбожского раввина, и язловецкого раввина Берека. Йос Кременецкий, могилевский раввин, сидит на краю лавки и раскачивается вперед-назад с закрытыми глазами, мыслями далеко отсюда.

Начинают пункт за пунктом зачитывать специально напечатанный манифест. Когда дело доходит до обсуждения первого пункта, зрители сразу понимают, что их ждет разочарование. Все не так гладко, речь раввинов слушать трудно, потому что их приходится переводить, это занимает много времени, да и переводчик не слишком умел. Только Рапапорт осмеливается говорить по-польски, но звучит как-то легкомысленно из-за еврейского акцента, забавного, словно у торговца яйцами, – авторитета это раввину не прибавляет. Итак, собравшиеся начинают роптать, вертеться, причем не только те, кто стоит в соборе, но и мужчины, сидящие на скамьях, – перешептываются или рассеянно водят взглядом по своду, откуда смотрит на них Ента.

Через несколько часов ксендз Микульский решает отложить обсуждение на следующий день, и дискуссию о том, пришел ли уже Мессия, как убеждены христиане, или ему еще только предстоит прийти, как того хотели бы евреи, закончить завтра.

Домой Ашер возвращается, когда уже стемнело.

– Ну что? Он был? Пришел? – спрашивает Гитля с порога, вроде бы безразлично, словно о трубочисте, который собирался почистить печь. Ашер знает, что этот человек каким-то образом присутствует в его доме, хотя Гитля о нем почти не вспоминает. И дело не только в ребенке, сыне Самуиле. Яков Франк подобен маленькому растению, что стоит на кухне, на подоконнике, – Гитля регулярно его поливает. Ашер думает, что именно так ведет себя брошенный человек. Когда-нибудь это растение завянет.

Он заглядывает в комнату, где на полу, на вытертом ковре, играет маленький Самуил. Гитля беременна и поэтому так раздражительна. Она не хотела этого ребенка, но избежать беременности оказалось трудно. Где-то она читала, что во Франции делают мешочки для мужского пениса, из бараньего кишечника, и тогда вся сперма остается в мешочке, а женщина не беременеет. Вот бы заполучить такие мешочки и раздавать их женщинам на рынке, чтобы они давали их своим мужьям и перестали беременеть. Одна беда от этого беспорядочного воспроизведения, размножения: как черви в гнилом мясе, часто рассуждает Гитля, расхаживая по дому с уже заметным животом, это выглядит одновременно забавно и печально. Людей слишком много, города вонючие и грязные, чистой воды не хватает, твердит она. Ее красивое лицо искажает гримаса отвращения. И эти женщины, вечно распухшие, вечно беременные, рожающие или кормящие грудью. Меньше было бы бед у евреев, не беременей их женщины так часто. Зачем людям столько детей?

Гитля жестикулирует, ее густые черные, подстриженные до плеч волосы тоже совершают резкие движения. Дома она ходит с непокрытой головой. Ашер смотрит на нее с любовью. Он думает, что случись что-нибудь с ней или Самуилом, он бы сам умер.

– Разве ради этого, – часто повторяет Гитля, – женское тело отдает свои лучшие субстанции, чтобы создать внутри себя будущего человека, а потом он умирает, и выходит – все напрасно? До чего же это плохо продумано. В этом уж точно нет смысла, ни практического, ни какого-либо другого.

Поскольку Ашер Рубин любит Гитлю, он внимательно ее слушает и пытается понять. И постепенно начинает с ней соглашаться. День, когда она появилась в его доме, он считает большим личным праздником, который каждый год отмечает – тихо, наедине с собой.

Ашер садится на диван, у его ног играет Самуил, он занят двумя соединенными осью колесами, которые смастерил для него папа. На большом животе Гитли лежит книга: не слишком ли она тяжела? Ашер подходит, снимает книгу и кладет рядом, но Гитля тут же снова укладывает ее на живот.

– Я видел знакомых из Рогатина, – говорит Ашер.

– Они, должно быть, все постарели, – отзывается Гитля, глядя в открытое окно.

– Они все были опечалены. Это плохо кончится. Когда ты начнешь нормально выходить из дома?

– Не знаю, – отвечает Гитля. – Когда рожу.

– Этот диспут не для людей. Они перебрасываются мудрыми фразами. Зачитывают из книг целые страницы, потом переводят их, это занимает много времени, и всем становится скучно. Никто ничего не понимает.

Гитля кладет книгу на диван и потягивается.

– Я бы поела орехов, – говорит она, а потом вдруг берет лицо Ашера в ладони и смотрит ему в глаза. – Ашер… – начинает Гитля, но не заканчивает.

Понедельник, 10 сентября 1759 года, еврейского 5519 года, 18-й день месяца элул. Люди собираются медленно, пока еще стоят перед собором, день снова будет жаркий. Крестьяне продают маленькие сладкие венгерские сливы и грецкие орехи. Можно также купить разложенные на больших листьях четвертушки арбуза.

Участники диспута пользуются боковым входом и занимают свои места; сегодня их больше: контрталмудисты пришли большой группой, словно пчелы царицу-матку окружая своего Франка, соизволившего наконец появиться, прибыли раввины из соседних общин, а также выдающиеся еврейские ученые и сам раввин Рапапорт, сгорбленный, в неизменном длинном пальто, в котором ему наверняка жарко. В то же время в собор пускают любопытных, тех, у кого есть билеты, но скоро и для них не будет хватать мест. Поэтому опоздавшие стоят в притворе и мало что слышат из происходящего внутри.

В два часа Генеральный администратор Микульский открывает диспут и просит контрталмудистов привести аргументы в пользу седьмого тезиса. Он нервничает, раскладывает перед собой бумаги, видно, что руки у него трясутся. Взглянув на свои записи, он начинает говорить; сначала получается довольно неуклюже, ксендз заикается и повторяется, но потом входит во вкус:

– То, что талмудисты требуют христианской крови, – факт, доказанный не только в Польском королевстве, но и в других странах, поскольку на протяжении истории, как там, так и здесь, в Польше и Литве, талмудистам много раз случалось проливать невинную христианскую кровь, и за это безбожное деяние они были декретами осуждены на смерть. Однако всегда упрямо отрицали это, желая оправдаться перед всем миром и утверждая, будто христиане обвиняют их несправедливо.

От волнения голос у отца Микульского срывается, и ему приходится сделать глоток воды, потом он продолжает:

– Однако, призывая в свидетели всевидящего Бога, который придет и будет судить живых и мертвых, не по злобе или из мести, но из любви к святой вере, объявляем всему миру о действиях этих талмудистов и сегодня обсудим этот вопрос.

По плотной толпе проносится шорох, люди взбудоражены. Затем Крыса повторяет то же самое на древнееврейском, теперь волнуется толпа раввинов. Один из них, кажется, раввин из Сатанова, встает и начинает осыпать противников оскорблениями, но его останавливают и успокаивают.

А дальше происходит следующее: выступает Крыса, а Моливда, заглядывая в листок бумаги, переводит и объясняет, хотя получается все равно непонятно:

– Книга, называемая «Орах Хаим Маген Эрец», что означает «Путь жизни, Щиты земные», автором которой является раввин Давид, гласит: «Заповедь стараться о красном вине, памяти о крови». Сразу после этого автор добавляет: «Еще тебе моргаю, почему память о красной крови – потому что фараон убил сынов Израиля». Далее следует фраза: «Ныне оставлено употребление красного вина, поскольку возникают ложные обвинения».

Опять поднимается раввин из Сатанова и что-то говорит взволнованным голосом, но никто его не переводит, поэтому люди не слушают. Ксендз Микульский заставляет раввина замолчать:

– Время для защиты еще не пришло. Сейчас следует выслушать аргументы одной стороны.

Теперь Крыса при помощи переводчика, Моливды, путано доказывает, что Талмуд требует христианской крови, поскольку слова «иин адом» раввины переводят как «красное вино», а ведь в древнееврейском те же самые буквы (алеф, далет, вав, мем) употребляются для написания как слова «адом», то есть «красный», так и слова «эдом», то есть «христианин». Слова эти различаются только точками под первой буквой алеф, называемыми сегол и камац, из-за которых можно читать «адом» или же «эдом».

– Вам также следует знать, – продолжает Крыса, и Моливда ловко переводит его слова, – что в книге «Орах Хаим Маген Эрец», где имеется наказ раввинам раздобыть на Песах красное вино, эти два слова даны без всяких точек, отчего приобретают двойной смысл. И раввины вольны переводить их простому люду как «аин адом», то есть «красное вино», а сами понимать как «яин эдом», то есть «христианская кровь», аллегория вина, – переводит Моливда; в сущности, неизвестно, переводит ли он или добавляет что-то от себя. Он уставился в листок бумаги, утратив красноречие и харизму.

– Что вы делаете?! – кричит кто-то из толпы по-польски, а потом повторяет то же самое на идише: – Что вы делаете?!

Крыса продолжает доказывать, что это якобы «красное вино» должно являться «памятью о крови».

– Пускай талмудисты нам скажут, о какой крови это память?! – выкрикивает Крыса и указывает пальцем на сидящих перед ним раввинов. – И почему это «моргаю»! К чему это моргание? – обращается он к ним, кричит, лицо у него краснеет.

В соборе воцаряется мертвая тишина. Крыса набирает в легкие воздуха и говорит тихо, удовлетворенно:

– Видимо, фокус в том, чтобы тайну знали только раввины, а простой люд понимал это так, будто речь идет всего лишь о красном вине.

Теперь, подталкиваемый товарищами, встает Моше из Подгайцев. Руки у него дрожат:

– На праздник Пасхи, то есть Песах, существует измышленный Талмудом обряд, обязательный для всех. Итак, в первый вечер праздника на стол ставят бокал вина, в который каждый сидящий за этим столом окунает мизинец правой руки, после чего стряхивает капли на землю и перечисляет десять египетских казней: 1) «дам», то есть кровь, 2) «цфардеа», то есть жабы, 3) «киним», то есть вши, 4) «аров», то есть песьи мухи, 5) «девер», то есть моровое поветрие, 6) «шхин», то есть язвы, 7) «барад», то есть град, 8) «арбе», то есть саранча, 9) «хошех», то есть тьма, 10) «бхорот», то есть избиение первенцев. Этот обряд описан в книге, автор которой, раввин Иегуда, десять казней обозначает тремя еврейскими словами: децах, адаш, беахав, содержащими первые буквы названий каждой из казней. Раввины перед простолюдинами своими дают понять, что эти десять букв означают только десять казней египетских. Мы же в этих начальных буквах открыли секрет, который они, – тут Моше опять указывает пальцем на раввинов, – держат при себе и скрывают от простого люда, а мы показываем, что если к этим первым буквам подобрать другие слова, то выйдет нечто иное: «Кровь употребляют все, по образу того, как поступали с тем мудрым человеком в Иерусалиме».

Воцаряется тишина, люди смотрят друг на друга – становится понятно, что разобраться в этом невозможно. Все начинают перешептываться, комментировать вполголоса, раздается шорох шагов – некоторые, наиболее нетерпеливые и разочарованные, выходят на улицу, где, несмотря на жару, дышать легче, чем в соборе. Нимало не смутившись, Моше из Подгайцев продолжает:

– Еще скажу вам, что в книге «Орах Хаим», параграф 460 о выпечке мацы в первую ночь Пасхи, написано: «Не следует месить и печь эту мацу при чужом, глухом, глупом и малолетнем». А в другие дни, сказано, можно месить тесто при каждом человеке. Так пусть же талмудисты скажут нам, почему мацу первого дня нельзя месить и печь при чужом, глухом, глупом и малолетнем? Мы знаем, что они ответят! Чтобы тесто не скислось. Но мы спрашиваем их, почему оно должно было закиснуть? Они ответят, что эти люди заставили бы его прокиснуть. А разве нельзя уберечь это тесто? Да и как они могут это тесто испортить? Речь идет о том, что в мацу на Пасху добавляется христианская кровь и потому не должно быть свидетелей при замешивании теста.

Почти выкрикнув последние слова, Моше успокаивается. Язловецкий раввин на своем месте хватается за голову и начинает раскачиваться. Пинкас сперва ерзает, слушая речь Моше, но потом кровь бросается ему в лицо, и он встает, протискивается вперед, его хватают за полы пальто, за рукава, но он отталкивает тех, кто пытается его остановить.

– Моше, что ты делаешь? Ты оскверняешь собственное гнездо. Моше, мы же знаем друг друга, мы ходили в одну иешиву. Одумайся, Моше!

Однако стражники из гарнизона уже с грозным выражением лиц направляются к Пинкасу, и Пинкас отступает. Моше, однако, ведет себя так, будто не видит этого. Он продолжает говорить:

– И еще третий пункт. Согласно Моисееву закону, кровь как скота, так и птицы строго запрещена, и еврей не должен употреблять ее в пищу или пить. Однако в книге Рамбама[160], часть вторая, раздел шестой, говорится, что всякая кровь нам запрещена, когда же это кровь человеческая, то она дозволена. А еще в трактате «Масехет Кетубот», параграф 60, сказано: «Кровь тех, кто ходит на двух ногах, чиста». Пусть нам ответят: чья кровь чиста? Ведь не птичья же! Таких моментов множество, неясных формулировок исключительно с целью скрыть истинные намерения. Мы раскрыли правду. Об остальном можно догадаться, учитывая частые убийства невинных детей.

Когда Моше заканчивает, в соборе поднимается шум, а так как уже смеркается, ксендз Микульский заканчивает собрание и приказывает раввинам через три дня подготовить ответы. Он также призывает присутствующих сохранять спокойствие. Появляются еще стражники, но люди расходятся довольно мирно. Неизвестно только, как и когда покидают собор раввины.

13 сентября 1759 года, 5519 еврейского года, в 21-й день месяца элул, при столь же большом стечении любопытствующих, поднимается львовский раввин Хаим Коэн Рапапорт и от имени своих братьев по вере в длинной речи называет все эти обвинения актом злобы, мести и просто-таки разбоем. Обвинения он определяет как безосновательные и противоречащие законам природы.

По крыше собора стучат тяжелые капли – наконец-то пошел долгожданный дождь.

Рапапорт говорит по-польски, медленно, старательно, будто выучил свою речь наизусть. Он ссылается на Священное Писание и мнения о евреях, высказанные Гуго Гроцием[161] и христианскими учеными. Низким, спокойным голосом заверяет, что Талмуд не наказывает ничего дурного, направленного против христиан, и заканчивает красноречивым воззванием к милосердию и покровительству ксендза Генерального администратора Микульского, чтобы, руководствуясь наиглубочайшей мудростью своего разума, он изволил счесть обвинения, высказанные против контрталмудистов и касающиеся христианской крови, злобным и злокозненным толкованием.

Теперь секретарь подает ему стопку страниц, и раввин Рапапорт начинает читать на древнееврейском. Звучит несколько фраз, затем Беловольский зачитывает польский перевод. Что касается проблемы красного вина, там говорится, что Талмуд наказывает евреям выпить на Пасху четыре бокала вина и что в Священном Писании красное вино считается лучшим, поэтому следует употреблять его. Однако если случится так, что лучше белое вино, то можно пить и белое. И делается это в память о крови сынов Израиля, которую пролил фараон, ибо, хотя об этом не говорится ясно в Священном Писании, так гласит традиция. Это делается также в память о крови агнца, закланного на Пасху в Египте. Если косяк и перекладина двери были ею помазаны, ангел, убивающий первенцев, обходил дома иудеев. Слова «моргаю» в Талмуде вообще нет, видимо, контрталмудисты плохо учили древнееврейский язык. Не менее ошибочно и разъяснение слова «эдом» как «эдим», что означает не «христианин», а «египтянин».

Утверждение, будто три слова – «децах», «адаш» и «беахав», составленные из первых букв названий десяти казней, – означают то, о чем говорят контрталмудисты, беспочвенно. Ибо эти слова составлены только для того, чтобы легче было запомнить десять казней, а не для того, чтобы указать на христианскую кровь. Это называется мнемотехника, то есть наука о том, как лучше запоминать.

Мацу, выпекаемую на Пасху, берегут, чтобы она вследствие неосторожности не скисла, так как Священное Писание запрещает есть в этот день квасное. А книга «Орах Хаим» запрещает не месить и печь эту мацу в присутствии чужого, глухого, глупого и малолетнего, но месить и печь ее чужому, глухому, глупому и малолетнему. Так что опять-таки контрталмудисты неправильно трактуют этот фрагмент Талмуда и утверждение, будто все дело в христианской крови, ложно. Что касается обвинения в том, что книга Рамбама «позволяет употреблять человеческую кровь», – также ложь, так как в книге говорится совершенно обратное, и контрталмудистам не помешало бы взять несколько уроков древнееврейского.

Однако поскольку в соборе уже царит полный мрак, едва рассеиваемый светом свечей, ксендз Микульский приказывает прервать спор и отложить заседание, во время которого будет вынесен приговор.

Подобно тому, как ранее это сделали наши пуритане, раввины также изложили свои тезисы в письменном виде и передали в консисторию. Однако это не произвело на присутствующих такого впечатления, как само обвинение. Было решено, что выступление неубедительно и лишено как здравого смысла, так и необходимой аргументации. Особенно подчеркивалось, что раввины защищали Талмуд при помощи либо цитат из Священного Писания, либо категорических возражений. И наконец, обсуждались некоторые мелкие вопросы – например, давал ли какой-то раввин Давид в своей книге тайный знак глазом или же пальцем или почему талмудисты должны пить красное вино. Это не столь важно. Никто это не слушал.

Дело в том, что все мы, собравшиеся там, уже имели свое мнение. И потому были чрезвычайно удовлетворены решением. Как объявил собравшимся Генеральный администратор Микульский, относительно первых шести тезисов они признают, что талмудисты убеждены и побеждены нашими пуританами, что же касается седьмого тезиса о христианской крови, то согласно изложенному письменно совету нунция Серра суд консистории рассмотрит его более тщательно, а пока к окончательному выводу не пришел. Я думаю, это правильно. Вопрос слишком болезненный, страстей возбуждает слишком много, поэтому, вынеси духовная власть вердикт, подтверждающий правоту обвинения против наших подопечных, а тем самым правдивость многовековых обвинений, это могло угрожать евреям самыми худшими последствиями. Несмотря на некоторое разочарование общественности в этом плане, все выслушали заключение и разошлись по домам.

А посему сообщаю Вам, Ваше Преосвященство, что по поводу крещения все решено и назначена дата для самого Якова Франка, что меня весьма обрадовало.

Что он может нам предложить? Многое! Он утверждает – и я знаю это от моего двоюродного брата, того самого Моливды-Коссаковского, – что, будь у него хорошие условия в Речи Посполитой, за ним последовали бы тысяч пятнадцать человек, не только из Польши и Литвы, но и из Валахии, Молдавии, Венгрии и даже Турции. Он также приводит разумные аргументы в пользу того, что всех этих людей, не знающих наших польских обычаев, нельзя разделять, словно овец, ибо тогда они, оставшись без соплеменников, зачахнут и погибнут, то есть следует селить их вместе.

На коленях Вас, Ваше Преосвященство, умоляю подготовить в столице почву под это крещение и поддержать своим авторитетом наше дело.

Я же, со своей стороны, постараюсь заручиться поддержкой знати и горожан Львова. Необходима денежная или любая другая материальная поддержка этой массы еврейских бедняков, которые селятся прямо на улицах. Уверяю Вас, Ваше Преосвященство, что это напоминает разросшиеся цыганские таборы и долго таких уличных биваков город не выдержит. К сожалению, помимо пищи, которой не хватает, у тела существуют нужды гораздо менее приятные, и это постепенно превращается в серьезную проблему. По Галицкому предместью уже нельзя пройти, не затыкая нос, к тому же стоит жара, отчего миазмы еще более ощутимы. И хотя шабтайвинники, похоже, очень хорошо организованы, я задаюсь вопросом, не следует ли предоставить им некое место для проживания за пределами города, каковой вопрос и адресую Вам, а также Его Преосвященству епископу Залускому, а кроме того, соответствующее письмо направляю также нашему примасу. Сама же подумываю о том, чтобы временно предоставить свою усадьбу в Войславицах семье Франка и его ближайшим соратникам, пока им не подыщут постоянное жилье. Но крыша там нуждается в ремонте, а также требуется разного рода модернизация…

Год кометы – год неприятностей для ксендза. Он полагал, что на старости лет укроется в своей плебании среди мальв и горицветов (последние помогают при суставных болях), а тут постоянно какая-то суматоха, все какая-то суета. Теперь еще этот беглец, которого так не любит Рошко. Ксендз держит у себя в доме беглеца со страшным лицом и не намерен сообщать о нем властям. Хотя обязан. Это добрый человек, спокойный и такой несчастный, что один его вид ранит сердце и заставляет глубоко задуматься о божественной благодати и доброте. А Рошко очень злится, и ксендз боится, как бы он кому-нибудь не проговорился. Он знает, что Рошко ревнует, поэтому пришлось быть с ним поласковее и повысить плату, но парень все равно ходит обиженный. Так что сейчас, уехав на несколько дней во Львов, ксендз тревожится, не подерутся ли они. Однако в письме к пани Дружбацкой Хмелёвский об этом не упоминает, хотя она, окажись тут, возможно, посоветовала бы что-нибудь мудрое. Письма, которые ксендз время от времени пишет пани Дружбацкой, доставляют ему огромное удовольствие: ему кажется, что кто-то наконец его слушает, причем в области не научной, а сугубо человеческой. Иногда ксендз-декан целые дни напролет мысленно пишет эти письма, как, например, сейчас, когда он, совершенно сонный, сидит на утренней службе у бернардинцев. Вместо того чтобы молиться, думает о том, чтó написать. Может быть, так:

Сейчас, оказавшись во Львове, он попал в самый разгар диспута; епископ занят, весь город – как натянутая струна, и никому нет дела до проблемы ксендза Бенедикта. Так что он остановился у бернардинцев и ходит на все заседания, кое-что записывает и потихоньку вставляет заметки в послание пани Дружбацкой.

Отец Гаудентий Пикульский, ученый из львовского ордена бернардинцев, профессор теологии и специалист по древнееврейскому, проделал большую работу. Они с ксендзом Аведиком запротоколировали все львовские заседания и присовокупили информацию, почерпнутую на сегодняшний день из книг и всевозможных устных рассказов. Обладая очевидной эрудицией, этот ученый бернардинец особенно пристально исследует проблему ритуальных убийств.

Полностью поддерживая обвинения антиталмудистов, он попытался подкрепить эти доводы новыми аргументами, взятыми из рукописи некоего Серафиновича, раввина из Брест-Литовска, который в 1710 году в Жулкве принял крещение и, публично признавшись, что сам дважды совершал ритуальные убийства в Литве, описал все злодеяния и богохульства, которые евреи творят в течение года согласно своему календарю. Эти талмудистские тайны были опубликованы самим Серафиновичем, но евреи скупили все экземпляры книги и сожгли их. Истязание христианских детей и кровопускание началось через несколько десятков лет после смерти Христа по той причине, которую я Вам изложу здесь, процитировав ксендза Пикульского и Аведика, Милостивая государыня, чтобы Вы не решили, будто я предаюсь фантазиям.

«Когда после распространения святой христианской веры христиане начали усиливать свое сопротивление евреям и обличать их, иудеи попытались придумать, каким образом можно смягчить христиан и сделать их сердца милосердными. Они отправились к старейшему иерусалимскому раввину, которого звали Раваше. Тот, перепробовав все естественные и противные природе средства, если пыл и гнев против евреев могли быть смягчены, поскольку этого он доказать не мог, в конце концов обратился к книге Рамбама, самой известной среди еврейских ученых. В ней он вычитал, что всякая зловредная вещь не иначе может быть уничтожена как через сочувственное приложение другой вещи того же рода. И вышеупомянутый раввин объяснил иудеям, будто пламя христианского гнева против них не может быть погашено иначе кроме как кровью самих христиан. С тех пор они начали хватать христианских детей и жестоко убивать, чтобы кровью их сделать христиан милосердными и милостивыми, и превратили это в закон, как ясно и подробно описано в Талмуде, в книге Зихфелеф».

Меня эта проблема крайне взволновала, и, если бы я эти письменные источники собственными глазами не увидел и не прочел, разум мой отказался бы принять сей факт. Все это якобы написано в их книгах, но поскольку они – как утверждает ксендз Пикульский – имеют точки, то есть огласовки, которых в древнееврейском девять, в то время как Талмуды печатают без этих точек, то там оказывается множество неоднозначных слов, которые раввины могут понимать одним образом, а простому люду объяснять другим, дабы сохранить тайну.

Это ужасает меня больше, чем Вы, Милостивая госпожа, можете себе представить. Я вернусь в свой Фирлеюв в страхе: если такие вещи имеют место в мире, то как нам охватить их своим разумом? Однако ведь ученые книги не могут лгать!

Кто при подобных обстоятельствах станет доверять талмудистам – не перестаю я думать: если они в обыденных вещах привыкли лгать и обманывать католиков, то что уж говорить о деле столь важном? И еще – что эту потребность в христианской крови сами раввины хранят как великую тайну. Простым и неученым евреям она неведома; однако потому очевидна, что много раз была засвидетельствована и сурово каралась декретами…

Он ведь исполнял все заветы, совершал добрые дела, молился больше других. В чем виноват раввин Рапапорт, этот святой человек, воплощение добродетели? И в чем виноваты все эти подольские евреи, что с ними приключилась такая беда, вероотступники?

Седовласый, но еще не старый, он сидит сейчас за столом в рубахе нараспашку, сгорбившись, не в силах читать, хоть и желал бы укрыться в линиях букв, вызывающих знакомые ассоциации, но на сей раз ему не удается: Пинкас отскакивает от священных букв, словно мяч.

Входит жена со свечой, уже готовая лечь спать, на ней длинная до пят рубашка и белый платочек на голове, она заботливо смотрит на Пинкаса, потом садится рядом и прижимается щекой к его плечу. Пинкас чувствует рядом ее нежное, хрупкое тело и начинает плакать.

Раввины приказали иудеям на время пребывания во Львове безбожников оставаться в своих домах, закрыть ставни и задернуть занавески. А если иначе никак, если непременно нужно выйти на улицу, избегать встречаться с ними взглядом. Нельзя допустить, чтобы глаза этого Франка, этого пса, встретились с глазами порядочного иудея. Взгляд должен быть прикован к земле, к стене, к водосточной канаве, чтобы случайно не взметнуться к демоническим лицам грешников.

Завтра Пинкас едет в Варшаву, к нунцию, посланником. Сейчас он составляет последние бумаги. Этот диспут потрясает людские умы, призывает к ненависти, подстрекает к беспорядкам. Седьмой пункт – обвинение в использовании христианской крови, а ведь у евреев есть охранное письмо от самого папы римского, в котором говорится, что подобные обвинения следует считать сплетнями. У секты этого Франка имеются какие-то тайные обряды, и вину с легкостью перенесут на всех евреев. Раввин Рапапорт правильно сказал: «Они больше не евреи, и никакие действия против них как евреев нас теперь не касаются. Они подобны всякому сброду, толпе выродков, прибившейся к сынам Моисеевым, бежавшим из Египта: полукровки и блудницы, срамники и воры, смутьяны и безумцы. Вот кто они такие».

Именно это Рапапорт будет доказывать в Константинове, где должны собраться все раввины польской земли: что нет другого способа освободиться от безбожников, кроме как заставить их принять христианство, то есть самим приложить усилия к тому, чтобы эти псы крестились. Уже идет сбор средств для устройства этого дела и оказывается всевозможное давление, чтобы максимально ускорить крещение сектантов. Пинкас, сражаясь с коптящей свечой, подсчитывает крупные суммы, расписанные в таблице, такой же, как те, что составляют в конторах. Слева фамилия, имя и титул, справа – сумма пожертвования.

Вдруг раздается громкий стук в дверь, и Пинкас бледнеет. Он думает: ну вот, началось. Взглядом велит жене запереться в спальне. Один из близнецов начинает плакать. Пинкас подходит к двери и прислушивается, сердце колотится как безумное, во рту пересохло. В дверь кто-то скребется, через мгновение доносится голос:

– Открой, дядя.

– Кто там? – спрашивает Пинкас шепотом.

Голос отвечает:

– Это я, Янкель.

– Какой Янкель?

– Янкель, сын Натана, из Глинно. Твой племянник.

– Ты один?

– Один.

Пинкас медленно открывает дверь, в образовавшуюся узкую щель протискивается молодой мужчина. Пинкас смотрит на него недоверчиво, потом с облегчением прижимает к себе. Янкель высок, плечист, хорошо сложен, так что дядя достает ему максимум до плеча. Он обнимает его за талию и долго стоит так, пока Янкель не начинает смущенно покашливать.

– Я видел Гитлю, – говорит он.

Пинкас отпускает его и делает шаг назад.

– Я видел Гитлю сегодня утром. Она помогала этому врачу, который возится с больными на Галицком предместье.

Пинкас хватается за сердце:

– Здесь? Во Львове?

– Ну да, во Львове.

Пинкас ведет племянника на кухню и сажает за стол. Наливает ему водки и сам опрокидывает рюмку; не привыкший к алкоголю, вздрагивает от отвращения. Вытаскивает откуда-то сыр. Янкель говорит: все они, приехавшие во Львов и разбредшиеся по улицам, а с ними еще маленькие дети, больны. Этот Ашер, еврейский врач из Рогатина, лечит их; наверное, его наняли городские власти.

У Янкеля большие, красивые глаза необычного цвета – они кажутся аквамариновыми. Он улыбается, глядя на встревоженного дядю. В приоткрытую дверь заглядывает жена Пинкаса в ночной рубашке.

– И еще дядя, имей в виду, – говорит Янкель с набитым ртом, – у Гитли есть ребенок.

Телеги так переполнены, так набиты, что приходится слезать при малейшем подъеме. Под ногами клубы пыли, потому что сентябрь жаркий, раскаленный, трава на обочине порыжела от солнца. Но большей частью идут пешком; каждые несколько миль люди устраиваются на отдых в тени ореховых деревьев, и тогда взрослые и дети выискивают среди опавших сухих листьев плоды, размером с половину ладони.

На перекрестках вроде этого паломники, идущие с разных сторон, объединяются и сердечно приветствуют друг друга. Большинство из них бедняки, мелкие торговцы и ремесленники, те, кто зарабатывает на жизнь своего семейства собственными руками: ткет, вяжет, точит и чинит. Мужчины, сгорбившиеся под тяжестью станков, которые они таскают на спине с утра до вечера, оборванные, запыленные и усталые, обмениваются новостями и угощают друг друга нехитрой снедью. Чтобы дожить до этого великого события, нужны всего лишь вода и кусок хлеба. Если подумать, человеку не так уж много требуется для жизни. Даже есть каждый день необязательно. Зачем гребни, ленты, глиняные кувшины, острые ножи, если мир вот-вот переменится? Все будет другим, хоть и неизвестно, каким именно. Вот что они обсуждают.

А в телегах полно женщин и детей. К повозкам привязаны колыбельки, которые во время привалов вешают под деревом и облегченно кладут туда младенцев – руки уже отказываются их держать. Дети постарше, босые, замурзанные, одуревшие от жары, дремлют на материнских юбках, на сенниках, обшитых грязной холстиной.

В некоторых деревнях на обочину выходят другие евреи и плюют этим под ноги, а дети всяких кровей – польские, русинские и еврейские – кричат им вслед:

– Тюрбанники! Тюрбанники! Троица! Троица!

По вечерам они даже не просят пустить их на ночлег, а ложатся на берегу, на опушке, у нагретой за день стены. Женщины развешивают колыбели, пеленки, разжигают костер, а мужчины отправляются в деревню за какой-нибудь едой, собирая по дороге падалицу, яблоки и сливы, набухшие от солнца и своей необузданной сладкой плотью привлекающие ос и слепней.

Ента видит, как над ними распахивается небо, их сон на диво легок. И все праздничное, будто особенное, субботнее, вымытое и выглаженное. Как будто теперь нужно идти прямо вперед и ступать осторожно. Может, тот, кто смотрит на них, наконец пробудится от тысячелетнего оцепенения? И под Божьим взором все становится странным и значительным. Например, дети находят металлический крестик, настолько плотно прилепившийся к дереву, что не вытащишь – он врос в кору. Тучи приобретают необычные формы – возможно, каких-то библейских животных, может, тех львов, которых никто никогда не видел, даже неизвестно, как они выглядели. Или появляется облако, похожее на рыбу, проглотившую Иону, и теперь плывет за горизонт. А в маленьком облачке по соседству кто-то даже разглядел фигурку самого Ионы, уже выплюнутого, корявую, точно огрызок. Иногда их сопровождает небесный Ноев ковчег. Огромный, он скользит по небосводу, и в нем хлопочет сам Ной, выкармливая своих зверей в течение ста пятидесяти дней. А на крыше – смотрите, смотрите, кто это? Незваный гость, великан Удж, который, когда разразился потоп, уцепился за ковчег в последний момент.

Они говорят: мы не умрем. Крещение спасет нас от смерти. Но как это случится? Будем ли мы стареть? Остановимся ли на каком-то возрасте и станем жить в нем вечно? Говорят, всем будет тридцать лет. Старики радуются, молодежь ужасается. А это, говорят, самый лучший возраст, когда гармонично и равномерно соединяются здоровье, мудрость и опыт. И как это – не умирать? Иметь массу времени на все, скопить много денег, построить дом, увидеть то и это, ведь невозможно провести вечность на одном месте.

До сих пор все было искажено, мир состоял сплошь из недостатков: этого нет, того нет. А почему так? Разве не может быть всего в изобилии – и тепла, и пищи, и крыш над головой, и красоты? Кому бы это помешало? Почему этот мир так создан? Нет ничего постоянного под солнцем, все проходит, и не успеваешь ничего разглядеть. Но почему так, разве нельзя дать человеку больше времени, позволить побольше поразмышлять обо всем?

Но только став достойными этого – быть созданными заново, мы получим от Благого Истинного Бога новую душу – полную, цельную. Человек будет так же вечен, как Бог.

Это Срол Майоркович и его жена Бейла. Бейла сидит в повозке с младшей дочерью, Симой, на коленях. Дремлет, голова то и дело падает на грудь. Она, видимо, больна. На худых щеках расцветает румянец, женщина кашляет. Поседевшие пряди выбиваются из-под старой, застиранной льняной косынки. Старшие девочки вместе с отцом следуют за повозкой. Элии семь лет, она такая же худая и миниатюрная, как мать. Темные волосы, заплетенные в косички, перевязаны лоскутком, тряпочкой, ноги босые. Рядом идет Фрейна, тринадцатилетняя, высокая, она вырастет красивой женщиной. У нее светлые кудрявые волосы и черные глаза, за руку она держит сестру Масю, на год младше, которая хромает на одну ногу – такой родилась, бедро кривое. Может, потому и не выросла. Мася смуглая, словно покрытая сажей, прокоптившаяся в дыму их бедной хижины в Буске; девочка редко выходит из дома, стесняется своего увечья. Но, как говорят люди, она самая умная из всех дочерей Майорковича. Не хочет спать в одной постели с сестрами и каждый вечер расстилает себе убогое ложе на полу – матрасик, набитый сеном. Накрывается одеялом, сотканным отцом в лучшие времена из каких-то остатков.

Срол ведет одиннадцатилетнюю Мириам, свою любимицу, болтушку. Рот у нее не закрывается, но она говорит умные вещи. Отец искренне сожалеет, что Мириам не родилась мальчиком – наверняка стала бы раввином.

За ними идет старшая, Эстер, уже взявшая на себя обязанности матери, – небольшая, костлявая, с милым личиком ласки, упрямая. Она была обручена с мальчиком из Езежан, и отец успел заплатить будущему жениху приданое – скопленные огромным трудом деньги. Но четыре года назад мальчик умер от сыпного тифа, а его отец деньги не вернул. Срол с ним судится. Он беспокоится за Эстер: кто ее теперь возьмет, без денег, в этой нищете? Чудо, если дочерей удастся выдать замуж. Сролу сорок два, но он уже похож на старика: загорелое морщинистое лицо, темные, провалившиеся глаза, в которых появилась какая-то тень, грязная, спутанная борода. Похоже, иудейский Бог взъелся на него, иначе почему посылает ему только дочерей? За какие прегрешения у Срола одни девочки? Он должен искупить какой-то давний грех предков? Срол убежден, что они думают все время не о том Боге. Что есть другой, подлинный, лучший, а не этот – управляющий и арендатор. Тому, настоящему, можно молиться через Барухию, посредством песен или доверия к Якову.

Они были в Иванье с апреля. Если бы не добрые иваньевские жители – наверное, умерли бы с голоду. Иванье спасло им жизнь и здоровье, Бейла чувствует себя лучше и меньше кашляет. Срол верит, что после крещения они станут жить так же хорошо, как христиане. Получат кусок земли, Бейла будет выращивать в огороде овощи, а он, Срол, – ткать килимы, у него неплохо выходит. В старости, когда они выдадут девочек замуж, те возьмут их к себе. Такие у него мечты.

Пока Нахман выступает в соборе, его молоденькая жена Вайгеле рожает в Иванье дочь. Ребенок крупный и здоровый, и Нахман вздыхает с облегчением. У него уже есть сын от первого брака, Арон, он живет в Буске с Лией. Лия больше не выходила замуж. Говорят, ее душа потемнела, а сердце стало беспокойным. Так что у Нахмана двое детей, и в каком-то смысле можно сказать, что свой долг он выполнил. Нахман воспринимает рождение дочери как великий знак и божественное одобрение: они на правильном пути. И о женщинах отныне можно больше не думать.

Но в тот вечер, когда они покидают собор, где обсуждался седьмой пункт диспута, Нахман утрачивает энтузиазм, который вдохновлял его в последние дни. Даже не энтузиазм, а исполненное надежды упорство. Радостное упрямство. Волнение купца, который пошел на риск, чтобы заработать состояние. Игрока, который ставит все на одну карту. Нахман испытывал странное возбуждение, во время диспута он вспотел и теперь ощущает свой крысиный запах, словно после битвы, словно он с кем-то подрался. Хочется остаться одному, но они идут все вместе. В дом Лабенцкого, где остановился Яков. Заказывают много водки и вяленую рыбу на закуску. Поэтому в этот вечер Нахман записывает всего несколько фраз:

Во время земной жизни души ткут для себя из своих добрых дел мицвот, платье, которое после смерти станут носить в высшем мире. Платье дурного человека полно дыр.

Я часто представляю себе, как будет выглядеть мое платье. Многие думают о том же и, наверное, видят себя лучше, чем если бы смотрели на себя чужими глазами. Им кажется, что они одеты чисто и аккуратно и, возможно, даже красиво, то есть гармонично.

Но я уже знаю, что не понравлюсь себе, поглядевшись в небесное зеркало.

Потом, как всегда решительно, к нему заглядывает Яков и уводит к себе. Они будут праздновать.

Когда начинаются крещения, Нахман велит послать за Вайгеле и дочкой. Он ждет их у городских ворот, заглядывает в каждую въезжающую повозку и наконец находит: с Вайгеле ее мать и сестра. Ребенок лежит в корзине, прикрытый тоненькой пеленкой. Нахман поспешно сдергивает ее – боится, что младенец задохнется. У девочки крошечное, сморщенное личико и прижатые к нему кулачки. Размером с орех. Вайгеле, румяная, с полной молока грудью, довольна, смотрит на мужа с триумфом. Он ее такой не видел.

Молодая мать даже не замечает роскоши в комнате Нахмана. На спинках резных стульев развешивает пеленки. Они спят на большой кровати, ребенок посередине, и Нахман чувствует, что теперь все пойдет в правильном направлении, что они миновали какой-то кризис. Что даже седьмой пункт был необходим.

Он говорит Вайгеле:

– Тебя зовут София.

Для ребенка он выбирает имя Ревекка, Ривка, как мать библейского Иакова, это будет ее тайное прежнее имя. А имя, которое она примет при крещении, – Агнешка. Нахман записывает Вайгеле на занятия катехизисом, вместе с другими женщинами, но она настолько сосредоточена на младенце, что больше ничем не интересуется. Едва умеет перекреститься.

Бремя заботы о тех, кто приехал во Львов и живет на улице, легло на ксендза Микульского. На них уходит тридцать пять дукатов в неделю. Хорошо, что все его хозяйство и расходы на неофитов, как он старается их называть, избегая слова «выкресты», находится в крепких руках племянницы, женщины не намного моложе его, хозяйственной и сметливой. На рынке все ее знают. Когда она заказывает свежие продукты, никто не смеет с ней торговаться. Город, со своей стороны, также делает все возможное, и люди помогают. Можно увидеть, как крестьяне делятся тем, что вырастили в саду или огороде. Один сельчанин, в четырехугольной шапке с пером, в коричневой бурке, приехал с телегой, полной молодых, зеленых яблок, и теперь раздает их, складывая прямо в подолы женских фартуков и в мужские шапки. Кто-то привез подводу с арбузами и несколько корзин огурцов. Женские монастыри принимают женщин с дочерьми, предоставляют им ночлег и пищу. Для монахинь это серьезный вызов, сестры уже ног под собой не чуют, но есть и такие, что при виде евреек только сплевывают. Мужские монастыри кормят по несколько десятков человек. Обычно там раздают гороховый суп и хлеб.

Перед самым крещением во Львове возникает что-то вроде ярмарки христианских имен, где в особой цене имя Марианна. Это имя в честь Марии Анны Брюлов, жены первого королевского министра, которая щедро поддерживает контрталмудистов. Но говорят также, что это самое хитроумное имя: в нем заключены и Мария, мать Христа, и Анна, его бабушка. Кроме того, оно хорошо звучит, словно детская считалка – Марианна, Марианна. Вот почему многие девушки и молодые женщины хотят стать Марианнами.

Дочери Срола Майорковича из Буска уже поделили между собой имена. Сима превращается в Викторию, Элия – в Саломею, Фрейна становится Розой, Мася – Теклой, а Мириам – Марией. Долго выбирает себе имя Эстер, в конце концов, махнув рукой, берет первое попавшееся. Она будет Терезой.

Так возникают словно бы две версии одного и того же человека, у каждого теперь есть двойник с другим именем, все удваиваются. Срол Майоркович, сын Майорека и Маси из Королёвки, становится Миколаем Пётровским. Его жена Бейла – Барбарой Пётровской.

Уже известно, что некоторые получат фамилии своих крестных. Моше из Подгайцев, который хорошо знаком с пани Лабенцкой, а с ее мужем вел ряд дел, будет носить их фамилию. А поскольку этот долговязый, умный раввин обладает хорошим воображением и дерзостью и лучше всех разбирается в каббале, то и силу слова и имени осознает. Он нарекает себя в честь неверного Фомы. Его будут звать Томаш Подгаецкий-Лабенцкий. Двое маленьких сыновей, Давид и Соломон, становятся Юзефом Бонавентурой и Казимежем Шимоном Лабенцкими.

Однако не все богатые люди так охотно делятся своей фамилией. Пан Дзедушицкий, например, в отличие от Лабенцкого, не склонен разбрасываться. Он будет крестным отцом старого Хирша, ребе Шабтая из Лянцкороны, и его жены Хаи, той, что из семейства Шоров. Хая поседела. Из-под чепца выбиваются словно посыпанные пеплом кудри, лицо бледное, посеревшее, но ее необыкновенная красота по-прежнему очевидна. Знает ли этот самодовольный шляхтич в английском фраке, каких здесь никто никогда не видывал и в котором он похож на цаплю, что крестит пророчицу?

– Возьмите что-нибудь простое, легкое, вместо того чтобы ломать язык на моей фамилии. Ну, например, раз вы рыжие, то есть рудые, – советует он Хиршу, – то, может, Рудницкий, ведь хорошо звучит, а? Или, раз вы из Лянцкороны, то, скажем, Лянцкоронский? Звучит прямо по-королевски.

Поэтому они колеблются, кем лучше стать – Рудницкими или Лянцкоронскими, в сущности, им все равно. Старый Хирш плохо сочетается с обеими фамилиями. Он стоит в своем коричневом лапсердаке, в меховой шапке, которую не снимает даже летом, длиннобородый, с какой-то тенью на лице. Не слишком счастливый.

На этой бирже неплохо котируется имя Франциск, Франтишек, и каждый третий крещеный становится Франтишеком – говорят, в честь Франтишека Ржевуского[162], который согласился стать крестным отцом самого Якова Франка и не пожалел средств. Но это неправда, настоящую причину популярности святого из Ассизи обнаружили ксендзы, совершавшие таинство крещения, и неизменно подозрительный ксендз Микульский: они берут это имя, потому что Франтишек – похоже на Франка, имя их предводителя.

Вечер пятницы на Галицком предместье. Все еще поздно заходящее солнце окрашивает в оранжевый цвет крыши домов, и людям, сидящим группами, вдруг становится не по себе. Воцаряется странная, смущенная тишина. Эта еще полчаса назад шумная толпа, собравшаяся вокруг вчерашних костров, среди корзин и перин, наваленных на нищенские плетеные повозки, к каждой из которых привязано по несколько коз, – все смолкло и замерло. Люди смотрят себе под ноги, пальцы перебирают кисточки платков.

Чей-то мужской голос внезапно запевает «Шма Исраэль», но остальные тут же заставляют его замолчать.

Царица Суббота проплывает над головами, даже не коснувшись их, и направляется прямиком к еврейскому кварталу на другом конце города.

– Вы узнаете меня, преподобный отче? – обращается к ксендзу Хмелёвскому, только что прибывшему во Львов, какой-то молодой парень.

Ксендз смотрит на него внимательно, не узнавая – искренне не узнавая, хотя возникает неприятное ощущение, что он этого мальчика уже где-то встречал. Да, плохи дела с его памятью. Кто бы это мог быть? Имя уже вертится на кончике языка, но сбивают с толку борода и еврейская одежда.

– Я переводил, когда вы приходили к Шорам несколько лет назад.

Ксендз качает головой – он не помнит.

– Грицко. Ну, в Рогатине… – говорит мальчик с легким русинским акцентом.

Отец Хмелёвский вдруг вспоминает того молодого переводчика. Но одно с другим никак не вяжется.

– Как же так, сынок? – говорит он беспомощно и смотрит на широко улыбающееся лицо. Спереди нет одного зуба. Но эти штаны, этот лапсердак… – Матерь Божья, почему ты одет по-еврейски? – спрашивает ксендз.

Грицко отводит глаза, смотрит куда-то на крыши, наверное, сожалеет, что поддался порыву и заговорил с ксендзом. Ему и хочется рассказать обо всем, что произошло в его жизни, и страшно.

– Ты по-прежнему у Шоров? – спрашивает ксендз-декан.

– О, Шор – великий человек. Ученый. У него есть деньги… – Грицко отрешенно машет рукой, будто денег этих столько, что человеку и не счесть. – А что в этом такого странного, если он отец мне и моему брату?

– Господи Боже мой! Ну и дурак же ты! – Ксендз испуганно оглядывается и проверяет, не видит ли их кто-нибудь. Разумеется, видит – весь город видит. – Ты совсем спятил? Ему следовало не принимать к себе христианские души, а сообщить, что вы сироты, вас бы и определили к сиротам. Если об этом узнают!.. Это не мое дело, потому что вы православные, но какая разница, ведь христиане же.

– Ну да, и нас бы поместили в какой-нибудь церковный приют, – гневно говорит Грицко и вдруг поднимает на ксендза глаза: – Но вы ведь никому о нас не расскажете, верно? Зачем? К чему это? Нам с ними хорошо. Мой брат учится читать и писать. Готовит вместе с женщинами, потому что он такой… фейгеле, – хихикает юноша. Ксендз приподнимает брови, он не понимает.

Из толпы выходит девушка, подходит к Грицко, но, увидев, что он разговаривает с ксендзом, испуганно пятится. Она молодая, худая, с уже заметным животом. Явно еврейка.

– Господи Иисусе… Ты не только еврейский наемник, но еще и женат? Матерь Божья! За такой грех ты жизнью поплатишься!

Отец Хмелёвский не знает, чтó сказать, настолько он потрясен этими новостями, так что сообразительный парень, воспользовавшись его смятением, продолжает вполголоса, почти на ухо:

– Мы сейчас с турками торгуем, через Днестр в Молдавию и Валахию поедем. Торговля идет неплохо… лучше всего водка, хотя за рекой царство турок-мусульман, но там и христиан много, они покупают у нас хорошую водку. Впрочем, в их книге Алькоран говорится, что им вино пить нельзя. Вино! О водке там ничего не сказано, – объясняет Грицко.

– А ты знаешь, что это смертный грех? Что ты стал евреем… – наконец приходит в себя ксендз. А потом тихо, шепотом, наклонившись к уху парня, добавляет: – Тебя могут отдать под суд, сынок.

Грицко улыбается – Хмелёвскому кажется, что очень глупо:

– Но вы же не расскажете, отче, это все равно что на исповеди.

– Господи Иисусе… – повторяет ксендз и чувствует, как у него от волнения покалывает лицо.

– Не рассказывайте, отче. В Рогатине я всегда был при Шорах, со времен чумы. Люди забыли, что и как. Зачем об этом болтать? А теперь мы все равно все вместе идем к Господу Иисусу и Деве Марии…

Ксендз вдруг вспоминает, зачем здесь эти еврейские толпы, и понимает парадоксальное положение этого парня со сломанным зубом. Ведь они теперь крестятся, так надо было ему оставаться тем, кем он был, стоять на месте, они бы сами к нему пришли. Он неуклюже пытается объяснить свою мысль Грицко, но тот загадочно говорит:

– Это не одно и то же.

И исчезает в толпе.

Плохой момент выбрал ксендз-декан Бенедикт Хмелёвский, чтобы отправиться во Львов по своим делам.

Отовсюду тянутся телеги, полные евреев, за ними с криками бегут христианские дети, а жители Львова стоят на улицах и с изумлением смотрят: что такое стряслось? Ксендза на бегу толкает какая-то мещанка и, словно бы в качестве объяснения и извинения, пытается поцеловать ему руку, но в спешке промахивается, так что лишь восклицает, обернувшись: «Евреев крестить будут», будто это оправдывает ее волнение и спешку.

– Шабтайвинники! – раздаются отдельные возгласы, но языки запутываются в трудном слове, поэтому его пускают дальше, и оно перекатывается из уст в уста, пока неудобная угловатость не смягчается и не сглаживается.

– Шабтайсвинники! – пытается кто-то переиначить, но это тоже не подходит. Как это выкрикивать, как восклицать? И слово вдруг возвращается с другой стороны, более гладкое и ровное, словно камень, которым годами забавлялась вода.

– Шапласвинки, шапласвинки! – кричат на этой стороне улицы, но другая уже начинает:

– Тюрбанники, тюрбанники!

Люди, проходящие через этот шквал оскорблений – потому что слова отлиты так, чтобы служить оскорблениями, – кажется, слышат, но не понимают очевидного. Может, не узнают себя в этом скандированном иноязычии.

Ксендз не может забыть Грицко, и его бездонная память, сметающая в голову все, что попадается на пути, все, что глаза ксендза видели, а уши слышали, возвращается к давним временам, когда в начале века Радзивилл – кажется, Кароль – издал указ о том, чтобы евреи не принимали к себе на службу христиан. Кроме того, раз и навсегда запрещались любые смешанные браки. Поэтому разразился чудовищный скандал, когда в 1716 или 1717 году (ксендз был послушником у иезуитов) оказалось, что две христианки приняли иудейскую религию и перебрались в еврейский квартал. Одна из них была уже вдовой, дочь, как хорошо помнит ксендз Бенедикт, какого-то попа Охрида из Витебска, и с большим упорством защищала свое обращение и отказывалась проявить раскаяние. Вторая – молодая девушка из Лежайска, обратившаяся в иудаизм из любви и последовавшая за своим возлюбленным. Когда их обеих схватили, женщину постарше сожгли на костре, а младшую обезглавили мечом. Вот как закончили свою жизнь эти несчастные. Ксендз помнит, что наказание для супругов этих женщин было гораздо более мягким. Оба получили всего по сотне ударов бичом и должны были возместить судебные расходы, кроме того, их обязали пожертвовать Церкви воск и сало. Сегодня никто не стал бы карать их смертью, думает ксендз Бенедикт, просто вышел бы грандиозный скандал. Но, с другой стороны, кому нужен этот сирота, кого он интересует? Однако не будет ли лучше для его бессмертной души, если кто-нибудь донесет на него властям? Но это отвратительная мысль, и ксендз тут же ее отгоняет. Они все равно остаются в выигрыше: один перешел на ту сторону, зато вот-вот сотни, а может, и тысячи перейдут на эту.

Поскольку к епископу по своему делу ему попасть не удается, Бенедикт Хмелёвский хотел бы, раз уж оказался во Львове, напечатать несколько сочиненных им рассказов, чтобы можно было послать друзьям, особенно епископу Залускому, ну и пани Дружбацкой, на добрую память о своей скромной особе. Он отобрал наиболее интересные и еще несколько стихотворений, одно – специально для нее, но стесняется нести в иезуитскую типографию, где несколько лет назад печатали его «Новые Афины», поэтому нашел небольшую типографскую мастерскую Гольчевского. И теперь стоит перед скромной витриной: раздумывая, чтó сказать, когда войдет внутрь, притворяется, будто рассматривает выставленные брошюры.

Люди прячутся от солнца в тени подворотен, народу столько, что ступить некуда, жара, так что ксендз отходит назад и оказывается во дворе трехэтажного здания с темным фасадом. Он проверяет, в порядке ли сумка, на месте ли документы, подтверждающие его невиновность. И еще вспоминает, что сегодня 25 августа 1759 года, день памяти святого Людовика, короля Франции, а поскольку он был королем миролюбивым, ксендз верит, что сегодня удастся договориться и решить его собственную проблему миром.

В это мгновение с рыночной площади доносится какой-то шум и кажется, будто толпа хором вздыхает. Мелкими шажками, тяжело дыша, ксендз выходит на солнце, ему удается протиснуться почти к самой улице. Теперь он видит, чтó так потрясло зевак: карета, запряженная шестеркой лошадей, все пары разной масти, карету сопровождают двенадцать всадников, одетых в богатое турецкое платье. Карета объезжает рыночную площадь и возвращается на Галицкое предместье, где временно живут евреи – прямо на своих телегах. Там Хмелёвский замечает полосатый шатер – турецкий, яркий, окруженный людьми. И вдруг его осеняет одна мысль, насчет беглеца Яна. Старик Шор ему кое-что должен за те книги, что хранились в кладовой плебании. Ксендз поспешно выбирается из гудящей возбужденной толпы и теперь улыбается всем и каждому.

Львовские армянки отличаются от львовских полек размером чепца. У армянских купчих чепец огромный и по краю отделан зелеными складочками, а надо лбом еще лента, в то время как польские женщины носят чепцы белые, накрахмаленные и не такие большие, зато привлекают внимание гофрированными воротничками, из-под которых свисают две-три нити бус.

Катажина Дейм, почтмейстерша, жена начальника королевской почты во Львове, также носит польский чепец и воротничок. Но без бус, поскольку она в трауре. Шагает по Галицкому предместью своей размашистой походкой и не может надивиться толпе. Сплошь в темном, бормочут по-своему, чужаки – евреи. Женщины с детьми – вцепившимися в их юбки и на руках, мужчины, худые, что-то горячо обсуждающие, все стоят небольшими группами, а с неба уже изливается жар. Там, где еще остался клочок свободной земли, они садятся прямо на траву и едят; какие-то мещанки разносят в корзинах буханки хлеба, соленые огурцы и головки сыра. Над всем этим мухи – августовские, наглые и приставучие, – лезут в глаза, садятся на еду. Какие-то мальчишки тащат две корзины крупных орехов.

Катажина Дейм смотрит с неприязнью, пока ее служанка Марта не приносит известие о том, что это евреи, приехавшие креститься. Тогда с нее словно спадают какие-то очки, хоть она и не подозревала об их существовании. Катажину вдруг охватывает волнение: «Пресвятая Богородица! Они приехали креститься! Правы те, кто говорит о конце света. Значит, случилось так, что величайшие враги Господа Иисуса Христа будут креститься. Их грешное упрямство смягчилось, они осознали, что нет спасения вне святой Католической церкви, и теперь, будто раскаявшиеся дети, присоединяются к нам. И хотя пока еще выглядят по-своему, чудаковато, в этих лапсердаках и с бородами до пояса, но скоро станут такими же, как мы».

Катажина Дейм смотрит на одно семейство: сплошные девочки; мать с грудным младенцем неуклюже слезает с телеги, и возчик подгоняет ее, потому что телега должна как можно скорее возвращаться в предместье за остальными. Узелок, который был у нее на спине, падает, оттуда вываливаются выцветшие тряпки и нитка бус – мелких, потемневших. Женщина смущенно подбирает их, словно миру открылись самые сокровенные ее тайны. Катажина проходит мимо, и вдруг к ней подбегает маленький мальчик, лет шести или семи, и, глядя на нее улыбающимися глазами, очень довольный собой, говорит:

– Слава Иисусу Христу!

Она машинально, но торжественно отвечает:

– Во веки веков, аминь.

И тут же прикладывает руку к сердцу, слезы наворачиваются на глаза. Катажина присаживается рядом с мальчиком на корточки, хватает его за запястья, а он смотрит ей прямо в полные слез глаза, по-прежнему улыбаясь, маленький шалопай.

– Как тебя зовут?

Мальчик решительно отвечает на прихрамывающем польском:

– Хилелек.

– Красиво.

– А потом меня зовут Войцех Маевский.

Катажина Дейм не может сдержать слез.

– Хочешь крендель?

– Да, крендель.

Позже она рассказывает сестре, Гольчевской, в мастерской своего светлой памяти шурина, с красивой железной вывеской:

– …маленький еврейчик и говорит: «Слава Иисусу Христу», ты когда-нибудь видела такие чудеса? – Катажина взволнована до глубины души, глаза у нее снова наполняются слезами. После смерти мужа она часто плачет, каждый день, все кажется ей совершенно невыносимо печальным, и ее охватывает огромная обида на весь мир. И тут же под этой обидой – гнев, который на удивление легко переходит в растроганность, а потом вдруг от осознания огромных несчастий этого мира руки у нее опускаются, и любая мелочь доводит до слез.

Обе сестры – вдовы, но вторая лучше переносит вдовство, потому что получила в наследство от мужа печатную мастерскую, в сущности, маленькую типографию, где выполняет кое-какие мелкие заказы и пытается конкурировать с более крупным предприятием иезуитов. Она занята разговором с ксендзом, сестру слушает вполуха.

– Вот погляди, голубушка! – Гольчевская вручает Катажине напечатанное (следует признать, довольно криво) воззвание, подписанное примасом Лубенским, в котором тот призывает шляхту и мещан выступить в роли крестных для контрталмудистов.

– Контрталмудисты, – повторяет Катажина Дейм серьезно, а ее сестра добавляет:

– Тюрбанники.

Ксендз Хмелёвский настаивает на печати полутора десятков страниц рассказов. Гольчевская не хочет вмешиваться, но это обойдется ему дорого, потому что он хочет всего несколько экземпляров, и она объясняет, что лучше напечатать больше, получится почти по той же цене за экземпляр. Но ксендз как-то робеет, все не может решиться, твердит, что это всего лишь подарок на именины и много ему этих бумажек не нужно. Все равно ведь для одного человека.

– Тогда почему бы вам, преподобный отче, не переписать это красиво собственной рукой? Пурпурными или золотыми чернилами, например?

Но ксендз говорит, что только печать придает должную серьезность каждому слову.

– Слово, написанное от руки, является бормотанием, в то время как слово напечатанное молвит четко и ясно, – объясняет ксендз.

Гольчевская, печатница, оставляет его в задумчивости и снова оборачивается к сестре.

Наверное, во всем Подолье не найдется двух других столь разных сестер. Дейм – высокая и корпулентная, у нее светлая кожа и голубые глаза, а Гольчевская – худосочная и темноволосая, седые прядки выбиваются из-под чепца, хотя ей едва за сорок. Катажина богаче, поэтому она хорошо одета, на ней пышный сборчатый салоп на множестве накрахмаленных юбок, на которые пошло тридцать локтей черного шелка. Сверху наброшен легкий льняной кафтан, тоже черный; она ведь недавно овдовела. На голове белоснежный чепец. Младшая сестра, в фартуке, испачканном типографской краской, выглядит рядом с ней словно служанка. И все же они понимают друг друга без слов. Читают воззвание примаса и время от времени понимающе переглядываются.

В воззвании примаса Лубенского говорится, что каждый крестный обеспечивает своего крестника соответствующей польской одеждой и содержит вплоть до самого крещения, а затем – до того момента, когда подопечный вернется домой, также обязуется о нем позаботиться. Сестры так хорошо знают друг друга и столько вместе пережили, что в словах нет нужды.

Ris 452_2

После долгих колебаний ксендз наконец соглашается на несколько экземпляров. Еще только сварливо оговаривает, чтобы название напечатали жирным шрифтом и чтобы места не жалели. И дата, и место, непременно: Leopolis, Augustus[163] 1759.

Пинкас не может удержаться и выходит на улицу. Теперь он пробирается, прижимаясь к стенам домов, в узкой полоске тени и украдкой бросает взгляды на карету, которая в этот момент как раз останавливается на рыночной площади. Ее тут же окружает толпа. Пинкас боится посмотреть на пассажира, а когда заставляет себя поднять глаза, глядит жадно, затаив дыхание, упиваясь каждой деталью, и каждая деталь, кажется, еще больше усугубляет его боль.

Выходящий из кареты мужчина высок и статен, росту ему еще добавляет узкая турецкая шапка – она кажется продолжением фигуры. Темные волнистые волосы выбиваются из-под фески, немного смягчая выразительные правильные черты лица. Взгляд вроде бы дерзкий – так представляется Пинкасу – и направлен чуть вверх, так что внизу открывается полоска белка, словно мужчина собирается упасть в обморок. Этим взглядом он обводит обступивших карету людей – скользит по макушкам собравшейся толпы. Пинкас видит движение его крупных, красиво очерченных губ. Он что-то говорит людям, смеется, сверкают ровные белые зубы. Лицо кажется молодым, а без темной бороды оно, наверное, было бы еще моложе – может, даже ямочки на щеках имеются. Вид у мужчины одновременно властный и ребячливый. Теперь Пинкас знает, что этот мужчина может нравиться женщинам, впрочем, не только женщинам, но и мужчинам, и вообще всем, потому что в нем бездна обаяния, но это заставляет Пинкаса ненавидеть его еще больше. Когда Франк выпрямляется, окружающие оказываются ему по подбородок. Турецкое пальто, зелено-голубое, украшенное фиолетовыми аппликациями, делает плечи еще шире. Парча блестит на солнце. Этот человек – как павлин среди кур, как рубин среди гальки. Пинкас удивлен, изумлен, он не ожидал, что Франк произведет на него такое впечатление, и он не может смириться с тем, что этот человек ему нравится.

О, думает Пинкас, он наверняка тщеславен, раз носит столько золота. И наверняка глуп, раз ему импонирует такая карета, хоть его и называют Мудрым Яковом. Порой красота оказывается вовлечена в интересы зла, становится уловкой для глаз, средством одурманивания толпы.

Когда этот Франк идет, люди пятятся, уступая ему дорогу, затаивают дыхание. Некоторые, самые робкие, протягивают руки, чтобы дотронуться до него.

Пинкас задумывается: как он представлял себе Франка? Он не помнит. Лазурно-пурпурные пятна заняли все место в его мозгу. Пинкаса тошнит. Даже когда он отворачивается от этого горделивого шествия Якова Франка сквозь восхищенную толпу и с притворным отвращением сплевывает, тот все равно продолжает сидеть в его голове.

Поздней ночью, почти в полночь (Пинкасу не спится), чтобы успокоить разум, он решает написать отчет и отнести его в кагал. Пускай присовокупят к прочим бумагам. Написанное слово останется навсегда, а цвета, даже самые яркие, поблекнут. Написанное слово священно, а после всего каждая буква вернется к Богу и ничто не будет забыто. А картинка – что? Ерунда. Раскрашенная пустота. Будь она сколь угодно яркой и насыщенной – рассеется как дым.

Эта мысль придает Пинкасу силы, и он вдруг видит истинные, как ему кажется, пропорции. Что такое рост, красота, звучный голос? Не более чем одежда. В ярком солнечном свете все выглядит иначе, во мраке ночи вся эта яркость бледнеет и лучше видно то, что скрыто.

Пинкас размашисто выводит первые слова: «Я собственными глазами видел…» Теперь он старается быть объективен, забыть о пальто и карете и даже представляет себе Якова обнаженным. Он цепляется за эту мысль. Видит худые, кривые ноги и впалую грудь, покрытую редкими волосами, одно плечо выше, другое, наверное, ниже. Окунает перо в чернила и держит его над бумагой до тех пор, пока на кончике не соберется опасная черная капля; тогда Пинкас осторожно стряхивает ее в бутылочку и пишет:

Написав «зубы черные», он пересекает невидимую и незаметную границу, но, забывшись, совершенно не осознает этого.

Пинкас снова окунает перо в чернила и задумывается; что за привычка думать, держа на весу перо, наверняка получится клякса – но нет, перо набрасывается на бумагу и ожесточенно царапает:

Кроме того, он не получил никакого приличного образования, знал только то, что случайно слыхал, поэтому в знаниях его было полно дыр. Он больше разбирался в сказках, которые рассказывают детям, а его последователи все как один в эти сказки верили.

И Пинкасу уже кажется, что он видел не человека, а трехглавую бестию.

17 сентября 1759 года, после торжественной мессы, Яков Франк крестится и принимает имя Иосиф. Таинство крещения совершает митрополит Львовский Самуэль Гловинский из Гловно. Его крестные – Франтишек Ржевуский, которому едва исполнилось тридцать, элегантный, одетый на французский манер, и Мария Анна Брюль. Яков Франк склоняет голову, и святая вода увлажняет его волосы, стекает по лицу.

Сразу после Франка наступает черед Крысы, одетого на шляхетский, польский манер, и в этом новом наряде его асимметричное лицо даже приобретает своеобразное благородство. Он – Бартоломей Валентий Крысинский, его крестные – униатский епископ Шептицкий[164] и жена воеводы черниговского[165] Миончинская.

Ris 521. Trojglowy Frank

За Крысой стоит целая группа евреев, от которой то и дело кто-нибудь отделяется и подходит к алтарю. Сменяют друг друга крестные в праздничных, богатых одеждах. Играет орган, отчего высокий, красивый свод собора кажется еще выше – где-то там, сразу за крутыми арками, находятся небеса, на которые, вне всяких сомнений, попадут все, кто сейчас крестится. Терпкий запах высоких желтых цветов, которыми украшен алтарь, смешиваясь с запахом ладана, обретает изысканность, словно в соборе распылили лучшие восточные благовония.

Теперь идут стройные юноши, с волосами, подстриженными как у пажей, – это племянники Якова Франка – Павел, Ян и Антоний, а четвертый, нервно мнущий в руках шапку, – сын Хаима из Езежан, теперь Езежанского, Игнаций. На мгновение воцаряется тишина, потому что орган умолкает и уставший органист переворачивает ноты, готовясь сыграть следующий гимн. На мгновение становится слышен шелест страниц – так тихо в соборе. Потом снова гремит музыка, торжественная, патетическая, и вот к алтарю идет Франтишек Воловский, еще недавно Шломо Шор, сын Элиши, с сыном, семилетним Войцехом. За ним его отец, старший из людей Франка, шестидесятилетний Элиша Шор, величественный старец, которого поддерживают под руки две невестки, Розалия и Роза; он так и не оправился после того, как его избили. Следом за ними – жена Хаима Турка, теперь Каплинского, Барбара, красавица-валашка, вполне осознающая свою красоту и разрешающая зевакам любоваться собой. Ясно, что эти люди, склоняющие головы перед тем, как прикоснуться к мокрым пальцам митрополита – большая семья, разросшаяся словно дерево.

Именно так думает отец Микульский, глядя на них и пытаясь отыскать в их внешности, в их фигурах признаки родства. Ведь они крестят одну огромную семью; можно сказать, что это подольско-валашско-турецкая семья. Теперь в этих людях, одетых опрятно и настроенных торжественно, ощущается нечто новое – какое-то чувство собственного достоинства и уверенности, которых не было вчера, когда Генеральный администратор видел их на городских улицах. Его вдруг ужасает это новое обличье вчерашних евреев. Еще мгновение – и они протянут руки за шляхетскими титулами, ведь еврей, если крестится, имеет право на шляхетский титул. Если только готов как следует заплатить. Микульского охватывают сомнения, даже страх: они впускают в свои комнаты чужаков с непроницаемыми лицами и неясными, смутными намерениями. Ему кажется, что в собор вливается целая улица, и что они так и будут идти к алтарю до самого вечера, и конца этому не предвидится.

Но это неправда, что они все там. Нахмана, например, нет, он сидит рядом со своей маленькой дочкой, которая внезапно занемогла. Понос и горячка. Вайгеле пыталась насильно накормить ее молоком, но это не дало никакого результата, черты маленького личика вдруг заостряются, и утром 18 сентября девочка умирает, а сам Нахман решает, что следует держать это в секрете. На следующую ночь устраивают поспешные похороны.

Хана, жена Франка, только что приехавшая на крещение из Иванья, не узнала мужа. Она стоит перед ним и смотрит: его лицо словно бы только что родилось – бледная, нежная кожа вокруг рта, бледнее, чем на лбу и щеках, темные губы, нижняя чуть вздернута, безвольный подбородок, аккуратно разделенный надвое. Лишь теперь Хана замечает родинку слева, под правым ухом, будто печать. Яков улыбается, и теперь внимание Ханы привлекают его белые зубы. Это совершенно другой человек. Виттель, которая его брила, отходит с миской, наполненной пеной.

– Скажи что-нибудь, – просит его Хана. – Я тебя по голосу узнаю.

Яков громко смеется, по своему обыкновению откидывая голову назад.

Хана потрясена. Перед ней стоит Яков-мальчик, новый человек, словно бы обнаженный, всем собой наизнанку, безоружный. Она легонько касается его рукой, обнаруживающей поразительную гладкость этой кожи. Хана чувствует беспокойство – смутное, недоброе – и не может сдержать внезапных рыданий.

Лица должны оставаться скрытыми, в тени, думает она, подобно поступкам и словам.

До недавнего времени считалось, что чуму вызывает несчастливое расположение планет, думает Ашер. Он раздевается догола и задается вопросом, что делать с одеждой. Выбросить? Потому что если в нее впиталось дыхание больных, то теперь он может рассеять его по всему дому. А нет ничего ужаснее, чем впустить чуму в собственный дом.

Погода во Львове внезапно изменилась, из жаркой и сухой стала теплой и влажной. Повсюду, где только есть клочок земли или какой-нибудь гнили, вырастают грибы. Каждое утро в городе воцаряется туман, словно густая сметана, которую сдвигает с места и взбалтывает лишь уличное движение.

Сегодня он констатировал четыре смерти и посетил больных; он знает, что их количество будет увеличиваться. У всех одинаковые симптомы: водянистый понос, боли в животе и нарастающая слабость.

Ашер рекомендует пить много свежей воды или лучше – заваренных кипятком трав, но, поскольку больные живут на улице, кипятить воду им негде. Так что больше всего больных среди евреев-неофитов. Поэтому они спешат креститься – верят, что, крестившись, не заболеют и не умрут. Сегодня Ашер видел нескольких таких, уже отмеченных болезнью, двое из них дети – у всех маска Гиппократа: заострившиеся черты, запавшие глаза, морщины. Жизни, видимо, требуется какой-то объем: когда она вытекает, человеческое тело делается похожим на засохший лист. Потом Ашер шел от Галицкого предместья через рыночную площадь и видел, как город замыкается в себе: ставни закрыты, улицы пусты, и неизвестно, будет ли ярмарка, разве что приедут крестьяне из деревень, те, кто еще не проведал про чуму. Кто пока здоров и кому есть куда – уезжает.

Ашер пытается представить себе, как болезнь переходит от одного человека к другому; вероятно, она имеет форму какого-то неуловимого густого тумана, духоты или, может, ядовитых паров. Эти миазмы, добравшись вместе с втянутым в легкие воздухом до крови, воспламеняют ее и заражают. Поэтому Ашер, которого вызвали сегодня в один мещанский дом, где заболела хозяйка, стоял у окна, через которое проникал ветер, в то время как она, больная, лежала там, где ветер вылетал. Родственники требовали, чтобы он пустил ей кровь, но Ашер против этой процедуры – некоторых людей она очень ослабляет, особенно женщин, хотя, конечно, уменьшает количество содержащегося в крови яда.

Ашер также слышал о микробах, которые напоминают крошечных червячков – они легко цепляются за такие вещи, как меха, пенька, шелк, шерсть и перо, при каждом движении отрываются от них, вместе с дыханием попадают в кровь и отравляют ее. Их сила зависит от воздуха: если он чистый, то микробы разлагаются и погибают. На вопрос, как долго живет микроб, врачи отвечают, что на предметах, которые хранятся в подвале, – целых пятнадцать лет, а в проветриваемых помещениях – до тридцати дней, и в человеке примерно столько же – не более сорока. Однако люди единодушно видят главную причину мора в гневе Божьем, вызванном человеческими грехами. Причем все – евреи, христиане, турки. Гнев Божий. Соломон Вульф, врач из Берлина, с которым переписывается Ашер, говорит, что чума никогда не зарождалась в Европе, а всегда завозилась из других частей света и что ее колыбелью является Египет, откуда она обычно попадает в Стамбул и дальше уже распространяется по Европе. Так что, вероятно, эту чуму принесли во Львов те валашские евреи, которые приехали сюда креститься. По крайней мере, так здесь твердят.

Сейчас все как избавления ждут зимы: мороз – враг гнили, поэтому зимой болезнь исчезает или значительно ослабляет хватку.

Ашер не разрешает Гитле выходить на улицу, пускай закроет окна и сидит с Самуилом дома.

Однажды вечером в дом Ашера приходят двое мужчин, постарше и помоложе. Старший в длинном черном пальто, в шапке. Борода величественно лежит на несколько выступающем животе. Бледное, печальное лицо и пронзительные голубые глаза, взгляд которых прикован к Ашеру. Молодой – его, похоже, взяли с собой для пущей важности – крупный и плотный. У него зеленые-зеленые глаза и бледное лицо. Стоя в дверном проеме, старший многозначительно вздыхает.

– Ясновельможный пан доктор, – начинает он на идише, – вы владеете одной вещью, которая, очевидно, вам не принадлежит.

– Очень интересно, – отвечает Ашер, – потому что я не припоминаю, чтобы присвоил какую-либо вещь.

– Я – Пинкас бен-Зелик из Козовы, раввин. А это мой племянник, Янкель. Мы пришли за Гитлей, моей дочерью.

Изумленный Ашер молчит. Лишь спустя мгновение вновь обретает дар речи и самообладание:

– Это и есть та вещь, о которой вы говорите? Но она ведь живое существо, а не вещь.

– Ну, это просто такое выражение, – примирительно отзывается Пинкас. Он заглядывает за спину Ашера, в глубь квартиры. – Мы могли бы войти и переговорить?

Ашер неохотно впускает их в дом.

– Когда ты врач, то видишь только людские несчастья, – говорит Ашеру Рубину Пинкас, его, так сказать, тесть, на следующий день, уже в больнице. – А жизнь – великая сила, и мы стоим на ее стороне. Что случилось, то случилось.

Пинкас притворяется, что оказался здесь случайно. Нижняя часть его лица закрыта куском белого полотна, которое якобы защищает от испарений. Вонь ужасная, это скорее место, где можно умереть, а не вылечиться. Больных уже приходится класть на пол, потому что больница крошечная.

Ашер ничего не отвечает.

Теперь Пинкас говорит, глядя поверх его головы, словно бы в воздух:

– Венской общине требуется врач, причем такой, который разбирается в глазных болезнях. Они создают еврейскую больницу. Ашер Рубин, вы могли бы взять с собой жену и… – прежде чем произнести это, Пинкас на мгновение умолкает, – своих детей и уехать отсюда. Все дурное будет забыто. Сыграли бы свадьбу, все бы уладилось.

И после паузы добавляет, словно предлагая продолжить беседу:

– Это все из-за тех неверных псов.

При словах «неверные псы» голос Пинкаса делается хриплым, и Ашер невольно поднимает глаза:

– Уходите отсюда. Мы еще поговорим об этом. Ни к чему не прикасайтесь. Меня ждет больной.

Смерть быстра и милосердна. Сначала болит голова, возникают тошнота и боли в животе, потом начинается понос и уже не прекращается. Тело высыхает, человек тает на глазах, теряет силы, а затем сознание. Это продолжается два или три дня, потом наступает конец. Сперва умер ребенок, затем братья и сестры этого ребенка, затем мать и, наконец, отец – все у Ашера на глазах. Так это началось. От них заразились другие приезжие.

Семейство, в которое его вызвали из-за водянки хозяина, благочестивые иудеи, расспрашивая о ситуации в городе, смотрят на него заговорщицки и по-своему гордятся тем, что у них – всего лишь водянка. Женщина в съехавшем набок чепце со значением приподнимает брови: это проклятие, мощный херем, брошенный на вероотступников. И оно действует. Бог наказывает предателей, оскверняющих собственное гнездо, раскольников, бесов.

– Долго его успех не мог продлиться, это все дьявольские силы. Откуда у него золото, экипажи с множеством лошадей, горностаи? Теперь Бог его хорошенько наказал. Вероотступники умирают от чумы один за другим. Это кара, – бормочет она.

Ашер отворачивается и смотрит на занавески, выцветшие и очень пыльные, так что узор почти невидим – вот, оказывается, какого цвета пыль. Ему вспоминается Пинкас, его вроде как тесть, и Ашер задается вопросом: что бы было, если бы ненависть могла превращаться в чуму. Таково действие херема? Ашер не раз видел, как проклятый человек вскоре становится беззащитным, слабым и больным, а когда проклятие снимают, выздоравливает.

Однако Ашер скорее позволил бы себя заразить, чем поверил в такие вещи. Он знает, что во всем виновата вода: достаточно одного зараженного колодца, чтобы убить целый город. Больные ее пьют, потом их инфицированные экскременты попадают в другие источники воды. Ашер пошел в ратушу и представил свои наблюдения: болезнь точно связана с колодцами и водой. Они признали его – еврея – правоту, приказали закупорить колодцы, и в самом деле, эпидемия вроде немного стихла. Но затем вспыхнула с новой силой, видимо, переместившись к другим источникам воды. Невозможно закрыть колодцы по всему Львову. Можно только надеяться, что по каким-то причинам некоторые люди не заражаются. Кто-то болеет недолго, легко и сам выздоравливает. А кто-то и вовсе не заболевает, словно бы неуязвим.

И наконец, пребывая в таком мрачном, смятенном состоянии духа, Ашер видит этого помазанника и может вволю на него насмотреться. С тех пор как в конце августа он появился во Львове, его часто видят – либо в пресловутой роскошной карете, либо когда тот расхаживает среди своих истощенных последователей, спящих под открытым небом. Видимо, не боится. Несмотря на теплую погоду, на нем высокая шапка, турецкая, и – тоже турецкое – пальто красивого зеленого цвета, словно вода в пруду или стекло, из которого делают аптечные склянки. Он напоминает огромную зеленую стрекозу, перелетающую с места на место. Подходит к больным, и тогда Ашер, если он здесь, молча уступает ему место. Тот кладет руки на лоб больного и сам закрывает глаза. Больной на седьмом небе – если еще в сознании. Недавно один из больных иудеев сам пошел в костел и потребовал, чтобы его крестили. Просьбу еврея поспешно исполнили, и ему сразу стало лучше. По крайней мере, так рассказывают на Галицком предместье. Возле синагоги рассказывают совсем иное: мол, тут же умер.

Ашеру приходится признать: этот Франк – мужчина красивый. Может быть, так когда-нибудь будет выглядеть его сын Самуил. Он совсем не против. Но не в красоте его сила. Ашер знает таких людей, многие магнаты, благородного происхождения, этим обладают – необъяснимой уверенностью в себе, не подкрепленной ничем, разве что неким внутренним центром тяжести, благодаря которому такой человек в любой ситуации чувствует себя королем.

С тех пор как этот чужак в городе, у Гитли сердце не на месте. Одевается, но на улицу не выходит. Некоторое время стоит у порога, потом раздевается и остается дома. Вернувшись, Ашер застает ее на диване. Живот у Гитли уже большой, круглый и твердый. Все тело кажется слегка опухшим, вялым. У Гитли постоянно плохое настроение, и она твердит, что умрет в родах. Злится на Ашера: мол, если бы не он и не беременность, она бы вернулась к отцу или снова ушла с этим Франком. Лежа вот так, в темноте, Гитля наверняка взвешивает все возможные, но не осуществленные версии своей жизни.

Во второй половине октября, когда становится прохладно, чума не уходит – напротив, набирает силу. Галицкое предместье опустело, неофиты нашли приют у соседей, в монастырях и фольварках. Ежедневно в соборе и костелах Львова совершается таинство крещения. Уже даже очередь возникла. Стóит кому-нибудь умереть, другие тут же изъявляют желание креститься.

Но когда продолжают умирать и крещеные, Яков перестает появляться на улице и исцелять прикосновением своих длинных пальцев. Рассказывают, что он поехал в Варшаву, к королю – попытаться получить землю для выкрестов. Но поговаривают также, что испугался чумы и вновь бежал в Турцию.

Так считает Ашер, думая о вчерашних смертях. Например, семья Майорковичей. В течение двух дней в его больнице умерли мать, отец и четыре дочери. Пятая угасает, настолько истощенная, что уже напоминает не человеческое дитя, а какой-то темный силуэт, дух, призрак. Шестая, самая старшая, семнадцатилетняя, говорят, поседела от горя.

Майорковичам устроили приличные похороны, христианские, с деревянными гробами и местом на кладбище за счет города. Их похоронили под новыми именами, к которым они не успели привыкнуть: Миколай Пётровский, Барбара Пётровская и их дочери – Виктория, Роза, Текла, Мария. Ашер старается запомнить: Срол Майоркович, Бейла Майоркович и Сима, Фрейна, Мася, Мириам.

Как раз сейчас, после похорон этих Майорковичей-Пётровских, он стоит у себя в прихожей и медленно снимает всю одежду. Скатывает в узелок и велит служанке сжечь. Может, смерть цепляется за пуговицы, швы брюк, воротник. Ашер входит в комнату, где лежит Гитля, совершенно голый. Она изумленно смотрит на него и разражается хохотом. Ашер ничего не говорит.

Однако ту маленькую худую девочку – одну из двух оставшихся в живых дочерей Майорковича – удается спасти. Это Элия, теперь ее зовут Саломея Пётровская. Ашер держит ее в больнице и хорошо кормит. Сначала жидкой рисовой кашей на воде, затем сам покупает для нее кур и велит варить бульон; собственноручно вкладывает мясо ей в рот, понемножку, маленькими кусочками. Девочка, завидев его, начинает улыбаться.

Одновременно Ашер пишет письмо старосте Лабенцкому и отдельно его жене. Через два дня получает из Рогатина ответ с разрешением привезти маленькую Саломею.

Почему он не написал об этом Рапапорту, в общину? Да, такая мысль у него была. Но, поразмыслив, Ашер решил, что маленькой Саломее будет лучше в имении Лабенцких, чем в доме богатого Рапапорта, даже если, что сомнительно, тот захотел бы взять ее к себе. Еврей – он сегодня богат и могуществен, а завтра беден и беспомощен; вот что Ашер за свою жизнь усвоил крепко-накрепко.

После Хануки и христианского Нового года, в начале января, Гитля рожает двух дочерей. В марте, когда сходит последний снег, Ашер и Гитля собирают свои пожитки и отправляются с детьми в Вену.

Я также уже упаковал вещи и через несколько дней повезу Якова и его людей в Варшаву, где надеюсь немедленно встретиться с Вами, милостивая госпожа, и обсудить порядок наших действий. Хочу также поблагодарить Вас за щедрое вознаграждение, которое я получил за свои труды и которое Вы, благодетельница, сумели собрать для меня у других богатых людей. Насколько я понимаю, наибольшую щедрость проявил пан Яблоновский. Я отношусь к нему с огромным почтением и благодарностью, однако идея Парагвая под Буском меня не убеждает. Ваши подопечные, милостивая госпожа, не столь покорны, как парагвайские индейцы. И их религия, священные книги и обычаи древнее наших. При всем моем уважении, пану Яблоновскому следовало бы приехать в Иванье или сейчас провести некоторое время на Галицком предместье.

Я не берусь описать Вам все это дело, поскольку оно слишком меня угнетает. После смерти дочери Нахмана, теперь уже Петра Яковского, одной из первых жертв чумы, сразу заговорили, будто это новое еврейское проклятие, брошенное на неверных. Да еще эта стремительность, с которой оно действует… Из человека вытекает вода, и тело словно бы проваливается в самое себя, кожа сморщивается, а черты становятся острыми и хищными. Человек на протяжении двух дней слабеет и умирает. Нахман-Яковский, совершенно сломленный, погрузился в свою каббалу, что-то подсчитывает и пересчитывает, надеясь найти объяснение постигшему его несчастью.

Становится холодно, и неизвестно, что делать с теми, кто живет на улице и болен. Снова требуются средства, одежда и пища, так как администратор Микульский, интендант всего этого предприятия, уже не справляется.

Врачи настаивали на том, чтобы у прибывающих в город требовали свидетельств о том, что они приехали с территории, не охваченной чумой, чтобы подозрительных лиц в течение шести недель «проветривали» за пределами города, а в зачумленном месте находилось достаточное количество врачей, цирюльников, специальной прислуги для больных, носильщиков и могильщиков. Кроме того, всех, кто контактировал с больными, обеспечить знаками – например, белыми крестами на груди и на спине. Необходимо иметь свободные средства на пищу и лекарства для бедных; собак и кошек, бегающих от дома к дому, надо убрать из города; контролировать каждый дом; построить за городом множество маленьких дощатых домиков для больных, в том числе потенциальных, а подозрительные товары проветривать в специальных сараях. Но, как у нас водится, планы так и остались планами.

Вы, Ясновельможная милостивая и просвещенная государыня, наверняка знаете, чтó делать, чтобы обеспечить этим людям достойные условия существования. Многие из них, отправившись сюда, продали весь свой убогий скарб и теперь уповают на нашу милость.

Яну Клеменсу Браницкому,

Гетману великому коронному,

14 декабря 1759 г.

Евстафию Потоцкому[168],

Ясновельможному пану Брату,

генералу литовской артиллерии,

14 декабря 1759 г.

Пелагии Потоцкой,

каштелянше львовской,

17 декабря 1759 г.

За день до отъезда в Варшаву Яков приказывает им собраться – тем, избранным, женщинам и мужчинам. Его ждут около часа, он появляется одетый в турецкое платье, вместе с Ханой, нарядной и торжественной. Они быстро идут к Высокому замку, встречные оглядываются с любопытством. Яков несется первым, шагает широко, наклонившись вперед, так что старому реб Мордке действительно приходится очень постараться, чтобы за ним поспеть; в конце концов он отстает, и Гершеле тоже. Хана не жалуется, что так она вконец испортит свои вышитые шелковые туфельки, идет на шаг позади мужа, только приподнимает полы длинного пальто и смотрит под ноги. Яков знает, чтó делает.

Чуднóй день, воздух мягкий и гладкий, они будто пробираются сквозь развешанный муслин. Пахнет странно тревожно, чем-то сладким, подгнившим, чем-то забытым и потому заплесневевшим. У некоторых на лицах маски, но чем выше они поднимаются, тем охотнее их снимают.

Всем понятно, что чума – часть войны, что ее наслали на них враги. И те, чья вера слаба, умрут. Те, кто крепко верит Якову, никогда не умрут, разве что усомнятся. Отойдя подальше от города, они замедляют шаг и начинают разговаривать, особенно отставшие. Болтают, кое-кто помогает себе, опираясь на палку, разговоры все смелее, чем дальше и чем выше: шпионы сюда не доберутся, никто не подслушает, нет любопытных секретарей, проповедников, преданных делу дам. Говорят:

– Моливда и старая Коссаковская будут добиваться в Варшаве аудиенции у короля…

– Да пребудет с ними Бог…

– Когда это случится, мы подтвердим наше шляхетство…

– Но мы едем просить землю, королевскую, не магнатскую…

– Этого пани Коссаковская еще не знает…

– Мы не хотим сжигать за собой мосты, зачем ей знать…

– Король даст нам землю. Королевские земли лучше, чем господские или церковные. Но точно ли?

– Что он за король?..

– У короля есть честь, а слово короля – на вес золота…

– В Буске землю дадут…

– В Сатанове…

– Рогатин наш…

– Да где угодно, лишь бы дали…

Они стоят на горе и видят отсюда весь город; листва уже почти совсем покраснела и пожелтела, словно чья-то огромная рука разожгла в мире огонь. Свет, золотисто-медовый, тяжелый, теплыми волнами стекает сверху до самого низа, покрывая золотом львовские крыши. И несмотря на это, город, если смотреть на него с высоты, выглядит как струп на коже, шершавый шрам. Шум издалека не слышен, город кажется мирным, а ведь там сейчас хоронят мертвых, ведрами льют воду на зараженные мостовые. Внезапно ветер приносит запах древесного дыма; Яков умолкает, они стоят, и никто не смеет заговорить.

Тогда Яков делает странную вещь.

Он вонзает в землю нож и поднимает голову к небу, и все тоже смотрят наверх. Журавлиный клин, пролетавший над их головами, разрывается в двух местах, словно нитка бус, птицы разлетаются в разные стороны, поворачивают назад, путаются, налетают друг на друга и хаотично кружат в вышине. Печальное зрелище. Хая закрывает руками лицо. Люди вглядываются в Якова, удивленные и потрясенные.

– А теперь смотрите, – говорит он и вытаскивает нож из земли.

Какое-то время журавли продолжают беспорядочно кружить, но вскоре снова образуют клин, который спустя мгновение делает большой круг, потом еще больше и наконец возобновляет свой путь на юг.

Яков говорит:

– То, что вы видели, означает: горе вам, если вы позабудете, кто я и кто – вы.

Яков велит разжечь костер, и, обступив его, люди без посторонних глаз, без шпионов, без соглядатаев начинают говорить наперебой. Путаются в новых именах. Когда Шломо обращается к Нахману по-старому, Яков хлопает его по плечу. Отныне для них больше не существует тех еврейских имен, только христианские – пусть говорят правильно.

– Кто ты? – спрашивает он стоящего рядом Хаима из Варшавы.

– Матеуш Матушевский, – как-то печально и удрученно отвечает Хаим.

– А это его жена Эва. Виттель больше нет, – добавляет Нахман Яковский, хотя его никто не спрашивает.

И Яков велит каждому стоящему в круге повторить свое новое имя, несколько раз. Несколько раз новые имена описывают круг.

Мужчинам около тридцати, они в расцвете сил, хорошо одеты, в пальто на войлочной или меховой подкладке. Бородатые, шапки на головах меховые, хотя до зимы далеко. Женщины в чепцах, какие носят мещанки, некоторые в разноцветных тюрбанах, например Хана. Если бы кто-нибудь наблюдал за ними со стороны, как обычно поступают всякие шпионы, то не понял бы, зачем эта компания собралась на вершине холма над городом Львовом. И почему они повторяют свои имена.

Яков расхаживает среди них, опираясь на толстый посох – найденную по дороге палку. Делит своих спутников на две группы. В первой реб Мордке, отныне именуемый Пётр-старший, поскольку он старше всех, затем Гершеле, еще один любимец Якова, отныне Ян. Рядом с ним Нахман, отныне Пётр Яковский, и Хаим из Буска, отныне Павел Павловский. В эту группу Господин включает также Ицека Минковицера, которого теперь зовут Тадеуш Минковский, и Ерухима Липмановича, именуемого теперь Дембовским. Все они завтра отправятся вместе с Яковом в Варшаву.

Хана и дети на время их отсутствия останутся под опекой пани Коссаковской. Она завтра пришлет за ними лошадей. Поедут также Лейбко Хирш из Сатанова – ныне Юзеф Звежховский – и его жена Анна. Фамилию дал ксендз, который их крестил; ее трудно выговорить. Остаются также Яков Шимонович, которого теперь называют Шимановским, оба Шора – Воловские – и реб Шайес, по-прежнему Рабинович, поскольку он пока не принял крещение.

Две группы смотрят друг на друга исподлобья, но только мгновение, потому что Яков приказывает им порыться в карманах и поискать монеты. Берет у каждого по одной, только большие золотые дукаты, пока не набирается двенадцать. Аккуратно кладет монеты на землю, в сухую траву. Топчет, едва не вдавливая в землю каблуком сапога. Потом снова собирает в кучку и топчет – все взирают на это молча, затаив дыхание. Что же это значит? Что Яков хочет им сказать? Теперь он велит подходить по очереди к монетам и втаптывать их, вдавливать в землю.

Вечером приходит к Якову Франтишек, то есть Шломо, и упрекает, что в Варшаву тот не берет ни его самого, ни его братьев.

– Почему? У нас там есть дела, и мы бы очень пригодились. Шляхтич и католик, я теперь имею совершенно другой вес. И голова на плечах есть.

– Мне твое шляхетство без разницы. Сколько ты за него отдал? – иронизирует Яков.

– Я был с тобой с самого начала, был самым верным, а теперь ты меня отстраняешь.

– Так надо, – говорит Яков, и на его лице появляется широкая, теплая улыбка. Как всегда. – Я не отстраняю тебя, дорогой брат, я оставляю тебе здесь власть над тем, что мы успели сделать. Ты идешь следом за мной, вторым, и должен присматривать за всем этим людом, который сейчас, точно домашнюю птицу, распихали по сараям и курятникам. Будешь за хозяина.

– Но ты идешь к королю… Без меня, без моих братьев. Почему?

– Это путешествие небезопасно, я беру его на себя.

– Но именно я с отцом и братьями, пока ты был в Турции…

– Я сидел, иначе меня бы убили.

– А теперь ты ставишь себя выше, хотя в соборе тебя с нами не было! – взрывается Шломо. Это на него не похоже, обычно он держит себя в руках.

Яков делает шаг вперед и хочет обнять Шломо-Франтишека Шора-Воловского, но тот выскальзывает из его рук и выходит, хлопнув дверью, которая еще долго со скрипом раскачивается на проржавевших петлях.

Через час Яков зовет к себе Гершеле, то есть Яна. Велит принести вина и жареного мяса. Нахман Яковский, который пришел поговорить с Яковом, застает у его дверей Хану. Хана шепотом сообщает, что Господин надел тфилин и теперь они с Гершеле совершают тайный обряд, называемый вношением Торы в уборную.

– С Яном, – мягко поправляет ее Нахман.

Разве каждое живое существо не имеет своего собственного, неповторимого и уникального призвания, которое является совершенно особенным, и только это существо может его выполнить? То есть ответственно за эту единственную задачу на протяжении всей своей жизни и не должно упускать ее из виду. Я всегда так думал, но события, наступившие после нашего львовского предприятия, казались мне настолько внезапными, что на протяжении долгого периода я не умел не только записать их, но даже выстроить в своей голове. Да и сейчас, начав молиться, я лишь плачу и слезы наворачиваются на глаза, потому что, хотя время идет, моя боль ничуть не уменьшается. Реб Мордке умер. Гершеле мертв. Умерла моя дочь, только что родившаяся.

Если бы моя дочь Агнешка была человеком счастливым и воплотившимся, я бы, наверное, не так отчаивался. Если бы реб Мордке увидел счастливые годы спасения, я бы так не скорбел. Если бы Гершеле успел устать от жизни и все испытал, я бы не плакал о нем. А я стал первым человеком, которому пришлось столкнуться с чумой, потому что она коснулась меня самого, потому что коснулась долгожданного ребенка. А ведь я был избранным! Как такое могло случиться?

Перед тем как отправиться в путь, мы устроили небольшое торжество, хоть и не такое радостное, каким оно могло бы быть, поскольку из-за чумы Яков объявил пост. Наш старый реб Моше из Подгайцев, великий чудотворец и мудрец, взял в жены молодую девушку, осиротевшую во время чумы, – Терезу, прежде Эстер Майоркович. Этот был жест доброго человека, поскольку ее выжившую сестру уже забрал пан Лабенцкий, крестный реб Мордке, и теперь они обе носят одну фамилию – Лабенцкие. На тот единственный вечер пост отменили, но все равно трапеза была скромной: немного вина, хлеба и жирного бульона. Невеста все время плакала.

На свадьбе Яков объявил, что едет в Варшаву к королю, а потом благословил жениха и невесту, и все видели: он – выше всех и берет на себя всю нашу растерянность, наши боль и гнев. Я быстро заметил, что есть недовольные. Особенно братья Воловские, сидевшие рядом с Валентием Крысинским, сыном Нуссена, смотрели исподлобья, поскольку им предстояло остаться во Львове, и я почувствовал, что за свадебным столом одни напирают на других, происходит какая-то незримая борьба, словно бы над головами гостей, над головами истощенной невесты, едва избежавшей смерти, и престарелого жениха шла драка за власть над душами. Больше же всего в этом было страха, а от страха – известное дело – люди кидаются друг на друга, желая свалить на кого-нибудь все совершающееся зло.

Через несколько дней мы уже были в пути, и верно написано в мидраше «Шохар-Тов», параграф 31, будто четыре вещи ослабляют человека: голод, путешествия, пост и власть. Да, мы позволили себя ослабить. Хотя на сей раз голод во время путешествия нам не грозил, потому что нас принимали в господских усадьбах или плебаниях – как обращенных евреев, спокойных и добрых, почти как кающихся злодеев, а мы, не особенно раздумывая, охотно согласились играть эту роль.

Мы выдвинулись из Львова в Варшаву 2 ноября: три экипажа, и еще несколько человек ехали верхом, в том числе Моливда в качестве нашего проводника и стража. Он красноречиво представлял нас там, где мы оказывались, всякий раз не так, как нам бы хотелось. Но уже на следующий день мы так себя и чувствовали, как говорил о нас Моливда, этот Антоний Коссаковский, которого – как я теперь думаю – мне так и не удалось раскусить и о котором я никогда не знал, говорит он серьезно или шутит.

Когда мы приехали в Красныстав, где сняли на ночь целую корчму, Моливда сказал, что с Яковом хочет встретиться один польский господин и что слава Якова, великого мудреца, дошла и сюда. И что этот господин – тоже мудрец и он придет к нам сюда. Поэтому Яков, несмотря на усталость, не снял дорожное платье, а лишь набросил на плечи подбитое мехом пальто и стал греть руки у очага, потому что днем шел дождь и откуда-то с востока, от полесских болот, тянуло пронизывающим холодом. Мы легли вповалку в самой большой комнате, на матрасах, от которых пахло свежим сеном. В комнате было темно и полно дыма. Хозяин корчмы, христианин, все свое семейство согнал в одну комнатку и не разрешал детям из нее выходить, поскольку, не разглядев, принял нас не за иудеев, а за знатных гостей. Но замурзанные детишки все равно подглядывали в огромные щели, которых было множество. Однако когда наступил ранний зимний вечер, они исчезли – вероятно, сморил сон.

Лишь около полуночи вбежал Ицек Минкевицер, стоявший на страже, и сказал, что приехал какой-то экипаж. Поэтому Яков уселся на скамью, словно на трон, так, чтобы полы пальто открывали меховую подкладку.

Вошел сначала еврей в ермолке, невысокий и довольно жирный, но уверенный в себе и даже дерзкий. За его спиной на пороге стояли рослые крестьяне, вооруженные. Еврей ничего не говорил, только водил глазами по комнате, потом наконец, спустя долгое время, заметил Якова и кивнул ему.

«Кто ты?» – спросил я, не выдержав затянувшегося молчания.

«Шимон», – ответил человек. Голос у него был звучный, не подходящий к его округлой фигуре.

Он вернулся к двери и спустя мгновение привел маленького, сморщенного старого еврея, похожего на раввина. Еврей был крошечный. Из-под меховой шапки сверкали темные, пронзительные глаза. Он подошел прямо к Якову, и тот, удивленный, встал; человечек обнял его, как хорошего знакомого. Только бросил подозрительный взгляд на стоящего в углу со стаканом вина Моливду.

«Это Марцин Миколай Радзивилл»[169], – сказал Шимон, не называя никаких титулов.

На мгновение воцарилась тишина, и все мы стояли неподвижно, потрясенные визитом и радушием такого могущественного гостя. Ранее мы уже слыхали об этом магнате, якобы обратившемся в иудейскую веру, хотя сами иудеи относились к нему весьма подозрительно, поскольку он держал дома гарем и был известен своими странными поступками. Яков также был изумлен поведением Радзивилла, но, по своему обыкновению, не подал виду, с радостью обнял его в ответ и пригласил сесть рядом. Принесли свечи, и теперь лица обоих были хорошо освещены. Свет раскололся на множество мелких пятен, испещривших изрезанное морщинами лицо магната. Шимон, словно сторожевой пес, встал у двери, а крестьянам приказал выставить стражников вокруг корчмы; в ходе беседы быстро выяснилось, к чему вся эта конспирация.

Радзивилл находился – как он сам сказал – под домашним арестом. За поддержку евреев, по его словам, и здесь он инкогнито, прибыл, узнав, какой славный и ученый гость проезжает через Красныстав. Сам Радзивилл в Красныставе оказался случайно, потому что вообще-то находится в заточении в Слуцке. Затем он наклонился к Якову и что-то шептал, долго и медленно, будто декламируя.

Я смотрел на выражение лица Якова: он прикрыл глаза и на его лице не отражалось никаких чувств. Насколько я смог разобрать одним ухом, магнат говорил на древнееврейском, но получалась бессмыслица, словно он заучил наизусть какие-то отрывочные фрагменты. Целого я не слышал, поэтому мне показалось, что особого смысла во всем этом действительно нет. Однако выглядело это так, будто великий магнат посвящает Якова в некие важные тайны, и я думаю, Яков хотел, чтобы все мы поверили в их существование.

Яков всегда меняется, когда имеет дело с сильными мира сего. Его лицо тогда делается мальчишеским, открытым, и он гораздо больше готов простить тому, кто имеет высокое происхождение. Становится обаятельным и милым, кажется послушным, как пес, уступающий более крупному и сильному собрату. Сначала меня это очень коробило. Но любой, кто знает Якова, понимает: это игра и притворство.

Никто от этого не свободен, все ведут себя по-разному с теми, кто выше их, и теми, кто ниже. На этом стоит мир, эта иерархия глубоко укоренилась в человеке. Меня это всегда раздражало, и иногда, если Яков соглашался слушать, поучал его, что лучше быть твердым и неприступным и ни перед кем не склонять голову. Я слышал однажды, как Моливда сказал ему: «Да ведь бóльшая часть этих вельможных панов – идиоты».

Потом он рассказывал о Радзивилле, будто тот много лет держал в заточении жену и детей, на хлебе и воде, в одной комнате, пока наконец родственники не разозлились и не добились от короля решения: объявить его безумцем. Вот почему сейчас он находится под домашним арестом в Слуцке. Говорят, дома у него был целый гарем, состоявший из похищенных девушек или купленных у турок рабынь. А местные крестьяне говорили, что он брал у них кровь и готовил из нее снадобье для вечной молодости. Если это правда, то, видимо, снадобье не подействовало, потому что человек этот выглядел старше, чем был на самом деле. Совесть его обременена множеством грехов: он нападал на путешественников, грабил соседние усадьбы и впадал в необъяснимое бешенство, но, глядя на него теперь, было трудно себе представить, что перед тобой злодей. Да, лицо уродливое, но это ведь не признак дурной души.

Хозяин корчмы подал водку и еду, но гость ни к чему даже не притронулся, утверждая, что его уже много раз пытались отравить. И просил не принимать это на свой счет, потому что плохие люди встречаются повсюду и умеют притворяться добрыми. Он сидел с нами до рассвета, некоторые из нас, придя в себя после первоначального изумления, задремали, а Радзивилл продемонстрировал знание нескольких языков, в том числе бегло читал и писал на древнееврейском. Он также сказал, что готов официально принять иудейскую веру, но его останавливает страх.

– Ровно десять лет назад, – сказал он, – в Вильне такого вероотступника сожгли на костре. Это был глупый Валентий Потоцкий: в Амстердаме он из лучших побуждений перешел в Моисееву веру и после возвращения в Польшу не пожелал возвращаться в лоно Католической церкви. Его долго пытали и наконец сожгли. Я сам видел могилу в Вильне. Иудеи его, конечно, почитают, но жизнь Потоцкому никто не вернет.

– Он для нас бесполезен, – сказал после ухода Радзивилла Яков. Потянулся и громко зевнул.

Мы моментально заснули, прямо за столом, а когда взошло солнце, пора было ехать в Люблин.

Два дня спустя, когда мы въезжали в предместье Люблина под названием Калиновщизна, на нас вдруг обрушился град камней. Атака была столь яростной, что камни проломили стенки и дверцы экипажа, пробили дыры в крыше. Я сидел рядом с Яковом и прикрыл его своим телом – сам не знаю почему. Мне досталось не от нападавших, а от Якова, который сердито оттолкнул меня. Хорошо, что наш экипаж окружали восемь вооруженных всадников: вырванные из дремоты, они обнажили сабли и попытались разогнать этих деревенских ополченцев. Но отовсюду – из-за домов, с других улиц – появлялись все новые люди, с вилами и палками, а какая-то крепкая женщина зачерпывала из корзины грязь и метко швыряла в карету. Завязалась настоящая, хоть и беспорядочная битва. Те евреи из предместья наделали больше шума, чем вреда. Это был какой-то деревенский сброд; в конце концов они разбежались, увидев отряд солдат, который пришел нам на помощь: спасибо Моливде и Крысе, бросившимся в город за подкреплением.

Я был погружен в глубокую печаль, устал после прошлой ночи, и это нападение, во время которого многие оказались ранены (у меня была рассечена бровь и на голове образовалась большая шишка, с тех пор меня стали мучить частые головные боли), весьма нас удручило; так мы добрались до Люблина. Но худшее ждало нас вечером, когда, благодаря усилиям Моливды и Коссаковской, мы уже устроились во дворце воеводы. Ибо оказалось, что реб Мордке заболел и у него те же симптомы, что и у других больных во Львове. Мы поместили его в отдельную комнату, но он не хотел лежать и уверял, что не мог заболеть. И всякий раз, когда кто-нибудь пытался от него отойти, Яков велел вернуться и сидеть рядом, и сам заботился о старике и подавал ему воду, хотя тот слабел на глазах.

Гершеле, по-женски ласковый и испытывавший потребность помогать ближним, самоотверженно ухаживал за больным. Я метался по Люблину в поисках бульона и куриной грудки. Реб Мордке, несмотря на слабость, очень хотел увидеть Люблин – в юности он здесь учился и сохранил множество воспоминаний. Поэтому мы с Гершеле отвезли его в город и медленно вели по улицам, до самого еврейского кладбища, где лежал его учитель. Когда мы шли среди могил, реб Мордке указал на одну из них, красивую, совсем свежую.

– Вот такая мне по душе, – сказал он. – Такую я хочу.

Мы тогда оба его отругали и посмеялись: мол, не время мечтать о могилах. Мы ведь исключены из законов смерти. Так запальчиво, со слезами на глазах рассуждал Гершеле. Я в это никогда не верил, это единственное, что я могу о себе сказать. Но Гершеле – да; и многие наши тоже. А может, и я верил, как все остальные? Все постепенно изглаживается из моей памяти. На обратном пути мы уже почти несли ослабевшего реб Мордке.

И в ту люблинскую ночь мы сидели со стариком во дворце воеводы, заброшенном, сыром и грязном. Штукатурка обваливалась от сырости, ветер задувал в щелястые окна. Мы бегали на кухню за горячей водой, но кровавый понос не проходил, и реб Мордке слабел с каждой минутой. Он попросил дать ему трубку, но уже не мог курить, просто держал в руках, и угасающий жар согревал его холодеющие пальцы. Все украдкой поглядывали на Якова – что он скажет. И сам реб Мордке смотрел на него выжидающе: как он его станет спасать от смерти? Ведь реб Мордке долгие годы был самым верным последователем Якова, начиная с солнечной Смирны, пропахших морем Салоников: человек, подобный ему, уже крещенный, не может умереть.

На вторую ночь Яков вышел один в мокрый двор и отсутствовал два часа; вернулся замерзший, бледный и рухнул на кровать. Я был рядом.

«Где ты был? Реб Мордке умирает», – сказал я укоризненно.

«Я не сумел побороть его», – сказал Яков словно бы сам себе, но я хорошо его слышал. И я, и Ицек Минковский, который уже всерьез опасался, что Якова похитили.

«О ком ты говоришь?! – воскликнул я. – С кем ты сражался? Кто здесь был? Ведь стража воеводы начеку…»

«Ты знаешь кто…» – сказал Яков, и меня пробрала холодная дрожь.

Той же ночью под утро реб Мордке умер. Мы сидели с ним до полудня, оцепеневшие. Гершеле сперва странно засмеялся, говорил, что так оно и должно быть: сначала человек умирает, а потом оживает. Что это просто занимает некоторое время: надо, чтобы смерть состоялась, иначе никто не поверит в воскресение. Наверное, иначе невозможно было бы удостовериться, что кто-то бессмертен. Я разозлился и сказал ему: «Ну и дурак же ты». О чем теперь глубоко сожалею. Потому что он вовсе не был дураком. Я тоже был убежден, что это не по-настоящему, что вот-вот произойдет что-то необыкновенное, такое же необыкновенное, как время, в которое мы живем, и такое же необыкновенное, как мы сами. И еще Яков: его шатало, на лице выступил пот, глаза были прикрыты, а в них какой-то темный свет. Он почти не говорил, и я осознал, что сейчас над нашими головами столкнулись великие силы, они борются, темная и лучезарная, как в грозовом небе, когда черные облака вытесняют лазурь и теснят солнце. Мне уже казалось, будто я слышу этот чудовищный скрежет – словно бы мрачный низкий рокот. И вдруг мой взгляд последовал за этим звуком, и я увидел нас, сидящих вокруг смертного одра реб Мордке, подавленных и плачущих. И мы были похожи на те хлебные фигурки на досках Хаи, смешные и уродливые.

Мы не выиграли у смерти, на этот раз – нет.

На третий день состоялись торжественные похороны. Мы вынесли открытый – по католическому обычаю – гроб и поставили его на богато украшенную повозку. А поскольку по городу распространились слухи о том, что это был великий еврейский мудрец, пришедший креститься, собралась огромная процессия, в том числе цеховые братства с трубами, монахи и толпы простого люда, которому стало любопытно, как будут хоронить выкреста в освященной земле. Люди горько плакали, непонятно почему, ведь они не знали покойного и плохо себе представляли, кем он был. Когда в костеле местный епископ читал проповедь, плакали все, потому что много раз прозвучало слово «тщетно», а оно, пожалуй, даже хуже слова «смерть». И я плакал, потому что меня охватило отчаяние, какое-то извечное сожаление, и только тогда я смог оплакать свою маленькую дочь и всех своих умерших.

Я помню, что рядом со мной стоял Гершеле и спрашивал, что значит это польское слово: «тщета». «Красивое», – сказал он.

Это когда все усилия впустую, когда строишь на песке, когда черпаешь воду ситом, когда с трудом заработанные деньги оказываются фальшивыми. Вот это и есть тщета. Так я ему объяснил.

Когда мы выходили из костела, на улице было уныло и туманно. Ветер поднимал с земли грязные желтые листья, которые набрасывались на нас, точно диковинные летучие мыши. И я, всегда такой внимательный к знакам, которые посылает нам Бог, не понял тогда, чтó он пытается нам сказать. Я увидел заплаканное лицо Якова, и эта картина произвела на меня такое впечатление, что ноги у меня подкосились и я не мог идти. Я никогда не видел его плачущим.

Когда мы возвращались домой после похорон, Яков велел нам взяться за длинные полы его турецкого платья и держать, будто это крылья. Так мы и сделали; сосредоточились на этом жесте, словно слепцы, наперекор скорби и проливному дождю, который нас хлестал. Мы протискивались к этому пальто, всем хотелось подержаться за него хотя бы мгновение, так что мы менялись всю дорогу от кладбища до дворца воеводы. Прохожие расступались перед нами – странными, словно насекомые, людьми с лицами, мокрыми от слез. «Кто это такие?» – шептали они, когда, цепляясь за пальто Якова, мы шли по узким улочкам к особняку. Чем больше они нам дивились, чем более удивленно смотрели, тем было лучше. Нас отделяли от них наше отчаяние, наш траур. Мы снова были другими. И это было правильно. В том, чтобы быть чужим, есть нечто притягательное, блаженное, сладостное. Хорошо не понимать язык, не понимать обычаи, скользить, точно призрак, среди других, далеких и неузнаваемых. Тогда пробуждается особая мудрость – способность угадывать, улавливать вещи неочевидные. Пробуждаются ум и проницательность. Человек чужой обретает новую точку зрения и становится, нравится ему это или нет, своеобразным мудрецом. Кто заставил нас всех поверить, что быть своим – так уж хорошо и замечательно? Только сторонний человек действительно понимает, чтó такое мир.

Через день после похорон реб Мордке умер Гершеле. Незаметно и быстро, как кролик. Яков заперся в своей комнате и не выходил два дня. Мы не знали, что делать. Я скребся в дверь и просил его хотя бы подать голос. Я знал, что он очень любил Гершеле, так же как и Госпожу, хотя это был обыкновенный добрый мальчик.

Во время похорон Яков подошел к самому алтарю, опустился на колени и вдруг запел в полный голос: Signor Mostro abascharo, то есть «Наш Господь нисходит», тот гимн, который поют в тревожные моменты. И мы, опустившись за его спиной на колени, сразу же присоединили к нему свои сильные голоса. А последние слова прервали рыдания, и кто-то, наверное Матушевский, запел наш священный гимн, «Игадель»:

– Нон ай отро коммемету, – присоединился к нему Яков на древнем языке. Что означает: «Нет никого, кроме Тебя».

В наших голосах звучало отчаяние, пение заполняло костел, поднималось к его сводам и возвращалось умноженным, будто целая армия пела на этом странном языке, который никто здесь знать не мог и в котором сейчас звучали звуки иного мира. Мне вспомнились Смирна, порт, соленый морской воздух, запахло пряностями, какие здесь, в люблинском костеле, никому и не снились. Сам костел, казалось, удивленно замер, и пламя свечей перестало мерцать. Монах, раскладывавший цветы у бокового алтаря, теперь стоял у колонны и смотрел на нас с таким выражением лица, словно видел призраков. На всякий случай он незаметно перекрестился.

Наконец все вместе, так громко, что, казалось, дрожали цветные стеклышки в витражах костела, мы стали молиться на идише, чтобы Бог протянул нам руку помощи на чужой земле, в краю Исава, нам, детям Иакова, заблудившимся в тумане, дожде и этой страшной осени 1759 года, после которой нас ждала еще более страшная зима. В тот вечер я это понял. Что мы делаем первый шаг в пропасть.

На следующий день после похорон Яков и Моливда уехали в Варшаву, а остальные остались в Люблине, так как Крыса подал иск о нападении и побоях и потребовал от здешней еврейской общины большой компенсации. А поскольку все были на нашей стороне, суд должен был состояться быстро и приговор обещал быть благоприятным. Меня это мало интересовало. Я ходил по люблинским костелам, сидел на скамьях и думал.

Больше всего я размышлял на тему Шхины. Я чувствовал, что в это ужасное время именно она выходит из мрака, мечется среди оболочек и подает знаки, и мне вспомнилась наша с реб Мордке поездка в Стамбул. Это Оно, Божественное Присутствие, поселилось в злом мире – некто невообразимый и не имеющий формы, и все же материальный, алмаз в куче черного угля. А теперь мне все вспомнилось, ведь это реб Мордке посвятил меня в тайны Шхины. Это он водил меня во всякие святые места, поскольку был свободен от предрассудков, какими страдают многие евреи. Оказавшись в Стамбуле, сразу же, на следующий день после приезда, мы отправились в Софию, великий храм этой христианской Марии, матери Иисуса, о которой реб Мордке говорил, будто она близка к Шхине. Это меня потрясло. Сам я тогда ни за что бы не вошел в христианскую церковь, да и сейчас – хотя теперь это мечеть – чувствовал себя здесь неуютно и с радостью пропустил бы этот урок. Мои глаза не привыкли к живописи. Когда я увидел на стене большой портрет женщины, которая к тому же настойчиво в меня вглядывалась, мне стало душно, как никогда в жизни, и сердце начало колотиться, так что я захотел уйти, но реб Мордке схватил меня за руку и заставил вернуться. Мы сидели на холодном полу, у стены, на которой виднелись какие-то греческие надписи, вероятно, вырезанные здесь столетия назад, и я медленно приходил в себя, наконец дыхание успокоилось, и я снова мог смотреть на это чудо.

Женщина появляется из стены, высоко в сводчатом куполе, над головами, мощная. На коленях, словно некий фрукт, она держит ребенка. Но важен не ребенок. На ее нежном лице нет человеческих чувств, лишь то, что лежит в основе всего: любовь, не знающая никаких условий. «Я знаю, – говорит она, не открывая рта. – Я все это знаю и вижу, и ничто не ускользает от моего понимания. Я здесь с начала мира, скрытая в мельчайших частицах материи, в камне, в раковине, в крылышке насекомого, в листе дерева, в капле воды. Рассеки ствол, и я там буду, расколи камень, и найдешь меня там».

Вот что словно бы говорила эта величественная фигура.

Мне казалось, что она раскрывает какую-то очевидную истину, но я тогда не умел ее понять.

Моливда и Яков смотрят со стороны Праги[170] на Варшаву. Они видят город, расположенный на высоком берегу, кажущийся ржаво-бурым из-за цвета стен и крыш домов, которые прижаты один к другому тесно, как пчелиные соты. Крепостная стена из красного кирпича кое-где уже совсем разрушилась, и ее подминают под себя корни деревьев. На холме над городом царят колокольни костелов: стрельчатая – кафедрального собора Святого Иоанна, пузатая – костела Иезуитов, на заднем плане кирпичная угловатая – костела Святого Мартина на улице Пивной, и, наконец, со стороны Вислы – высокая Маршалковская башня. Моливда указывает рукой на каждую, будто демонстрирует свои владения. Еще Королевский замок с часами и живописно разбитыми на склоне садами, сейчас покрытыми тоненьким слоем первого снега. В этом пейзаже, абсолютно плоском и ровном, холм и город кажутся каким-то исключением из правил.

Уже опускаются сумерки, и паром на левый берег не пойдет. Так что они останавливаются на ночлег в прибрежной корчме, приземистой и задымленной. Поскольку оба одеты как вельможи и требуют чистую комнату с отдельными кроватями, хозяин особенно почтителен. На ужин гости заказывают жареных цыплят и кашу с салом, а также сыр и соленые огурцы, которые Якову не нравятся – не будет он их есть. Он тих и сосредоточен. Лицо выбрито, на подбородке небольшая ямочка, и еще вечные круги под глазами, сейчас они особенно заметны, поскольку нижняя часть лица светлее. На Якове высокая меховая шапка, так что хозяин корчмы принимает его за турка, возможно, посла.

Взгляд Моливды уже туманится от водки. Он не привык к крепкому мазовецкому напитку. Протягивает руку через стол и касается пальцем щеки Якова, все еще дивясь этому безбородому лицу. Не переставая жевать, Яков удивленно поднимает на него глаза. Они говорят по-турецки и поэтому чувствуют себя в безопасности.

– Не волнуйся. Король тебя примет, – говорит Моливда. – Солтык ему писал. И многие за тебя ходатайствовали.

Яков подливает ему водки, сам пьет мало.

– Тетка (так они называют Коссаковскую) предоставит тебе на это время бесплатное жилье и прислугу. Привезешь сюда Хану, все будет в порядке.

Так Моливда его подбадривает, но самому ему кажется, будто он толкает Якова в пасть ко льву. Особенно сегодня, при виде этого города, одновременно высокомерного и убогого. Его и самого терзает какая-то тревога. Но после львовской чумы и похорон в Люблине – что еще может случиться плохого?

– Мне не порядок нужен, – мрачно говорит Яков. – Мне нужно, чтобы они дали мне землю и власть над этой землей…

Моливде очевидно, что это немало. Он меняет тему.

– Давай возьмем девку, – предлагает он миролюбиво. – Одну на двоих: втроем покувыркаемся, – продолжает неуверенно.

Но Яков качает головой. Серебряной зубочисткой, которая у него всегда при себе, выковыривает из зубов остатки мяса.

– Когда ответа так долго нет, мне начинает казаться, что король не хочет меня принять.

– А чего ты ждал от королевской канцелярии? Таких ходатайств, как твое, там сотни. Король не все бумаги читает внимательно и все равно буквально завален письмами и петициями. У меня там хороший знакомый. Он твое письмо положит на самый верх. Надо подождать.

Ris 444. Warszawa

Моливда тянется за добавкой мяса и держит перед собой куриную ножку, точно детскую саблю – ему хочется подурачиться. Он передразнивает Якова.

– Я тебя сейчас научу, что надо говорить, – Моливда изображает еврейский акцент. – Мы пришли к католической вере доверчиво, препоручая свою судьбу Вашему Величеству, в надежде, что Ваше Величество не оставит в беде своих несчастных подданных…

– Прекрати, – говорит Яков.

Моливда умолкает. Яков наливает себе водки и выпивает залпом. Глаза у него блестят, угрюмость медленно тает, точно снег, принесенный в теплую комнату. Моливда подсаживается к нему и кладет руку на плечо. Следует за его взглядом и видит двух девиц: одна скорее компаньонка, а вторая, та, у которой лицо побелее, – вроде как барышня. Видно, что девушки хоть куда и поглядывают на них с любопытством, вероятно, принимая за какую-то заморскую знать. Или послов, прибывших с миссией. Моливда, раззадорившись, подмигивает им, но Яков его останавливает: здесь полно шпионов, кто знает, чем это чревато. Не пристало им так себя вести.

Они спят в одной комнате на двух кроватях, больше напоминающих койки. Не раздеваясь. Яков кладет себе под голову рубашку, чтобы не прикасаться лицом к шершавой поверхности матраса. Моливда засыпает, но его будит доносящийся снизу шум – там продолжается веселье. Слышны пьяные выкрики и голос хозяина, который, похоже, выгоняет наиболее строптивых. Моливда смотрит на кровать Якова, но она пуста. Напуганный, он садится и обнаруживает Якова у окна: тот раскачивается вперед-назад и что-то бормочет, шепчет себе под нос. Моливда снова ложится и в полусне понимает, что впервые видел, как Яков молится без свидетелей. И все еще в полусне удивляется этому, ведь он всегда был убежден, что Яков не верит в то, что рассказывает другим, в тройных, четверных богов, в очередность Мессий и вообще в Мессию. «Какая часть нашего сердца верит, а какая убеждена, что это неправда?» – спрашивает он себя сонно, и последняя мысль, которая мелькает у Моливды перед тем, как он засыпает: трудно убежать от самого себя.

Первое, что Яков делает в Варшаве, – нанимает экипаж с тройкой лошадей. Теперь он разъезжает по столице; сам правит, упряжка необычная, цугом, привлекает внимание, и вся улица останавливается, чтобы посмотреть на это чудачество. Еще Яков снимает небольшой особняк в квартале за Железными воротами, с каретным сараем и конюшней, семь комнат, обставленных так, чтобы в них могли разместиться все, кто приедет из Люблина. Мебель красивая и чистая, обитая камкой, несколько зеркал, сундуков и диванов. Есть также кафельные печи. Наверху большая кровать, которую он сразу же велит застелить чистым бельем, по-господски. С помощью Моливды нанимает лакея, повара и девушку, чтобы топила печи и прибирала.

Ходатайство каштелянши Коссаковской начинает приносить свои плоды – первым Якова приглашает пан Браницкий, а потом уже всем не терпится принять в своей гостиной этого неофита и правоверного. Итак, Яблоновские, у которых Яков в своем ярком турецком платье производит фурор. Все присутствующие, одетые на французский манер, с любопытством и симпатией рассматривают в лорнеты странного, красивого, но рябого мужчину. В Польше чужестранное всегда привлекательнее своего, поэтому они хвалят продемонстрированную гостем экзотическую одежду. Удовлетворенно отмечают, что он больше похож на турка или перса, чем на еврея; это призвано послужить знаком милостиво проявленной ими доброй воли. Одна забавная сценка: песик княгини Анны поднимает лапу и пускает струйку на красивые желтые сапоги гостя. Княгиня полагает это еще одним свидетельством особой симпатии, на сей раз собачьей, и все радуются доброму предзнаменованию. После Яблоновских – Потоцкие, они тоже любезны, и теперь знать передает диковинку из дома в дом.

Яков говорит мало, загадочно. Старается отвечать на вопросы любопытствующих, а Моливда подправляет сказанное таким образом, чтобы Яков выглядел человеком здравомыслящим и серьезным. Иногда Яков рассказывает какую-нибудь байку, а Моливда умело прописывает детали. Ему приходится искусно затушевывать хвастливый тон Якова, неуместный в аристократических салонах, где царит мода на скромность. Зато бахвальство Якова производит впечатление в предместьях, в трактирах, которые они пару раз посещают после скучной оперы.

Затем их принимает папский нунций Серра.

Этот пожилой ухоженный мужчина с совершенно белыми волосами смотрит на гостей с непроницаемым выражением лица; когда они говорят, Серра слегка кивает головой, будто полностью с ними согласен. Яков почти готов поверить в эту любезность и уступчивость, но Моливда знает, что нунций – человек-лиса, никогда не знаешь, чтó у него на уме. Их этому специально обучают: сохранять спокойствие, не торопиться, внимательно наблюдать, тщательно взвешивать аргументы. Яков говорит по-турецки, Моливда переводит на латынь. Красивый молодой послушник за отдельным столиком безучастно все записывает.

– Яков, вот он, Франк, – начинает говорить вслед за Яковом Моливда, – покинул турецкие края вместе со своей женой и детьми и шестьюдесятью собратьями, утратив имущество и не зная ни одного языка, кроме восточных, которые здесь бесполезны, поэтому мне приходится служить переводчиком… Настолько их влекла христианская вера. А тут они с обычаями не знакомы, испытывают затруднения с пропитанием, уповая на милость добрых людей…

И, заметив любопытный и несколько ироничный взгляд нунция, добавляет:

– То, что у него есть, – плоды щедрости нашей знати… К тому же сей благочестивый народец многократно подвергался преследованиям со стороны талмудистов, как, например, сейчас в Люблине, где на мирных путников напали, устроив кровопролитие, и хуже всего, что деваться им некуда, только по чужим углам ютиться, нахлебниками.

Яков кивает, будто все понимает. А может, и правда понимает.

– Столько веков нас отовсюду гнали, столько веков мы страдали от постоянной неизвестности и не могли пустить корни, как обычные люди. А если у тебя нет корней, ты никто, – добавляет Моливда. – Легонькая пушинка. Только в Речи Посполитой мы нашли прибежище и поддержку благодаря королевским указам и заботе Католической церкви… – В этом месте Моливда взглядывает на Якова, который, кажется, внимательно слушает перевод. – Какое удовлетворение мы доставили бы Господу, если бы теперь тем немногим, кто хочет мирно сосуществовать с другими, было позволено селиться на собственной земле. Будто круг истории замкнулся и вернулся прежний порядок. И как велики были бы заслуги Польши перед Богом – больше, чем у всего прочего мира, столь враждебного по отношению к евреям.

Моливда даже не замечает, когда вместо «они» начинает говорить «мы». Он твердил все это уже столько раз, что фразы получаются подозрительно гладкими и красивыми. К тому же все это слишком очевидно, даже вроде бы немного скучно. Неужели кто-нибудь рассуждает иначе?

– …поэтому мы повторяем нашу просьбу: предоставить нам собственную территорию близ границы с Турцией…

– Di formar un intera popolazione, in sito prossimo allo stato Ottomano, – невольно повторяет по-итальянски семинарист, юноша удивительной красоты, и, залившись краской, умолкает.

Нунций, помолчав мгновение, отмечает, что некоторые магнаты готовы принять «народец Божий» в своих имениях, однако Яков устами Моливды отвечает:

– Мы опасаемся оказаться в неволе, такой же, от которой стонут в Польше несчастные крестьяне.

– …miseri abitatori della campagna… – слышен шепот семинариста, который, видимо, таким образом помогает себе записывать.

Поэтому Яков Франк от имени своих последователей умоляет (implora) выделить им отдельное место, желательно целую местность (un luogo particolare), обещая при этом, что если они поселятся там все вместе (uniti), то смогут заняться своим собственным промыслом и не станут мозолить глаза преследователям.

Тут нунций вежливо оживляется и объявляет, что говорил с канцлером великим коронным, который проявил добрую волю и готов поселить их в королевских угодьях, тогда они станут королевскими подданными, а Католическая церковь может принять их в городах, находящихся под епископской юрисдикцией.

Моливда громко выдыхает, но, услыхав добрые вести, Яков и бровью не ведет.

Затем речь заходит о крещении, которое необходимо повторить – торжественно и публично. Крещение должно быть совершено еще раз, со всей пышностью, в присутствии короля. Кто знает, может, кто-нибудь из высшей знати согласится выступить в роли крестных.

Аудиенция закончена. Нунций делает любезное выражение лица. Он бледен, словно давно не покидал роскошный дворец. Если хорошенько присмотреться, можно увидеть, что у него дрожат руки. Яков шагает по коридорам дворца уверенно, похлопывая перчатками по ладони. Моливда молча семенит следом. Какие-то священники-секретари расступаются перед ними.

Только в экипаже они вздыхают свободно. И Яков, как это случилось однажды в Смирне, когда он тоже был доволен, привлекает Моливду к себе и, смеясь, целует в губы.

Возле дома Якова ждет Нахман-Петр Яковский с Ерухимом Дембовским.

Яков приветствует их каким-то новым, странным жестом, которого Моливда прежде не видел: подносит руку ко рту, а затем прикладывает к сердцу. И те, по своему обыкновению, доверчиво, не задумываясь, повторяют его, и вот уже кажется, что так всегда и было. Они наперебой расспрашивают о деталях, но Яков проходит мимо и исчезает в дверях. Моливда же, словно пресс-секретарь, словно королевский министр, спешит следом и поясняет:

– Он с легкостью убедил нунция. Как ребенка.

Моливда знает, что именно это они хотят услышать. И видит, какое впечатление это производит. Он открывает перед Яковом двери и следует за ним, а Нахман и Ерухим семенят позади. Ему кажется, что вернулось то, что было когда-то, – радость находиться рядом с Яковом и греться в лучах его необыкновенного, хоть и скрытого от людских глаз ореола.

Коссаковская передвигается в маленьком скромном экипаже, всегда одетая в темное платье, любимых коричневых и серых оттенков, на груди большой крест. Чуть сгорбленная, она широкими шагами преодолевает расстояние от экипажа до очередного крыльца. За один день Коссаковская может посетить четыре-пять домов, не заботясь о том, что на улице холодно или что платье не подходит для визитов. Лакеям у дверей она бросает только: «Коссаковская» – и прямо в пальто проходит в комнаты. За ней Агнешка, пытающаяся успокоить шокированную прислугу. С момента прибытия в Варшаву их часто сопровождает Моливда, которого Коссаковская представляет как своего чрезвычайно просвещенного кузена. В последнее время Моливда помогает ей с покупками, так как на Рождество Катажина собирается домой. На Краковском предместье в магазине, где продают товары из Вены, они полдня рассматривали кукол.

Моливда рассказывает Коссаковской о смерти реб Мордке и Гершеле.

– Хана, жена Франка, уже знает? – спрашивает Катажина, заглядывая под широкие юбки элегантных кукол, чтобы убедиться в наличии длинных панталон с кружевами. – Может, не стоит ей говорить, тем более что, насколько мне известно, она снова ждет ребенка. До нее только дотронься – сразу беременеет. Учитывая, как редко они видятся, это поистине чудо.

Коссаковская готовит для Ханы усадьбу в Войславицах и, обыкновенно прижимистая, теперь сорит деньгами. Тащит Моливду на улицу Медовую, где продают красивый китайский фарфор, чудесный, такой тонкий, что чашки просвечивают насквозь. Все украшено пейзажами – именно такую посуду Коссаковская хочет купить Хане в ее новый дом. Моливда пытается отговорить Катажину: зачем Хане такие хрупкие вещи, которые не переживут в целости и сохранности ни одного путешествия, но потом умолкает, потому что постепенно догадывается, что Хана и все эти пуритане, как называет их Коссаковская, стали для нее словно бы детьми, непослушными и хлопотными, но все же детьми. Именно поэтому вместо того, чтобы остаться в Варшаве на второе торжественное крещение в присутствии короля, она предпочитает вернуться на Подолье. Когда Катажина в последний раз виделась с Франком, то велела ему заняться делами здесь, в то время как она позаботится об оставшихся. Войславицы – собственность ее двоюродной сестры и подруги, Марианны Потоцкой, богатый городок, с большой ярмаркой и мощеной рыночной площадью. Усадьба, принадлежащая самой Коссаковской, находилась в аренде у местного эконома и уже освобождена, стены покрашены, все отремонтировано. Остальная часть свиты Ханы может пожить в фольварке до тех пор, пока Яков не раздобудет землю, где они осядут уже окончательно.

– На что они будут существовать? – рассудительно спрашивает Моливда, наблюдая, как продавец заворачивает каждую чашку в папиросную бумагу, а потом еще дополнительно в паклю.

– На то, чем им помогут, и на то, что у них есть. Впрочем, зима торговле не помеха. А весной они получат семена и смогут сеять.

Моливда улыбается:

– Я прямо так и вижу эту картину.

– Там же есть всякие ярмарки и лавочки…

– Все уже десятилетиями, а может, и столетиями занято другими евреями. Нельзя просто так запустить одних людей туда, где живут другие, и смотреть, что из этого выйдет.

– Посмотрим, – говорит Коссаковская и с довольным видом расплачивается.

Моливда с ужасом видит, что куклы стоят целое состояние. По грязному от лошадиного навоза снегу они возвращаются к экипажу.

Укладывая покупки, Моливда еще сетует, что из них всех только Яков годится для того, чтобы посещать салоны. Еще его ужасают суммы, которые Франк тратит в столице; эти роскошь и великолепие раздражают людей. Коссаковская соглашается:

– К чему карета, запряженная шестеркой лошадей? К чему эти шубы, шапки и драгоценности? Мы здесь пытаемся представить их бедными, благородными людьми, а он так роскошествует. Ты с ним говорил?

– Да, но он меня не слушает, – мрачно отвечает Моливда и помогает Коссаковской устроиться в экипаже. Они прощаются, и Катажина уезжает. Моливда остается один на Краковском предместье. С улицы Козьей задувает ветер, треплет полы его зимнего пальто. Холод пробирает до костей, можно подумать, это какой-нибудь Петербург.

Моливда забыл сказать Коссаковской, что Яков не получает писем с Подолья. А на одном, от Ханы, была сломана печать.

Для второго официального крещения все уже готово, оно состоится в королевской часовне в Саксонском дворце. Перед этим пройдет торжественная месса с участием хора, а служить будет сам епископ Киевский Юзеф Анджей Залуский. Король, вероятно, не приедет, у него дела в Дрездене. И хорошо! К чему нам здесь король? Варшава и без него отлично справляется.

Над рождественским столом висит звездочка из облатки. Подали два супа – миндальный и грибной. Сельдь в масле, посыпанная зеленым луком и мелко нарезанным чесноком. Горох и пшеница с медом, каша с грибами и дымящиеся вареники.

В углу комнаты поставили сноп жита, на котором висит бумажная позолоченная звезда.

Гости поздравляют друг друга. С Ханой все обращаются очень ласково, говорят что-то по-польски, нежно, иногда серьезно, иногда со смехом. Маленькая Авача выглядит испуганной, вероятно, поэтому она цепляется за материнское платье. Хана передает Эммануила няньке – опрятной и аккуратной Звежховской. Малыш рвется обратно к матери, но ему еще рано сидеть за праздничным столом; Звежховская исчезает вместе с мальчиком в покоях просторной усадьбы Коссаковской. К сожалению, Хана мало понимает из того, что ей говорят. Она кивает и неуверенно улыбается. Любопытные взгляды собеседников, разочарованных молчанием Ханы, жадно – а может, ей только так кажется – обращаются к пятилетней Аваче, одетой нарядно, как принцесса, и недоверчиво глядящей на сюсюкающих взрослых.

– Никогда еще не видел, чтобы у человека были такие огромные глаза, – замечает каштелян Коссаковский. – Это, должно быть, ангелочек, лесная фея.

И правда, красоты девочка необыкновенной. Вроде бы серьезная, но и диковатое в ней что-то есть, словно бы от арабской, языческой колоритности. Хана одевает дочь как шляхтянку. На ней небесно-голубое платье на накрахмаленных нижних юбках, все в белых кружевах, к нему белые чулочки, а обута Авача в темно-синие атласные туфельки, расшитые жемчугом. В них по снегу даже до кареты не дойти. Придется нести девочку. Прежде чем сесть за стол, Коссаковский ставит малышку на табуретку, чтобы все могли ею полюбоваться.

– Сделай книксен, Эвуня, – говорит ей пани Коссаковская. – Ну, давай, сделай, как я тебя учила.

Но Авача замирает и стоит неподвижно, как кукла. Гости, немного разочарованные, оставляют ее в покое и усаживаются за стол.

Теперь Авача сидит рядом с матерью и рассматривает свои юбки, осторожно поправляет жесткие оборки тюля. Есть отказывается. На тарелку ей положили несколько вареников, но они уже остыли.

В паузе между обменом поздравлениями и рассаживанием за столом воцаряется тишина, но потом каштелян говорит что-то очень остроумное, над чем смеются все, кроме Ханы. Специально нанятый переводчик, армянин, знающий турецкий, склоняется к ней и объясняет шутку каштеляна, но так путано, что Хана совершенно не понимает, в чем суть.

Хана держится очень прямо и не сводит глаз с Катажины. К блюдам прикасаться брезгует, хотя все выглядит аппетитно, а она голодна. Кто их готовил и как? Как есть вареники с квашеной капустой и грибами? Яков велел не капризничать и есть, как все, но проглотить эти вареники – превыше ее сил: капуста будто гнилая, да еще грибы. А эти бледные клецки тошнотворного цвета, с зернышками мака, похожими на червячков?

Она оживляется, когда подают карпа, не заливного, а запеченного. Запах рыбы мгновенно наполняет комнату, у Ханы слюнки текут. Она не знает, следует ли ждать, пока рыбу положат ей на тарелку, или можно взять самой.

– Ты веди себя как дама, – сказала ей недавно Коссаковская. – Не церемонься. Ты – та, кем себя считаешь. А ты ведь себя считаешь дамой, верно? Ты – жена Якова Франка, а не какого-нибудь там Ицека, понимаешь? Таким, как ты, не пристало играть во все эти игры. Выше голову. Вот так, – сказав это, Катажина задирает нос и шлепает Хану по попе.

Теперь Катажина уговаривает ее попробовать рождественские блюда. В третьем лице Коссаковская говорит о Хане «ясновельможная госпожа Франк», но к ней самой обращается «милочка». Хана доверчиво смотрит на нее и, отвернувшись от вареников, тянется к карпу. Накладывает себе огромный кусок с подгоревшей корочкой. Коссаковская удивленно хлопает ресницами, но все заняты беседой, никто на них не смотрит. Хана взглядывает на Коссаковскую, она собой довольна. Кто эта женщина, которая вечно верховодит, шумная и властная? Говорит громко, басом, может прервать любого, будто право голоса принадлежит только ей, точно так же как земля и привилегии. На ней темно-серое платье с черным кружевом, в одном месте торчит нитка – Агнешка недосмотрела. Нитка вызывает у Ханы отвращение, как и все эти блюда. Да и сама Коссаковская со своей Агнешкой и хромым, горбатым мужем.

Как случилось, что она попала в это заточение, окруженная скользкой любезностью, пересудами по углам, шепотами, которых она не может разобрать? Хана пытается упрятать гневные мысли поглубже, у нее есть такое специальное место, где они мечутся, точно звери в клетке. Она не позволит им выйти наружу, во всяком случае сейчас. Сейчас Хана зависит от этой Коссаковской, и, возможно, та по-своему ей даже нравится, хоть она и брезгует прикосновениями пани Катажины, которая так и норовит похлопать по руке да погладить. Они разлучили Хану со всем, что она знала. Оставили ей только Звежховскую и Павловскую. Она думает о них, не называя имен. Имена в ее голове остались еврейскими. Остальные дожидаются во Львове. Хана плохо говорит, с трудом подбирает слова, этот язык приводит ее в отчаяние: никогда ей его не выучить. Что происходит с Яковом, почему от него никаких вестей? Куда подевался Моливда? Будь он здесь, Хана бы чувствовала себя увереннее. Где все, почему ее отделили от них? Лучше сидеть в закопченной комнате в Иванье, чем в усадьбе Катажины Коссаковской.

На десерт подают творожный пирог с марципаном и слоеный торт с лимонной и ореховой начинкой. Маленькая ручка Авачи набирает сластей про запас и прячет в карман голубого платья. Они с мамой полакомятся потом, ночью, оставшись одни.

Здесь они спят, прильнув друг к другу. Маленькие ручки Авачи гладят лицо матери, когда девочка видит, что та плачет. Хана прижимается к этому большеглазому ребенку, цепляется за него, как насекомое в воде цепляется за травинку, судорожно держится за крошечное худенькое тельце, и вот так, вдвоем, они переплывают ночь. Еще Хана часто достает Эммануила из колыбели и дает ему грудь, вдоволь – молоко по-прежнему есть, хотя Коссаковская даже тут вмешивается. Считает, что кормить должны мамки. Хана брезгует мамкой, которую нашла для нее каштелянша: ее белой кожей, светлыми волосами и тяжелыми ногами. Большая розовая грудь давит на Эммануила; Хана боится, как бы эта деревенская девчонка его не удушила.

Ну вот, как только она, сидя за праздничным столом, начинает об этом думать, на платье появляется пятно; Хана ловко прикрывает его турецкой шалью.

Однако для маленькой Авачи этот вечер будет отличаться от всех прежних; в сущности, он отменяет те, что случились раньше. От них не останется ничего, кроме растянутой во времени туманной полосы.

После ужина Коссаковская ведет малышку в соседнюю комнату и велит ей закрыть глаза. Потом подводит к какому-то месту и велит глаза открыть. Перед Авачей сидят две красивые куклы. Одна – брюнетка в бирюзовом платье, другая – блондинка в элегантном светло-зеленом. Авача глядит на них, не говоря ни слова, щеки заливает румянец.

– Выбери ту, которая тебе больше нравится, – говорит ей на ушко Коссаковская. – Одна – твоя.

Авача переступает с ноги на ногу. Она подмечает каждую деталь в кукольных нарядах, но не может выбрать. Смотрит на маму в надежде, что та ей поможет, но Хана только улыбается, пожимая плечами, она расслабилась от вина и от того, что они с Коссаковской могут наконец закурить свои турецкие трубки.

Это продолжается долго. Женщины хихикают и начинают подбадривать девочку. Их смешит серьезность ребенка, который не в состоянии сделать выбор. Авача слышит, что куклы из Вены, лучшей работы, их тела сделаны из козьей кожи, лица – из папье-маше, а внутри опилки. Но выбрать все равно не может.

Ее глаза наполняются слезами. Огорченная собственной нерешительностью, девочка утыкается лицом в материнское платье и разражается рыданиями.

– Ну что ты, что? – спрашивает мать на родном турецком языке.

– Ничего. Ничего, – отвечает Авача по-польски.

Ей хочется спрятаться в мягких складках, присесть там на корточки и переждать худшее. Потому что мира слишком много, и задач перед маленькой Эвой возникает слишком много. Никогда раньше она не чувствовала себя настолько несчастной. Такое ощущение, будто что-то сжимает ей сердце, и она плачет, но не так, как когда разобьет коленку, а где-то глубоко внутри. Мать гладит ее по голове, но этот жест не приносит утешения. Авача чувствует, что она очень далеко от матери и вернуться будет сложно.

Она доверяет только странному, уродливому дяде, который в рождественское утро приносит ей маленького щенка, рыжего и лохматого; пес гораздо лучше этих венских кукол.

После Рождества Коссаковская с супругом наносят визиты соседям. При этом она выполняет свою миссию по переселению рассованных по фольваркам пуритан в Войславицы, а также распихиванию тех, которые там не поместятся, по разным другим местам, до весны. Катажина берет с собой Агнешку, целую сумку настоек, так как пан Коссаковский жалуется на боли в костях, деловой сундучок со всем необходимым для ведения корреспонденции и две меховые шубы. Письма она диктует в экипаже: Агнешка запоминает, а потом, во время стоянок, записывает. Коссаковская своих подопечных мысленно называет «выкресты», но старается не употреблять это слово ни в письменной, ни в устной речи, потому что оно вызывает дурные ассоциации. Лучше называть их «пуритане» – слово французское или английское, Лабенцкий его припомнил, и теперь все пользуются. Вот оно как раз вызывает хорошие ассоциации, приятные уху, – наводит на мысль о чистоте неофитов.

Катажина везет красивый подарок: куклу. И одета кукла изысканно, как императорские фрейлины. У нее конопляные волосы, завитые локонами и покрытые аккуратным кружевным чепчиком. В экипаже – снег растаял, сани не нужны – Коссаковская вытаскивает ее из коробки и теперь держит на коленях, точно ребенка, щебечет, как обычно делают взрослые, склоняясь над младенцем. Все затем, чтобы рассмешить мужа. Но он сегодня что-то мрачен, злится, что жена таскает его по соседям. Как уже было сказано, у Коссаковского болят кости – он уже давно страдает артритом. Каштелян предпочел бы остаться дома да пустить собак в комнаты: жена это строго-настрого запрещает. Рогатин далеко, Лабенцкого он не любит – слишком учен и слишком изображает из себя француза. Каштелян же одет по-польски, по-зимнему, в шерстяной контуш и меховую шубу.

Девочку Лабенцких зовут Саломея. Пока она не говорит, еще ни слова не произнесла, хотя у нее есть польская гувернантка. Больше всего любит вышивать. Ее научили делать реверанс и опускать глазки при разговоре со старшими. Саломея носит розовое платье и малиновую ленту в черных волосах. Она маленькая и хорошенькая. Госпожа Лабенцкая говорит, что девочка не улыбается. Поэтому, вручая куклу, женщины внимательно наблюдают за Саломеей. Мгновение поколебавшись, та смело протягивает руки и прижимает игрушку к себе, погружая лицо в конопляные кукольные волосы. Лабенцкий смотрит на нее с какой-то гордостью, но тут же забывает о девочке. А малышка исчезает вместе со своей куклой – точно катышек пыли.

За пышным обедом, который незаметно переходит в ужин, а еще чуть-чуть – и превратится в завтрак, появляется ксендз-декан Хмелёвский. Коссаковская сердечно приветствует его, но, похоже, не узнает беднягу. Кажется, он огорчен этим.

– Я в Рогатине здоровье Вашей милости спас… – скромно говорит ксендз, а Лабенцкий, перебивая его, восклицает: это, мол, известный писатель.

– Ах, – припоминает каштелянша, – так это тот храбрый и доблестный ксендз, который помог мне и моей разбитой карете выбраться из толпы и в целости и сохранности доставил под ваш надежный кров! Автор «Новых Афин», которые я прочитала от корки до корки. – Катажина беззастенчиво хлопает ксендза по плечу и усаживает рядом с собой.

Ксендз краснеет и отказывается – эта женщина, ее мужеподобное поведение, будят в нем страх – но в конце концов все же садится рядом, и постепенно, не в последнюю очередь благодаря токаю, обретает привычное самообладание. Он одряхлел, похудел, поблек, и с зубами, похоже, дело обстоит неважно – судя по тому, как Хмелёвский мучается с курицей. Зато охотно ест вареные овощи и мягкий паштет из дичи, накладывает себе еще и еще. Из белого хлеба выбирает мякиш, корочки складывает аккуратной горкой и время от времени украдкой скармливает сидящему под столом лохматому псу Лабенцких, который – очень уж похож на мать – вызывает у него умиление. Ксендз рад, что пристроил щенка в такую хорошую семью. Более того, ему кажется, будто он и сам породнился с Лабенцкими.

– Я слышала, голубчик, что вы были в Варшаве, – начинает Коссаковская.

Ксендз слегка краснеет и сразу кажется моложе.

– Меня уже давно приглашал к себе его преосвященство епископ Залуский; если бы он знал, что я буду сейчас сидеть здесь с вашей светлостью, наверняка передал бы привет из Варшавы, ибо говорил о вашей светлости исключительно в превосходной степени.

– Как и все прочие, – с легкой иронией вставляет Лабенцкий.

Хмелёвский продолжает:

– Меня интересовала не Варшава, а библиотека. Город как город, ничего особенного в нем нет. Повсюду одно и то же, крыши одинаковые, костелы, да и люди везде похожи. Немного напоминает Львов, только больше пустых площадей, отчего сильнее докучает ветер. Меня влекло туда богатейшее собрание книг, а поскольку я уже слаб и здоровье не то… – от волнения ксендз тянется за бокалом и делает большой глоток. – Мысли об их библиотеке не давали мне покоя, да и сейчас не дают… Такие несметные богатства… Несколько десятков тысяч томов, они сами точно не знают сколько…

В Варшаве ксендз остановился в монастыре, и приходилось каждый день по морозу добираться до библиотеки – ему разрешили порыться на полках. Хмелёвский намеревался делать выписки, потому что еще не закончил свой труд, но изобилие книг его обескураживало. В сущности, весь этот месяц, приходя в библиотеку, ксендз пытался разобраться, в каком порядке они стоят. И с растущим беспокойством понимал, что порядок отсутствует.

– Некоторые книги расставлены по авторам, но тут же, рядом, – согласно азбуке, в алфавитном порядке. Потом вдруг книги, купленные одновременно, или те, что по формату не уместились на обычных полках, поэтому их поставили на другие, более вместительные. Иные просто лежат, будто их болезнь подкосила, – возмущенно рассказывает ксендз. – А ведь книги – как солдаты, должны стоять прямо, единым строем. Как армия человеческой мудрости.

– Хорошо сказано, – отзывается Лабенцкий.

Ксендзу Бенедикту представляется, что здесь требуется целый штаб, который станет действовать, как в армии: установит иерархию, разобьет на полки́, распределит звания в зависимости от ценности и редкости, наконец, займется снабжением, а также лечением: нужно подклеить и сшить те, что больны и ранены. Задача сложнейшая, но до чего важная! Что бы мы делали без книг!

Однако больше всего ксендз расстраивается из-за того, что библиотека задумана как публичная, то есть всем доступная; он не в силах уразуметь: что ж – любой может прийти и унести книгу домой? Ксендзу это кажется безумной затеей, одной из тех западных, французских идей, которые принесут больше вреда книжным собраниям, чем пользы людям. Он заметил, что для того, чтобы взять книгу у Залуских, достаточно какого-то несчастного требования, которое может затеряться в ящике стола, как часто случается с бумажками. А если речь идет о человеке знатном – такому и вовсе дадут за так, за красивые глаза, не осмеливаясь потребовать подпись. Нет списка – где, у кого находятся взятые книги.

Ксендз патетически хватается за голову.

– Вы, отец, больше заботитесь о книгах, чем о людях, – с набитым ртом говорит Коссаковская.

– Позвольте вам возразить, Ваша милость. Вовсе нет. Я повидал нашу столицу и живущих в ней людей.

– И к каким выводам пришли? – любезно интересуется по-французски Лабенцкий.

Ксендз смущен этой французской репликой; он не знает языка, панна Агнешка шепотом переводит, но отец Хмелёвский все равно краснеет.

– Больше всего меня поражает то, что людям охота тесниться в маленьких квартирах, на узких улочках, когда можно в большей роскоши жить в сельской местности и вдоволь наслаждаться свежим воздухом.

– Вы абсолютно правы. Нет ничего лучше деревни, – вздыхает Коссаковская.

Теперь ксендз рассказывает историю о том, как епископ Залуский пригласил его на церемонию крещения, в королевсквую часовню в Саксонском дворце, где крестились самые важные неофиты.

Коссаковская заметно оживляется:

– Да что вы! Вы там были, отец? И все это время молчали?

– Я стоял сзади и мог что-то рассмотреть, только выглядывая из-за чужих спин. Я еще раз видел крещение этого Франка – первое состоялось во Львове.

Ксендз Бенедикт говорит, что, когда епископ Залуский склонился над Яковом и с его головы упала митра, люди зашептались, что это, мол, дурное предзнаменование.

– Да и зачем креститься дважды, разве одного раза недостаточно? Вот почему митра упала, – замечает хозяин усадьбы.

– Крестной матерью была госпожа Брюль, верно? Какая она? – расспрашивает Коссаковская. – Все такая же толстая?

Ксендз на мгновение задумывается.

– Женщина как женщина, зрелого возраста. Что вам сказать? Я женщин совершенно не запоминаю.

– Она что-нибудь говорила? Как она выглядела, во что была одета – по-польски или, может, на французский манер?.. Всякие такие вещи…

Ксендз напрягает память, закатывает глаза, словно где-то в воздухе висит портрет госпожи Брюль.

– Прошу прощения, сударыня, но я ничего не запомнил. Зато помню, что друг Вашей милости епископ Солтык вместе с княгиней Любомирской помогал крестить двух приближенных этого Франка: один зовется Яковским, другой – Матушевским.

– Да что вы говорите! – Коссаковская потирает руки. В такие моменты она чувствует, что живет не зря. Удалось убедить Солтыка стать крестным отцом неофитов. И княгиню Любомирскую, которая вообще-то избегает подобных спектаклей. То, что в крещении участвовали столь высокопоставленные особы, убеждает ее супруга.

– Следует помнить, что тут у нас, на Подолье, еще многих предстоит крестить, – говорит Коссаковский, до сих пор хранивший молчание.

– Боже милостивый, еще бы! А что это за еврей, такой крупный, со страшным лицом, которого вы недавно крестили? – спрашивает Коссаковская. – Говорят, он немой, верно? А что случилось с его лицом?

Ксендз, похоже, немного теряется:

– Ну, один человек… Меня попросили, я и согласился. Вроде бы он из Волоши, сирота, работал возчиком у Шоров, а теперь мне помогает…

– В костеле все затихло, когда вы, отец, его вели к алтарю. Словно эти евреи его из глины слепили.

Когда они наконец встают из-за стола, за окном уже совсем темно. Ксендзу вспоминается возчик Рошко. Хмелёвский беспокоится, дали ли ему на кухне поесть горячего, не замерз ли он. Но ксендза успокаивают, и он остается еще выкурить трубку. У Лабенцкого всегда первосортный табак, от рогатинских Шоров, которые держат лучший на Подолье товар. Никого не удивляет, что Коссаковская курит вместе с ними – это ведь не женщина, это Коссаковская. Ей можно.

18 и 19 января Станислав Коссаковский, поддавшись уговорам жены, участвует в крещении «пуритан». Сначала его крестницей становится хромая Анна Адамовская, прежде Ципора, жена Матиза из Збрызи. Свидетели, глядя, как ковыляют к алтарю крестный и крестница, оба хромые, задаются вопросом: чья это идея? Хромой хромого ведет: как тут не рассмеяться? Хотя, может, это и хорошо, есть в этом какой-то порядок, калека поддерживает калеку. Однако, похоже, что самому каштеляну не по себе.

На следующий день – крещение Анны, семилетней девочки, дочери крещенных ранее Звежховских – прежде Лейбека Хирша из Сатанова и его жены Хавы. Девочка красивая и воспитанная. Коссаковская подарила ей белое платье, скромное, но из хорошего материала, и кремовые туфли из настоящей кожи. Коссаковский предназначил средства на образование. Коссаковские даже подумывали, не взять ли ее на воспитание – ребенок умный и спокойный, – если родители согласятся. Но те вежливо поблагодарили за доброту и забрали дочь домой.

Теперь они стоят в костеле, испуганные – еще помнят свои собственные лбы, мокрые от святой воды, которой не пожалел ксендз. Он громко зачитывает их звучную фамилию. Родители смотрят на маленького ангелочка, которого ведет господин Коссаковский в праздничном контуше. Отцу девочки, Иосифу Бартоломею Звежховскому, как это будет записано в книгах о крещении, тридцать пять лет, жене всего двадцать три, и она снова беременна. Маленькая Анна – их единственный выживший ребенок. Остальные умерли во время эпидемии во Львове.

Ксендз сам открывает дверь, они явились по его приглашению. Сначала долго ждали перед зданием львовского монастыря, от этого ожидания утратив остатки уверенности в себе, с которой сюда пришли. И замечательно, ксендзу будет проще. В последнее время он их часто видит. Они горячо молятся во время каждой службы во львовском соборе и привлекают к себе внимание, несмотря на новую одежду, купленную вместо этих тяжелых лапсердаков и куцых брюк. Стали на людей похожи, думает Гаудентий Пикульский, вежливо указывая им место за столом, и с интересом смотрит на Шломо Шора: тот сбрил бороду. Открывшаяся кожа бледная, почти белая, и теперь лицо делится на две части: верхняя – темная, загорелая, а нижняя – детская или словно бы подвальная, именно это слово приходит на ум ксендзу Пикульскому. Мужчину, который показался из-под Шломо Шора, теперь зовут Франтишек Воловский; это стройный, высокий человек с удлиненным, добрым лицом, выразительными темными глазами и густыми бровями. Длинные волосы, сейчас уже слегка припорошенные сединой, падают на плечи и представляют собой забавный контраст с табачно-медового цвета новеньким жупаном и красным турецким поясом, повязанным вокруг узкой талии.

Они сами обратились к ксендзу, хотя тот не скрывает, что побуждал их к этому, при любом удобном случае напоминая, что, если они хотят в чем-либо признаться… Поэтому отец Пикульский вызвал двух секретарей, которые стоят теперь наготове, с набором заточенных гусиных перьев, ожидая знака.

Сначала они говорят, что Господин, наверное, уже в Варшаве и увидится с Королем. Потом переглядываются, и тот, который сказал «Господин», поправляется и уточняет: Яков Франк. Звучит торжественно, как будто Яков Франк – иностранный посол с особыми полномочиями. Ксендз Пикульский старается быть любезным:

– Мы столько слышали о вашем решении принять христианскую религию и о том, что оно созрело уже давно, а ваша ревностность у всех на устах и вызывает слезы умиления у львовян и нашей шляхты…

Входит слуга с угощением, о котором позаботился ксендз Пикульский: засахаренные фрукты, обычные сушеные яблоки и груши, изюм и инжир. Все за счет Церкви. Они не знают, как себя вести, смотрят на Шломо-Франтишека Воловского, тот очень непринужденно протягивает руку за изюмом.

– …для многих из вас это совершенно другая жизнь, а кроме того, преуспевающие в делах сразу получают шляхетский титул, как, например, вы, сударь, верно, пан Воловский?

– Да, – отвечает Франтишек, проглатывая изюм. – Все верно.

Ксендз Пикульский предпочел бы, чтобы они говорили сами. В знак ободрения он передает им тарелки, тем более что перья обоих секретарей уже зависли над бумагой, словно градовые тучи, которые вот-вот разразятся ливнем.

У старика, искоса внимательно наблюдающего за ксендзом Пикульским и словно бы читающего его мысли – Юзефа из Сатанова, – глубоко посаженные, очень яркие голубые глаза на темном, мрачном лице. «Спаси меня, Господи Иисусе Христе, от всяческого искушения», – мысленно просит ксендз, и ему удается даже губой не шевельнуть, ничем себя не выдать. Затем он обращается ко всем собравшимся:

– Поздравляю ваш народ с тем, что он обладает мудростью, благоразумием и горячим сердцем. Вас уже приветствовали в лоне истинной веры, но нам по-прежнему очень любопытно, как это произошло. Каким путем вы шли к ней?

Говорят в основном братья Шор, Рогатинский и Воловский, поскольку лучше других владеют польским. Речь у них вполне правильная, лишь слегка неуверенная, и грамматика хромает: интересно, кто их учил. Остальные четверо присоединяются лишь время от времени; эти еще не крестились, поэтому, возможно, робеют: Яков Тысьменицкий, Юзеф из Сатанова, старичок, Яков Шимонович и Лейба Рабинович вежливо, по очереди, берут кончиками пальцев первосортный инжир и финики и кладут в рот.

Начинает Юзеф из Сатанова:

– Каждый, кто внимательно изучает Зоар, найдет там много упоминаний о тайне Святой Троицы и будет этим вопросом обеспокоен. Так произошло и с нами. В Троице заключена великая истина, и сердце, и разум призывают к ней. Бог – не один человек, он неким божественным, непостижимым образом является в трех обличьях. У нас это тоже есть, так что Троица нам не чужда.

– Нам это очень подходило, – вступает Шломо, он же Франтишек Воловский. – Для нас в этом нет ничего нового, ведь мы говорим о трех явлениях, трех царях, трех днях, трех мечах…

Пикульский выжидающе смотрит на Воловского: не добавит ли он что-нибудь. Но вовсе не ожидает услышать ответы на все вопросы.

Только что внесли турецкие печки с горящими углями, и теперь все следят за движениями слуги, расставляющего их на полу.

– Когда Яков Франк в 1755 году прибыл из Турции, он принес весть о Троице и сумел правильно передать ее другим, поскольку сведущ в каббале. Именно тогда, когда он начал ездить по всему Подолью, я тоже убеждал их, что Бог един в трех лицах, – говорит Франтишек Воловский и пальцем тыкает себя в грудь.

И продолжает: мол, сначала Яков рассказывал нескольким избранным, не публично, что это учение о Троице лучше всего изложено в христианской религии и поэтому она истинная. Еще он тогда по секрету сказал им, что, когда приедет в Польшу во второй раз, все должны будут принять крещение и христианскую веру, но велел до его возвращения хранить это в тайне. Так они и сделали, потому что им план тоже очень понравился, и потихоньку сами стали готовиться – изучали язык и катехизис. Но понимали: легко не будет, раввины сразу не смирятся и придется много выстрадать; так и случилось. Все вздыхают и тянутся к финикам.

Пикульский задумывается: «Неужели они настолько наивны или лишь притворяются?» – но не в силах проникнуть в их мысли.

– А ваш предводитель Яков – какой он, отчего вы так ему доверились?

Они переглядываются, словно договариваясь, кто возьмет слово, в конце концов снова начинает Воловский, но Павел Рогатинский его прерывает.

– Как только Господин… то есть Яков Франк приехал в Рогатин, ты сразу же увидел над ним свет, – говорит он и смотрит на Воловского. Тот мгновение колеблется – стоит ли это подтверждать, но ксендз Пикульский, а также нависшие над листами бумаги перья секретарей не позволяют ему остановиться.

– Свет? – переспрашивает Пикульский приторно-безмятежным голосом.

– Свет, – продолжает Воловский. – Это сияние было похоже на звезду, светлое и ясное, потом оно расширилось где-то на пол-локтя, долго висело над Яковом… я протер глаза: не сон ли это.

Теперь он ждет эффекта, который возымели его слова, – и в самом деле, один из секретарей сидит с открытым ртом и ничего не пишет. Пикульский выразительно покашливает, и перо вновь опускается на бумагу.

– Но это еще не все, – возбужденно добавляет Яков Тысьменицкий. – Когда Яков собирался ехать в Лянцкорону, где происходили всем известные события, он еще в Бресте сказал нам, что в Лянцкороне предстоит испытание и что нас заберут. Так и случилось…

– Что это означает? – спрашивает ксендз равнодушно.

Теперь они начинают переговариваться, переходят на свой язык, те, кто до сих пор молчал, тоже вспоминают какие-то мелкие чудеса, которые творил этот Яков Франк. Они гладко рассказывают об Иванье: что он умел исцелять, что часто отвечал братьям и сестрам на сокровенные, не высказанные вслух мысли. А когда они признавали его бóльшую, чем у обычного человека, силу, отговаривался, что, мол, он – ничтожнейший из братьев. Когда Яков Тысьменицкий об этом рассказывает, на глазах у него выступают слезы, он вытирает их манжетом, и на мгновение ярко-голубые глаза Юзефа смягчаются.

Пикульский понимает, что они Якова любят, что связаны с этим отталкивающим выкрестом некими таинственными и безотчетными узами, которые у него, монаха и священника, вызывают отвращение. А где очень мощная связь – там обычно таится и чреватая бунтом трещина. И Пикульский вдруг ощущает – в воздухе витает нечто подобное, и даже боится задать вопрос: да и о чем тут спрашивать? Тогда Франтишек Воловский взволнованно рассказывает, как Яков объяснял им необходимость обращения в христианство, как цитировал по ночам Священное Писание, как находил соответствующие фрагменты, которые они заучивали на память. А потом добавил, что лишь немногим об этом известно, потому что он открыл это только избранным. И на мгновение воцаряется тишина. Ксендз Пикульский чувствует запах мужского пота, резкий, крысиный: он сам не знает, от него ли пахнет – из-под наглухо застегнутой сутаны – или от них.

Пикульский уверен, что поймал их, сцапал. И что они не могут быть настолько глупы, чтобы не понимать, чтó делают. Перед уходом они говорят, что конец света близок и что будет одна Овчарня и один Пастырь для всех людей на свете. Что все должны приготовиться.

Вечером того же дня, когда все уже спят и город Львов выглядит на равнине Подолья вымершим пятном, Пикульский запечатывает протокол беседы и дописывает письмо. На рассвете в Варшаву отправится специальный гонец. Странно: ксендзу совершенно не хочется спать, словно он отыскал невидимый источник энергии, который отныне будет его питать, – маленькую горячую точку в ночи.

Также и из других источников я пытался как можно точнее выведать, с кем мы имеем дело, говоря о «контрталмудистах». В то же время вместе с ксендзом Клечевским и ксендзом Аведиком мы попытались упорядочить все эти свидетельства и сведения, полученные во время многих других допросов, но на данном этапе сие представляется совершенно невозможным. Скорее всего, группа обращенных евреев не является однородной по своей сути, они принадлежат к разным сектам, о чем свидетельствуют их точки зрения, зачастую взаимоисключающие.

Лучше всего спрашивать людей простых, необразованных, тогда видна вся система, без суфийского декора, и обретенная недавно христианская вера предстает лишь тонким слоем, как глазурь на торте.

Итак, одни верят, будто есть трое Мессий: этот Шабтай Цви, Барухия, а третий – сам Франк. Они также верят, что истинный Мессия должен пройти через все религии, поэтому Шабтай Цви надел зеленый мусульманский тюрбан, а Франк входит в лоно нашей святой Христианской церкви. Другие, однако, вовсе в этом не уверены. Зато говорят, что, когда Шабтай Цви предстал перед султаном, это был не он, а пустая оболочка, и эта оболочка приняла ислам, и обращение в другую веру не имеет никакого существенного значения, это не более чем видимость.

Ясно, что все те, кто принимает сейчас крещение, вовсе не ветви одного ствола и каждый верит во что-то свое. Их объединило еврейское проклятие, брошенное на всех последователей Шабтая Цви в 1756 году и полностью отлучившее их от еврейских общин: хочешь не хочешь, все сделались «контрталмудистами». Таким образом, одни убеждены, что, стремясь к истинному спасению, следует принять христианство, для других – сам акт крещения связывается не со спасением через Господа нашего Иисуса Христа, а с переходом под крыло религиозного института, ведь невозможно жить, не принадлежа к чему-либо. Таких Франк называет простыми выкрестами – и не считает своими. Именно к этой смешанной толпе относятся тринадцать послов, выступавших на львовском диспуте.

Хотел бы отметить необычайную привязанность неофитов к их предводителю. Что бы он им ни сказал, все свято и принимается безоговорочно. Если кто-то провинится, Господин, как они его называют, назначает телесное наказание, и тогда они сообща, коллективно карают нарушителя.

Я также разузнал, что они верят, будто на Туретчине родился Антихрист и Франк его видел. Скоро он станет творить чудеса и преследовать католическую веру. А также что туманны слова Евангелия о том, что Христос придет, как Мессия с небес. Потому что, говорят они: возможно, он уже присутствует в мире, в человеческой плоти. При этом у меня сложилось впечатление, что хоть они и не желают открыто это декларировать, но полагают, будто Мессия скрывается в обличье самого Франка. Этот момент я хотел бы довести до сведения Вашего Высокопреосвященства и, на будущее, служителей инквизиции.

Я также узнал, что в валашской деревне, где Яков Франк посещал господина Моливду, живут, скорее всего, хлысты или филипповцы, а может, еще какая-нибудь секта, оскверняющая нашу святую веру. Кроме того, их знания о магометанской религии происходят не из одного источника, а представляют собой столь же сектантское учение бекташей, распространенное среди подверженных мистицизму офицеров янычарского войска.

Что же касается вопроса Вашего Высокопреосвященства, правда ли, как они сами утверждают, что их многие тысячи, то, думаю, по осторожным подсчетам, на Подолье их от пяти до пятнадцати тысяч. Но не все последователи этого Шабтая Цви готовы креститься, более того, это сделает лишь меньшинство: те, кто не имеет шансов быть принятым обратно в свои общины и у кого нет иного выбора, кроме как обратиться в христианство, – как собака, которую прогнали со двора, забивается под первое попавшееся крыльцо. Не думаю, что многие из них чисты сердцем и принимают крещение, веря в истинное спасение под защитой Господа нашего Иисуса Христа.

В то же время я хотел бы сообщить Вам, Ваше Высокопреосвященство, что, поскольку сейчас во Львове свирепствует чума, народ твердит, будто это божья кара для выкрестов, и поэтому энтузиазм по поводу крещения, похоже, утих. На самом деле болезнь поразила многих неофитов как до, так и после крещения. Некоторые из них верили, что крещение подарит им вечную жизнь, не только духовную, но и физическую, здесь, на земле, что свидетельствует о том, насколько поверхностно они знакомы с христианской религией и насколько велика их наивность.

Обращаюсь к Вашему Высокопреосвященству с огромной просьбой прочитать представленные здесь наши отчеты и, руководствуясь велением сердца и мудростью, указать, чтó следует делать дальше. А поскольку часть людей Франка, которых они сами именуют хавура, уже последовала за своим предводителем в Варшаву, было бы желательно присмотреть за ними, дабы они, имея смутные представления о христианстве, не совершили в своей дерзости и непомерных амбициях чего-нибудь недостойного по отношению к Нашей Матери Церкви.

Ксендз Пикульский заканчивает и берется за следующее письмо, но спустя мгновение откладывает его в сторону и дописывает:

Моливда заказал у польского портного – так теперь называют тех, кто шьет польское платье, а не модное французское или немецкое, – шелковый жупан и толстый зимний контуш с подкладкой из мягкого меха. Еще нужно заказать слуцкий пояс[171], хотя они стоят целое состояние. Моливда уже присмотрел себе несколько штук на выбор. В Варшаве они стоят втрое дороже, чем в Стамбуле. Не будь голова занята другими делами, можно было бы ими торговать.

Моливда смотрит на себя в зеркало: толстый контуш делает его живот еще больше. Но это хорошо – он похож на шляхтича. Теперь Моливда размышляет, чтó в нем настолько пришлось по душе примасу Лубенскому, что тот так его возвысил – ведь не из-за живота же, не из-за внешности. Половины волос нет, а то, что осталось, имеет цвет костры. В последние годы лицо пополнело, а глаза еще больше выцвели. Борода и усы разрослись во все стороны и напоминают пучки старой соломы. Не пристало секретарю примаса иметь под носом такое безобразие. Вне всяких сомнений, примаса пленил ораторский талант Моливды, который тот проявил во время диспута во Львове, и его благородство по отношению к неофитам. И конечно же, владение языками. Не последнее значение имела и рекомендация Солтыка – уж наверняка не кузины Коссаковской, которую Лубенский не жалует.

В тот же день приходят два срочных письма, на одну и ту же тему. Оба заставляют Моливду привести себя в боевую готовность: в одном его вызывает комиссия Католической церкви «для срочного допроса контрталмудистов», а второе от Крысы. Крыса пишет по-турецки, что Яков пропал, как в воду канул. Уехал один, в карете, и не вернулся. Карету нашли возле дома, но пустую. Никто ничего не видел.

Моливда просит примаса отправить его в Варшаву. Примасовских дел накопилось немало, а теперь еще и комиссия. Когда красивая английская карета трогается, Моливда делает большой глоток наливки, которой взял с собой целую бутылку – для согрева, для желудка, для просветления мыслей и как снадобье от тревоги, потому что чувствует: близится что-то дурное, что и его сгубить может, а ведь Моливда едва сумел ухватиться за соломинку, она не слишком надежна, но держит на плаву. Поспешно, не зная сна и отдыха, он добирается до Варшавы, голова болит, и приходится щуриться – так режет глаза варшавское солнце. Ударил сильный мороз, но снега мало, поэтому грязь моментально замерзла и лишь слегка припорошена инеем, а лужи покрыты корочкой льда, на котором легко поскользнуться. В полуобморочном состоянии Моливда встречается с Воловским, который сообщает, что Яков – в тюрьме, в монастыре бернардинцев.

– Как это «в тюрьме»? – спрашивает Моливда недоверчиво. – Что вы о нем наболтали?

Воловский беспомощно пожимает плечами, потом глаза его наполняются слезами. Моливду постепенно охватывает ужас.

– Все кончено, – говорит он. Молча обходит Воловского, который стоит один на грязной улице, и шагает вперед по замерзшим лужам. Едва не падает. Воловский, словно очнувшись, бежит за ним и зовет к себе.

Зимние сумерки опускаются быстро, делается неуютно. Моливда понимает, что прежде всего нужно идти к епископу Залускому – говорят, он сейчас в Варшаве – и у него искать поддержки, а не бежать к евреям-неофитам. Надо отыскать Солтыка, но сейчас уже слишком поздно, и Моливда – небритый и уставший от путешествия – жадно смотрит на открытые двери дома Воловских, откуда веет теплом и запахом щелочи. Он позволяет Франтишеку взять себя под руку и ввести внутрь.

27 января 1760 года.

В Новом городе[172], где Шломо, он же Франтишек Воловский, вместе с братьями недавно открыли небольшую табачную лавку, многолюдно. Над лавкой – небольшая квартира, в которой живут хозяева. Хорошо, что землю прихватило морозом, по крайней мере можно пройти по разъезженным, грязным и полным луж улицам.

Моливда входит в сени, а потом в парадную комнату, садится на новенький стул и рассматривает стоящие на видном месте мерно тикающие часы. Через мгновение дверь открывается, и на пороге появляется Марианна Воловская – маленькая Хайка, а за ней дети, трое младших, которые еще не учатся. Она вытирает руки о фартук, надетый на темное платье: видимо, занималась домашними делами. Хозяйка выглядит уставшей и расстроенной. Откуда-то из глубины дома доносятся звуки фортепиано. Когда Моливда поднимается, чтобы поздороваться, Марианна хватает его за руки, сажает обратно. Моливде неловко, что он забыл о детях – мог бы хоть пакетик засахаренной вишни купить.

– Сначала он просто исчез, – говорит Марианна. – Мы подумали, что, может, остался у кого-нибудь погостить, так что первые несколько дней не волновались. Потом Шломо с Яковским пошли к нему, и оказалось, что Казимеж, которого Яков нанял лакеем, в отчаянии: Якова, мол, похитили. Кто-то только заезжал за теплыми вещами. «Кто?» – спрашивали мы. «Несколько человек, с оружием», – отвечал Казимеж. Так что Шломо, едва приехав из Львова, оделся поэлегантнее и принялся ходить по городу и расспрашивать, но ничего не удалось разузнать. Тогда нас охватил страх, потому что с тех пор, как Шломо вернулся, все идет наперекосяк.

Марианна берет на колени мальчика и ищет в рукаве носовой платок, чтобы вытереть себе глаза, а ребенку – заодно – нос. Франтишек пошел к живущим по соседству Ерухиму Дембовскому и прочим.

– Как тебя зовут? – рассеянно спрашивает мальчика Моливда.

– Франек, – говорит ребенок.

– Как папу?

– Как папу.

– Все началось с того допроса во Львове. Хорошо, что вы приехали, голубчик, потому что на ломаном польском с ними лучше не разговаривать, – продолжает Марианна.

– Да вы хорошо говорите… Марианна.

– Может, было бы лучше, если бы они допросили нас, женщин, – горько улыбается она. – Хая бы с ними справилась. Они с Хиршем, с Рудницким, – поправляется Марианна, – купили дом на Лешно, весной переедут.

– Хая здорова?

Марианна взглядывает на него испуганно:

– Хая как всегда… Хуже всего то, что теперь они допрашивают по одному. Яковского взяли. – Она внезапно умолкает.

– Яковский – мистик и каббалист… Наговорит им всяких глупостей.

– Вот именно, чтó он им там наговорил, неизвестно. Шломо сказал, что, когда они вместе давали показания, Яковский был очень напуган.

– Что, его тоже посадят? – Моливда внезапно берет Марианну за руки и наклоняется к ней. Шепчет на ухо: – Я тоже боюсь. Я с вами в одной лодке и вижу, что это небезопасно. Скажите мужу, что он дурак – собачитесь между собой из-за своих мелких подозрительных делишек… Что, хотели от него избавиться и оговорили, да?

Марианна вырывается и начинает плакать, уткнувшись в носовой платок. Дети смотрят на нее испуганно. Она поворачивается к двери и кричит:

– Бася, уведи детей!

– Мы все боимся, – говорит Марианна. – И ты тоже бойся, потому что посвящен в наши тайны, ты все равно что свой. – Она поднимает на Моливду свои заплаканные карие глаза, и в ее голосе на мгновение слышится угроза.

Допрос варшавских последователей Франка проходит на добровольной основе, от лица всей группы говорит Ерухим, он же Енджей Дембовский, решительный и красноречивый, и младший Воловский, Ян. Они дают показания на идише, но на сей раз Моливда выступает лишь в роли помощника переводчика. Сидит за столом, перед ним перо и бумага. Переводит некий Бельский, вполне прилично. Моливде удалось подсказать им, чтобы говорили обтекаемо, вежливо и благожелательно.

Но они все углубляются в детали. Когда начинаются рассказы о чудесах Якова, которые он якобы творил повсюду, Моливда умолкает, кусает губы и опускает глаза на чистый лист бумаги, вид которого его успокаивает. Зачем они это делают?

Моливда чувствует, как меняется отношение суда, поначалу доброжелательное, как напрягаются тела инквизиторов, и небольшая беседа превращается в настоящий суд; тембр голосов становится ниже, а вопросы – подробнее и подозрительнее; допрашиваемые нервно перешептываются, а секретарь просматривает календарь; похоже, думает Моливда в панике, будет назначено новое заседание и дело не закончится так просто, как они рассчитывали.

И невольно отодвигается от них вместе со своим стулом – чуть подальше, к печке. И садится будто бы боком.

Шломо, он же Франтишек Воловский, купец и, возможно, немного смутьян, умеющий управляться как с людьми, так и с деньгами, теперь стоит перед судьями, как мальчик, нижняя губа дрожит, он вот-вот заплачет. Ерухим, напротив, изображает уверенного в себе, прямодушного простачка, хотя он не такой, и Моливде это отлично известно. Рассказывает, как они обычно молятся, и суд просит спеть ту таинственную песню, содержание которой они не хотят или не могут объяснить. Вся компания робко переглядывается, перешептывается и выглядит так, будто они темнят и что-то скрывают. Вмешивается Матушевский, бледный, как будто ему уже вынесли смертный приговор. Он выступает в роли дирижера, поднимает руку, и, еще немного пошептавшись, все хором запевают «Игадель» перед консисториальным судом в Варшаве, словно школьники, сопливые мальчишки. И даже забываются во время пения, теряют представление о том, где находятся. Моливда опускает глаза.

Он столько раз слушал эту песню и иногда присоединялся к поющим, это правда, но теперь, в отапливаемом помещении епископского суда, где непонятно, чем больше пахнет – сыростью или щелочью, которой чистят печи, где мороз на оконных стеклах нарисовал за ночь филигранные гирлянды ледяных листьев и веточек, слова гимна «Игадель» звучат абсурдно, одно с другим не стыкуется. Моливда получил должность в Ловиче, в высочайшей церковной инстанции, при примасе Речи Посполитой, ему повезло, он вернулся на родину, к своим, все прегрешения прощены, он снова принят в ряды людей достойных, почему его должны волновать слова этой песни, разве он когда-нибудь по-настоящему понимал их?

Когда они идут к выходу, мимо проводят Якова. Все отступают к стене и бледнеют. Яков в парадной одежде, в своей феске, в пальто с воротником. Такое ощущение, будто ведут короля. Однако лицо его странно напряжено. Он смотрит на Воловского, который начинает плакать, и говорит на древнееврейском:

– Плюйте на этот огонь.

Моливда будет переводить. Ему удалось проникнуть сюда благодаря покровительству епископа Залуского. Теперь он смотрит на ленту, которой отделаны пóлы его нового контуша. Он надел новый, но теперь видит, что выглядит слишком богато, слишком элегантно. Зря.

Комиссия уже ждет: трое священнослужителей и двое светских, секретари. У дверей со стороны коридора стоит вооруженная стража. Как торжественно, думает Моливда. Можно подумать, допрашивают какого-то великого узурпатора. Кроме коадъютора, который играет здесь главную роль, присутствуют ксендз Шембек, каноник гнезненский, некий Прухницкий, писарь консистории, и ксендз Сливицкий, иезуит, инквизитор. Они перешептываются, но Моливда не слышит, чтó они говорят.

Наконец дверь открывается, и стражники вводят Якова. Моливде достаточно одного взгляда, чтобы его бросило в жар: Яков кажется каким-то другим, словно бы опухшим, лицо усталое и отекшее. Может, били? Сердце у Моливды вдруг начинает сильно биться, словно он бежит, горло пересыхает, руки дрожат. Яков на него не смотрит. Все подготовленные мысли и все фразы, которыми он собирался прикрыть глупости Якова, выветриваются из головы. Моливда незаметно вытирает потные руки о пóлы контуша, под мышками уже чувствуется влага. Ну да, конечно же, они его били. Яков смотрит на всех исподлобья, мрачно. Наконец их взгляды встречаются, и Моливда делает огромное усилие, чтобы медленно прикрыть веки, дать ему знак, что все будет хорошо, не стоит волноваться.

После официального вступительного слова и оглашения целей допроса звучит первый вопрос, и Моливда переводит его на турецкий язык. Он делает это буквально, ничего не добавляя и не опуская. Якова спрашивают, где он родился, где вырос и где жил на протяжении своей жизни. Их интересуют жена и количество детей, а также материальное имущество и собственность.

Яков отказывается сесть; отвечает стоя. Его голос, глубокий, хоть и тихий, а также напевность турецкой речи производят на следователей впечатление. «Какое этот человек имеет к ним отношение?» – думает Моливда. Он переводит ответ Якова, одну фразу за другой. Яков говорит, что родился в Королёвке на Подолье, потом жил в Черновцах, где его отец был раввином. Они много переезжали с места на место: Бухарест и другие валашские города. Есть жена и дети.

– По какому признаку вы узнавали тех, кто хочет присоединиться к христианской вере?

Яков смотрит на потолок, потом вздыхает. Молчит. Просит Моливду повторить вопрос, но и теперь не отвечает. В конце концов говорит, глядя на Моливду и словно бы обращаясь к нему. Тот старается держать себя в руках, чтобы лицо не дергалось.

– Признак, по которому я узнаю правоверных, заключается в том, что я вижу свет над их головами. Он имеется не у всех.

Моливда переводит:

– Знак, который позволяет мне увидеть, согласно заветам Господа Иисуса, тех, кто искренне приходит к Его вере, – свет в виде свечи, который я вижу над их головами.

Суд требует объяснить, у кого этот свет есть, а у кого – нет.

Яков говорит неохотно, один раз колеблется, называя имя, но Моливда бойко переводит: что касается некоторых евреев, даже когда они изо всех сил старались заставить Якова привести их к вере, даже когда хотели дать ему за это много денег, он отказывался, потому что не видел над ними света. И знает, кто искренен, а чьи намерения нечисты.

Теперь Якова спрашивают о деталях его пребывания в Польше в первый раз. Он отвечает слишком обтекаемо, тогда комиссия выясняет названия местностей, имена хозяев, которые его принимали. Это продолжается долго, ждут, пока секретари все запротоколируют. Якова утомляет эта бюрократия, он просит дать ему стул и садится.

Моливда переводит отчет о событиях, в иных из которых он сам принимал участие, но сейчас предпочитает в этом не признаваться; впрочем, в этом нет необходимости, никто не спрашивает. Он только молится про себя, чтобы сам Яков его случайно не выдал; когда Франк говорит о Никополе и Джурджу, он ни словом не упоминает Моливду, даже не смотрит на него. Суд подумает так, как надо, – что они не знакомы, что познакомились во Львове, не так давно, также в процессе перевода, как написал Моливда в своем заявлении.

Объявляют небольшой перерыв, во время которого приносят воду и стаканы. Допрос теперь ведет другой человек, иезуит.

– Обвиняемый, веруете ли вы в Бога в Троице? Что Он един в трех лицах? И веруете ли вы в Иисуса Христа, Совершенного Бога и Совершенного Человека, Мессию, возвещенного в Священном Писании, согласно «Символу веры святого Афанасия»? Готовы ли поклясться на нем?

Они дают Якову латинский текст «Символа веры», Яков не умеет его прочитать, поэтому повторяет за Моливдой, фразу за фразой: «Верую в единого бога…» Моливда добавляет еще от себя «всем сердцем». Теперь они велят ему поставить на листе с «Символом веры» свою подпись.

Затем звучит следующий вопрос:

– Обвиняемый, в каких именно фрагментах Священного Писания вы искали тайну Троицы?

Между подсудимым и переводчиком снова возникает едва уловимая, никем не обнаруживаемая связь. Этому Моливда однажды его учил, Яков отлично помнит. Теперь видно, что уроки не прошли даром. Сначала Яков упоминает отрывок из Бытия 1:26: «Сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему», и из Бытия 18:3, где Авраам говорит трем как одному: «Владыка! если я обрел благоволение пред очами Твоими…» Затем переходит к псалмам и указывает на отрывок из 110-го псалма: «Сказал Господь Господу моему: Седи одесную Меня». Потом начинает путаться, у него есть с собой книги на древнееврейском, Яков листает страницы, но в конце концов говорит, что устал и ему требуется время, чтобы найти нужные фрагменты.

Поэтому Якову задают следующий вопрос:

– Где в Писании сказано, что Мессия уже пришел и что это Иисус Христос, рожденный от Девы Марии и распятый 1727 лет назад?

Яков долго молчит, наконец они все же заставляют его ответить. Яков говорит, что когда-то это было для него очевидно, а именно – когда он проповедовал. Но после крещения Яков будто бы утратил эту ясность ума, и некоторые вещи ему больше не нужно знать, ибо ему и другим теперь проводники – ксендзы.

Моливду иногда поражает сообразительность Якова. Ответ пришелся священнослужителям по душе.

– Что это за места в Священном Писании, из которых вы сами поняли и учили других, что Мессия, Иисус Христос, является истинным Богом Творцом и единосущным Отцу?

Яков роется в своих книгах, но не находит нужного фрагмента. Потирает рукой лоб, наконец говорит:

– Исаия. «И нарекут имя Ему: Еммануил».

Инквизитор Сливицкий так легко не сдается. Он продолжает терзать Якова вопросами по поводу Мессии:

– Подсудимый, что вы имеете в виду, утверждая, что Христос придет снова? Куда он придет? Как это будет выглядеть? Что значит, что он придет судить живых и мертвых? Правда ли, что вы утверждали, будто он уже пребывает в мире в каком-то человеческом теле и появится внезапно, подобно молнии?

Голос Сливицкого спокоен, как будто он говорит вещи обычные и банальные, но Моливда чувствует, как тишина становится гуще и все внимательно ждут, что скажет Яков. Переводя Якову вопрос иезуита, он вставляет одно маленькое слово: «Осторожнее».

Яков замечает это слово и говорит медленно, вдумчиво. Моливда переводит тоже медленно, дожидаясь, пока тот закончит фразу, несколько раз прокручивая все в голове.

– Я никогда не считал, что Мессия когда-нибудь снова родится в человеческой плоти на Земле, и никогда этого не проповедовал. И он не явится в обличье какого-то богатого царя, который станет судить людей. А что он таится в этом мире – так я имел в виду, что он присутствует в виде хлеба и вина. Я отчетливо осознал это однажды, в костеле в Подгайцах.

Моливда выдыхает, но так, чтобы никто не заметил. Он чувствует, что легкий, элегантный жупан под его контушем уже совершенно мокрый, под мышками и на спине.

Теперь вмешивается ксендз Шембек:

– Подсудимый, знаете ли вы Новый Завет? Читали ли книги Нового Завета? И если да, то на каком языке?

Яков говорит, что нет, он никогда их не читал. Лишь во Львове и здесь, в Варшаве, кое-что из Евангелия от Луки.

Ксендза Шембека интересует, почему он носил чалму и посещал мечети. Почему Порта выдала ему ферман с разрешением на поселение, словно он магометанин-неофит? Правда ли, что он обратился в ислам?

Моливда близок к обмороку: выходит, они все отлично знают. Только идиот мог думать иначе.

Яков отвечает сразу же, как только понимает смысл вопроса. И говорит – устами Моливды:

– Если бы я думал, что вера Магомета – самая лучшая, я бы не пришел в католичество.

А Моливда продолжает объяснять, что евреи-талмудисты подбивали Порту на бунт против Якова и давали взятки, чтобы турки его схватили.

– Будучи преследуем, я был вынужден принять эту религию, но сделал это лишь поверхностно, в глубине души я ни на секунду не считал их веру истинной.

– Почему же в прошении к султану вы, подсудимый, писали, будто бедны и гонимы, в то время как, по вашим собственным словам, были богаты, имели дом с виноградником, а также владели прочим имуществом?

В голосе звучат триумфальные нотки – удалось уличить подсудимого во лжи, но Яков не видит в этом ничего дурного. Небрежно отвечает, что так ему велел правитель Джурджу, турок, полагая, что таким образом можно получить денег. «Что в этом плохого?» – будто бы спрашивает Яков.

Ксендз Шембек копается в бумагах и, видимо, обнаруживает там кое-что любопытное, потому что вмешивается, прежде чем иезуит продолжит свои расспросы:

– Один из допрашиваемых, некий Нахман, ныне Яковский Петр, утверждает, что в Салониках вы показывали ему Антихриста. Вы в это верили?

Яков отвечает – устами Моливды:

– Нет, я никогда в это не верил. Все говорили, что это Антихрист, ну и я тоже так рассказывал, в качестве курьеза.

Иезуит возвращается к сути дела:

– Подсудимый, говорили ли вы о близости Страшного суда? Откуда вам это известно?

Моливда слышит:

– Да, Суд близок, и в христианском Писании можно прочитать, что хотя мы не знаем, когда он наступит, но он близок.

И поясняет:

– Побуждая других, я ссылался на слова пророка Осии: 3 и говорил, что на протяжении стольких лет мы, евреи, оставались без царя и жертвенника, а теперь сыны Израилевы обратились к Господу Богу и посредством этой веры взыщут Мессию, сына Давида. Если мы принимаем христианскую веру, то у нас есть священники и алтари, так что, согласно этому пророку, наступают последние дни.

– Подсудимый, знаете ли вы, что некоторые из учеников считали вас Мессией? Правда ли, что вы сидели на стуле, наслаждались каффой и курили трубку, в то время как другие поклонялись вам, плача и распевая гимны? Что вы сами говорили: «Мой святой Отец»? Почему вы позволяли и не запрещали ученикам называть вас святым Отцом и Господином?

Ксендз Сливицкий становится все более агрессивен, хоть и не повышает голоса, он задает вопросы таким тоном, словно вот-вот сорвет завесу и откроет миру какую-то страшную истину, так что напряжение в зале нарастает. Теперь он спрашивает, почему Яков выбрал себе двенадцать учеников. Тот объясняет, что их было вовсе не двенадцать, а четырнадцать, двое умерли.

– Почему же при крещении все они выбирали имена апостолов? А вы, Франк, вроде как занимаете место Господа нашего, Спасителя?

Яков отрицает, ничего такого он не делал, имена все брали, какие хотели. И кстати, среди них есть Франтишек.

– Упаси Боже, – переводит потный Моливда. – Просто они не знают других христианских имен. Кроме того, двое назвались Франтишеками.

– Подсудимый, знаете ли вы, что некоторые из учеников видели над вами свет? Что вам об этом известно?

Яков говорит, что впервые об этом слышит и не знает, о чем идет речь.

Теперь вопросы задает снова ксендз Шембек:

– Подсудимый, предсказывали ли вы заранее свое заточение в Лянцкороне и Копычинцах, приезд жены в Подолье, смерть ребенка Петра Яковского, смерть еще двух человек из семьи Элиаша Воловского и даже свой арест здесь, как об этом свидетельствовали допрошенные ранее?

Моливде приходит в голову, что Яков пытается приуменьшить себя, словно вдруг понял, что его личность слишком велика, привлекает слишком много внимания. И теперь он играет – так же как раньше играл сильного, так же как раньше царил, так теперь входит в новую роль, незаметно и словно бы естественно превращаясь в заурядного подсудимого, вежливого, уступчивого, сговорчивого, лишенного зубов и когтей, точно ягненок. Моливда знает его достаточно хорошо, чтобы понять, что Яков умнее их всех вместе взятых, хотя они держат его за дурачка, подобно тому, как раньше таковым считали Якова евреи, а сам он находил какое-то особое удовольствие в том, чтобы прятаться за убогостью, скрываться под личиной простачка. Когда он говорил, что едва умеет читать.

Моливда переводит его ответы почти дословно:

– Да, я предсказал арест в Лянцкороне, но не в Копычинцах. Что касается жены, я просто подсчитал, сколько времени потребуется моему гонцу, чтобы добраться до нее, потом еще нужно собрать вещи и доехать, и угадал, что это придется на среду. Ребенок Яковского родился слабеньким и больным. Но чтобы я предсказал смерть кого-либо из членов семьи рогатинских Воловских – не припоминаю. Семья большая, время от времени кто-нибудь умирает. Действительно, это правда, что я молился над книгой и вдруг произнес: через две недели. Не знаю, к чему я это сказал, и те, кто услышал эти слова, сразу поняли их так, будто они относятся к заточению в монастыре бернардинцев. Я также признаю, что, когда кто-то искренне стремящийся к вере собирался приехать, нос у меня чесался справа, а когда неискренне, то слева, вот такие предчувствия.

Теперь почтенная судебная комиссия украдкой хихикает. Ксендз Шембек и отец Прухницкий, секретарь и коадъютор. Не смеется только иезуит, но это известное дело, думает Моливда, они лишены чувства юмора.

Иезуит серьезно спрашивает:

– Подсудимый, почему, когда к вам приходит больной, вы совершаете над ним какое-то колдовство, касаясь его лба пальцем и шепча заклинания? И что вы понимаете под колдовством?

Веселье среди членов комиссии немного приободрило Якова. Поэтому Моливда предполагает, что теперь допрашиваемый будет играть на две стороны – сильного и слабого, так, чтобы всех запутать, чтобы у всех сложилось впечатление, будто его поведение противоречиво и непредсказуемо.

– Под колдовством я понимаю сглаз. Я убирал это колдовство со всех, кто в этом нуждался. – Теперь, чтобы снова ослабить свою силу, Яков называет имена умерших. Он говорит: – С Вершека, уже крещенного, который умер здесь, в Варшаве, и с реб Мордке, которого называли Мордехай, он умер еще в Люблине. Но это им не очень-то помогло.

Теперь следователи переходят к событиям в Иванье, их очень интересует это время. Правда ли, спрашивают они, что в Иванье Яков велел, чтобы ни у кого ничего своего не было, чтобы всем пользоваться сообща? И еще что когда несколько человек ссорятся и в конце концов приходят к одному мнению, то эта мысль – от Бога? Откуда он брал эти идеи?

Яков устал – день клонится к вечеру, а он на одной воде, в душном, непроветриваемом помещении, – говорит, что не знает, понятия не имеет. Потирает лоб.

– Правда ли, что вы запретили отдавать детей на воспитание крестным родителям и благочестивым католикам и велели всем держаться вместе? Так ли это? – зачитывает по бумажке ксендз Шембек. Видимо, у них точно записаны показания.

И еще:

– Правда ли, – спрашивает ксендз, – что ваши ученики в своих экземплярах Нового Завета заменяли имя Иисус на имя Яков?

Яков коротко все отрицает. Стоит с опущенной головой. Он устал.

После окончания допроса Моливда прощается с ксендзом Сливицким, который держится на удивление холодно, и молчаливым Шембеком и проходит мимо Якова, даже не взглянув на него.

Он догадывается, что его не позовут на следующие допросы: Моливде не доверяют.

Он выходит на морозный варшавский воздух, холодный, хищный ветер задувает под контуш, поэтому Моливда закутывается поплотнее и направляется к улице Длугой, но тут же понимает, что боится идти к Воловским, поэтому разворачивается и медленно бредет к заставе у костела Трех Крестов. Именно там на него накатывает мрачная, липкая волна угрызений совести, поэтому не остается ничего другого, кроме как зайти в маленькую еврейскую корчму и напиться, козыряя перед хозяином своим знанием древнееврейского.

Утром Моливде приносят письмо из канцелярии примаса: он должен явиться в полдень. Моливда выливает на голову ведро холодной воды, полощет рот водой с уксусом. Он стоит лицом к окну и пытается молиться, но так взволнован, что не может отыскать в себе то место, из которого обычно удавалось взмыть вверх, словно подброшенный к небу камешек. Теперь Моливда явственно ощущает над головой потолок. Он знает, чтó ему предстоит, и гадает, удастся ли оттуда выйти. Оглядывает свой маленький багаж.

Во дворце примаса Моливду принимает какой-то обычный ксендз, он даже не представляется, молча ведет в маленькую комнату, где только стол и два стула, а на стене висит огромный крест с худым распятым Христом. Ксендз садится перед ним, складывает на груди руки и мягко, ни к кому не обращаясь, говорит, что прошлое пана Антония Коссаковского по прозвищу Моливда Католической церкви хорошо известно, особенно то еретическое время, которое он провел в колонии раскольников в Валахии. Деятельность филипповцев им также известна и наполняет праведных католиков невыразимым отвращением. Речь Посполитая – неподходящее место для подобных дегенератов, и все отступники от истинной веры должны найти себе другое. Им также известны грехи пана Коссаковского времен его юности; у Церкви память вечная, она ничего никогда не забывает. Ксендз все говорит и говорит, словно демонстрируя свою поразительную информированность, потом открывает ящик и достает оттуда несколько листов бумаги и бутылку чернил. На минуту выходит, чтобы принести перо, и кончиком пальца проверяет, достаточно ли оно острое. Коротко упоминает Лович. Моливда так подавлен, что перестает его понимать. У него в голове еще вертятся слова ксендза: магия, метемпсихоз, инцест, противоестественные практики… и он чувствует себя так, словно его придавило тяжким грузом.

Потом ксендз велит Моливде писать. Говорит, что время у него не ограничено. Все, что он знает о Якове Франке и чего не могут знать другие. И Моливда пишет.

До самого 2 февраля, праздника Божьей Матери Громничной, в стране царит праздничное настроение. Проветриваются на морозе бальные наряды, сборчатые платья на подъюбниках, шелковые жупаны, элегантные сутаны. Даже в крестьянских чуланах развешана праздничная одежда, отороченная лентами, с красивой вышивкой. В кладовках стоят горшки с медом и смальцем, молчаливо просаливаются огурцы в огромных мрачных бочках, оживая только в чьей-нибудь чересчур нетерпеливой руке – тогда они выскальзывают из нее прямо на пол. На балках болтаются колбасы, копченая ветчина и куски свиного сала, от которых кто-то особо сообразительный каждый день тайком отрезает по ломтику. Всего месяц назад они были живыми животными, доверчивыми, кормились в уютных конюшнях и коровниках, не подозревая, что не доживут до Рождества. В мешках с орехами рыскают мыши, их сторожат ленивые и жирные в это время года кошки, но конфликты происходят редко: мыши – проворнее. Дома наполняются ароматом сушеных яблок и слив. Из открывающихся в морозную ночь дверей валит музыка, словно облака пара изо рта.

Приглашенный Радзивиллом на охоту примас Лубенский, человек по своей природе тщеславный и ребячливый, берет с собой одного из секретарей, Антония Коссаковского по прозвищу Моливда. Они сидят в одной карете с советником Млодзяновским, потому что примас всегда в работе. Моливда этого человека не уважает и не любит – насмотрелся в примасовском дворце в Ловиче. Пытается что-то записывать, но в карете, подпрыгивающей на замерзших колеях, не получается.

Они долго молчат, примас смотрит в окно на проносящуюся мимо веселую и шумную вереницу саней, однако в конце концов Моливда набирается смелости и говорит:

– Ваше высокопреосвященство, могу ли я обратиться с просьбой освободить меня…

В этот момент карета епископа переезжает деревянный мост: по ощущениям это сродни землетрясению.

– Да, я знаю, чего ты хочешь, – говорит примас Лубенский и умолкает. Спустя мгновение, которое, кажется, длится вечно, добавляет: – Боишься. Не вижу ничего плохого в том, чтобы ты был их переводчиком. Может, это даже к лучшему – больше узнаешь. Знаете, пан Коссаковский, о вас рассказывают странные вещи. Что вы не из одного очага картошку таскали. И что были видной фигурой в среде еретиков. Это правда?

– Издержки молодости, ваше высокопреосвященство. Голова у меня была горячая, но со временем я образумился. Насчет еретиков – сплетни. Я знаю много других историй, но о еретиках – нет.

– Тогда расскажите какую-нибудь, это скрасит наше путешествие, – говорит примас и откидывается на обитую тканью спинку сиденья.

Моливда на мгновение задумывается: пришло время поведать историю своей жизни, избавиться от бремени, которое он долго носил в себе, и в этот морозный день перевернуть страницу. Он понимает, что на это место его устроила при помощи каких-то своих связей Коссаковская, которая Лубенского не любит, считая личностью недостойной и вредящей польским интересам. Возможно, хочет иметь своего человека во вражеском стане. Взамен она пообещала препятствовать распространению слухов, которые ореолом окружают Моливду.

Нет, Коссаковский никогда не расскажет этим двоим о том, что на самом деле привело его туда, где он сейчас находится. Вместо этого он живописует, как вместе со случайными спутниками попал в шторм и как пришлось привязывать себя к мачтам, чтобы не смыло за борт… Как волны выбросили его на берег, где он был найден прекрасной принцессой, дочерью короля острова, как его держали в пещере и пищу подавали в корзине на длинном шесте, потому что боялись его рыжей бороды… Примас явно никогда не видел ни моря, ни песчаных берегов, ни принцесс – пещер, скорее всего, тоже, – поэтому его воображение не поспевает за этой историей, ему становится скучно, и Лубенский начинает дремать. Моливда успокаивается. Но, как выясняется, рано.

Вечером, во время стоянки, поужинав, примас велит рассказать о филипповцах и богомилах. Деваться Моливде некуда, и он повинуется – неохотно и не вдаваясь в подробности.

– Сколько еще остается непознанным нами. То же, во что мы верим, можно познать лишь благодаря ереси, – подводит итог рассказу Моливды примас, довольно улыбаясь, словно ребенок, которому удалась красивая фраза.

Иероним Флориан Радзивилл готовился к этому дню не один месяц. Сотни крестьян в его владениях в Литве ловили всевозможного зверя: лис, кабанов, волков, медведей, лосей, косуль загоняли в большие клетки и перевозили на санях в Варшаву. На большом поле на берегу Вислы Радзивилл приказал высадить маленькие елочки и таким образом создать искусственный лес с прямыми тропинками. В центре поставили изысканный охотничий домик для знатных гостей и друзей короля Августа – трехэтажный, снаружи обитый зеленым сукном, а внутри устланный шкурами черно-бурых лис. Дальше, за оградой, установили трибуны для зрителей.

Король с сыновьями и свитой, в которой вместе с прочими иерархами раздувался от важности примас Лубенский, заняли этот домик, а шляхта и придворные расселись на трибунах, чтобы все хорошо видеть. Брюль с супругой немного опаздывают, появляются, когда уже начинают загонять зверя. На морозном воздухе всем делается весело, не в последнюю очередь благодаря меду и глинтвейну с пряностями, щедро разливаемому слугами. Моливда украдкой разглядывает короля, которого видит впервые в жизни. Август массивен, толст, уверен в себе, раскраснелся от мороза. Мягкий, хорошо выбритый королевский подбородок кажется нежным, как у большого младенца. Сыновья по сравнению с ним – просто коротышки. Король пьет, разом опрокидывая целый кубок, откидывая голову назад, а затем, по польскому обычаю, стряхивает последние капли на землю. Моливда глаз не может оторвать от его белого горла – нежного, трепещущего.

По сигналу трубы начинают выпускать зверей. Ошеломленные, замерзшие, долго пробывшие без движения, едва живые, они стоят возле клеток, не зная, от чего бежать. Потом на них натравливают свору собак, и возникает страшный хаос: волки бросаются на лосей, а медведи – на кабанов, собаки – на медведей; все это – на глазах у стреляющего в них короля.

Моливда пробирается назад; доходит до столов с закусками и просит водки. Ему наливают рюмку, потом вторую и третью. К тому времени, когда представление заканчивается, он уже здорово под хмельком и от этого делается слишком разговорчив. Говорят, король остался на удивление доволен развлечением, это, вне всяких сомнений, очко в пользу Радзивилла: таково общее мнение. А поскольку в Варшаве он гость не частый, тем дороже это будет цениться. Толстый шляхтич в меховой шапке с пером, говорящий с восточным акцентом, рассказывает Моливде, что пан Радзивилл – большой фантазер и умеет при помощи специально сконструированной машины выстреливать животных в воздух, словно пушечные ядра – охотники бьют их в полете. Вот, например, в Слуцке памятной суровой зимой 1755 года так охотились на лисиц. А для кабанов построили специальный шпалер, в конце которого находился ров с водой; животных загоняли в этот шпалер и травили собаками: в панике убегая, они падали прямо в воду, где, беспомощные, становились легкой добычей для стрелков. История имеет успех, и сам рассказчик явно разделяет всеобщее веселье.

Зато после обеда их ждет другая забава. Все охотники, уже под хмельком, собираются вокруг специальной арены; на нее выпускают кабанов, к спинам которых, словно всадники, привязаны кошки. На них натравливают свору собак. Все в восторге, так что к венчающему охоту балу публика пребывает в превосходном настроении.

Моливда возвращается один. Его высокопреосвященство примас Речи Посполитой остался погостить у магната. А секретаря торопят важные дела. Он добирается до Варшавы, где нужно забрать письма в Лович, но это занимает всего три часа. Моливда даже не обращает внимания на то, как выглядит столица в такой пасмурный зимний день, как сегодня. Он вообще не глядит по сторонам. Ну, разве что краем глаза замечает улицы, широкие и грязные; приходится смотреть в оба, чтобы не ступить в лошадиный навоз, от которого в странном холодном воздухе, который кажется Моливде настолько чуждым, что его почти невозможно вдохнуть, идет пар. Пахнет какой-то холодной степью, ветром. Моливде кажется, что внутри у него все скукожилось, то ли от холода, то ли от выпитого, он скорее переводит дыхание, чем дышит. После обеда Моливда отправляется в Лович. Едет верхом, нигде не останавливаясь.

За Варшавой – серое, низкое небо, горизонт – широкий, плоский. Кажется, что земле вот-вот недостанет сил удерживать бремя небес. На разъезженной дороге лежит мокрый снег, уже прихваченный морозом. Время к вечеру, скоро стемнеет, поэтому перед корчмой все больше лошадей. Запах лошадиной мочи, навоза и пота смешивается с запахом, который доносится из кривого дымохода, но прежде всего валит из открытой двери. На пороге стоят две женщины в красных юбках и коротких тулупах, наброшенных на белые праздничные рубахи, внимательно разглядывают всех входящих, видимо, кого-то ищут. Одна, помоложе и попышнее, отбивается от настойчивых ухаживаний подвыпившего мужчины в белой сермяге.

Сама корчма представляет собой постройку из побеленных известью бревен, низкую, с несколькими окошечками, под тростниковой крышей. На лавке у забора сидят женщины, которые приходят сюда поглядеть на большой мир – разогнать скуку. Закутанные в шерстяные клетчатые шали, с покрасневшими от холода носами, они сидят молча и окидывают гостей внимательно-безразличным взглядом. Иногда парой слов комментируют какое-нибудь мелкое происшествие. Те две женщины в тулупах вдруг замечают кого-то, начинается потасовка, крики. Может, это пьяный муж одной из них, а может – сбежавший жених: мужчина сперва пытается вырваться, но в следующее мгновение, успокоившись, позволяет увести себя по дороге в деревню. Заледеневший снег крошится под копытами лошадей, которые тоже с надеждой смотрят на задымленный вход в корчму, но оттуда доносятся лишь приглушенные звуки музыки. Самый меланхоличный звук в мире, думает Моливда: доносящаяся издалека, искаженная деревянными стенами, гулом людских голосов, поскрипыванием под ногами музыка – сведенная к глухим, одиноким ударам барабана. В следующее мгновение к ним присоединяется далекий колокольный звон, заливающий всю округу томительным отчаянием.

Нахман, то есть Петр Яковский, уже много дней сидит в своей крошечной комнате и пишет. В квартире, которую они с Вайгеле сняли на улице Солец, ужасно холодно, и отсюда все далеко. Вайгеле не оправилась от смерти ребенка, целыми днями молчит. Никто их не навещает, и они ни к кому не ходят. Быстро опускаются сумерки цвета ржавчины. Яковский собирает воск и лепит из остатков новые свечи. Исписанные страницы падают на пол.

…проливается. Каждая ситуация кажется мне бесконечной, когда я пытаюсь ее описать, от бессилия перо выпадает из рук. Описание ситуации никогда не исчерпывает ее до конца, всегда что-то остается неописанным. Когда я пишу, всякая деталь отсылает к другой, а та – к следующей, к какому-нибудь знаку или жесту, и мне постоянно приходится выбирать, за чем следовать, рассказывая эту историю, на чем задерживать внутренний взгляд, сей мощный орган чувств, умеющий воскрешать образы прошлого.

Поэтому я, когда пишу, то и дело останавливаюсь на распутье, словно Иван-дурак из сказок, которые так любил нам рассказывать в Иванье Яков. Я так и вижу эти распутья, разветвляющиеся пути, один из которых, самый прямой, средний, – для дураков, второй, справа, – для самоуверенных, а третий – для храбрецов или даже сорвиголов: полон ловушек, ухабов, недобрых чар и роковых стечений обстоятельств.

Иногда этот прямой путь, тот, что посередине, оказывается выбран словно бы сам собой, и я наивно забываю обо всей сложности того, что описываю, начинаю доверять так называемым фактам, событиям, так, словно рассказываю их самому себе, словно мои глаза – единственные, которые их видят, будто отсутствуют колебания и неопределенность, и все таково, каким кажется (даже когда мы не смотрим; об этом мы с Моливдой так яростно спорили еще в Смирне). Тогда я пишу: «Яков сказал», словно это слышали не мои уши, а уши Бога – именно так Яков и сказал, так все и было. Я описываю место так, словно оно и другим кажется таким, как будто это так было. Я доверяю своей памяти и, записывая то, что она сохранила, обращаю слабый инструмент в молот, которым предстоит выковать колокол. На этом пути я верю, что описанное мною произошло на самом деле и наверняка. И даже – что ничто иное и не могло произойти.

Средняя прямая дорога – ложь.

Когда меня охватывают подобные сомнения, я выбираю правую дорогу. Тут все наоборот: я сам – штурвал и судно, а потому сосредоточен на собственном опыте, словно мир перед моими глазами не существует, но создается моими чувствами. И вопреки тому, чему учил меня реб Мордке, я раздуваю свой собственный костер и раскаляю угли моего «я», о котором следовало бы забыть, а пепел пустить по ветру, в то время как я разжигаю из него великое пламя. А дальше? Я, я, я – жалкое состояние заключенного, случайно запертого в кабинете зеркал, какие иногда показывают за деньги цыгане. Тогда рассказ – скорее обо мне, нежели о Якове, его слова и поступки оказываются пропущены через сито моего ничтожного, запутанного «я».

Правый путь – поистине жалкое состояние.

Поэтому в отчаянии, но и с надеждой я кидаюсь налево, повторяя выбор Ивана-дурака, и подобно ему подчиняюсь случайности и голосам помощников. Не сделавший этого, не доверившийся внешним голосам не сумел бы пережить безумие левой дороги и моментально сделался бы жертвой хаоса. Признавая себя крошкой, что терзают могучие силы, признавая себя лодкой в море, что швыряют волны (как когда мы с Яковом плыли в Смирну), отказавшись от иллюзий собственного всесилия и доверчиво вверяя себя кому-то или чему-то, я в самом деле становлюсь Иваном-дураком. Но ведь в конце концов именно он завоевывает всех принцесс и все королевства на свете и обводит вокруг пальца сильных мира сего.

Так и я позволяю вести себя собственной Руке, собственной Голове, Голосам, Духам Мертвых, Богу, Великой Деве, Буквам, Сфирот. Я двигаюсь, фраза за фразой, словно слепой вдоль веревки, и хотя не знаю, что ждет в конце, терпеливо бреду дальше, не спрашивая, какую цену придется заплатить, уж не говоря о награде. Моя подруга – та минута, та назревшая пора, самое дорогое для меня время, когда неведомо почему перо внезапно обретает легкость, и тогда все кажется чудесно выразимым. Блаженное состояние! Тогда я чувствую себя в безопасности и весь мир становится колыбелью, в которую уложила меня она, Шхина, и теперь склоняется надо мной, как мать над младенцем.

Левый путь заслужили лишь те, кто понимает слова реб Мордке: мир сам добивается того, чтобы его рассказали, только тогда он действительно существует, только тогда полностью расцветает. И еще: рассказывание мира меняет мир.

Бог затем создал буквы алфавита, чтобы мы могли рассказать ему, чтó он создал. В этом месте реб Мордке всегда хихикал. «Бог слеп. Разве ты этого не знал? – говорил он. – Он создал нас, чтобы мы служили ему проводниками, пятью органами чувств». И продолжал хихикать, пока не закашляется от дыма.

17 февраля 1760 года меня вызвали на допрос, и я уже думал, что тоже сгину, подобно Якову. Я не спал всю ночь и не знал, как одеться для этой инквизиции, словно теперь, когда Яков нас покинул, мое тело затосковало по прежнему еврейскому платью. Помню, что вышел, одетый по-еврейски, в своих старых вещах, и вернулся с улицы, чтобы переодеться в безликую – черную, шерстяную – одежду, которую мы здесь носили, не нашу и не чью-то еще; в коротких панталонах у меня сразу начали мерзнуть икры.

Глупый старый еврей, переодетый паничем, говорили глаза Вайгеле. На ее лице рисовались сомнения (а может, даже презрение), щеки покраснели, если подойти ближе, можно увидеть сеточки сосудов. Губы, прежде такие полные и радостные, теперь застыли в гримасе недовольства. Вайгеле знает: все, что случилось плохого, случилось из-за меня.

Шагая рядом с Матушевским, который меня провожал, я думал о том, что никогда не видел города, подобного Варшаве: широкие, пустоватые улицы, комья грязи, смерзающиеся в кучи, по которым невозможно ходить и через которые, видимо, можно только перепрыгивать, похожие на тюки человеческие фигуры с головами, втянутыми в меховые воротники. Между ними – сверкающие лаком экипажи, украшенные вензелями: гербы, плюмажи, медальоны. Суета сует в этом ледяном мире. Я весь дрожал от холода, из глаз текли слезы, непонятно – от тревоги или от мороза.

Было раннее утро, так что у ворот стояли телеги с дровами, запряженные тяжелыми, медлительными лошадьми, и закутанные крестьяне перетаскивали связанные веревкой дрова и складывали в поленницы. Какой-то хорошо одетый армянин открывал склад: в застекленной витрине я увидел свое отражение, и мне стало больно – таким жалким я выглядел. Кем я был и что со мной случилось? Куда мне идти и что говорить? О чем меня будут спрашивать и на каком языке я стану отвечать?

Внезапно мне показалось, что те декорации, которые прежде казались мне реальным миром, настолько обветшали и износились, что сегодня ими никого не обманешь. Это иллюзия весьма несовершенная, уродливая и убогая. Мы обитаем в игре Хаи, мы – фигурки из хлебного мякиша, слепленные ее ловкими пальцами. Перемещаемся по нарисованным на доске окружностям, сталкиваясь друг с другом, и каждый для каждого – урок и вызов. Сейчас же мы приблизились к решающей точке, один бросок костей – и все мы выиграем либо проиграем.

Кем станет Яков, если игра позволит ему выиграть в этой точке? Одним из таких самоуверенных, высокомерных людей, разъезжающих по улицам этого северного города в экипажах? Будет жить как они – праздно и вяло. Дух оставит его, устыдившись, – не так демонстративно, как вошел, но испустив вздох разочарования. Или выскользнет из его тела, как испорченный воздух, как отрыжка. Яков, возлюбленный мой Яков, станет жалким выкрестом, и в конце концов его детям удастся купить шляхетский титул. Весь наш путь утратит смысл. Мы увязнем здесь, словно узники на этапе. Примем случайный привал за великую цель.

Как говорить, чтобы не сказать? Какой бдительностью вооружиться, чтобы не быть обманутым игрой, гладкими словами? Мы учились этому, и он нас учил.

Я как следует подготовился. Оставил у Марианны Воловской все свои деньги и несколько ценных вещей для сына, привел в порядок книги, а бумаги перевязал бечевкой. Видит Бог: я не боялся, даже ощущал некую торжественность, поскольку с самого начала, еще когда задумывал этот план, знал, что поступаю правильно и делаю это ради Якова, даже если он проклянет меня и никогда больше не позволит приблизиться.

Это становилось для меня все очевиднее, но очень беспокоило, и ночью я не мог уснуть, настолько нахлынувшие воспоминания будоражили мне кровь. Мне казалось, что внезапный почет, каким оказался окружен Яков, изменил его до неузнаваемости, что он теперь больше заботится о нарядах и экипаже, чем о великой идее, которую хотел проповедовать остальным. Его занимали магазины и благовония. Он желал, чтобы брил его и подстригал христианский парикмахер, он повязал на шею надушенный платок, который именовал «гальштук». По вечерам женщины втирали ему в ладони масло, так как Яков жаловался, что кожа трескается от холода. Он бегал за женщинами и тратил на подарки наши общие деньги – мы с Османом заметили это еще в Иванье. Перемена произошла после того, как он начал бывать у епископов и при посредничестве Моливды торговаться с ними. Это напоминало разговоры в конторе, в Крайове или в Измире, когда Яков договаривался с потенциальными покупателями о встрече и показывал им жемчужину или дорогой камень. Я много раз его сопровождал и знаю, что та торговля ничем не отличалась от этой. Там Яков садился за стол, доставал из шелкового мешочка драгоценность, выкладывал на сукно и так расставлял свечи, чтобы освещение получалось наиболее выигрышным; таким образом он подчеркивал красоту товара. А здесь, сегодня, товаром сделались мы сами.

Шагая по этому замерзшему городу, я вспоминал тот необыкновенный вечер в Салониках. Тогда дух впервые снизошел на Якова. Яков, весь в поту, глаза затуманены от ужаса, а воздух вокруг такой густой, что мне казалось, мы даже двигаемся и говорим медленнее, словно погружены в какой-то мед. И все тогда было настоящим, настолько настоящим, что весь мир причинял боль, потому что ощущалось, насколько он несуразен и далек от Бога.

И там, молодые и неоперившиеся, мы были на своем месте; с нами говорил Бог.

А здесь, сейчас, все стало ненастоящим: весь этот город просто нарисован на доске, точно декорация для представления марионеток на ярмарке. И мы изменились, как будто нас сглазили.

Я шел по улицам, и мне казалось, что все на меня смотрит, и я знал: мне следует осуществить задуманное, чтобы спасти и Якова, и всех нас, и наш путь к спасению, потому что здесь, в этом равнинном краю, он начал беспокойно виться, петлять и путаться.

Думаю, что был еще один человек в нашей хавуре, который знал, чтó я хочу сделать. Хая Шор, ныне Рудницкая или Лянцкоронская – я с трудом удерживаю в памяти эти новые фамилии. Я отчетливо ощущал, что она меня поддерживает, что она со мной, хоть и находится далеко, и хорошо понимает мои намерения.

Сначала нам зачитали показания Якова. Это продолжалось долго, читали по-польски, поэтому мы не все понимали. Ответы Якова на официальном языке звучали неестественно и фальшиво. После этого один из ксендзов торжественно предостерег нас, чтобы мы не слушали «байки» Якова Франка и не верили его рассказам о пророке Илии и другим, о которых он даже не хочет упоминать, дабы не придавать им веса.

Шестерых подсудимых, взрослых мужчин, распекал маленький ксендз… В конце он перекрестил нас, и тогда я почувствовал себя Иудой – потому что мне пришлось взяться за то, чем другие брезговали марать свои руки.

Меня допрашивали первым. Мне предстояло донести эту истину до наших преследователей, прекрасно зная, чем это обернется. Мессия будет заключен в тюрьму и подвергнут гонениям. Так было сказано и так должно случиться. Мессия должен пасть низко, так низко, как только возможно.

Они начали со Смирны. Я говорил неохотно, им приходилось заставлять меня, но это тоже являлось частью плана. Я притворялся человеком, склонным к хвастовству, и они сочли меня глупым гордецом. Но я говорил правду. Я не сумел бы соврать об этом. В других делах – да, ложь порой идет на пользу, но тут я лгать не мог. Я старался рассказывать как можно меньше, но так, чтобы произвести на них впечатление. Я не затягивал свою речь, чтобы защитить нас. Рассказал им о руах ха-кодеш, сошествии Святого Духа, о свете, который мы видели над головой Якова, о предсказании смерти, об ореоле, об Антихристе, которого он встретил в Салониках, о приближающемся конце света. Они были любезны и даже не перебивали новыми вопросами. Я говорил по сути и по делу; даже когда речь зашла о вопросах плоти, без малейшего колебания все объяснил. Слышно было только мой голос и скрип перьев.

Когда я закончил и выходил из зала, в дверях столкнулся с Шломо. Мы лишь мельком взглянули друг на друга. Я ощутил огромное облегчение и одновременно такую огромную печаль, что сел прямо на улице, у стены, и начал рыдать. И пришел в себя, только когда прохожий бросил мне под ноги грош.

Время от времени Хана посылает проверить, нет ли письма.

Письма нет.

Помочь некому, и бунт против ее благодетельницы теперь не имеет смысла. Пани Коссаковская уже приготовила для Ханы и платье, и туфли, и для маленькой Авачи тоже. Крестины запланированы на 15 февраля.

Хана написала отцу в Джурджу, сразу, как только пришла весть об аресте Якова. Написала простыми словами, что епископский суд на основании допроса ее мужа и – а возможно, в первую очередь – его последователей признал Якова виновным в том, что он выдает себя за Мессию, и высший церковный иерарх Польши, примас, приговорил его к пожизненному заключению в крепости Ченстохова; решение оспариванию не подлежит.

Ответ пришел через две недели, так быстро, как это было возможно. Значит, письма все же доходят, но не от Якова. Хана прочитала послание, оставшись наконец одна – отвернувшись к стене, в слезах. В письме говорилось:

Отец заверяет ее, что они в любой момент примут ее с распростертыми объятиями.

Но у Ханы в памяти остается эта первая фраза: «Хана, взвесь в сердце своем».

Она ощущает эти слова, словно это реальное бремя – где-то под грудью, с левой стороны.

Хане двадцать два года, у нее двое детей, она похудела, плохо выглядит. Кожа да кости. При помощи переводчика пытается вести переговоры с Коссаковской, но, похоже, решение принято. Она вроде бы свободна, но чувствует себя как в темнице. Смотрит в окно на серо-белый пейзаж, на голый сад, жалкий и бесплодный, и понимает, что даже если выйдет отсюда, то все равно этот сад, и поля, и редкая сеть дорог, и броды через реки, и даже небо, и сама земля – останутся ее темницей. Хорошо, что рядом с ней Виттель Матушевская и Песеле Павловская; Коссаковская считает первую секретаршей, а вторую горничной и ворчит на них не меньше, чем на свою прислугу.

С самого утра 19 февраля Хана, одетая в праздничное платье, ждет, словно ее собираются бросить на съедение дракону. Но это вторник, обычный день, холодный и скучный. Прислуга хлопочет по дому, девушки растапливают кафельные плиты, хихикают и перекликаются. Звякают железные дверцы. Холод влажный и липкий, неприятно пахнет пеплом. Авача хнычет, у нее, похоже, поднялась температура, девочка чувствует беспокойство матери, следит за ней глазами, держа в руках деревянную куклу, которую то раздевает, то одевает. Кукла, подаренная на Рождество, сидит на кровати, Авача к ней почти не прикасается.

Хана смотрит в окно; вот подъезжает карета каштеляна, кремовая, с гербом Потоцких на дверцах, та, что так нравится Аваче, – в ней девочка готова ехать куда угодно. Хана отводит глаза. Растирает плечи, потому что у красивого платья, подаренного Коссаковской на крестины, рукава из тонкого газа. Ищет в сундуке теплую турецкую шаль темно-красного цвета и кутается в нее. Шаль пахнет домом в Джурджу – сухой, потрескавшейся на солнце древесиной и изюмом. Глаза Ханы моментально застилают слезы, она резко отворачивается от дочери, чтобы та не видела, как мать плачет. Сейчас за ней придут девушки, принесут пальто, надо будет спуститься вниз. Поэтому Хана поспешно молится: «Дио мио Барухия, Господь наш, Пресвятая Дева Мария…» Она сама не знает, о чем просить. Что наказал ей отец? Хана припоминает непонятные слова, одно за другим. Сердце бьется быстро-быстро, и она понимает, что должна немедленно что-то сделать.

Когда дверь открывается, Хана теряет сознание и падает на пол, из носа идет кровь. Девушки с криком подбегают к ней и пытаются привести в чувство.

Итак, молитва услышана. Крещение придется отложить.

Преимущество состояния, в котором оказалась Ента, состоит также и в том, что теперь она понимает, как действует мессианский механизм. Ента видит мир сверху, темный, испещренный лишь крошечными искрами света – это отдельные дома. Гаснущее в западном небе зарево подчеркивает мир красной полосой. Вьется темная дорога, рядом с ней посверкивает сталью река. По дороге движется экипаж, маленькая точка, почти невидимая, глухое постукивание волнами расходится в темном, густом воздухе: экипаж минует деревянный мост, а за ним – мельницу. Так вот, мессианский механизм напоминает эту мельницу, стоящую у реки. Темная вода вращает большие мельничные колеса размеренно, невзирая на погоду, медленно и ритмично. Такое ощущение, что человек при колесе совершенно не нужен, его движения случайны и хаотичны. Люди мечутся, механизм действует. Движение колес передается каменным жерновам, которые мелют зерно. Все, что туда попадет, будет растерто в пыль.

Вот и выход из рабства требует трагических жертв. А сам Мессия должен спуститься ниже всех, к тем бесстрастным механизмам мира, где заключены в темницу рассеянные во мраке искры святости. Там, где тьма сильнее всего и унижение сильнее всего. Мессия будет собирать искры света, поэтому куда бы он ни пошел – оставит после себя еще бóльшую тьму. Бог низверг его с высот в унижение, в бездну мира, где могущественные змеи станут насмехаться над ним, язвительно вопрошая: «Где же теперь твой Бог? Что с ним случилось? Отчего же он не спешит тебе на помощь, бедняжка?» Мессия должен оставаться глухим к этим подлым насмешкам, наступать на змей, совершать самые дурные поступки, забывать, кто он такой, стать простаком и дураком, принять все ложные религии, креститься и надеть тюрбан. Он должен отменить все запреты и уничтожить все заповеди.

Отец Енты, собственными глазами видевший Первого, то есть Шабтая, принес Мессию на своих губах в дом и передал любимой дочери. Мессия – нечто большее, чем просто фигура и человек, это то, что течет в твоей крови и живет в твоем дыхании, это самая дорогая и драгоценная человеческая мысль: что спасение есть. И поэтому нужно взращивать его, словно прихотливейшее из растений, лелеять, поливать слезами, днем выставлять на солнце, а ночью прятать в теплой комнате.

Они въезжают в город по варшавскому тракту. Колеса экипажа стучат по скользким булыжникам. Шестеро вооруженных всадников вынуждены выехать вперед и держаться узкой дороги, чтобы не увязнуть в размокшей грязи. Начинает темнеть, и остатки красок сползают в темноту, белизна мутнеет и сереет, серое делается черным, черное исчезает в бездне, открывающейся человеческому взору. Она повсюду, под каждой вещью, какие только есть в мире.

Городок стоит на левом берегу Варты и смотрит на гору, на монастырь. Несколько десятков домов – низких, уродливых, сырых – обрамляют прямоугольную рыночную площадь и образуют несколько улочек. Рынок почти пуст, неровную, волнистую брусчатку немного подморозило, и она кажется покрытой блестящей глазурью. О вчерашней ярмарке напоминают лошадиный помет, раздавленное сено и еще не убранный мусор. Большинство домиков имеют двойные двери, припертые железными чушками, что означает, что в них торгуют, хотя трудно догадаться, чем именно.

Минуют четырех женщин, баб, закутанных в клетчатые шерстяные шали, из-под которых торчат яркие пятна фартуков и чепцов на головах. Пьяный мужчина в расхристанной крестьянской сермяге покачивается и хватается за балки пустого ларька. На площади путники сворачивают направо, на тракт, ведущий к монастырю. Его становится видно сразу, как только они выезжают на открытое пространство: высокая колокольня, как выстрел прямо в небо, угроза. Дорога обсажена липами: сейчас они, голые, аккомпанируют этой устремленности вверх, словно сопрано – мощному басу.

Внезапно слышится прерывистое нестройное пение – это группа паломников, быстро шагающих по направлению к городу. Поначалу пение кажется просто шумом, гулом, но постепенно можно различить слова и отдельные высокие женские голоса, сопровождаемые рокотом двух-трех мужских: «Под Твою защиту прибегаем, Пресвятая Богородица».

Запоздавшие паломники проходят мимо, тракт снова пустеет. Чем ближе они к монастырю, тем яснее становится, что это крепость, форт, крепко сидящий в скале, приземистый, четырехугольный. За монастырем, у самого горизонта, вдруг открывается кроваво-красная полоска неба.

Яков уже раньше просил конвой снять с него кандалы, и как только выехали за пределы Варшавы, его просьба была исполнена. В экипаже с Яковом сидит офицер, капитан. Поначалу он пристально разглядывал заключенного, но тот не соизволил на него посмотреть, устремив взгляд в крошечное окошко, которое потом пришлось заслонить из-за сквозняка. Офицер сделал попытку заговорить, но Яков не ответил. В результате единственным намеком на человеческое участие стало то, что капитан угостил заключенного табаком, и вскоре из двух трубок поплыли облачка дыма.

Вооруженная охрана не знает точно, кто он такой – этот узник; поэтому на всякий случай конвоиры проявляют особую бдительность, хотя он не похож на человека, собирающегося сбежать. Мужчина бледен и, вероятно, болен: под глазами большие темные круги, на щеке синяк. Он слаб, ноги плохо держат, кашляет. Когда во время остановки узник хочет помочиться, ему требуется помощь – повар поддерживает его за плечи. Заключенный сидит, забившись в угол экипажа, дрожит. Казимеж, этот самый повар и лакей в одном лице, постоянно поправляет на нем шубу.

Когда они въезжают в монастырский двор, совершенно пустой, уже темно. Ворота открывает какой-то старый оборванец, который тут же исчезает. Уставшие лошади замирают, превращаются в громоздкие тени, от которых идет пар. Через довольно продолжительное время слышится скрип двери, чьи-то голоса, затем появляются монахи с факелами, удивленные и смущенные, словно их поймали на каком-то непотребстве. Они провожают Якова и Казимежа в пустую приемную с двумя деревянными скамейками, но никто, кроме Якова, не садится. Ждать приходится довольно долго – идет служба. Откуда-то доносятся мужские голоса, распевающие гимны, они то кажутся мощными и легко проникают сквозь толщу стен, то слабеют, а потом вдруг наступает тишина, будто певцы молча готовят какой-то заговор. И снова пение. Это повторяется несколько раз. Капитан зевает. Пахнет влажным камнем замшелой стены и чуть-чуть ладаном – вот ароматы этого монастыря.

Настоятель напуган состоянием Якова. Он прячет ладони в рукава светлой шерстяной рясы, манжеты которой испачканы чернилами. Читает письмо из Варшавы неправдоподобно долго – видимо, отыскивает между словами подходящие места, где можно остановиться и подумать, как со всем этим поступить. Он ожидал увидеть строптивого еретика, от которого по каким-то причинам нельзя было избавиться более простым и решительным образом, поэтому приготовил ему келью в монастырской темнице; она никогда не использовалась, по крайней мере на памяти настоятеля. Но в письме четко говорится об «интернировании», а не «заключении». Впрочем, этот человек, чьи руки скованы цепями, ничуть не похож на злодея и еретика; одет прилично, скорее как иностранец, армянин-путешественник, валашский господарь, заблудившийся в ночи и случайно оказавшийся в этом святом месте. Настоятель вопросительно смотрит на капитана стражи. Потом переводит взгляд на испуганного Казимежа.

– Его повар, – говорит капитан; это первая фраза, которая звучит в этой комнате.

Настоятеля зовут Ксаверий Роттер, он исполняет свои функции всего четыре месяца и не знает, как быть. Эта сизая щека… «Его что, били?» – хочет спросить настоятель. Наверное, все делали правильно, порой необходимо определенное телесное давление, он вовсе не хочет это оспаривать, но сам факт ему неприятен. Настоятель брезгует насилием. Он пытается заглянуть мужчине в лицо, но тот низко опустил голову. Настоятель вздыхает и велит пока перенести скромные пожитки узника в офицерскую комнату в угловой башне; ею никто не пользуется. Брат Гжегож сейчас принесет матрас, горячую воду и, может, что-нибудь поесть, если на кухне осталось.

Назавтра настоятель заходит к заключенному, но пообщаться не удается. Повар пытается переводить, но, поскольку сам говорит по-польски с трудом, отец Ксаверий не знает, сумеет ли этот странный узник понять, что намерения у него самые добрые. Мужчина какой-то осовелый, отвечает только «да» и «нет», так что настоятель более не пристает к нему и облегченно уходит. Позже, у себя в келье, он еще раз просматривает лежащее на столе письмо:

Дальше кратко рассказывается история узника, а в конце звучит эта угрожающая формулировка, от которой в животе настоятеля возникает какая-то неприятная дрожь: «он считал себя Мессией». И – заключение:

От последней фразы настоятеля вдруг охватывает ужас.

Это помещение у самой башни, в сущности, в стене крепости, с двумя узкими оконцами. Монахи поставили здесь койки (кажется, они и сами на таких спят), принесли матрас, набитый свежим сеном, маленький столик и лавку. Есть еще фарфоровый горшок, весь щербатый – так что можно пораниться. Во второй половине дня появляется еще один матрас, для Казимежа. Казимеж, то ругаясь, то стеная, распаковывает вещи и скудные припасы, но о том, чтобы его пустили на монастырскую кухню, не может быть и речи. Его отправляют в другую, для прислуги, – там только очаг, на котором можно готовить.

У Якова несколько дней жар, он уже не поднимается со своей койки. Поэтому Казимеж требует у отцов-паулинов свежего гусиного мяса, а в кухне заимствует горшок – своей посуды у него нет. Готовит на примитивном очаге мясо и поит Якова бульоном, целый день, по глоточку. Настоятель снабжает их хлебом и старым, крошащимся сыром; обеспокоенный здоровьем заключенного, он добавляет к этому бутылку крепкого алкоголя – велит разбавлять горячей водой и использовать как согревающее средство. В конце концов все достается Казимежу, который оправдывает себя тем, что должен сам быть в хорошей форме, чтобы суметь позаботиться о Якове; Яков, впрочем, и слышать об алкоголе не желает, пьет только бульон, и ему делается лучше. Однажды Казимеж просыпается утром, когда отцы, шаркая ногами, идут на молитву. Бледные рассветные лучи проникают в комнату через маленькое окошко, и Казимеж видит, что Яков не спит – глаза у него открыты – и он смотрит на повара невидящим взглядом. Казимеж вздрагивает.

Весь день взгляды стражников следуют за Казимежем. Стражники тут странные – старые и увечные, один без ноги, на деревянном костыле, но носит мундир и на плече у него висит мушкет. Он изображает из себя бывалого вояку, выпячивает грудь, хотя на месте пуговиц – обтрепанные дырки, а швы на рукавах кое-где распороты. На шее висит кошель с табаком.

– Что это за войско? – спрашивает Казимеж, с отвращением кривя губы. Но стражников побаивается. Он понял, что за табак с вояками можно договориться о чем угодно, поэтому скрепя сердце отдает свой; таким образом удается раздобыть и горшок, и дрова.

Один из этих вояк, почти беззубый, в застегнутом на все пуговицы изношенном мундире, однажды усаживается рядом с Казимежем и начинает беседу:

– Парень, а твой хозяин – он кто?

Казимеж не знает, чтó говорить, но, поскольку тот принес решетку для очага, чувствует себя обязанным что-то ответить.

– Большой человек.

– Да это мы видим, что большой. Но почему он сидит здесь?

Повар только пожимает плечами. Он и сам не знает. Все на него смотрят, он чувствует на себе их взгляды.

Этот беззубый и самый жадный до денег старик – Рох. Он часами не отходит от Казимежа, пока тот готовит под открытым небом пищу. Сырые дрова немилосердно дымят.

– Что ты такое варишь, парень? У меня от запаха кишки скручиваются, – начинает Рох, набивая трубку.

Казимеж говорит, что его хозяин любит турецкую кухню и турецкие специи. Все очень острое – он показывает лежащие на ладони маленькие сухие перчики.

– Откуда ж ты турецкую кухню знаешь? – безразлично спрашивает вояка, выясняет, что с валашской и турецкой кухней Казимеж знаком с детства, и к вечеру об этом говорит уже весь гарнизон. По вечерам те, кто не в карауле, спускаются в город и, согреваясь разбавленным дешевым пивом, сплетничают. Кое у кого здесь имеется родня, но таких можно пересчитать на пальцах одной руки. Остальные – одинокие старые мужчины, побитые в сражениях, с нищенским довольствием, нахлебники при отцах-паулинах. Иногда, когда приезжает с паломничеством кто-нибудь из сильных мира сего, они не стесняются, переложив оружие в другую руку, протягивать ладонь за милостыней.

На Пасху, после многочисленных петиций и просьб, Якову удается добиться разрешения на прогулки по монастырской стене. Раз в неделю. Теперь этого воскресного моциона ждут все вояки. О, вот и он. Еврейский пророк, высокая темная сгорбленная фигура. Яков шагает по стене туда-сюда, с какой-то порывистостью разворачивается и устремляется в другую сторону, чтобы, уперевшись там в невидимую стену, кинуться обратно. Точно маятник. По нему можно часы проверять. Именно так Рох и поступает – проверяет часы, которые получил от выкреста. Это самая ценная вещь, какая у него имелась за всю его жизнь, и Рох жалеет, что это случилось только теперь. Будь у него часы двадцать лет назад… Рох воображает, как в парадном мундире он входит в корчму, полную товарищей по оружию. Теперь он может быть уверен, что за эти часы ему устроят достойные похороны, с деревянным гробом и громким салютом.

Рох смотрит на заключенного спокойно, без всякого сочувствия – привык к перипетиям людских судеб; а самому ему вышла сплошная выгода. Последователи этого пророка-выкреста обеспечивают своего Господина хорошей пищей и тайком передают в монастырь деньги, хотя это строго запрещено. В монастыре многое запрещено, и тем не менее все это там имеется: и вино, валашское и мадьярское, и водка; даже на табак закрывают глаза, так что запреты все равно не действуют. Вернее, они действуют только поначалу, а потом человеческая природа своим длинным пальцем начинает проверчивать в них дырочку, сначала маленькую, потом, не встретив сопротивления, она все увеличивается, пока не превосходит свою противоположность. Вот что происходит с любым запретом.

Например, настоятель уже много раз запрещал воякам попрошайничать на паперти. И они действительно переставали это делать, но спустя несколько дней – хотя никто не попрошайничал – чья-нибудь рука, одна, на мгновение протягивалась в сторону паломников. Через некоторое время к ней присоединялись другие, их становилось все больше, потом к протянутым рукам присовокуплялось бормотание: «Христа ради».

Через несколько дней теплеет, и у монастырских ворот моментально начинают толпиться старики, которые съезжаются сюда отовсюду. Некоторые прыгают на одной ноге, второй – культей – размахивая, словно это огромный член: зрелище неприятное и какое-то неприличное. Другие указывают паломникам на свои пустые глазницы – казаки выкололи глаза. При этом поют длинные, меланхоличные песни, слова которых так свалялись от вечного перекатывания в их беззубых ртах, что сделались неузнаваемы. У них спутанные, давно не стриженные волосы и рваная одежда, ноги обернуты серыми дырявыми тряпицами. Они протягивают за подачкой костлявые руки; чтобы всех оделить, потребовались бы полные карманы мелкой монеты.

Яков сидит у самого окошка, подставив лицо солнцу. Пятно света как раз такого размера, чтобы прикрыть его, подобно яркому носовому платку. На валу, напротив окна, сидит Рох и тоже наслаждается ранним весенним теплом; ему достается больше солнечных лучей, чем узнику. Неудобные ботинки он скинул, онучи размотал – теперь голые белые ноги с черными ногтями смотрят прямо в светлое небо. Рох вытаскивает табак и осторожно, медленно набивает трубку.

– Эй ты, еврейский пророк, живой? – спрашивает он, повернувшись к окну.

Удивленный Яков открывает глаза. Доброжелательно улыбается.

– А то говорят, что ты еретик, хоть и не Лютер, но еврейский Лютер, и лучше держаться от тебя подальше.

Яков не понимает. Смотрит, как вояка закуривает трубку, и все у него внутри переворачивается – он бы тоже покурил, но табака нет. Рох, должно быть, чувствует его взгляд, потому что протягивает в его сторону руку с трубкой, но, конечно, не может ничего передать, потому что их разделяет несколько метров.

– Всяк курить хочет, – бормочет стражник себе под нос.

Через некоторое время он приносит Якову маленький узелок, в нем – табак и трубка, простая, крестьянская. Кладет на каменную ступеньку и, хромая, уходит.

На протяжении всего Великого поста каждую пятницу в монастыре появляются капуцины. Процессия выходит из городка. Один, придерживая руками, несет на лбу большой крест с фигурой распятого Христа, столь реалистичной, что при одном взгляде кровь стынет в жилах. Капуцины одеты в грубую мешковину, на спине проделано отверстие, чтобы больнее бичевать себя. Это отверстие можно прикрыть клапаном. На головах у них угловатые мешки с отверстиями для ушей и глаз, отчего капуцины напоминают каких-то зверей или духов. С каждым ударом черных посохов монахов, возглавляющих и замыкающих процессии, все ложатся на землю, молятся, затем поднимают клапаны на спинах и начинают себя бичевать. У одних кнуты с ремнями, у других – с проволокой, с острыми металлическими звездочками на концах, призванными разрывать плоть. Когда такая звездочка касается кожи, на собравшихся вокруг зевак зачастую брызгает кровь.

В Страстную пятницу в монастыре делается шумно. Едва рассветает и ворота открываются, одна за другой накатывают волны серо-коричневой толпы, словно земля, едва успевшая прийти в себя после зимы, серая и полузамерзшая, выталкивает этих людей, как полугнилые клубни. В основном это крестьяне в толстых войлочных штанах, в сермягах не поддающегося описанию цвета, с всклокоченными волосами, и их жены в плотных сборчатых юбках, в платках, перетянутые пополам фартуками. Наверное, дома у них спрятано праздничное платье, но в Страстную пятницу следует извлечь на свет божий все убожество и уродство мира. А его столько, что обычное человеческое сердце не сумело бы вынести, кабы не поддержка того тела на кресте, что принимает на себя всю боль творения.

О том, что это время особенное, свидетельствуют появляющиеся в толпе одержимые, которые кричат ужасными голосами, или безумцы, которые говорят на многих языках одновременно, так что ничего невозможно разобрать. Также попадаются экзорцисты, бывшие священники в рваных рясах, с мешками, полными реликвий, которые они кладут на головы одержимых, изгоняя таким образом бесов.

В этот день настоятель позволяет Якову под бдительным взором Роха выйти на вал и наблюдать за этим мутным человеческим водопольем. Вероятно, он надеется, что процессия произведет на узника впечатление и смягчит его недостаточно католическую душу.

Ris 543. Jasna Gora

Лишь спустя некоторое время глаза Якова привыкают к солнечному свету и букету весенних красок. Они подвижны, впитывают в себя движение людей, и Якову кажется, что толпа бродит, пузырясь, как закваска. Его глаза жадно рассматривают детали, ведь последние несколько недель перед ними были лишь камни стены и крошечный мир, видимый из окна. Теперь, с вала, они осваивают новые богатства – колокольню, величественный монастырь и стены, которые все это окружают. Наконец взгляд скользит по головам паломников, по крышам и стенам монастырских строений и охватывает всю панораму: чуть волнистый ландшафт, серая и печальная равнина, простирающаяся до огромного горизонта, усеянная деревнями и городами, самый крупный из которых – Ченстохова. Рох объясняет Якову, отчасти словами, отчасти жестами, что название происходит от того, что здешняя святыня часто прячется[175] от глаз грешников и приходится напрягать глаза, чтобы разглядеть ее среди пологих холмов.

В этот день Якову впервые разрешают присоединиться к толпе перед иконой. Он боится, но не иконы, а этих людей. Толпу образуют паломники – взволнованные, потные, со свежевыбритыми лицами и приглаженными волосами; крестьянки – разноцветные, пестрые; мещанки с раскрасневшимися щеками и их мужья в парадной одежде, в желтых кожаных башмаках. Что у него с ними общего? Яков возвышается почти над всеми, смотрит поверх голов на толпу, которая кажется ему ужасающе чужой.

В капелле множество картин и вотивных даров. Якову только что объяснили, что это приношения монастырю, в основном в виде больных членов тела, которые исцелила Божья Матерь. Есть также деревянные ноги и костыли, оставленные после чудесных исцелений, и тысячи серебряных, золотых или медных сердец, печенок, грудей, ног и рук, будто части расчлененных существ, которые икона соберет воедино и починит.

Толпа молчит, слышатся только отдельные покашливания, которым своды капеллы придают торжественности. Вырывается лишь невнятный крик одержимого, который более не в силах выносить ожидание.

Вдруг начинают звонить колокола, а потом барабаны бьют так громко, что Якову хочется закрыть уши руками. Толпа, словно от внезапного удара, с грохотом и вздохами опускается на колени, а потом падает ниц – кто найдет место, а кому не хватит, те корчатся на полу, напоминая комья земли. И вот уже пронзительно, как еврейские шофары, трубят трубы, воздух вибрирует – шум чудовищный. Что-то странное повисает в воздухе, так что сердце сжимается от страха, но это не страх, а нечто большее, что передается Якову, и он тоже падает ниц, на пол, истоптанный грязными крестьянскими башмаками, и здесь, на полу, этот шум вроде бы тише и легче выдержать спазм сердца, внезапно заставивший его согнуться пополам. Теперь по телам, покрывшим пол часовни, должен пройти Бог. Однако Яков ощущает только вонь лошадиного навоза, вероятно, принесенного сюда на подошвах ботинок и забившегося в трещины между плитами, и вездесущий в это время года дух сырости, особенно неприятный в сочетании с запахом шерсти и человеческого пота.

Яков поднимает глаза и видит, что узорчатое покрывало сдвинулось и икона почти открыта, он ждет, что оттуда блеснет какой-то свет – ослепительный, невыносимый для человеческих глаз, но обнаруживает только две темные фигуры на фоне серебряного пятна. Лишь спустя мгновение он понимает, что это лица – женщины и ребенка, темные, непроницаемые, словно вынырнувшие из глубочайшего мрака.

Казимеж зажигает сальную свечу – их прислали с запасом; она светит ярче, чем масляные лампы, которыми снабдили их монахи.

Яков сидит, прижавшись щекой к стене. Казимеж убирает миску, в которой плавают короткие волоски бороды – он только что брил Якова. Волосы спутаны, но Яков не разрешает их расчесывать. Казимеж думает, что если так пойдет и дальше, то хозяин станет похож на здешних вояк – нечесаных, в колтунах. Яков разговаривает – то ли сам с собой, то ли с Казимежем, который собирается готовить ужин. На рынке ему удалось раздобыть хорошее мясо – перед праздниками скотобойни переполнены. Господин хотел свинину – вот, извольте. Казимеж переворачивает железную миску вверх дном, превращая ее в своеобразный гриль. Мясо мариновалось с самого утра. Яков вертит в руках гвоздь, потом что-то рисует им на стене.

– Вот ты, Казимеж, знаешь, что спасение из Египта было неполным, потому что тот, кто выкупил их, был мужчиной, а подлинное искупление придет от Девы?

– От какой еще девы? – рассеянно спрашивает Казимеж, раскладывая мясо на гриле.

– Это же ясно. А ясно, потому что освобождено от всех этих историй и притч, от всего этого жульничества, очищено от пыли слов. Ты видел икону? Там светлеет черное лицо Ясногорской Девы, Шхины.

– Как может светлеть черное лицо? – возражает здравомыслящий Казимеж.

Мясо уже почти готово, теперь нужно следить за огнем, чтобы тлел, а не горел.

– Если ты этого не знаешь, то ничего не знаешь, – Яков теряет терпение. – Давид и Шабтай на самом деле были женщинами. Нет другого пути к спасению, кроме как через женщину. Теперь я это знаю, и поэтому я здесь. С самого начала мира мне одному, и никому другому, вверена эта Дева, чтобы я ее охранял.

Казимеж мало что понимает. Переворачивает куски мяса, аккуратно поливает жиром. Но Яков не реагирует на запахи. Он продолжает:

– Здесь люди пытаются ее рисовать, чтобы не забыть о ней, пока она вынуждена прятаться в бездне. Они тоскуют по ее лику. Но это ведь не истинное обличье, каждый видит ее по-своему, наши органы чувств несовершенны – поэтому так. Однако с каждым днем она будет открываться нам все яснее и во всех деталях.

Яков на мгновение умолкает, словно раздумывает, стоит ли говорить дальше.

– У Девы много обличий. Она также является в виде айелет, лани.

– Как это? В виде животного? – спрашивает обеспокоенный Казимеж, больше занятый мясом, чем беседой.

– Ее препоручили мне, чтобы я ее опекал во время своего изгнания.

– Готово, господин, – говорит Казимеж, взволнованный своими кулинарными успехами, и кладет на жестяную тарелку небольшие куски мяса, те, что получше. Яков протягивает руку, довольно равнодушно. Казимеж взирает на мясо скептически.

– Мне все-таки эта свинина не очень, – говорит он. – Какая-то она не такая, вроде как слишком рыхлая.

В этот момент кто-то стучится в дверь. Мужчины встревоженно переглядываются.

– Кто там? – спрашивает Казимеж.

– Это я, Рох.

– Пусть войдет, – говорит Яков с набитым ртом.

Дверь приоткрывается, в щель просовывается голова вояки.

– Сегодня Страстная пятница. Вы с ума сошли? Ты мясо жаришь? На весь монастырь пахнет. Тьфу!

Казимеж накрывает тарелку с кусками мяса одеялом.

– Дай ему что-нибудь, и пусть себе идет, – тихо говорит Яков и продолжает скрести стену.

Но испуганный Казимеж оправдывается:

– Откуда ж нам знать, что едят в Страстную пятницу? У нас в нашей новой религии еще не было Страстной пятницы, пусть нас кто-нибудь просветит.

– Верно, – отзывается Рох, – это не ваша вина. Мясо можно будет есть только в воскресенье. На завтра надо раздобыть яйца, чтобы освятить их. Впрочем, может, вас монахи пригласят на пасхальный завтрак. Нас вот каждый год приглашают.

Перед тем как лечь спать и погасить свечу, Казимеж приближает пламя к стене. Видит надпись на древнееврейском языке и удивляется. Написано: ונבר השמ תרפ, божья коровка, парат моше рабейну. Он смотрит, удивленный, потом пожимает плечами и гасит свечу.

Хана получает письмо от мужа и не может его прочитать. Оно написано по-польски. Нахман, то есть Яковский, читает и начинает плакать. Они смотрят на него изумленно – Хана и присутствующие при этом Матушевский с Виттель. Вид плачущего над письмом Яковского им отчего-то отвратителен. Яковский постарел, заключение Якова в крепость его подкосило. Да еще тот факт, что все считают его предателем, хотя не он один приложил руку. Волосы на голове Яковского в последнее время поредели, видна веснушчато-розовая кожа. Спина содрогается от рыданий.

Письмо скреплено монастырской печатью.

Послание много раз перечитывают, потом переписывают, и Яковский отвозит его Воловским. В конце концов с ним в Варшаве ознакомлены все, вся махна, братия. Письмо переправляют также в Каменец, пани Коссаковской, ну и по секрету от Нахмана Яковского – Моливде, который тайком читает его и сжигает. Итак, до всех доходит чудесная весть о том, что Яков, Господин, жив. Самого худшего удалось избежать, и теперь все те месяцы, когда они пребывали в неизвестности, кажутся месяцами духоты и тишины. Повеял свежий ветер, а поскольку все происходит на Пасху, они празднуют это, словно Воскресение. Да, Господин воскрес, вышел из тьмы, подобно свету, который лишь на время погрузился в мрачную воду, но вот уже всплыл на поверхность.

Шломо Шор, ныне Франтишек Лукаш Воловский, спешит в Ченстохову, чтобы успеть раньше других. Начало мая. Поля за несколько дней окрасились в зеленый цвет, и эту зелень дырявят желтые капли одуванчиков. Он едет верхом, только днем и по главным дорогам. Одет скромно, в сущности, непонятно – по-христиански или по-еврейски. Побрит, но волосы оставил длинные и теперь заплетает в гарцап. На Шломо черный сюртук из голландского сукна, панталоны ниже колен и высокие сапоги. Голову непокрытой он оставить не в состоянии, хотя погода хорошая, теплая, поэтому надевает баранью шапку.

Перед самой Ченстоховой Шломо встречает на дороге знакомую фигуру: молодой человек, еще мальчик, идет пешком по обочине, на спине узелок. Палкой сбивает желтые головки цветущих одуванчиков. Одет довольно небрежно. Шломо Воловский с изумлением узнает Казимежа, повара Якова.

– Откуда ты, Казимеж? Куда направляешься? Разве ты не должен быть при господине, разве сейчас не обеденная пора?

Парень на мгновение замирает. Узнав Франтишека, бросается к нему и горячо приветствует.

– Я туда не вернусь, – говорит он в следующее мгновение. – Это тюрьма.

– А ты разве не знал, что вы в тюрьму едете?

– Но я? Меня-то за что? Зачем мне сажать себя в тюрьму по собственной воле, я не понимаю. На господина иногда находит, он меня несколько раз избил, а давеча за волосы тягал. То ничего не ест, то требует чего-то особенного. И… – начинает Казимеж, но умолкает. Шломо Воловский догадывается, о чем речь, и не расспрашивает. Знает, что следует проявить такт.

Спешивается, они с Казимежем садятся на траву под деревом, уже выпустившим маленькие листочки. Шломо достает твердый сыр, хлеб и бутылку вина. Казимеж смотрит с жадностью. Ему хочется пить, он голоден. За едой оба глядят на Ченстохову. Теплый весенний воздух доносит до них звук монастырских колоколов. Шломо Воловский начинает проявлять нетерпение:

– Ну, так что? Пустят меня к нему?

– Ему не разрешают ни с кем встречаться.

– А если заплатить, то кому?

Казимеж долго думает, словно наслаждается тем, что располагает столь ценной информацией.

– Никто из братьев не возьмет… Только вояки, так у них власти нет.

– Я бы хотел поговорить с ним хотя бы через окно. Это можно устроить? У него есть окно, выходящее наружу монастыря?

Казимеж молчит и мысленно пересчитывает монастырские окна.

– Пожалуй, одно сгодится. Но все равно сначала нужно, чтобы тебя пустили в монастырь.

– В монастырь я сам пройду, как паломник.

– Верно. Потом, брат, иди к тем воякам. Поговори с Рохом. Купи ему табаку и водки. Если они решат, что ты щедрый, помогут.

Шломо Воловский смотрит на полотняную сумку Казимежа:

– Что ты там несешь?

– Письма господина, брат.

– Покажи.

Парень покорно вынимает четыре письма. Шломо видит аккуратно сложенные письма с печатью Якова, которую тот заказал себе в Варшаве. Имена адресатов написаны красивым почерком, с завитушками.

– Кто ему пишет по-польски?

– Брат Гжегож, молодой такой. Учит его писать и говорить.

Одно – Юзефе Схоластике Франк, то есть Хане, второе – Ерухиму, то есть Енджею Дембовскому, третье, самое толстое, – Катажине Коссаковской и четвертое – Антонию Коссаковскому-Моливде.

– Для меня ничего нет, – то ли спрашивает, то ли констатирует Шломо.

Потом Воловский узнает еще много тревожного. Яков не вставал с постели весь февраль и, когда начались морозы и нельзя было протопить комнату, заболел и подхватил страшную лихорадку, так что один из монахов приходил его лечить и пускал ему кровь. Казимеж повторяет одно и то же несколько раз: он боялся, что Господин умрет и ему придется присутствовать при его кончине. Потом, весь март, Яков был очень слаб, и Казимеж кормил его только куриным бульоном. За курицей ему разрешали ходить в Ченстохову, в лавку Шмуля, и он потратил все деньги, имевшиеся на питание, еще и свои пришлось доложить. Отцы-паулины не слишком заботились о своем узнике. Только один, отец Марцин, который красит собор изнутри, с ним разговаривает, но Господин мало что понимает. Он проводит много времени в капелле. Лежит крестом перед иконой, когда там нет паломников, то есть ночью, а потом днем спит. По словам Казимежа, в такой сырости и без солнца Яков долго не протянет. И еще кое-что: он стал очень сердитым. И Казимеж слышал, как он разговаривает сам с собой.

– А с кем еще ему говорить? Не с тобой же, – бормочет Шломо Воловский себе под нос.

Воловский старается добиться свидания с Яковом. Он снял в городе комнату у христианина, который смотрит на него подозрительно, но ему хорошо заплатили и он не задает лишних вопросов. Каждый день ходит в монастырь и ждет аудиенции у настоятеля. Когда через пять дней он наконец к нему попадает, отец Ксаверий разрешает лишь передать посылку, да и то после ревизии. Письма – только на польском или латинском языке и только после того, как их просмотрит настоятель. Таков приказ. Визиты не предусмотрены. Аудиенция продолжается недолго.

Однако в конце концов, получив взятку, Рох ночью, когда все спят, проводит Воловского за стены монастыря. Велит ему встать под небольшим, тускло освещенным окном в башне. Сам заходит внутрь, и спустя мгновение из окна высовывается голова Якова. Воловский видит его нечетко.

– Шломо? – спрашивает Господин.

– Да, это я.

– Что за вести ты мне принес? Посылку я получил.

Воловский хочет рассказать так много, что не знает, с чего начать.

– Мы все собрались в Варшаве. Твоя жена еще у бабы, под Варшавой, в Кобылке, уже крещена.

– Как дети?

– Хорошо, здоровы. Только печалятся, как и все мы.

– Вы для этого меня сюда посадили?

– Как это?

– Почему моя жена мне не писала?

– Они не могут тебе все написать… Потому что эти письма по пути читают. И здесь, и в Варшаве. И потом, теперь Дембовский Ерухим считает себя главным. И его брат Ян. Они хотят командовать и отдавать приказы.

– А Крыса? В нем есть сила.

– Крыса после того, как тебя арестовали, делает вид, что с нами не знаком. На другую сторону улицы переходит. Отрезанный ломоть…

– Я пишу в письмах, что делать…

– Этого недостаточно, ты должен назначить кого-нибудь вместо себя…

– Но я жив и могу сам вам сказать…

– Так не получится. Нужен кто-то…

– А деньги у кого? – спрашивает Яков.

– Часть у Османа из Черновцов, часть у моего брата, Яна.

– Пускай Матушевский к нему присоединится, пускай вместе командуют.

– Ты меня назначь. Ты меня хорошо знаешь, знаешь, что у меня есть сила и голова на плечах.

Яков молчит. Потом спрашивает:

– Кто меня предал?

– Мы по собственной глупости попались, но хотели, как лучше для тебя. Я ни слова против тебя не сказал.

– Вы трусы. Следовало бы наплевать на вас.

– Плюй, – тихо говорит Шломо. – Нахман Яковский больше всех наговорил. Он тебя предал, а был ближе всех. Но ты знал, что он слаб, может, в диспутах и хорош, но для таких вещей слаб. Он предатель. Трус, хорек.

– Хорек – мудрый зверь, когда знает, что делает. Скажи Нахману, чтобы больше не попадался мне на глаза.

Шломо Воловский собирается с духом:

– Напиши письмо, что, пока ты не выйдешь, я за тебя. Я их буду держать в узде. Пока что мы собираемся у Ерухима. Он ведет дела, наших людей нанимает. Многие наши в Кобылке осели, во владениях епископа Залуского, но все несчастные и покинутые. Мы каждый день по тебе плачем, Яков.

– Плачьте. Постарайтесь через Моливду попасть к королю.

– Он в Ловиче у примаса сидит…

– Тогда постарайтесь к примасу!

– Он, Моливда, больше не с нами. Свернул с нашего пути. Он уже совсем не тот, что прежде.

Яков надолго умолкает.

– А ты где?

– Я в Варшаве, дела идут хорошо. Все хотят в Варшаву, там детей можно учить. У твоей Авачи двое учителей, Коссаковская наняла. Французскому ее обучают… Мы хотим ее к себе взять. Я и Марианна.

Где-то в соседнем дворе зажигается свет, а внизу появляется Рох, хватает Воловского за полы черного плаща и толкает к воротам:

– Хватит. Хватит уже.

– Я подожду до завтрашнего вечера, напиши письмо для наших, Рох мне передаст, я отвезу. Пиши по-нашему. Назначь меня своим заместителем. Ты ведь мне доверяешь.

– Теперь я никому не доверяю, – говорит Яков, и голова в окошке исчезает.

Вот и все, чего добился Шломо Воловский во время встречи с Яковом. На следующий день он идет к иконе Божьей Матери. Шесть часов утра, встает солнце, день будет погожий, небо красивого розового цвета, серебристый туман поднимается над полями, а в монастырь волнами льются запахи сырости и аира. Шломо стоит среди других людей, в сонной толпе. Когда раздаются звуки трубы, люди падают на холодный пол, на колени, ниц. Воловский тоже, он лбом чувствует холод плит. Серебряный затвор медленно поднимается, и вдалеке Шломо видит маленький прямоугольник с едва очерченным силуэтом и черным лицом. Женщина рядом начинает рыдать, а следом за ней почти все остальные. Воловского в этой толпе тоже охватывает волнение, которое усугубляется пьянящим запахом майских цветов и человеческого пота, тряпок и пыли. Все утро он убеждает Казимежа, чтобы тот еще немного послужил Господину, пока кто-нибудь его не сменит. Во второй половине дня Рох сует ему письмо, написанное на древнееврейском, свернутое кое-как, точно самокрутка. Сразу после полудня Шломо Франтишек Воловский покидает монастырь, оставив Казимежу некоторую сумму и передав в руки настоятеля крупное пожертвование.

Через несколько дней в монастырь присылают ящик с вещами для Якова. Он даже не знает, кто привез посылку. Сначала сундук целый день стоит у настоятеля, там его тщательно проверяют. Монахи осматривают одежду, турецкий платок, кожаные туфли на меху, нижнее белье из тонкого полотна, сушеный инжир, финики, шерстяное одеяло, пуховую подушку в желтой камчатой наволочке. Есть также писчая бумага и перья превосходного качества, настоятель таких никогда в жизни не видел. Он долго размышляет над содержимым ящика – не знает, можно ли разрешить узнику забрать все эти сокровища. Вроде бы он не обычный заключенный, но такая роскошь в месте, где монахи живут в высшей степени скромно… не чересчур ли? Поэтому настоятель то и дело подходит к ящику и разворачивает тонкую шерстяную шаль, почти без орнамента, но столь нежную, что напоминает шелк. А инжир! На мгновение оставшись один и оправдываясь перед самим собой, что это только ради проверки, настоятель берет один плод и долго держит во рту, так что набирается слюна и вместе со вкусом инжира льется в желудок, переполняя все тело наслаждением – неправдоподобная сладость. До чего же хорош этот инжир, пахнущий солнцем, не такой твердый, как тот, что монастырь недавно закупил в небольшом количестве у еврейского торговца, который здесь, в предместье, держит лавку с пряностями.

Настоятель также обнаруживает две книги, к которым протягивает руку подозрительно, чуя присутствие каких-то еретических трактатов – вот уж чего он точно не пропустит. Но взяв книги в руки, с удивлением обнаруживает, что первая написана по-польски, причем ксендзом. Он никогда не слыхал такого имени: Бенедикт Хмелёвский, но это и понятно, ведь у него нет времени на светское чтение, а это книга для простых людей, не духовная, не молитвенник. Вторая – прекрасно иллюстрированное издание «Orbis Pictus» Коменского: каждое слово приводится на четырех языках – так легче учить. А поскольку заключенный сам ему говорил, да и нунциатура на это намекала – хорошо бы обучить узника польскому языку, так пускай учится по Коменскому и по этим «Новым Афинам». Он сам, листая первый том, с интересом читает на случайно открывшейся странице: Upupa dicit.

Ris 552. Comenius

Интересно, думает настоятель. Может пригодиться в жизни. Такие сведения в его монастырских книгах отсутствуют. Он не знал, что такое Upupa dicit.

Занятия решили проводить в помещении, предоставленном по просьбе настоятеля капитаном стражи. Принесли столы и два табурета. Есть также графин с водой и две солдатские кружки. Еще узкая кровать и лавка. Из каменной стены торчат крюки, на которые вешают одежду. Два небольших окна пропускают мало света, и всегда холодно. Каждый час надо выходить на улицу, чтобы согреться.

Учитель – брат Гжегож, спокойный монах средних лет, терпеливый и жизнерадостный. При каждой грубой ошибке, допущенной Яковом, при каждом искаженном узником слове щеки его краснеют – то ли от подавляемого негодования, то ли от стыда. Уроки начались с «Бог в помощь» – это трудно выговорить и трудно написать. Потом писали «Отче наш», наконец перешли к простым диалогам. Поскольку польских книг в монастыре нет, а латинские им ни к чему, Яков принес монаху свою – ту, которую ему прислали, а именно «Новые Афины» Бенедикта Хмелёвского. Брат Гжегож в эту книгу просто влюбился и теперь потихоньку одалживает ее у Якова – вероятно, мучаясь угрызениями совести – под тем предлогом, что ему надо выбрать текст для следующего урока.

Занятия проходят каждый день после утренней службы, на которой Якову разрешено присутствовать. Брат Гжегож вносит в воняющую сыростью башню запах ладана и прогорклого масла, которым разводят краски; на его пальцах часто обнаруживаются разноцветные пятна, поскольку в капелле начали красить стены и брат Гжегож помогает смешивать краски.

– Как вы поживаете, любезный пан? – монах всегда начинает беседу одной и той же фразой, которую произносит, усаживаясь на табуретку и раскладывая перед собой бумаги.

– Неплохо, – отвечает Яков. – Я с нетерпением ждал брат Гжегож.

Выговорить это имя нелегко, но к маю Яков делает это почти идеально.

– Брата Гжегожа, – поправляет монах.

Они начинают с десятой главы, «О Царстве Польском».

Яков долго по слогам читает этот текст, запинаясь на вкраплениях латыни, которые выписывает на поля, вероятно, для того чтобы потом изучить.

– И я полянин, – говорит он брату Гжегожу, поднимая глаза от книги.

Оба напоминают шляхтичей. Особенно Ян Воловский, из всех братьев Воловских отрастивший самые длинные усы – именно они придают ему сейчас более серьезный вид. Оба в зимних пальто на меховой подкладке и теплых меховых шапках, оба производят впечатление людей уверенных в себе и богатых. Вояки смотрят на них почтительно. Они сняли комнаты внизу, в городе, неподалеку от монастыря. Из окон видна крутая стена крепости. После двух дней ожидания, переговоров и подкупа их наконец-то пропускают к Якову. Тот, увидев Воловских, разражается смехом.

Они стоят, удивленные. Не такого приема они ожидали.

Яков перестает смеяться и отворачивается. Они подбегают и опускаются перед ним на колени. Воловский приготовил целую речь, но теперь не в силах произнести ни слова. А Матеуш говорит только:

– Яков…

Наконец Яков поворачивается к ним и протягивает руки. Гости целуют их, а он поднимает Воловских с колен. И все плачут – трое мужчин, – словно бы празднуя этот чистый плач, который выразительнее всяких приветственных слов. Затем Яков привлекает их к себе, точно нашаливших мальчишек, обнимает, треплет по затылку, так, что падают меховые шапки с красивыми перьями, и послы превращаются в потных детей, счастливых, что отыскали дорогу домой.

Гостят они три дня. Почти не выходят из комнаты у подножия башни, разве что по нужде и на ночь, когда возвращаются в город. Привезли сундуки и мешки. Там вино, сухофрукты, сплошные деликатесы. Их тщательно досмотрел сам офицер и, будучи после взятки в хорошем расположении духа, пропустил дары, ведь приближающееся Рождество – пора милосердия к узникам. В большой, битком набитой сумке – пуховое одеяло для Якова, а еще шерстяные шали, кожаные тапочки, чтобы ходить по холодному полу, и даже коврик. Несколько пар носков, нижнее белье с монограммой «Я. Ф.» (вышивало все семейство Воловских), писчая бумага и книги… Все это они сперва раскладывают на столе, а потом, когда уже не хватает места, – прямо на полу. Якова больше всего интересует содержимое нескольких горшков – масло и гусиный жир, а еще мед. В льняных мешках – булочки с маком, сладкие пирожные.

Свечи горят до поздней ночи, что не дает Роху покоя – он не может удержаться и пользуется любым предлогом, чтобы туда заглянуть. Например, приоткрывает дверь, просовывает голову в образовавшуюся щель и спрашивает, не нужна ли им горячая вода или печка с углями, не погасла ли старая. Да, вода нужна. Но когда он приносит полные кувшины, мужчины забывают про воду, и та стынет. В последнюю ночь гости остаются в комнате у подножия башни до утра, на рассвете оттуда доносятся возбужденные голоса и вроде бы пение, потом все стихает. Утром все трое приходят на службу.

Воловский и Матушевский покидают Ченстохову 16 ноября, в прекрасный, солнечный и теплый день. Они везут целый сундук писем и списки того, что просит прислать Яков. Отдают воякам купленную в городе бочку пива, а офицерам – турецкие трубки и первосортный табак, не считая золота, которое те получили в самом начале. В общем и целом гости оставляют о себе добрую память.

В том же месяце Воловский с Матушевским отправятся под Люблин, чтобы посмотреть эти Войславицы, где Коссаковская готовит им пристанище. Однако прежде, чем они туда отправятся, вся компания собирается перебраться в Замостье, поскольку это близко от Войславиц, под присмотр ордината[180], и ждать там.

Также возможно более кратко сообщаю Вам, Дорогой Друг, не желая затягивать это столь болезненное дело и надрывать свое больное сердце, что моя дочь Марианна умерла в прошлом месяце от чумы, пришедшей сюда с востока. До этого чума унесла на тот свет шестерых моих внучек, одну за другой. И вот я оказалась в том ужасном положении, когда родитель переживает своих детей, а бабушка – внуков, что – казалось бы – противоречит всему порядку природы и всяческому смыслу. Моя смерть, прежде прятавшаяся где-то далеко, за сценой, переодетая и припудренная, теперь сбросила бальное платье, и я вижу ее перед собой во всей красе. Это меня не пугает и не ранит. Мне лишь кажется, что месяцы и годы теперь идут в обратном направлении. Зачем молоденькую травку скосили, а пожухлую оставили? Поэтому я боюсь сетовать или плакать, ибо не имею смелости, я, творение, обсуждать с Творцом, где Он пределы свои устанавливает, и стою, словно лишившееся коры дерево, ничего не чувствуя. Мне следует уйти, и никому от этого не будет ни отчаяния, ни великой боли. Нет у меня слов, и мысль моя обрывается…

Она пишет на клочке бумаги: «Если ты милосердна, оживи их», посыпает песком и ждет, пока высохнут чернила, затем сворачивает бумагу в плотный рулончик. Держит его в руке, входя в капеллу, а поскольку сейчас зима, паломников не очень много, так что пани Дружбацкая идет напрямик, подходит как можно ближе, насколько позволяет ограждение. Слева всхлипывает безногий солдат с всклокоченными волосами, напоминающими моток конопли. Он даже не может встать на колени. Мундир износился, пуговицы давно штатские, галуны сорваны и, вероятно, использованы для каких-то иных нужд. Позади него – закутанная в платки тетка с маленькой девочкой, лицо которой изуродовано пурпурной опухолью. Эта необузданная материя почти скрыла один глаз ребенка. Дружбацкая опускается рядом на колени и молится перед закрытой иконой.

Все имевшиеся у нее украшения она велела переплавить в огромное сердце – не зная, как иначе выразить свою боль. Потому что в груди у Дружбацкой дыра, о ней не забудешь – там болит, давит. Она изготовила из золота протез, искусственное сердце – и теперь жертвует сердце монастырю; монахи вешают его рядом с остальными дарами. Непонятно, почему, увидев, как ее сердце присоединяется к другим, большим и малым, Дружбацкая испытывает величайшее облегчение, больше, чем при молитве или когда заглядывает в черное, непроницаемое лицо Мадонны. Тут столько боли, что ее собственная боль становится частью пролитого здесь моря слез. Одна человеческая слеза – крошечная частичка потока, который впадает в реку, а река – в бóльшую реку, и так далее, до тех пор, пока наконец, увлекаемая мощным течением, эта огромная река не впадет в море и не растворится на горизонте. Дружбацкая в этих сердцах, развешанных вокруг Мадонны, видит женщин, которые потеряли, теряют и будут терять своих детей и внуков. В определенном смысле жизнь есть постоянная утрата. Тот факт, что мы что-то получаем, становимся богаче, – величайшая иллюзия. На самом деле богаче всего мы в момент рождения, а потом уже только теряем. Именно это воплощает Мадонна: изначальную целостность, божественное единство нас, мира и Бога – то, что будет утрачено. Остается лишь плоское изображение, темное пятно лица, призрак, иллюзия. Знак жизни – крест, страдание, ничего больше. Так она себе все это объясняет.

Ночью, в доме для паломников, где Дружбацкая сняла скромную комнату, ей не спится. Она не спит уже два месяца, только погружается в короткую дрему. Во время одной из них ей снится мать; странно, мать не снилась уже лет двадцать. Поэтому Дружбацкая понимает этот сон как предвестие собственной смерти. Она сидит у матери на коленях и не видит ее лица. Только очень сложный узор на платье, что-то вроде лабиринта.

Когда на следующее утро, еще до рассвета, Дружбацкая снова приходит в капеллу, ее внимание привлекает высокий статный мужчина в турецком платье, в темном кафтане, застегнутом под подбородок, с непокрытой головой. У него густые черные усы и длинные, припорошенные сединой волосы.

Сначала он горячо молится, преклонив колени, – губы шевелятся беззвучно, прикрытые веки с длинными ресницами подрагивают, потом ложится, раскинув руки, на холодный пол, прямо посередине, перед самым ограждением, оберегающим святой образ.

Дружбацкая устраивается в нефе, у стены, и с трудом опускается на колени – боль пронзает старое худощавое тело. В почти пустой капелле любое шарканье, любой вздох усиливается и кажется шумом или ропотом, эхом, отзывающимся от свода, пока его не заглушит один из гимнов, которые время от времени запевают монахи:

Дружбацкая пытается найти в стене какую-нибудь трещину, какой-нибудь зазор между мраморными плитами, которыми выложены стены капеллы, чтобы можно было сунуть туда свернутый листок. Ибо как записка может дойти до Бога, если не через каменные уста храма? Мрамор гладкий, а стыки заделаны с безжалостной тщательностью. Наконец удается втиснуть бумажку в небольшое отверстие, но Дружбацкая знает, что она недолго там продержится. Скорее всего, выпадет, и ее затопчут толпы паломников.

В тот же день после обеда она снова встречает высокого мужчину с рябым лицом. Дружбацкая уже знает, кто он такой. Хватает его за рукав, мужчина смотрит на нее удивленно, его взгляд кажется ласковым и нежным.

– Это вы, милостивый государь, – заключенный еврейский пророк? – бесцеремонно спрашивает Дружбацкая, глядя на мужчину снизу вверх, поскольку едва достает ему до груди.

Тот понимает, кивает головой. Выражение лица – мрачного, уродливого – не меняется.

– Говорят, вы творили чудеса, исцеляли.

Яков и бровью не ведет.

– У меня умерли дочь и шесть внучек, – Дружбацкая растопыривает перед ним пальцы и считает: раз, два, три, четыре, пять, шесть… – Вы знаете, что покойника можно вернуть к жизни? Говорят, так бывает. Пророки умеют это делать. А у вас хоть раз получилось? Оживили вы хоть одну паршивую псину?

Песеле, уже крещенная, вышла замуж за двоюродного брата с той же фамилией, теперь ее зовут Марианна Павловская. Свадьбу играют в Варшаве осенью 1760 года, в печальное время, когда Господин находится в заключении в Ченстохове и когда махна словно бы оказывается придавлена к земле, все полны неуверенности и страха. Однако ее отец, Израиль, ныне Павел, тоже Павловский – вся семья взяла одну фамилию, – считает, что надо жить дальше, жениться и заводить детей. Никуда не денешься. Жизнь – это сила, она подобна потоку, мощному течению, которому нельзя сопротивляться. Так он говорит, на скудные средства устраивая шорно-седельную мастерскую, где собирается шить красивые кошельки и ремни из турецкой кожи.

Скромную свадьбу играют в церкви на Лешно, ранним утром. Ксендз долго объясняет, как это будет происходить, но Песеле и жених, мать – Собла, теперь Хелена, отец – Павел Павловский и все свидетели и гости тем не менее чувствуют себя неуверенно, словно плохо разучили движения танца, который им предстоит здесь исполнить.

Глаза Песеле от волнения наполняются слезами, ксендз принимает это за смятение, естественное для невесты, и улыбается ей, как ребенку. Будь это уместно, он бы погладил девушку по голове.

Столы расставили в квартире, откуда вынесли всю остальную мебель. Угощение уже ждет. Гостям, уставшим после долгой службы в холодном костеле, хочется согреться. Пока они едят, Павел Павловский разливает по стаканам водку – чтобы развеселить и приободрить их, ведь все сидящие за столом столкнулись с чем-то чуждым и пока что неприятным, происходящим впервые, хотя уже известно, что отныне оно будет повторяться. Все словно бы сидят вокруг большой пустоты и едят ее ложками: как будто белые столы, накрытые скатертями, – это чистое небытие и они празднуют его бледный холод. Это странное чувство сохраняется на протяжении первых двух блюд и нескольких рюмок водки. Потом задергивают занавески на окнах, столы отодвигают к стенам, и Франтишек Воловский с отцом невесты устраивают вторую свадьбу – свою, понятную. Ладони тянутся друг к другу, нервы успокаиваются: все, держась за руки, становятся в круг, и к потолку квартиры на Лешно поднимается молитва на языке, которого ни Песеле, ни ее молодой муж уже не понимают, шепотом, таинственным и вечным.

Песеле-Марианна, подобно другим, склоняет голову, мысли уносятся далеко отсюда, к Енте, оставшейся в пещере под Королёвкой. Она не может об этом не думать. Правильно ли они поступали, когда несли крошечное тело в глубь коридоров, словно против течения времени, к черному каменному истоку? Что можно было сделать иначе? Перед отъездом Песеле оставила Енте орехи и цветы. Накрыла ее вышитым покрывалом – оно было приготовлено к свадьбе, но Песеле подумала, что раз Енте суждено тут остаться, то пускай она присутствует на свадьбе через покрывало. Оно из розовой камки, с белыми кистями и расшито белыми шелковыми нитками. Марианна вышила птицу – аиста со змеей в клюве, стоящего на одной ноге, вроде тех, что прилетают в Королёвку на заливные луга и важно разгуливают по траве. Она поцеловала прабабушку в щеку, та, как всегда, оказалась прохладной и свежей. Сказала на прощание: «Он покроет тебя своими перьями, Ента, и ты будешь под его крыльями. Его правда будет твоим щитом, как сказано в Псалме 91». Песеле хорошо знает, что аист со змеей в клюве пришелся бы Енте по душе. Его большие сильные крылья, его красные ноги, его пух, его исполненная достоинства походка.

Теперь, во время этой второй свадьбы, двуименная Песеле-Марианна вспоминает также свою одноименную сестру Фрейну, которую любит больше всех прочих братьев и сестер и которая осталась в Королёвке с мужем и детьми. Обещает себе, что весной непременно снова навестит ее и будет делать это каждый год; клянется собственной могилой.

Ента, которая видит это из-под крыла аиста, как всегда, заранее знает, что эту клятву Песеле придется нарушить.

Взгляд Енты витает также над Ченстоховой, небольшим городком, притулившимся к холму, над которым царит Мадонна. Но Ента видит только крыши: аккуратные кровли Ясногорского монастыря, которые недавно покрыли новенькой черепицей, а ниже – убогие крыши хибар и домиков, крытые гонтом.

Небо сентябрьское – холодное и далекое, солнце медленно делается оранжевым; еврейские женщины из Ченстоховы договорились встретиться по дороге к еврейскому кладбищу, сейчас они как раз стекаются туда, те, что постарше, в плотных юбках, переговариваются вполголоса, поджидая друг друга.

В страшные дни между Рош ха-Шана и Йом-кипур совершается Кварим месн – измерение могил. Женщины измеряют кладбища при помощи веревок; потом веревку наматывают на катушку и используют для изготовления свечных фитилей; кое-кто еще на ней гадает. Все бормочут молитву себе под нос, в своих широких сборчатых юбках, к которым цепляются колючки ежевики и которые с шелестом задевают сухие желтые листья, они напоминают ведьм.

Ента и сама когда-то мерила могилы, убежденная, что это долг каждой женщины – измерить, сколько места осталось для мертвых (и осталось ли вообще), прежде чем рожать новых живых. Своего рода женская бухгалтерия; впрочем, со счетами женщины всегда управляются лучше мужчин.

Но зачем измерять могилы и кладбища? Ведь в могилах покойников нет – Ента узнает об этом лишь сейчас, а ведь в свое время погрузила в воск тысячи фитилей. Могилы нам совершенно ни к чему, поскольку мертвые их игнорируют и блуждают по свету; они повсюду. Ента видит их постоянно, будто сквозь стекло: даже очень захоти, сама она к ним войти не может. Где это? Трудно сказать. Они глядят на мир, словно через окошко, рассматривают его и чего-то постоянно от этого мира требуют. Ента пытается понять, чтó означают эти гримасы, эти жесты, и в конце концов догадывается: мертвые хотят, чтобы о них говорили: этого они жаждут, этим питаются. От живых им требуется внимание.

И еще одну вещь видит Ента – что это внимание распределено несправедливо. Об одних людях говорят без конца, произносят о них множество слов. О других же не промолвят и словечка. Эти, другие, в конце концов угасают, отходят от окошка, исчезают где-то вдалеке. Их очень много, десятки миллионов позабытых напрочь, никто не знает, что они жили на земле. От них ничего не осталось, поэтому они быстрее освобождаются и уходят. Может, это и хорошо. Ента бы тоже ушла, если бы могла. Если бы ее по-прежнему не держало то могущественное слово, которое она проглотила. Уже нет ни бумаги, ни кусочка шнурка, все разложилось, мельчайшие частицы света впитались в материю. Осталось только это слово – словно камень, которым легкомысленно привязал ее Элиша Шор.

Сам старик Шор недавно скончался, и Ента видела, как он прошел совсем рядом – великий мудрец, отец пяти сыновей и одной дочери, дед множества внуков, теперь размытая полоска. Видела она и маленького ребенка – тот тоже поспешно проскользнул мимо. Это был маленький Эммануил, сынишка Якова и Ханы, ему едва исполнился год.

Письмо, в котором об этом сообщалось, передал Якову Казимеж. Хана написала его по-турецки, обтекаемо, словно бы по большому секрету. А может, стыдясь того, что с ними это произошло? Ведь им не пристало умирать. Яков читает письмо несколько раз. Каждый раз встает и начинает ходить по комнате. Из письма выпадает маленький листок, криво отрезанный, на нем красной краской нарисован какой-то зверь. Похоже на лохматого песика. Внизу написано: Рутка. Яков догадывается, что это от дочери, и лишь теперь горло у него перехватывает и на глаза наворачиваются слезы. Но он не плачет.

А вот другое письмо выводит Якова из себя. Тон его раздражает с первых же слов; Яков так и слышит голос Нахмана – плаксивый, жалобный, напоминающий собачий скулеж. Будь Нахман здесь, Яков отвесил бы ему оплеуху и смотрел, как из носа течет кровь. Хорошо, что он не позволил этому предателю подойти к окну, когда тот сюда явился.

Ты знаешь, что я по-прежнему люблю тебя и готов ради тебя на любые жертвы. Если я и сказал что-то против тебя, то не из желания причинить зло, но по причине глубокого ощущения твоей миссии, нашего призвания, завладевшего всеми моими помыслами. Признаюсь также, что мне, трусу, стало страшно, и этот страх почти полностью подчинил меня себе. Ты знаешь, насколько я ничтожен, хоть и не по причине этой ничтожности ты сделал меня своей правой рукой, но в силу тех добродетелей, о которых я бы осмелился тебе напомнить, если бы не то, что был вынужден тебя покинуть.

Яков гневно бросает письмо и сплевывает. Голос Нахмана умолкает в его голове, но ненадолго. Он поднимает письмо и продолжает читать:

Однажды в Иванье ты говорил о двух типах людей. Об одних сказал, будто они черны и верят, что мир, такой, какой он есть, плох и несправедлив и что нужно уметь к нему приспособиться, принять игру и стать таким же, как он. Что касается других, ты утверждал, что они светлые и верят, будто мир плох и ужасен, но его всегда можно изменить. И самому не уподобляться миру, но быть в нем чужим и заставить его подчиниться нам и сделаться лучше. Именно это вспомнилось мне, когда я стоял у той высокой стены. И я думаю, Яков, что отношусь к числу первых. Без твоего присутствия рядом я утратил волю к жизни. И думаю, что многие подобным образом отреагировали на твое исчезновение. Лишь теперь мы видим, какую боль причиняет твое отсутствие. Бог нам судья: мы думали, что убили тебя.

Я приехал прямо из Варшавы, где осело немало наших, в полной апатии, не ведая, что с тобой случилось. Сначала многие, в том числе и я, последовали вслед за твоей Ханой в Кобылку, под Варшавой, в деревню епископа Залуского, которую приготовили для нас по поручению пани Коссаковской. Однако там было и тесно, и мрачно, дом епископа заброшен, а прислуга отнеслась к нам недоброжелательно, так что постепенно, поскольку это близко от Варшавы, некоторые стали сами искать себе пристанище, чтобы не сидеть сложа руки нахлебниками у епископа и не ютиться по чужим углам. Те, кто хотел вернуться на Подолье, как Рудницкие, опомнились первыми. Хирш, то есть Рудницкий, поехал посмотреть, возможно ли это, но быстро понял, а вслед за ним и мы, что там нас не ждут и вернуться в наши деревни и дома нельзя. Все пропало. Ты был прав, что, принимая крещение, мы делаем шаг в бездну. И мы его сделали, и теперь словно бы зависли в этом падении, не зная, куда летим и когда и чем этот полет закончится. Разобьемся мы или выживем? Останемся невредимы или будем сломлены?

Первым делом начались взаимные обвинения. Кто что сказал и когда. Наши слова обратили против тебя, но и мы не без вины. Многие из нас после крещения цеплялись за новую жизнь, словно это какое-то сокровище. Мы сменили одежду и упрятали свои обычаи поглубже в шкаф, притворяясь теми, кем вовсе не являемся. Так поступил Крыса. Крысинский женился на девушке из христианской семьи и даже дел никаких с нами больше не имеет. Мы снова стали чужаками, потому что даже одетых в самую лучшую одежду и с крестом на груди, гладко выбритых и вежливых нас узнают по акценту, стоит нам открыть рот. И попытавшись освободиться от своей чуждости – презираемой и высмеиваемой, мы сделались марионетками среди людей.

Мы постепенно становимся эгоистичны и равнодушны, и, хотя держимся вместе, на первый план выходят бытовые проблемы: как выжить в этой войне, как свести концы с концами, как обеспечить детям пищу и кров. Многие из нас уже были готовы взяться за любую работу, но это невозможно, потому что мы не знаем, останемся ли здесь, не знаем, что придумает для нас милостивая госпожа Коссаковская и стоит ли за нее цепляться. Те, у кого есть золото, как у Воловских, которые уже вложили деньги в Варшаве, как-то держатся, но другие, бедняки, с которыми ты велел делиться в Иванье, теперь вынуждены молить о помощи. И если ничего не изменится, мы разлетимся в разные стороны, словно песчинки от неосторожного дыхания.

Наше положение, вне всяких сомнений, более выгодно, чем когда мы были обычными евреями. Тем, кто получил шляхетский титул – Воловским и прочим, – живется лучше всех, но мало у кого есть деньги на взятку. У Франтишека и его брата – винокуренный завод на Лешно, и теперь он приносит им больше дохода, так как появились новые клиенты. Сметанкес, тот, что от Нуссена, только что открыл лавку кожаных изделий, возит товары из Турции, и я сам видел красивых дам, покупавших у него перчатки. Они справятся. И их ближайшие родственники, как, например, Рудницкие или Лянцкоронские, не знаю, какую фамилию они в конце концов выбрали. Хотя муж Хаи, Хирш, постарел и болеет. Хая – настоящая дама, мы стараемся ей помогать, но вообще все эти тяготы не для нее. Хорошо, что дочки у нее мудрые и предприимчивые.

Воловские сразу же отдали детей в монастырские школы, хотят, чтобы те выросли не торговцами, а офицерами и юристами. Уговаривают и других последовать их примеру, но не всем это по карману. Как ты и велел, мы женим своих детей между собой, вот, Франтишек Воловский женил недавно сына Енджея на дочери своего брата Яна, не помню, как зовут девушку. Однако свадьбу пока сыграют только по-нашему, потому что, согласно польским законам, они несовершеннолетние и не могут вступать в брак.

Хана постоянно добивается свидания с тобой, ты, наверное, знаешь об этом из ее писем. Очень помогает ей тетка, то есть Коссаковская, обещавшая добиться аудиенции у самого короля, но когда король приедет в Варшаву, неизвестно.

Я стараюсь утешить Хану после смерти Эммануила, но она меня не любит. Общается со Звежховскими, которые очень опекают маленькую Авачу. Тетка Коссаковская относится к Хане как к родной дочери. Собирается поселить ее где-то на своих землях, всем обеспечить, а Аваче дать хорошее образование. Выполняет любые капризы малышки. Не беспокойся о ней, это умная девочка, и, поскольку Бог забрал у тебя единственного сына, она будет тебе утешением. Аваче взяли учителя фортепиано.

Поскольку письма передавать можно, я раз в десять дней стану посылать из Варшавы гонца. И верю, что горечь уйдет из твоего сердца и рана заживет, потому что все мы бедны и глупы и не в состоянии постичь происходящее, и лишь ты способен охватить все это своей мыслью.

Яков лежит на спине на койке в комнате у подножия башни Ченстоховской крепости, письмо, которое он держал в руках, падает на пол. В крошечное окошко, больше подходящее для того, чтобы через него отстреливаться, чем глядеть, он видит звезды. Яков – точно внутри глубокого колодца, откуда звезды видны лучше, чем с поверхности земли, потому что колодец работает как телескоп, приближающий небесные тела и позволяющий разглядеть их словно на расстоянии вытянутой руки.

Оттуда смотрит на Якова Ента.

Башня находится в крепости, окруженной высокими стенами, а крепость – на возвышении, у подножия которого лежит тускло освещенный, едва различимый во мраке город. Все вместе вписано в волнистый ландшафт: холмы, поросшие густым лесом. А еще дальше простирается великая низина в центре Европы, омываемая водами морей и океанов. Сама же Европа, увиденная с высоты, на которой пребывает Ента, делается размером с монетку, и из тьмы проступает величественная кривизна планеты, словно только что вылущенная из стручка зеленая горошинка.

Нахман, Петр Яковский, в последнее время редко покидающий контору, грызет свежие стручки зеленого гороха, которые принес ему сын Арон. Он вытащил их из кармана, мятые и поломанные, но по-прежнему вкусные и хрустящие. Арон приехал попрощаться, он возвращается в Буск, хочет, как некогда отец, присоединиться к каравану, отправляющемуся в Турцию за табаком и драгоценными камнями. Яковский редко его видит; когда они развелись, мальчик остался в Буске с матерью и ее родителями. Но он гордится им. Тринадцатилетний Арон – в мать, коренастый и смуглый, похож на турка. Он уже выучил турецкий. Знает также немецкий, поскольку вместе с Османом из Черновцов ездил во Вроцлав и Дрезден.

Нахман только что закончил письмо и теперь тщательнейшим образом складывает листок. Арон бросает взгляд на турецкие буквы – вероятно, догадывается, кому пишет отец.

Они обнимаются и целуются в губы, как подобает отцу и сыну. На пороге Арон оглядывается через плечо и еще раз смотрит на отца, маленького, тщедушного, с взлохмаченными волосами и в рваном лапсердаке. После чего исчезает.

В том же 1760 году умер Баал-Шем-Тов, но Яковский не стал писать об этом Якову. Тот не уважал хасидов, говорил, что они дураки, но Бешта, похоже, боялся. Каждый раз, когда выяснялось, что к нему перешел кто-нибудь от Бешта, Яков не скрывал своего удовлетворения. А таких было немало.

Теперь говорят, что Бешт умер, потому что сердце его разбила весть о сотнях крестившихся евреев. И все это из-за Якова Франка. Яковский колеблется: вдруг эта новость порадовала бы Франка? Может, все-таки написать?

Яковского взял в свою контору Шломо, Франтишек Воловский, – считать бочки с пивом. Работы не очень много, поскольку пивоварня только открылась. Яковский подсчитывает количество рейсов, полные и пустые бочки, рассылает товар по всему городу и в корчмы в предместьях. Сначала он ездил под Варшаву, искал клиентов, но потом Воловский отказался от этой затеи. Нахман, он же Петр Яковский, даже переодетый в контуш, выглядит как-то тускло, неубедительно. Евреи не хотят покупать пиво у выкреста, а неевреи подозрительно смотрят на этого человечка – маленького, рыжего, похожего на курицу. Именно так говорит о нем Франтишек: Нахман, мол, похож на курицу. Яковский однажды услышал и расстроился. Он-то полагал, что рыжие волосы и изворотливый ум придают ему сходство с лисицей.

Дело в том, что в последнее время Нахман чувствует себя не в своей тарелке – и сам по себе, и рядом с другими людьми. Он собирался прервать это тревожное ожидание чуда и двинуться из Варшавы на восток, в Мендзыбоже, но потом умер маленький Эммануил, и первая мысль, которая пришла Нахману в голову, была – что это Бешт забрал мальчика с собой, что в этом есть какой-то смысл. Бешт взял малыша на руки и унес туда, в ночь, чтобы спасти от них. Так подумал Нахман-Яковский и даже скрепя сердце записал на полях своей рукописи.

Недавно в Варшаве заговорили о том, что, когда некоторое время назад Баал-Шем-Тов болел и готовился к смерти, он созвал всех учеников и раздал им предметы, которыми раньше пользовался. Одному подарил табакерку, другому – молитвенный платок, третьему – любимую псалтирь, а самому любимому ученику не досталось ничего. Тогда Бешт сказал, что отдает ему свои истории: «Ты станешь скитаться по миру, чтобы люди могли эти истории услышать». По правде говоря, ученик не слишком обрадовался такому наследству, поскольку был беден и предпочел бы нечто материальное.

Но потом обо всем забыл и продолжал вести нищее существование молочника. Однажды в его деревню пришла весть о том, что в далеком краю некий богач готов дорого заплатить за то, чтобы услышать какие-нибудь истории о Беште. Тогда соседи молочника напомнили ему о его наследстве и снарядили в дорогу. Когда тот приехал на место, выяснилось, что жаждет историй глава общины, человек богатый, но печальный.

Устроили застолье, на которое пригласили высоких гостей, молочника усадили в центре и после обильной трапезы, когда воцарилась тишина, попросили начать рассказывать. Тот встал, открыл рот, набрал в легкие воздуха – и ничего. Он все позабыл. Растерянный, молочник сел на свое место, а гости не скрывали своего разочарования. На следующий вечер повторилось то же самое. И на следующий. Казалось, молочник утратил дар речи. Очень смущенный, он потихоньку стал собираться в путь. Но когда уже сидел в телеге, внутри него вдруг что-то всколыхнулось, и в памяти, некогда полной историй, всплыло одно-единственное воспоминание. Молочник ухватился за этот крошечный случай и велел остановить лошадей. Соскочил с телеги и сказал холодно прощавшемуся с ним хозяину: «Я кое-что вспомнил. Один маленький случай. Ничего особенного…»

И начал говорить:

«Однажды Баал-Шем-Тов прервал ночью мой сон и велел запрячь лошадей, а потом отправиться с ним в далекий город. Он вышел у богатого дома рядом с костелом, там еще горел свет, и скрылся внутри. Через полчаса вернулся в некотором смятении и велел возвращаться».

Тут молочник снова запнулся и умолк. «Что же было дальше?» – спрашивали собравшиеся, но, к всеобщему удивлению, глава общины всхлипнул и, не в силах сдержаться, громко разрыдался. Лишь через некоторое время, немного придя в себя, он сказал: «Это я был тем человеком, которого посетил Баал-Шем-Тов». Никто ничего не понял, все молча смотрели на него, ожидая пояснений.

Глава общины продолжил:

«В то время я был христианином, важным чиновником. В мои обязанности входила организация принудительного обращения евреев в христианскую веру. Когда в ту ночь ко мне ворвался Баал-Шем-Тов, я вскочил из-за стола, где подписывал приказы. Я удивился, увидев этого бородатого хасида, который вдобавок начал кричать на меня по-польски: «Сколько это будет продолжаться?! Сколько?! Сколько ты будешь обрекать своих братьев на страдания?» Я с изумлением смотрел на него, думая, что старик сошел с ума и с кем-то меня перепутал. А он продолжал кричать: «Разве ты не знаешь, что ты – спасенное еврейское дитя, которое приютила и воспитала польская семья, скрывавшая от тебя твое истинное происхождение?!»

Прежде чем святой муж исчез, так же внезапно, как появился, я преисполнился смятения, обиды и чувства вины. «Возможно ли, чтобы мне было прощено все, что я сделал против моих братьев?» – спросил я дрожащим голосом. И Баал-Шем-Тов ответил: «В тот день, когда придет человек и расскажет тебе эту историю, ты узнаешь, что прощен».

Яковскому тоже хотелось бы, чтобы кто-нибудь пришел к нему с историей. Чтобы он был прощен.

Саму усадьбу перестроили летом. Положили новую крышу, новые стропила и лиственничный гонт. Комнаты перекрасили, печи почистили, а одну поставили заново и облицевали красивым белым кафелем, привезенным аж из-под Сандомира. Шесть комнат, две из которых предназначены для Госпожи – Ханы и ее дочери, а другие заняли женщины, которые их сопровождают и обслуживают. В одной живет семья Звежховских. Гостиной нет, все собираются в большой кухне, там теплее всего. Остальные живут в фольварке, в плохих условиях – дома гнилые, сырые.

С самого начала хуже всего то, что они боятся ходить в город. Там на них бросают косые взгляды: враждебно относятся и евреи, которые заполонили маленький рынок и держат в своих руках торговлю, и гои. С самого начала кто-то принялся рисовать на двери усадьбы черные кресты; не очень понятно, кто это делает и что хочет этим сказать. Два мазка кистью, крест-накрест, производят зловещее впечатление.

Однажды ночью кто-то поджигает сарай; к счастью, начинается снегопад и пламя гаснет.

Звежховский и Пётровский едут к тетке, Коссаковской, которая сейчас находится в усадьбе своих двоюродных братьев Потоцких в Красныставе и оттуда опекает неофитов, – жалуются на невозможность действовать.

– Торговать мы вынуждены ездить в Красныстав и даже в Замостье, потому что сюда нас не пускают. У нас был ларек на рынке, но его опрокинули в снег, товар разворовали и попортили, – рассказывает Пётровский, следя глазами за теткой, которая расхаживает по комнате туда-сюда.

– Телегу разбили, теперь даже ездить не на чем, – добавляет он, помолчав.

– Госпожа боится выходить из дома, – говорит Звежховский. – Пришлось собственную стражу в саду выставить. Но что это за стража – все больше женщины, дети да старики.

После их ухода Коссаковская со вздохом говорит двоюродной сестре Марианне Потоцкой:

– Вечно у них какие-то претензии. И это плохо, и то не слава богу. Вот ведь не было печали. Одна печка обошлась мне в целое состояние.

Коссаковская носит траур по мужу. Он умер на Рождество. После смерти супруга, внезапной и бестолковой (простудился, когда шел на псарню, где щенилась его любимая сука), Катажина погрузилась в какое-то странное состояние, словно попала в горшочек со смальцем. За что ни схватишься – все разваливается в руках. Делаешь шаг – и тут же вязнешь. В разговорах с Агнешкой Коссаковская называла супруга «этим хромоножкой», а теперь чувствует себя совершенно беспомощной. Похороны состоялись в Каменце, оттуда она сразу поехала в Красныстав и уже понимает, что в Каменец не вернется.

– Больше я ничем помочь не могу, – оправдывается перед Марианной Коссаковская.

На что Потоцкая, женщина уже пожилая, чрезвычайно благочестивая, отвечает:

– А я что еще могу для них сделать? Столько крестин устроила, усадьбу мы вместе приготовили…

– Речь уже не о пожертвованиях, – говорит Коссаковская. – Судя по известиям, которые доходят до меня из Варшавы, у них могущественные враги, располагающие огромными средствами, а не просто сундуками с золотом. Не поверишь кто, – Катажина на мгновение умолкает, а потом восклицает: – Министр Брюль! Министр Брюль, как известно, поддерживает с евреями добрые отношения и держит у них государственные средства. Что я, бедная Коссаковская, могу сделать, если епископ Солтык ничем помочь не сумел? – Она потирает наморщенный лоб: – Здесь необходимо какое-то мудрое решение…

– Напиши им, – говорит Катажине Марианна Потоцкая, – чтобы молчали и терпеливо ждали. А также подавали хороший пример другим неверным евреям, упорствующим в своем греховном заблуждении.

Это происходит весной 1762 года. Задувает густой от влажности ветер, предвестье весны. Подгнивает в подвале лук, мука зачервивела. На дверях снова возникают черные кресты, словно некий вид уродливой предновинной растительности. Когда подопечные Коссаковской появляются на рынке, евреи плюют им в лицо и захлопывают у них перед носом двери лавок. Гои толкают и обзывают «тюрбанниками». Мужчины постоянно ввязываются в драки. Недавно городская молодежь напала на Звежховского и его дочь, совсем юную, – они возвращались на подводе из Люблина. Девушку изнасиловали, а отцу выбили зубы. Звежховская потом подобрала их в грязи, принесла в усадьбу и показала всем. На ее ладони лежали три зуба – дурной знак.

Через несколько дней после этого происшествия девушка, к отчаянию родителей, повесилась.

Решение простое, такое ощущение, что оно висит в воздухе. Это настолько очевидно, что даже трудно найти автора идеи. Дело представляется следующим образом.

Итак, перед самым Песахом какая-то женщина, одетая по-еврейски, в тюрбане, сборчатых юбках и наброшенном на плечи платке, приходит к местному ксендзу и представляется женой войславицкого раввина. Говорит мало: якобы она подслушала, как муж вместе с кем-то еще убил ребенка, поскольку приближается Песах и христианская кровь нужна для праздничной мацы. Ксендз теряет дар речи. Женщина слишком взволнована и ведет себя странно, в глаза не смотрит, нервно ходит от стены к стене, прячет лицо. Ксендз ей не верит. Провожает до двери и советует успокоиться.

Однако назавтра ксендз, снедаемый тревогой, отправляется в Красныстав к пани Марианне Терезе Потоцкой и ее близкой родственнице Катажине Коссаковской, и в тот же день они втроем обращаются с этим необычным делом в суд. Начинается расследование.

Следователи без труда находят тело, прикрытое ветками и спрятанное неподалеку от дома раввина. Кожа ребенка в нескольких местах проколота, но синяков нет. Маленькие ранки на обнаженном теле темноволосого Миколая, мальчика лет трех, выглядят какими-то нереальными – мелкие углубления, никогда не имевшие ничего общего с кровью. Вечером арестовывают двух раввинов из Войславиц – Зендера Зыскелюка и Хенрика Юзефовича, жену первого и еще десяток с лишним человек из войславицкой общины. Ксендз ищет таинственную жену второго раввина, чтобы она подтвердила свои показания, но не находит: второй раввин – вдовец. Под пытками, которым немедленно подвергают всех арестованных, те признаются в десятке с лишним убийств, ограблениях костелов и осквернении гостии; вскоре выясняется, что еврейская община в Войславицах, насчитывающая восемьдесят человек, – сплошные преступники. Два раввина, а также Лейб Мошкович Сеницкий и Йоса Шимулович, подвергшиеся пыткам, в один голос признаются, что это они убили маленького мальчика и, взяв у него кровь, бросили тело на съедение собакам.

Все это подтверждают прибывшие в суд Звежховская, Пётровские, Павловский и Воловский, представив документы по «седьмому пункту». Доказательства впечатляют, так что на следующий день едва удается избежать расправы. Коссаковская умоляет Солтыка – как специалиста по подобным проблемам – приехать, и он наконец появляется. Инструктирует обеих женщин, Коссаковскую и Потоцкую, как следует трактовать эти вопросы. Коссаковская, дающая показания одной из последних, говорит о крестах, нарисованных на домах, и преследованиях чужаков. Процесс затягивается: все хотят побольше узнать о еврейских беззакониях, так что читают книжечки, в основном Серафиновича[182], который, сам будучи когда-то евреем, изменил вероисповедание и спустя много лет признался в еврейских преступлениях, а также ксендза Пикульского и ксендза Аведика. Дело кажется понятным и очевидным, неудивительно, что всех обвиняемых приговаривают к смертной казни через четвертование. Только тем, кто решит креститься, милосердно смягчают наказание: они будут обезглавлены. Поэтому четверо решаются принять крещение и их, прежде чем обезглавить, торжественно крестят в костеле, а после смерти с помпой хоронят на христианском кладбище. Зендеру Зыскелюку удается повеситься в камере, и – поскольку он избежал наказания при жизни – его тело волокут по улицам, а затем сжигают на рыночной площади. Теперь остается лишь изгнать оставшихся евреев из Красныстава. Прежде чем повеситься, раввин Зыскелюк проклинает весь город.

Летом в войславицкой усадьбе и фольварке начинают болеть дети, но только дети неофитов – крестьянских ребятишек эпидемия обходит стороной. Несколько человек умирает. Сначала – дочка Павловских, младенец, потом Войтусь Маевский, затем его семилетняя сестра. И к августу, когда жара достигает своего пика, не остается, кажется, семьи, в которой бы не умер ребенок. Коссаковская обращается к врачу из Замостья, но тот бессилен. Прописывает горячие компрессы на спину и грудь. Ему удается спасти маленькую Зосю Шимановскую – лишь потому, что, когда девочка начала задыхаться, он ножом проделывает в горле отверстие. Болезнь передается от одного ребенка к другому: сначала кашель, потом поднимается температура – и смерть от удушья. Коссаковская приходит на их маленькие, скромные похороны. Могилы копают на католическом кладбище в Войславицах, на некотором отдалении от прочих захоронений – все же осознавая инаковость неофитов. В конце августа хоронят чуть ли не каждый день. Марианна Потоцкая настолько напугана, что приказывает построить часовни у пяти застав; пускай хранят город от злых сил: святая Варвара – от бурь и пожаров, святой Иоанн Непомук – от наводнений, святой Флориан – от огня, святая Текла – от мора. Пятая часовня посвящена архангелу Михаилу, который должен защитить город от всяческого зла, сглаза и проклятий.

Старший Лабенцкий, Моше, также умирает, оставив молодую жену Терезу на большом сроке беременности. Говорят, что на крышу дома, где кто-нибудь умер, садится большой черный ворон. Никто не сомневается, что это результат проклятия – мощного и зловещего. После смерти Моше Лабенцкого, умевшего снимать херем и возвращать тому, кто его наложил, люди чувствуют себя беспомощными. Теперь им кажется, что все погибнут. Поэтому они вспоминают о Хае – жене Хирша, ныне Лянцкоронской, а может, и Рудницкой, пророчице. Госпожа Хана сама пишет ей письмо с искренней просьбой предсказать, чтó будет дальше. Посылает двух гонцов: в Ченстохову – с письмами для Якова, и в Варшаву – с письмами к своим и Хае, но ответа нет. Гонцы как в воду канули.

Перед Хаей, когда она говорит чужими голосами, всегда лежит нарисованная на доске карта. На ней всевозможные загадочные знаки и нечто, похожее на Древо Сфирот, только умноженное вчетверо; оно напоминает разукрашенный крест, не существующую в природе четырехугольную снежинку. Хая расставляет на карте фигурки из хлеба, с воткнутыми в них перышками, пуговицами, семенами; все выглядят причудливо: вроде бы человечек, но искаженный, гадкий. У Хаи два кубика: один – с цифрами, другой – с буквами. На доске нарисованы какие-то круги, но довольно небрежно, границы между ними размытые, нечеткие, буквы и знаки разбросаны по всему полю; по углам изображены звери, солнца и луны. Есть собака и большая рыба вроде карпа. Доска, должно быть, старая, потому что в некоторых местах краска полностью сошла, и уже непонятно, что там было нарисовано.

Сейчас Хая играет с кубиками, вертит в руках, вглядывается в доску – никогда не известно, сколько это будет продолжаться, – а потом ее веки быстро моргают и трепещут, после чего кубики катятся, показывая ответ; согласно этому предсказанию Хая расставляет фигурки на доске, подталкивает их, что-то шепча себе под нос. Меняет конфигурации, некоторые фигуры откладывает в сторону, откуда-то вытаскивает другие, еще более причудливые. Со стороны трудно разобраться в этой странной игре, потому что расстановка постоянно меняется. И производя эти странные действия, Хая рассказывает – о детях, о том, как в этом году удалось варенье, расспрашивает о здоровье членов семьи. Потом вдруг сообщает, тем же тоном, каким говорила о повидле, что король умрет и будет безвластие. Женщины, готовившие клецки, цепенеют; замирают дети, гонявшиеся друг за другом вокруг стола. Хая вглядывается в свои фигурки и снова заявляет:

– Новый король – последний король Польши. Страну затопят три моря. Варшава превратится в остров. Молодая Лабенцкая родит ребенка после смерти мужа, девочку, она станет знатной госпожой. Якова освободят его злейшие враги, и вместе с ближайшим окружением он будет вынужден бежать на юг. Все поселятся в большом замке на берегу широкой реки, станут носить богатую одежду и забудут свой язык.

Вероятно, Хая сама удивлена тем, что говорит. У нее забавное выражение лица, как будто женщина едва сдерживается, чтобы не засмеяться, или пытается остановить готовые сорваться с языка слова. Она морщится.

Марианна Воловская, раскладывавшая яйца по корзинам, говорит:

– А я вам говорила. Эта река – Днестр. Мы все вернемся к Иванье и построим там дворцы. Эта великая река – Днестр.

В октябре 1763 года, после смерти Августа III Веттина, колокол звонит целый день. Монахи сменяют друг друга у веревки, а толпу паломников, не слишком многочисленных в это время года и из-за царящего в стране хаоса, внезапно охватывает ужас – люди лежат на земле крестом, так что невозможно пройти через двор к собору.

Яков узнает об этом от Роха, который не заставляет себя упрашивать и рассказывает обо всем не без удовлетворения:

– Будет война. Наверняка. Может, снова всех заберут, потому что некому больше защищать этот католический край, а все неверные и еретики протянули свои жадные руки к Речи Посполитой.

Якову делается жаль старика, и он дает ему несколько грошей, чтобы тот, как обычно, отослал письма в обход монастырской цензуры, то есть отнес в городок и там передал Шмулю. Он тоже не против войны. Затем идет к настоятелю, хочет пожаловаться, что монахи задерживают провизию, присылаемую из города, и другие вещи, в том числе табак. Яков знает, что настоятель ничего не станет делать, он так каждый четверг жалуется. Но настоятель его не принимает. Дрожа от холода, Яков ждет до самых сумерек. Потом настоятель отправляется на вечернюю службу и молча проходит мимо. Яков, высокий и худой, закутанный в плащ, возвращается в свою комнату у подножия башни; он замерз.

Вечером, как обычно, щедро заплатив стражникам, он прокрадывается к пану Матушевскому, и они вместе пишут письмо. Рука у Матушевского дрожит от холода, когда он выводит в верхней части страницы: «Нунцию Висконти», а потом еще много раз, когда упоминаются другие знакомые имена. Это письмо нужно написать сейчас, когда со смертью короля умирает старый порядок и рождается нечто новое. Сейчас, после смерти старого короля, когда все перевернулось с ног на голову, когда левая сторона переходит на правую, и наоборот. Пока не установился новый порядок, пока не начали действовать новые канцелярии и нерушимые – казалось – законы не размякли, точно сухой хлеб в воде, и пока все, кто до сих пор находился на вершине, тревожно озираются: с кем стоит заключить союз, а с кем лучше порвать; именно теперь есть надежда, что это письмо возымеет действие. Яков требует, чтобы его отпустили. А если нунций сочтет освобождение преждевременным, то все равно просит вмешаться, поскольку он, Яков, страдает в тюрьме от тесноты и бедности. Монахи задерживают посылки от родных и близких, не позволяют дышать свежим воздухом, пребывание на протяжении более двух лет в холодной комнате у подножия башни уже подорвало его здоровье. А ведь он благочестивый католик, полностью предан Церкви, и близость Пресвятой Девы еще более укрепила его веру, впрочем, и до того сильную и праведную.

Они заканчивают первую часть письма, теперь остается самое главное, только не очень понятно, как это написать. Яков с Матушевским мучаются весь вечер, сжигают несколько свечей. К утру вторая часть послания также готова. Вот что получилось:

Будучи в вечном долгу перед нашими великими покровителями, то есть епископом Каетаном Солтыком, а также Юзефом Анджеем Залуским, которые согласились принять нас в своих владениях, а также Катажиной Коссаковской, нашей великой благодетельницей, мы решительно отвергаем любые подозрения, будто от нас исходят обвинения войславицких евреев в том, что они используют христианскую кровь, и утверждаем, что ужасное убийство, направленное против учения Святой церкви, было совершено, однако без сознательного участия нас, добрых католиков.

Говорят, что в Варшаве невозможно снять жилье, а на Краковском предместье творится нечто невообразимое. Все мало-мальски состоятельные особы выезжают в собственных экипажах, так что моментально возникают заторы и ужасное столпотворение.

Агнешка научилась пускать хозяйке кровь, однако в последнее время это не помогает. Днем Коссаковская держится хорошо, но ночью не может спать, ее бросает в жар, начинается сердцебиение. Доктора вызывали уже три раза. Может, ей следует остаться дома, в Буске или Кристинополе? Где, собственно, дом Катажины Коссаковской?

Как только король умер, она бросилась в столицу и тут же сговорилась с Солтыком, намереваясь поддержать курфюрста Фридриха Кристиана[183] в роли нового правителя. Епископская карета, в которой они сейчас едут к гетману Браницкому, чтобы посовещаться по поводу политической ситуации, застряла на Краковском предместье неподалеку от улицы Свентокшиской. Коссаковская сидит напротив грузного, истекающего потом Солтыка и говорит низким, почти мужским голосом:

– Глядя на наших любимых мужей, братьев и отцов, в чьих руках находятся наши судьбы, как не усомниться в возможности навести порядок в стране? Вы только поглядите на них, ваше преосвященство! Один увлекся новомодной алхимией и ищет философский камень, другой отдает предпочтение живописи, третий играет по ночам в столице и спускает доходы, которые дают владения на Подолье, четвертый… нет, вы только взгляните! Лошадник, огромные средства тратит на арабских жеребцов. Это я еще забыла упомянуть тех, что стихи пишут вместо того, чтобы заниматься счетами. Да, и прибавьте к ним тех, кто рядится в напомаженные парики, в то время как сабли покрываются ржавчиной…

Епископ, похоже, ее не слушает. Он смотрит в щелочку между занавесками; они проезжают костел Святого Креста. Епископ тревожится, поскольку снова по уши в долгах. Похоже, единственная неизменная и при этом болезненная вещь в жизни епископа – долги.

– …нередко нам кажется, что Польша – это мы, – упрямо продолжает Коссаковская. – Но Польша – это и они тоже. Потому что, хотя тот крестьянин, которого вы недавно изволили приказать отстегать, не знает, что и он также – часть Речи Посполитой, и тот еврей, что вашими делами управляет, этого не ведает, а может, даже не захотел бы это признать… в конце концов, мы в одной лодке и должны держаться заодно, а не рвать друг у друга из пасти куски, точно какие-нибудь озлобленные псы. Вот как сейчас. Чтобы у нас русские послы правили? Короля нам навязывали?

Коссаковская болтает так до самой улицы Медовой, и Солтык мысленно удивляется ее неутомимой энергии, однако епископ не знает того, что ведомо Агнешке: Коссаковская после проклятия Войславиц не может спать и каждую ночь терзает себя плеткой. Если бы епископ Солтык каким-то чудом мог снять с нее лифчик со шнуровкой, расстегнуть льняную сорочку и обнажить спину, то увидел бы последствия этой бессонницы – беспорядочные кровавые линии, словно некая незавершенная надпись.

Раввин Рапапорт – статный, высокий мужчина с седой бородой, которая раздваивается и стекает на грудь словно бы в виде двух сосулек. Он говорит тихим голосом и таким нехитрым способом подчиняет себе людей, потому что им приходится приложить усилия, чтобы разобрать, что он говорит, а следовательно, сосредоточиться. Где бы раввин ни появился, он всегда внушает почтение. Так и сегодня: ждут Хаима Коэна Рапапорта, главного раввина Львова; вот сейчас он войдет тихонько, и все равно взгляды сидящих за столами обратятся к нему, все умолкнут. Тогда Пинкас покажет ему одну из первых брошюр, уже набранную и сшитую, с ровненько обрезанными страницами. У Пинкаса, хотя он немного старше Рапапорта, часто складывается впечатление, что тот – его отец или даже дед. Правда, святые люди не имеют возраста, они рождаются сразу старыми. Его похвала значит для Пинкаса больше, чем слиток золота. Потом он бережно припоминает каждое слово раввина, вновь и вновь проигрывает в мыслях счастливое мгновение. Раввин никогда не упрекает. Если не хвалит, то молчит, и молчание это давит, точно камень.

Дом раввина теперь напоминает большую канцелярию. Расставлены столы, столики и конторки – переписывается документ необычайной важности. Текст отправлен в типографию, уже есть первые пробные страницы. Одни люди их обрезают, другие собирают в маленькую брошюру и приклеивают толстую картонную обложку, на которой значится длинный, замысловатый заголовок, занимающий больше половины страницы: Documenta Judaeos in Polonia concernentia ad Acta Metrices suscepta et ex iis fideliterum descriptionta et extradicta[185].

Пинкас принимает в этом участие, он организовал всю эту канцелярию, а поскольку сам говорит по-польски и умеет читать, еще и помогал с переводом. Огромную услугу оказал некий Зелиг, беглец, спасшийся от казни в Житомире и пешком шедший к папе римскому за справедливостью. Теперь необходимо то, чего он сумел добиться, перевести для Священной Канцелярии в Риме на польский и на древнееврейский, а записи из Коронной метрики 1592 года – на латынь и древнееврейский. И еще выданное Зелигу префектом Священной Канцелярии рекомендательное письмо к варшавскому нунцию, где четко указано, что Священная Канцелярия, тщательно рассмотрев дело об обвинениях в использовании христианской крови и якобы совершенном в Житомире ритуальном убийстве, пришла к выводу, что они совершенно беспочвенны. И все подобные обвинения должны считаться неправомочными, поскольку использование христианской крови никак не обосновывается иудейской религией и традициями. Наконец Рапапорту удалось через своих знакомых получить письмо от папского нунция Висконти к министру Брюлю, в котором нунций подтверждает, что евреи обратились за помощью в высший орган духовной власти, к папе римскому, и папа взял их под свою защиту в том, что касается этих чудовищных обвинений.

Все почти в точности так, как Пинкас себе представлял, хотя редко случается, чтобы воображаемое настолько совпало с реальностью (Пинкас достаточно стар, чтобы разбираться в этом механизме: Бог предлагает нам лишь такие ситуации, которые мы сами придумать не в силах).

Входит Рапапорт, и Пинкас вручает ему готовую брошюру. На лице раввина появляется тень улыбки, однако Пинкас не учел одного: раввин по привычке открывает книгу с конца, как это принято у евреев, и вместо титульного листа видит заключение:

Раввин водит глазами по этим словам, но не понимает, чтó читает. Пинкас, немного подождав, подходит и, слегка наклонившись к раввину, тихо, но торжествующе объясняет.

На рынке Пинкас рассматривает одного человека. Одет по-христиански, волосы до плеч, тонкие, похожие на перышки. Белый гальштук на шее, выбритое постаревшее лицо. Две вертикальные морщинки пересекают еще молодой лоб. Мужчина заметил, что за ним наблюдают, и, отказавшись от покупки шерстяных чулок, пытается скрыться в толпе. Однако Пинкас следует за ним, пробираясь между торговцами, толкает девушку с корзиной орехов. Наконец ему удается схватить мужчину за полу пальто:

– Янкель? Ты?

Тот неохотно оборачивается и смеривает Пинкаса взглядом.

– Янкель? – спрашивает Пинкас уже не так уверенно и отпускает пальто.

– Я, дядя Пинкас, – тихо отвечает тот.

Пинкас теряет дар речи. Закрывает глаза руками:

– Что с тобой случилось? Ты больше не раввин Глинно? На кого ты похож?

Мужчина, похоже, уже решил, как себя вести:

– Дядя, я не могу с вами разговаривать. Мне нужно идти…

– Как это не можешь разговаривать?

Бывший раввин из Глинно поворачивается и хочет уйти, но дорогу ему преграждают крестьяне, которые гонят коров. Пинкас говорит:

– Я тебя не отпущу. Ты должен мне все объяснить.

– Мне нечего объяснять. Не трогай меня, дядя. У нас с тобой больше нет ничего общего.

– Тьфу, – Пинкас вдруг все понимает, и от ужаса у него подкашиваются ноги. – Ты знаешь, что согрешил на веки вечные? Ты с ними? Уже крестился или ждешь своей очереди? Если бы твоя мать дожила до этого, у нее бы сердце разорвалось.

Внезапно, прямо посреди рынка, Пинкас начинает плакать; уголки губ опускаются, худое тело сотрясают рыдания, из глаз струятся слезы, заливая его маленькое, морщинистое лицо. Люди с любопытством смотрят на него и, наверное, думают, что беднягу ограбили и теперь он льет слезы из-за утраченных грошей. Бывший раввин Глинно, ныне Яков Голинский, неуверенно озирается, и, видимо, ему становится жаль родственника. Он подходит и бережно берет его под руку:

– Я знаю, ты меня не поймешь. Но я не сделал ничего дурного.

– Сатана вас попутал, да вы хуже самого сатаны, это нечто неслыханное… Ты больше не еврей!

– Дядя, пойдем куда-нибудь в подворотню…

– А ты знаешь, что я из-за вас Гитлю, свою единственную дочь, потерял? Знаешь?

– Да я ее вообще не видел.

– Нет ее. Уехала. Вы ее никогда не найдете.

Потом Пинкас вдруг со всей силы бьет Голинского в грудь, и удар заставляет того – крупного и крепкого мужчину – покачнуться.

Пинкас приподнимается на цыпочки и шипит прямо ему в лицо:

– Янкель, сегодня ты мне нож в сердце вонзил. Но ты к нам еще вернешься.

Потом отворачивается и быстро идет мимо ларьков.

Коссаковской удается добиться разрешения на воссоединение супругов. Все заняты политикой, выборами будущего короля. Настоятель монастыря соглашается смягчить условия заключения. В начале осени Хана, Авача и большая группа правоверных с огромным облегчением покидают ненавистные Войславицы и отправляются в Ченстохову. Марианна Потоцкая сердита и на них, и на Катажину. Мало того что город потерял тех евреев, так теперь и эти уходят, покидают лиственничную усадьбу. Оставляют незапертыми двери, мусор на полу. Там, где они садились на подводы, еще валяются какие-то грязные, затоптанные тряпки. Вероятно, единственным свидетельством их присутствия здесь станут эти могилы, чуть в стороне, под огромным вязом, с простыми березовыми крестами и кучками камней. Выделяется только могила раввина Моше из Подгайцев, великого каббалиста и создателя могущественных амулетов: вдова обложила ее белыми камешками.

В Ченстохову они прибывают 8 сентября 1762 года. Празднично одетые, с букетами цветов, желтых и фиолетовых, торжественно ступают на территорию монастыря. Вояки и монахи взирают на них с изумлением, потому что все это похоже не столько на группу усталых паломников, сколько на свадебную процессию. Уже 10 сентября Хана и ее муж, которого она не видела почти два года, впервые вступают в связь – средь бела дня, в присутствии всех прибывших. Это происходит в офицерской комнате, маленькие окна которой тщательно занавешены, чтобы никто посторонний не мог участвовать в тиккун, акте исправления мира. И у всех, кто это видит, сердце наполняется надеждой на то, что худшее позади и теперь время двинется вперед. Месяц спустя рука Матушевского записывает в своей беспорядочной летописи: 8 октября (от еврейского календаря Господин категорически велел отказаться) Хана и Яков зачали сына, это известно со слов Господина.

Братия сняла два дома на Велюнском предместье, остальные теснятся в комнатах при хозяевах, но держатся все вместе. Так получилось, что к северу от монастыря словно бы выросло крошечное поселение, состоящее из одних правоверных, поэтому Якову, если только он не постится, каждый день приносят свежие овощи, фрукты, яйца и мясо.

Домики подступают к стене крепости почти вплотную, и некоторые умники, вроде Яна Воловского, иногда карабкаются наверх и могут что-нибудь передать узнику, особенно если предварительно подкупить вояк. Тогда они дремлют, опираясь на пики, или, сетуя на холод, и вовсе исчезают в караульной, кости греют. Под покровом тьмы удалось даже закрепить в стене кольцо, при помощи которого можно поднимать на веревке мешки с провизией. Нужно быть осторожным, чтобы никто из монахов не заметил этой хитрости. Господин в последнее время просит прислать лук – это потому, что он очень ослабел от сидения в темнице, у него кровоточат десны и зубы беспокоят. Он также жалуется на боль в ухе, говорит, что кружится голова. Настоятель разрешил Хане навещать мужа раз в день, однако визиты затягиваются и она часто остается на ночь. Другие тоже приходят. Теперь к Господину уже тянутся группы паломников. Все одеты опрятно, по-христиански, по-городскому, скромно, женщины очень отличаются от пестрых ченстоховских евреек в больших тюрбанах. Правоверные женщины носят городские чепцы, и хотя у некоторых башмаки каши просят, а полотняный чепец прикрывает посеревшим кружевом колтуны, они держатся с достоинством.

Когда запреты стали менее строги, Господин написал в Варшаву, чтобы ему сюда прислали женщин, поскольку они не принимали участия в измене; теперь женщины будут его охранять. Женщины – точнее, «наарот», девушки, – нужны и для маленькой Авачи, ухаживать за ней и воспитывать. Женщины нужны, чтобы заботиться о нем самом. Женщины, женщины, во множестве и повсюду, будто их чуткое, трепетное присутствие способно повернуть вспять темное ченстоховское время.

И они приезжают. Сначала Виттель Матушевская – она является первой. Потом Воловская, жена Хенрика, молоденькая, но солидная, немного грузная, – лицо у нее красивое, хоть и широкое, она говорит тихим, певучим голосом, а красивые, блестящие каштановые волосы не держатся в высокой прическе. Еще Эва Езежанская, миниатюрная, невысокая, на шее у нее родинка, из которой торчат волоски, поэтому она стесняется и всегда носит косынку. Но лицо милое, словно мордочка молодой ласки, темные бархатистые глаза, нежная кожа и пышные волосы, туго стянутые лентой. И жена Франтишека Воловского, самая старшая из всех, статная красавица, голосистая, музыкальная. И те женщины, что пришлись по душе Господину в Иванье, – Павловская, Дембовская и Симха Чернявская, его сестра. Еще Левинская и жена Михала Воловского. И Клара Лянцкоронская, дочь Хаи, с пышными формами и улыбающимися глазами. Все они приехали из Варшавы без мужей, на двух подводах. Чтобы заботиться о Господине.

Яков велит им выстроиться в ряд и сначала разглядывает – серьезно, без улыбки (Пётровская потом скажет: «Как волк»). Его взгляд смакует этих женщин, до того они хороши. Яков прохаживается перед ними, словно перед строем солдат, и целует каждую в щеку. Потом зовет удивленную Хану и велит присоединиться к остальным женщинам.

Продолжая их разглядывать, он говорит то же самое, что сказал когда-то в Иванье, – чтобы они выбрали одну, но единогласно, не препираясь, и та останется с Яковом на некоторое время, и он будет совокупляться с ней семь раз ночью и шесть раз днем. Эта женщина потом родит дочь, и как только она забеременеет, все об этом узнают, ибо за ней словно бы протянется красная нить.

Женщины заливаются краской. У старшей Воловской, Марианны, нарядно одетой, годовалые близнецы, она оставила их на попечение своей сестры в Варшаве и хотела бы побыстрее вернуться. Немного смутившись, она пятится. Девушки краснеют больше других.

– Я буду той женщиной, которая останется с тобой, – внезапно говорит Хана.

Похоже, Яков рассержен. Он вздыхает и опускает глаза, а женщины испуганно молчат. Но Господин ничего не говорит, игнорирует реплику жены – ну, разумеется, ведь Хана уже беременна. Кроме того, она все-таки его жена. У Ханы на глаза наворачиваются слезы, и, внезапно отвергнутая, она уходит вместе с другими. Старшая Воловская обнимает ее, но ничего не говорит.

Когда женщины все вместе спускаются с монастырского холма в город, минуя паломников, Звежховская, которая в этом выборе участия не принимает, поскольку при Господине каждый день и это как бы само собой разумеется, громко заявляет, что сперва следует понять, которые из них сами хотят. Вызываются почти все, за исключением обеих Воловских. Возникает суматоха, от волнения женщины переходят на идиш; теперь они переговариваются шепотом.

– Я пойду, – говорит Эва Езежанская. – Я люблю его больше жизни.

Но остальные возмущаются.

– Я тоже могу, с удовольствием, – вызывается Марианна Пётровская. – Вы же знаете, детей у меня нет. Может, от него получатся.

– Я тоже могу. Я была с ним в Иванье. И потом он мой шурин, – говорит Павловская.

Это правда, у нее от Якова дочь. Все об этом знают.

Звежховская велит им замолчать, потому что на возбужденных женщин уже оглядываются припозднившиеся, погруженные в молитву паломники.

– Дома решим, – приказывает она.

Господин каждый день спрашивает, договорились ли они наконец о том, кто будет с ним, но женщины никак не могут прийти к согласию. В конце концов кидают жребий, и выпадает на жену Хенрика Воловского, симпатичную, солидную и к тому же красивую, – ошеломленная, она стоит теперь вся пунцовая, опустив голову. Воловская набрала больше всего голосов, и только Эву Езежанскую ни один вариант не устраивает, а ведь надо, чтобы единогласно.

– Или я, или никто, – заявляет она.

Поэтому Левинская, которую Яков особенно любит за ее спокойный и рассудительный нрав, отправляется в монастырь и просит свидания с Яковом. Умоляет его, чтобы он сам выбрал, потому что у них не получается. Господин так разгневан, что целый месяц никого не принимает. В конце концов вмешивается Хана и ловко разузнает у Якова, какая из женщин кажется ему наиболее подходящей. Он указывает на Клару Лянцкоронскую.

Через несколько дней, когда они садятся вместе за стол в офицерской комнате, довольный Яков велит Кларе Лянцкоронской первой зачерпнуть суп. Клара опускает голову, и на ее бледно-розовых щеках появляется алый румянец. Все ждут с ложками в руках.

– Клара, ты первая, – говорит Господин, но она отказывается, словно он принуждает ее к чудовищному греху.

Наконец Яков бросает ложку и встает из-за стола:

– Если вы не хотите меня слушаться, когда речь идет о такой малости, что же будет, если я прикажу вам сделать что-то серьезное?! Разве можно на вас рассчитывать? Или вы подобны баранам и зайцам?

Они молчат, опустив головы.

– Я вас поставил, чтобы вы были зеркалом: оно прозрачно, а я в нем – основа, то есть серебро. Благодаря мне зеркало становится зеркалом и вы видите в нем себя. Но теперь мне пришлось отобрать у вас это серебро, и перед вами осталось обычное стекло.

Вечером у него возникает новая идея. Он вызывает к себе Виттель Матушевскую, свою главную помощницу после отставки Яковского.

– Я хочу, чтобы те братья, которые имеют чужих жен, не из наших, оставили их и взяли себе в жены наших сестер. И я хочу, чтобы те женщины, которые вышли замуж за чужих, взяли себе в мужья наших братьев. Я также хочу, чтобы это свершилось прилюдно. А если вас кто-нибудь спросит почему, скажите, что я приказал.

– Яков, это невозможно, – возражает удивленная Виттель Матушевская. – Это крепкие браки. Эти люди на многое готовы ради тебя, но они не бросят своих жен и мужей.

– Вы все позабыли, – говорит Яков и стучит кулаком по стене. – Никакие вы больше не правоверные. Вам слишком хорошо живется. – Из разбитых костяшек пальцев сочится кровь. – Должно быть так, как я сказал, Виттель. Ты меня слышишь?

В июле 1763 года в домике на Велюнском предместье у Якова, как он и говорил, рождается сын, которого нарекают Яковом. Месяц спустя, когда Хана уже хорошо себя чувствует, в офицерской комнате Ясногорского монастыря совершается торжественное публичное соединение супругов.

На рождение второго сына, Роха, в сентябре 1764 года в Ченстохову приезжает множество последователей Якова. Возвращаются правоверные, которых раскидало по разным местам, – те, кто оставался в Войславицах, Рогатине, Буске и Львове: все хотят поселиться поближе к Якову, желательно прямо в Ченстохове. Приезжают в гости также друзья из Турции и Валахии, уже убежденные, что заключение Якова в самом священном месте Эдома, вне всяких сомнений, свидетельствует об исполнении пророчества.

Ранее, в августе 1763 года, Франк посылает в Варшаву за Яковским, и тот немедленно приезжает. Подходит к Господину сгорбленный, словно в ожидании удара, готовый испытать боль, а тот вдруг сам преклоняет колени. Воцаряется тишина.

Потом все потихоньку обсуждают, пошутил ли Господин или сделал это в знак искреннего уважения к Петру Яковскому, которого когда-то звали Нахман из Буска.

Вайгеле, жена Нахмана, ныне Зофья Яковская, часто выходит за городскую заставу в лес и ищет там липовую ветку потолще; она должна быть свежей, еще полной соков. Никто не знает, по какому принципу она выбирает ту или иную. Только она сама. Вайгеле приносит ветку домой, на Велюнское предместье, где Яковские снимают комнату, и усаживается с ней за домом, чтобы никто не видел. Берет острый ножик и начинает вырезать из дерева маленькую человеческую фигурку. Когда уже становятся видны руки, шея и голова, Вайгеле не может удержать слезы, рыдание вырывается из нее, словно спазм, словно мокрота, которую нужно выплюнуть. Заплаканная, она рисует глаза, всегда закрытые, крошечный ротик, одевает деревянную куколку в маленькие одежки мертвого ребенка и прячет под скамейку. Она приходит сюда и играет, словно маленькая девочка. Прижимает к себе, прикладывает к груди, что-то нашептывает, наконец успокаивается от этой игры – знак, что Бог сжалился и унял боль. Затем она кладет куклу в специальную коробку, которую прячет на чердаке, там уже лежат другие. Их набралось четыре штуки: поменьше и побольше. Про двух Нахман даже не знал, что они были зачаты. Дети выскочили из нее слишком рано, слишком маленькие, во время его отъезда. Вайгеле ничего не сказала мужу. Завернула в кусок холстины и похоронила в лесу.

Когда они ложатся спать, Вайгеле всхлипывает, уткнувшись в подушку. Поворачивается лицом к Нахману, кладет его руку на свою обнаженную грудь:

– Спи со мной.

Нахман покашливает и гладит ее по голове:

– Не бойся. Он даст тебе силу и здоровье и позволит твоему телу забеременеть.

– Я боюсь его.

– О чем ты говоришь? Разве ты не видишь, что мы все озарены светом, не видишь, как изменились лица, как похорошели? А этот свет над Яковом? Разве ты не видишь? Зеленое свечение. Мы теперь избранники Божьи. Бог в нас, а в ком Бог, для того обычные законы не писаны.

– Так грибы светятся ночью, – говорит Вайгеле. – Свет в грибе, от сырости, от темноты…

– Что ты такое говоришь, Вайгеле?

Вайгеле плачет. Нахман-Яковский гладит ее по спине, и в конце концов Вайгеле соглашается.

Яков велит Нахману остаться. Сам ложится на Вайгеле, прямой, как палка, со стоном делает свое дело, на женщину вообще не смотрит. В самом конце Вайгеле глубоко вздыхает.

Каждый вечер они собираются в офицерской комнате, и Яков рассказывает свои байки – так, как было когда-то в Иванье. Нередко указывает на кого-то из них и начинает свое повествование с его истории. Сегодня вечером это Вайгеле, жена Нахмана. Он велит ей сесть рядом и кладет руку на плечо. Вайгеле бледная и осунувшаяся.

– Смерть ребенка доказывает, что нет доброго Бога, – говорит Яков. – Ибо как может быть, чтобы он существовал, если он разрушает самое дорогое: чью-то жизнь. Какая ему, Богу, выгода – убивать нас? Может, он нас боится?

Люди взволнованы такой постановкой вопроса. Перешептываются.

– Там, куда мы идем, не будет законов, потому что они порождены смертью, а мы соединены с жизнью. Злая сила, создавшая космос, может быть очищена только Девой. Женщина преодолеет эту силу, потому что обладает силой.

Вдруг Вайгеле снова начинает плакать, и спустя мгновение к ней присоединяется старая Павловская, и другие тоже всхлипывают. У мужчин тоже блестят глаза. Яков меняет тон:

– Но миры, созданные добрым Богом, существуют, просто они сокрыты от людей. Лишь правоверные могут найти к ним путь, потому что это совсем недалеко. Нужно только знать, как туда добраться. Я вам скажу: путь к ним ведет через Ольштынские пещеры под Ченстоховой. Там вход. Там – Пещера Махпела[186], там – центр мира.

Ris 586. Czestochowa. Podziemia

Яков рисует перед ними величественную картину: все пещеры мира соединены между собой и там, где они соединяются, время течет иначе. Поэтому, если кто-нибудь заснет в такой пещере, а через некоторое время захочет вернуться в свою деревню, где оставил родных, то окажется, что родители умерли, жена – дряхлая старуха, а дети – старики.

Они кивают, эти истории им хорошо известны.

– Пещера под Ченстоховой тоже связана с пещерой в Королёвке, а та, в свою очередь, – с пещерой, где покоятся Авраам и Праотцы.

Слышится вздох. Вот, оказывается, как обстоит дело, одно связано с другим, все со всем.

– А кто-нибудь знает расположение этих пещер? – с надеждой спрашивает Марианна Павловская.

Разумеется, Яков знает. Он знает, куда и в какой момент свернуть, чтобы попасть в Королёвку или в другой мир, тот, где находятся все мыслимые сокровища и кареты, нагруженные золотом, ждут того, кто захочет их взять.

Им нравится, когда Яков подробно описывает эти сокровища, поэтому он не скупится на подробности: золотые стены, богатые занавеси, расшитые золотом и серебром, столы, уставленные золотыми блюдами, а на них вместо фруктов – огромные драгоценные камни, рубины, сапфиры, размером с яблоко, размером со сливу, камчатые скатерти, вышитые серебряной нитью, светильники, сплошь из хрусталя.

Вайгеле, она же Зофья Яковская, которая еще не знает, что беременна, думает, что, пожалуй, все это ей ни к чему – хватило бы кучки рубинов размером с яблоко… И вот она уже не слушает, а мечтает, что бы сделала с таким камнем. Итак, Вайгеле-Зофья Яковская велит расколоть его на более мелкие, чтобы никто не заподозрил ее в краже такого чуда; владеть большим камнем вообще опасно, он привлекает воров, грабителей. Поэтому она бы тайком разрезала камень (но кто возьмется за такую работу?) и постепенно продавала камешки, один за другим, в разных городах – так безопаснее. И жила бы на это. Купила бы себе маленькую лавочку, потом к лавке – еще домик, небольшой, но красивый, светлый, сухой, а еще красивое белое льняное белье и шелковые чулки, полдюжины, про запас. И наверное, заказала бы новые юбки, легкие, и еще шерстяные – на зиму.

Все расходятся и тихонько выскальзывают из монастыря в город, а Нахман Яковский остается. Теперь они одни, Нахман падает на колени и обнимает ноги Якова.

– Я предал тебя, чтобы спасти, – говорит он, обращаясь куда-то в пол, приглушенным голосом. – Ты же знаешь. Ты сам этого хотел.

Первое, что сделал новый король – и за это его в монастыре не любят, – монахи перестали быть хозяевами Ясногорской крепости, в результате финансовые возможности монастыря сильно сократились, теперь монахи, можно сказать, едва сводят концы с концами. Настоятели меняются ежегодно или через год, и ни один не умеет разрешить эту проблему, поскольку они, братья, не разбираются в том, как управлять таким хозяйством. Ведь монастырь – это хозяйство.

И никто из них не знает, как совладать с этим обременительным узником, который уже заполонил все помещения, предназначенные для вояк, а самих их превратил чуть ли не в свою прислугу, причем отказать ему в некоторой степени свободы, учитывая щедрые подношения, – трудно. Настоятель наблюдает за ним самим и его частыми гостями: они часами сидят в капелле, вглядываясь в икону, и эта картина – горячая молитва и лежание крестом целыми днями напролет – впечатляет настоятеля. Они всегда готовы помочь монастырю, выглядят покорными и смирившимися с карой, постигшей их Господина. Иногда случаются ссоры и крики. Несколько раз слышалось пение – это им категорически запретили, разве что католические гимны.

Настоятель Матеуш Ленкавский был к ним менее благосклонен, чем его преемник и предшественник Мнинский. Ленкавскому донесли, что в офицерской комнате совершаются непотребства, да и сам факт проживания светской семьи на священной территории монастыря настоятель не одобрял, к тому же его раздражало, что здесь крутится столько женщин. Однако его преемник, похоже, ничего против не имеет. Мнинский обращает внимание на живописные полотна в часовне, сетует на плохое состояние крыши и радуется каждому грошу, а неофиты средств не жалеют. На женщин он смотреть любит, а эти ему особенно нравятся.

Сейчас он видит, как вслед за Яковом Франком следуют к воротам две женщины. Одна из них несет младенца, вторая ведет маленькую девочку. Яков идет впереди, радостно приветствует паломников, и те, дивясь высокой турецкой шапке и турецкому пальто, останавливаются и глядят ему вслед. У ворот Яков здоровается с двумя мужчинами в турецком платье. Можно подумать, они давно не виделись. Женщина с ребенком опускается перед старшим мужчиной на колени и целует ему руку. Настоятель догадывается, что это ее отец. Он дал заключенному разрешение выйти за пределы монастыря. Вернуться следует до наступления ночи. Настоятель видит, как все они направляются в город.

Да, это отец Ханы, жены Якова, Иегуда Това ха-Леви, он не очень постарел. Смуглый и полный, буйная борода, все еще черная, ни одного седого волоса, прикрывает грудь; мягкие черты лица и чувственный рот. Хана унаследовала от него большие красивые глаза и оливковый цвет кожи, на которой никогда не виден румянец. Они добираются до комнаты, которую сняла ему дочь. Това садится на стул. Здесь ему будет не очень удобно, он привык сидеть на подушках, по турецкому обычаю. Това складывает руки на обширном животе – нежные и мягкие, словно руки мудреца.

Его сын, брат-близнец Ханы, Хаим, вырос красивым мужчиной, хотя и не таким представительным, как отец. Как и у Товы, у него круглое лицо с правильными чертами. Темные, очень густые брови почти срослись и разделяют его лицо по горизонтали. Хаим, одетый в турецкое платье, мил и сердечен. С его лица не сходит улыбка, словно Хаим пытается всех очаровать. Видно, что он вырос в любви, потому что уверен в себе, хоть и не заносчив. Старик Това держит на коленях Авачу, теперь худенькую, как олененок. Так что дедушка сует ей то сушеный инжир, то турецкие сласти. Хана сидит рядом с отцом, маленький Яков у ее груди, детские ручки забавляются кисточками платка, который привез дочери в подарок Това. С приездом отца и брата Хана очень оживилась – она уверена, что теперь произойдет какая-то важная перемена, хоть и не знает, какая именно. Когда они разговаривают, она переводит испытующий взгляд с мужа на отца и брата, потому что зависит от мужчин, от их решений. И так весь вечер, пока ее не сморит сон.

Яков возвращается в свою темницу поздно ночью. На следующий день Рох получит запас хорошего турецкого табака и несколько трубок. Он также не брезгует звонкой монетой, поспешно прячет деньги в карман изношенных брюк. Помимо щедрых пожертвований, монастырь получит корзину деликатесов. Кто-то сказал, что монахи, будучи лишены многих жизненных удовольствий, очень любят сладкое.

Когда Яков говорит, можно подумать, что Това его не слушает; он все рассматривает комнату, вглядывается в свои пальцы, время от времени, нетерпеливо вздыхая, меняет неудобную позу. Но это не так – Това слушает внимательно. Возможно, его действительно раздражает то, что рассказывает ему Яков, который за пять лет, проведенных в уединении, имел достаточно времени, чтобы обдумать свои идеи. Некоторые из них Това считает несбыточными мечтами, некоторые кажутся ему вредными. Есть, по его мнению, несколько интересных. Одна – страшная.

Това уже слышать не может о Шхине, заточенной в монастыре, в иконе, он начинает барабанить пальцами. Яков же в очередной раз, словно возвращение к одной и той же теме в разговоре, делает ее более реальной, повторяет слова из Зоара:

– В худшем из мест будет обретено избавление.

Он ждет: какой эффект произведут эти слова, умолкает, а потом вдруг по своему обыкновению поднимает палец и драматически вопрошает:

– А мы где оказались?

Яков сильно изменился, выбритое лицо потемнело, глаза потускнели. Движения угловатые, как будто он подавляет гнев. Эта порывистость будит в окружающих страх, поэтому никто никогда не осмеливается ему ответить. Яков встает – теперь он станет расхаживать по комнате, наклонившись вперед и указывая пальцем вверх, на деревянный потолок.

– Это никве детом рабе – дорога к бездне – эта Ченстохова, эта Ясная Гора. Римские врата, у которых, согласно другому фрагменту Зоара, сидит Мессия, связывая и освобождая… Это темное место, преддверие бездны, в которое мы должны войти, чтобы освободить заточенную здесь Шхину. И дальше то, что было: чтобы подняться выше, нужно упасть как можно ниже; чем темнее сейчас, тем светлее будет; чем хуже, тем станет лучше.

– Я не сразу понял, зачем меня сюда посадили, – говорит Яков. Он напряжен, возбужден; тесть осторожно взглядывает на дочь, та отсутствующим взглядом смотрит в пол. – Я лишь чувствовал, что не должен сопротивляться этому приговору. Но теперь я знаю. Меня отправили сюда, потому что здесь заточена Шхина, на этой новой горе Синай скрыта под расписной доской, под святым образом Дева. Люди этого не видят, думают, что почитают этот образ, но он является лишь отражением Шхины, версией, доступной человеческому оку.

Тову шокирует то, что говорит Яков. Дело с зятем обстоит еще хуже, чем можно было заключить из его писем. Однако Това видит, что ченстоховская братия воспринимает эти слова как нечто само собой разумеющееся. Яков говорит, что Шхина находится в плену у Исава, поэтому следует быть рядом с узницей, подобно ему, ведь он как раз и стал хранителем Шхины в Ченстоховской иконе. Он говорит, что Польша – земля заточения Шхины, Божественного присутствия в мире, и именно здесь Шхина выйдет из своей темницы, дабы освободить весь мир. Польша – совершенно особенное место на земле, одновременно и худшее, и лучшее. Нужно поднять Шхину из праха и спасти мир. Шабтай пытался, Барухия пытался, но только Яков сумеет. Потому что он оказался в нужном месте!

– Взгляни, отец, на обычаи, которые царят в мире, – говорит Тове его дочь, возлюбленная Ханеле, будто внезапно пробудившись. – Исмаил запрещает гоняться за Шхиной, потому что Шхина пребывает внутри женщины, а они, Исмаилы, женщину ни во что не ставят, это рабыня, и никто ее не уважает. Шхину можно найти только в том краю, где женщину почитают, вот как в Польше: здесь перед женщинами не только обнажают голову, им говорят комплименты, служат, к тому же здесь, в Ченстохове, эту Мадонну с младенцем почитают превыше всего. Это страна Девы. Так что и мы должны укрыться под ее крыльями.

Она берет руку мужа в свои и подносит к губам:

– Господь сделает нас рыцарями этой Девы, мы все станем воинами Мессии.

Отцу Ханы приходят в голову мысли, которые он не в силах отогнать: забрать ее отсюда вместе с детьми. Якову сказать, что это ради их здоровья. Или даже похитить Хану. Может, нанять бандитов? До чего же здесь темно, до чего сыро. Жизнь в стенах крепости делает их похожими на грибы. У Ханы болят кости, щиколотки отекли, лицо опухло, она подурнела. Дети хрупкие и робкие. Прелестная Авача, привезенная из Варшавы, стала застенчивой и молчаливой. За ней нужен другой уход. Яков не учит ее ничему хорошему, девочка бегает по гарнизону, болтает с солдатами. Пристает к паломникам. Детям не хватает солнечного света, а еда, даже купленная в лучших здешних лавках и привезенная издалека, несвежая, плохая.

Яков вещает, жестикулируя, а они, набившись в офицерскую комнату, слушают его, сидя на матрасах и прямо на полу:

– Айелет ахувим, что означает любимая лань. В это место, куда я иду, шел прежде Иаков из Священного Писания, а затем Первый Яков, Шабтай Цви. А теперь иду я, подлинный Яков. – Произнося слово «я», он бьет себя в грудь, так что раздается гулкий звук. – В это место уже стучались патриархи: Моисей, Арон, Давид, Соломон и все столпы мира. Но открыть не смогли. В этом месте, куда мы идем, нет смерти. В ней обитает Дева, Дева не имеющая глаз, Лань, которая и является истинным Мессией.

Теперь Яков умолкает и прохаживается туда-сюда – два шага в одну сторону и два в другую. Он ждет, пока они воспримут сказанное. Воцаряется полная тишина, в которой покашливание Товы звучит подобно грому. Яков поворачивается к нему и продолжает:

– Это все записано, ты знаешь. Дева – божественная мудрость, заточенная в разрисованную доску, словно принцесса в высокую башню, которую никто не может покорить. Ради нее вы должны совершать чуждые деяния, действия, которые перевернут мир с ног на голову. Помните того змея в раю? Змей призывает к свободе. Тот, кто выкорчует Древо Познания и достигнет Древа Жизни и объединится с Девой, познает также спасение, этот незримый Даат[187].

Все повторяют это слово: «Даат», повсюду Даат. Това поражен переменой, которая произошла с зятем. Перед тем как приехать сюда, он слышал, будто Яков умер и его заменил новый человек. В сущности, это и есть новый человек. У него мало общего с тем, кому Това шепнул под свадебным балдахином тайну.

Това и Хаим спят в душной, грязной хибаре, которую освободили для них хозяева. Това брезгует прикасаться к чему бы то ни было. Уборная такая, что от вони у него кружится голова, – просто навес на колышках, занавешенный грязной тряпкой, рядом с кучей экскрементов. Сыну приходится водить его туда. Старый Това приподнимает длинное пальто – боится испачкать.

Каждый день он обещает себе, что поговорит с Ханой, и каждый день не смеет ее спросить:

– Ты поедешь со мной домой?

Наверное, потому, что знает, какой услышит ответ.

Това также видит, что за эти две недели Яков и Хаима покорил; между ними возникла какая-то связь, какой-то странный, двусмысленный союз, исполненный взаимной преданности. Хаим все чаще повторяет слова Якова, говорит ими.

Так что Яков Франк – тот, кто украл у Товы детей. Это ужасно. Това достает свои амулеты, молится над ними и вешает их на шею дочери и внучке.

Видимо, вера Товы слишком слаба – однажды вечером происходит ссора: Това называет Якова предателем и обманщиком, а тот дает ему пощечину. На рассвете Това вместе с расстроенным Хаимом, который против этого решения, отправляется домой, даже не попрощавшись с дочерью и внучкой. Он возмущен и всю дорогу не может успокоиться. Мысленно уже сочиняет письмо, которое разошлет во все общины правоверных, по всей Европе. Напишет в Моравию и в Альтону, в Прагу и во Вроцлав, в Салоники и в Стамбул. Выступит против Якова.

Однако есть вещи, в которых тесть и зять солидарны: следует ориентироваться на Восток, на Россию. Здесь, в Польше, их покровители постепенно теряют свою мощь. И Това, и Яков убеждены, что всегда следует держаться более сильного.

Вскоре после внезапного отъезда Товы отправляют посланников в Москву – договариваться. Переговоры ведет Яковский, счастливый, что Яков снова к нему благоволит. Вечером накануне отъезда устраивают пир. Яков сам наливает посланникам вина.

– Мы должны быть благодарны Первому, который сделал новый шаг – в турецкую религию. А также Второму, открывшему Даат Эдом, то есть крещение. Теперь я отправляю вас в Москву, где нас ждет третья, более высокая, более драгоценная ступень.

Произнося эти слова, он встает и расхаживает по комнате, высокая шапка цепляется за потолочные балки. Эту ночь накануне путешествия посланники, Воловский, Яковский и Павловский, проводят с Ханой. Таким образом, все они становятся Якову братьями, родней в еще большей степени, чем прежде.

Я больше не стану писать Вам, мой Друг, скрашивавший своими историями мои преклонные годы и протянувший руку помощи, когда со мной случилось это несчастье. Желаю Вам долгих лет жизни в крепком здравии. И чтобы Ваш прекрасный сад в Фирлеюве благоденствовал вечно, как и Ваша библиотека, и все Ваши книги – пускай они служат людям…

Эльжбета Дружбацкая заканчивает письмо и откладывает перо. Она отодвигает скамеечку для коленей, обращенную к висящему на стене Христу, каждое страдающее сухожилие которого Дружбацкая знает на память. Ложится навзничь на пол, обдергивает коричневое шерстяное платье, похожее на рясу, складывает руки на груди, как в гробу, и устремляет взгляд в какое-то парящее в воздухе небытие. И лежит так. Она уже даже не пытается молиться, слова молитвы утомляют ее, кажутся переливанием из пустого в порожнее, перемалыванием одного и того же зерна, полного спорыньи, отравленного. Спустя несколько мгновений женщине удается достичь особого состояния; она остается в нем до тех пор, пока ее не позовут обедать. Трудно описать это состояние; Дружбацкой удается просто исчезнуть.

Ента, неизменно всему сопутствующая, теряет пани Дружбацкую из виду. Проворно, словно мысль, устремляется к адресату лежащего на столе письма и видит, что он занят тем, что парит опухшие ноги в бадье. Сидит сгорбившись – похоже, задремал, голова опустилась на грудь; кажется, ксендз похрапывает. О, Ента знает, что ванна для ног не поможет.

Последнее письмо отец Хмелёвский уже не в силах прочесть, и оно, нераспечатанное, которую неделю лежит на столе среди прочих бумаг. Ксендз Бенедикт Хмелёвский, рогатинский каноник, умирает от воспаления легких после того как, беспечно повинуясь нетерпеливому желанию, вышел в сад на восходе солнца. Преемник Рошко, Изидор, парень молодой и невежественный, и экономка Ксения вызвали врача только на следующий день – впрочем, дороги развезло и проехать было бы нелегко. Умирал ксендз спокойно, температура перед смертью упала настолько, что он исповедался и принял последнее помазание. На столе еще долго лежала открытая книга, из которой отец Хмелёвский перевел несколько строк, проиллюстрированных ужасающей гравюрой; перевод написан его рукой.

Ris 680.Taniec smierci

Преемник ксендза Бенедикта, поселившись в плебании в Фирлеюве, провел целый вечер, разбирая бумаги своего предшественника и готовя их к отправке в курию. Открыл он и письмо от Дружбацкой – не зная, кем является эта женщина. И был поражен, что ксендз переписывался с женщинами: обнаружилась целая коробка писем, сложенных аккуратной стопкой, по датам, и переложенных засушенными цветами – вероятно, чтобы моль не завелась. Новый ксендз не знал, что делать с этой корреспонденцией, поскольку присовокупить ее к книгам, которые ему приказали упаковать и отправить в епископство во Львов, он почему-то не осмелился. Некоторое время держал коробку рядом с кроватью, с удовольствием почитывая эти послания, потом забыл о них, а коробку случайно задвинули под кровать; там она и стояла, в сырой спальне плебании, пока письма не сгнили и мыши не устроили себе в них гнездо.

В своем последнем письме Дружбацкая писала еще, что хуже всего два вопроса: «почему?» и «с какой целью?».

И все же я не могу удержаться и не задавать их. И отвечаю себе, что Бог хочет нас, сотворенных и грешащих посредством творения, покарать именно через творение. А сам умывает руки, дабы не утратить в наших глазах свою доброту. Он ищет природные способы истребить нас опосредованно, через нечто естественное, чтобы удар оказался легче, нежели если бы он сам нас поразил, поскольку это оказалось бы для нас непостижимо.

Ведь Бог мог Неемана исцелить одним словом, но велел ему пойти искупаться в реке Иордан. Он мог исцелить слепого своей бесконечной любовью, но смешал слюну с грязью и положил ему на глаза. Он мог бы каждого исцелить в мгновение ока, а сам создал аптеку, медиков, лекарственные травы. Его мир – величайшее диво.

Моливда похудел и, в сущности, нисколько не напоминает себя, каким он был несколько лет назад. Лицо гладко выбрито, тонзуры нет, но волосы острижены коротко, ежиком. Помолодел. Его старшего брата, военного в отставке, этот монастырь как-то смущает. Он не очень понимает, что произошло с Антонием, да еще на старости лет. В Варшаве поговаривают, будто Моливда без памяти и без взаимности влюбился в замужнюю женщину, а та, позволив ему за собой ухаживать, ввела в заблуждение, создав иллюзию близости. Моливда потерял голову, а возлюбленная вскоре его бросила. Брат этого не понимает, не хочет верить в подобные истории, он бы еще понял, если бы речь шла о чести, о предательстве – но о любви? Он смотрит на брата подозрительно. Может, дело все-таки в чем-то другом? Может, кто-то его сглазил, ведь с примасом все так удачно складывалось.

– Я уже хорошо себя чувствую. Не смотри на меня так, брат, – говорит Моливда и через голову снимает рясу.

Перед монастырем ждет экипаж, а в нем одежда для Антония Коссаковского по прозвищу Моливда, обычная: брюки, рубашка, польский жупан и скромный темный контуш, к нему темный пояс, без претензий. Настоятелю он предложил поддержать монастырь золотом, но тот, похоже, немного разочарован, потому что Моливда-Коссаковский выглядел почти святым – целыми днями и ночами молился, лежал крестом в капелле и не отходил от особенно полюбившейся ему иконы Ченстоховской Божьей Матери Королевы мира. С монахами в беседу вступал редко, в монастырских трудах участие принимать не хотел, ему было трудно приспособиться к здешнему образу жизни. Сейчас он идет впереди брата-полковника, держится поближе к стене, рука скользит по кирпичам, босые ноги в сандалиях раздражают того, мужчина должен быть обут, желательно в высокие сапоги, военные. Голые ноги бывают у крестьян, у евреев.

– Я задействовал все свои связи, чтобы устроить тебя в королевскую канцелярию. Тебя поддержал сам примас, и это оказалось решающим. Обо всем прочем тебе напоминать не станут. Тебе очень повезло, Антоний. Они весьма рассчитывают на твое знание языков… Благодарности я от тебя никакой не жду, делаю это ради покоя души нашей светлой памяти матери.

Когда экипаж трогается, Антоний вдруг целует брату руку и начинает рыдать. Полковник смущенно ворчит. Ему бы хотелось, чтобы возвращение Антония происходило по-мужски и достойно, по-шляхетски. Своего младшего брата он мысленно называет неудачником. Что заставило его уйти в монастырь, когда в стране столько бед? Откуда эти приступы меланхолии, когда Польша, управляемая молодым, легкомысленным королем, все больше попадает в зависимость от императрицы?

– Ты ничего не знаешь, брат, потому что укрылся за монастырскими стенами, в то время как отчизна в опасности, – укоризненно замечает брат и брезгливо отворачивается, устремляя взгляд в окошко.

А потом говорит, обращаясь словно бы не к Антонию, а к пейзажу за окном:

– Во время Сейма приспешники посла императрицы стащили со скамей четырех представителей Речи Посполитой, словно каких-нибудь юнцов. С ними обращались как с простолюдинами… И как ты думаешь, голубчик, за что? За протест против реформ в пользу иноверцев, которые нам тут пытаются навязать.

Он снова испытывает то праведное возмущение, которое ощутил, когда узнал об этом варварстве; и снова обращается к своему заплаканному брату, который тем временем утирает рукавом слезы:

– А они отказывались и кричали, и вышел большой скандал, потому что часть послов пыталась взять их сторону, и тогда…

– А ты не знаешь, что это за храбрецы такие? – прерывает его Моливда, который, похоже, начинает приходить в себя.

Полковник явно рад, что брат хоть на что-то реагирует, и оживленно отвечает:

– А как же! Залуский, Солтык и два Ржевуских. Остальные собравшиеся, когда увидели русских солдат, появившихся с ружьями на изготовку, только кричали: «Позор, позор, святой сейм нарушен!», но это москалей не волновало, и этих четверых выволокли из зала. Тучный Солтык, с багровым лицом, на грани апоплексического удара, пытался сопротивляться и в конце концов ухватился за какой-то предмет мебели, но его одолели. И можешь себе представить – все это при попустительстве остальных, черт бы их, трусов, побрал!

– А что с этими послами сделали? В тюрьму посадили? – спрашивает Моливда.

– Если бы просто в тюрьму! – восклицает полковник, теперь уже полностью повернувшись к брату. – Прямо с Сейма в Сибирь отправили, а король даже пальцем не пошевелил!

Оба на мгновение умолкают, потому что карета въезжает в какой-то городок и колеса начинают постукивать по булыжникам.

– Почему же они так настаивают на том, чтобы не давать никаких прав иноверцам? – спрашивает Моливда, когда колеса снова катятся по мягкой, грязной колее.

– Как это – почему? – Этот вопрос брату Моливды непонятен. Ведь нет никаких сомнений, что спасение может исходить только от Святой католической церкви. Желать милости для лютеран, евреев или ариан – бесовщина чистой воды. И почему Россия вмешивается в наши дела?

– Что ты такое говоришь? – Моливда не находит слов. – Куда бы ни ступила моя нога, – говорит он, – я видел, что Бог, может, и один, но путей веры в него множество, бесконечное количество… В самых разных сапогах можно идти к Богу…

– Об этом ты лучше молчи, – с упреком замечает брат. – Это большое пятно на твоей чести. Хорошо, что твое недостойное прошлое уже практически забыто. – Он складывает губы так, будто собирается сплюнуть.

До самой Варшавы они почти не разговаривают.

Брат устраивает Моливду в своей старой запущенной холостяцкой квартире на улице Солец и велит взять себя в руки, чтобы как можно быстрее приступить к новым обязанностям.

Новую жизнь Моливда начинает с бритья. Правя бритву, он смотрит в окно: на улице собирается беспокойная толпа. Все возмущены. Жесты становятся все более размашистыми, слова взлетают высоко: Бог, Речь Посполитая, Жертва, Смерть, Честь, Сердце… Они произносятся с придыханием. Вечером с улицы доносятся монотонные молитвы, выговариваемые усталыми, отчаявшимися голосами, или громкие крики.

Прежде всего Моливде поручают составить и перевести письма, которые королевские дипломаты разошлют по всей Европе. Пишет и переписывает он бездумно. И переводит бездумно. Взирает на всю эту суету, словно перед ним кукольный театр. А пьеса – об искусстве торговаться. О мире-ярмарке. Люди вкладывают деньги в товары, в материю разного рода и во все ее разновидности – имущество, власть, которая принесет благосостояние и придаст уверенности в себе, плотские радости, ценные предметы, которые, если не считать их стоимости, совершенно бесполезны, в еду и напитки, в совокупление. То есть в то, что простые люди именуют жизнью. И все этого жаждут, от крестьянина до короля. За высокими словами и идеей самопожертвования неизменно маячит теплая комната и щедро накрытый стол. Моливде кажется, что епископ Солтык, уже названный героем из героев, – своего рода Герострат, подбросивший дров в огонь ради славы, потому что его поступок, якобы героический, не послужил никакой цели, не принес никакой пользы общему делу. И Моливде непонятно это фанатичное сопротивление требованиям России по вопросу иноверцев. Что бы царица Екатерина ни сказала, все априори трактуется как посягательство на Речь Посполитую, а ведь не нужно обладать особой прозорливостью, чтобы понимать: права, предоставляемые другим вероисповеданиям, соответствуют духу времени, помимо черного и белого существует еще и серое, причем в гораздо больших количествах. В королевской канцелярии многие думают так же, как Моливда.

Ris Zew Samatow (3)

Возвращаясь домой, он разглядывает проституток, которые даже в эти беспокойные времена не оставляют свои посты на улице Длуга, и задается вопросом, что же это такое – жизнь.

И хотя проститутки ответа на этот вопрос не дают, Моливда часто пользуется их услугами, потому что с тех пор, как он покинул монастырь, панически боится оставаться один.

Если выйти из города и отправиться на юго-восток, дорога сначала ведет через густой лес, где кроме деревьев растут белые камни. Они растут медленно, но со временем, когда земля состарится, полностью выберутся на поверхность, почва больше не понадобится, потому что не будет человека, останутся только белые скалы, и тогда выяснится, что это кости земли.

Видно, что сразу за городом земля становится другой: темно-серая, шероховатая и состоит из мелких легких камешков, будто смолотых на мельнице косточек. Здесь растут сосны и высокий коровяк, отваром которого крестьянки промывают волосы, чтобы стали светлее. Под ногами скрипит сухая трава.

Сразу за лесом начинаются холмы со множеством белых скал, из которых вырастают руины замка. Когда они видят его впервые, всем одновременно приходит в голову мысль, что он возведен не человеческой рукой, но вылеплен той самой силой, той самой рукой, что воздвигла скалы. Он похож на крепость балакабен, тех безножек, подземных богачей, которых упоминают в священных книгах мудрецы. Да, это, должно быть, их владения, как и вся территория вокруг Ченстоховы – диковинная, скалистая, с массой тайных переходов и укрытий.

Ездра, симпатизирующий им ченстоховский еврей, у которого они закупают провизию, приберег самое большое откровение напоследок. Пещера.

– Ну как? – торжествующе спрашивает Ездра, улыбаясь и обнажая коричневые от табака зубы.

Вход в пещеру скрыт в кустах, которыми порос склон холма. Ездра приглашает их внутрь, словно это его резиденция, но они только суют в отверстие головы; все равно ничего не видно. Ездра достает откуда-то факел, высекает огонь. Через несколько шагов отверстие за спиной исчезает, и свет факела обнажает нутро пещеры: влажные стены, странные, красивые, блестящие, словно сделанные из неизвестной человеку руды – гладкого минерала, застывшего в капли и сосульки, чудесной скалы красивого рыжеватого оттенка, с прожилками другого цвета, белыми и серыми. И чем дальше они углубляются, тем более живым кажется это нутро, точно они проникли в чужое брюхо, точно блуждают по кишечнику, желудку и почкам. Звуки их шагов эхом отражаются от стен, нарастают, как гром, и возвращаются – раздробленные. Внезапно откуда-то прилетает порыв ветра и тушит тусклый факел; их окутывает мрак.

– Эль-Шаддай, – вдруг шепчет Яковский.

Они замирают, и теперь слышно их неуверенное, неглубокое дыхание, шум крови в жилах, биение сердца. Слышно, как подают голос кишки Нахмана Яковского, слышно, как сглатывает Ездра. Тишина такая густая, что они кожей чувствуют ее холодное, скользкое прикосновение. Да, Бог, несомненно, здесь.

Звежховская, которая как-то естественно взяла на себя руководство всей братией, рассеянной по домикам Ченстоховы, готовит для настоятеля щедрый дар – серебряные подсвечники и хрустальную люстру, такие дорогие, что настоятель не сможет ей отказать. Ведь он уже разрешал совершать совместные прогулки вокруг монастыря. Что стоит пойти немного дальше? Настоятель колеблется, но блеск серебра и сверкание хрусталя его убеждают. Он дает согласие. Со средствами у монастыря туго. Но только чтоб вели себя тихо и только Яков с двумя спутниками. Хана и дети останутся под стражей.

И вот наступает эта минута, 27 октября 1768 года, назавтра после рождения сына Якова, Иосифа. Господин впервые выходит за пределы городских стен. Он надевает длинное пальто Чернявского и надвигает на глаза шапку. У заставы дожидается специально нанятый крестьянин с подводой, который молча везет их по песчаной, неровной дороге.

Яков входит в пещеру один и велит ждать. Чернявский и Яковский разбивают у входа в пещеру стоянку, но разведенный ими костер едва тлеет. День дождливый, сырой. Они стоят под моросящим дождем, пальто насквозь мокрые. Яков не возвращается до самого вечера. Лопаются на слабом огне насаженные на палочки яблоки.

Когда он выходит из пещеры, уже темно. Лицо во мраке едва различимо. Яков велит поспешить, и они идут, спотыкаясь о торчащие камни и собственные ноги, глаза привыкли к темноте, а ночь почему-то светлая – то ли мокрый туман рассеивает свет звезд и луны, то ли сияет земля цвета иссохших костей? Крестьянин с подводой ждет у дороги, мокрый и сердитый. Требует еще денег; он не знал, что это займет столько времени.

Яков всю дорогу молчит; отзывается, лишь оказавшись в офицерской комнате и сбросив мокрое пальто:

– Это та самая пещера, где Шимон бар Иохай с сыном прятались от римлян, а Бог чудесным образом обеспечивал их едой и сделал так, чтобы одежда не снашивалась, – говорит он. – Это здесь Шимон бар Иохай написал Зоар. Эта пещера пришла сюда за нами из Хеврона, разве вы не знали? Там, глубоко внизу, на самом дне, – гробница Адама и Евы.

Воцаряется тишина, в которой пытаются примоститься слова Якова. Можно сказать, над ним с шелестом скользят все карты мира, вращаются, прилаживаются друг к другу. Это продолжается некоторое время, потом начинаются покашливания, кто-то вздыхает; похоже, все встало на свои места. Яков говорит: давайте споем. И они поют, как обычно, хором, так же как пели в Иванье.

На ночь с Яковом остаются две женщины, остальным, живущим в городе, он приказывает, чтобы двое Матушевских и Павловский соединились с Воловской, женой Хенрика. А следующей ночью с Зофьей Яковской, которая уже не кормит дочку грудью, предстоит остаться Павловскому, обоим Воловским, а также Яскеру.

Светлая полоса в жизни Нахмана, Петра Яковского, продолжается недолго. Тщательно подготовленная миссия в Москву заканчивается полным фиаско. С послами, Яковским и Воловским, обошлись как с преступниками, убийцами и предателями, а все потому, что до Москвы из Польши уже донеслись вести о павшем Мессии, заключенном в Ченстоховскую крепость. Им не удалось ни с кем встретиться, не помогли щедро раздаваемые подарки. В конце концов их изгнали, точно шпионов. Вернулись без денег, с пустыми руками. Яков послов наказал. Поставил перед братией босиком, в одних рубахах, а потом, опустившись на колени, велел просить у всех прощения за свою беспомощность. Яковский выдержал это лучше, чем Франтишек Воловский. Марианна Воловская потом рассказывала другим женщинам, что ночью ее муж всхлипывал от стыда и унижения, а ведь в том, что случилось, не было никакой вины посланников. Такое ощущение, что против них ополчился весь мир, вся Европа. После этого путешествия тюрьма в Ченстохове кажется Нахману Яковскому родной и уютной, тем более что Господин может выходить в город, когда хочет, и даже совершать длительные прогулки в пещеру, а вся братия имеет к нему свободный доступ.

Теперь днем комната у подножия башни превращается в канцелярию. Яков диктует письма к правоверным на Подолье, в Моравию и Германию, рассказывает о Шхине, заточенной в Ясногорскую икону, и призывает массово креститься. Тон этих писем с каждым месяцем делается все более апокалиптическим. Иногда у писаря, Яковского или Чернявского, начинает дрожать рука. По вечерам канцелярия превращается в учебный класс, как это было в Иванье, а после уроков остаются только избранные и начинается «гашение свечей». Однажды осенью 1768 года, во время ритуала, в дверь начинают колотить отцы-паулины из монастыря. Однако в темноте им мало что видно. Но, похоже, увиденного оказывается достаточно, потому что на следующий день настоятель приказывает доставить к нему Якова под стражей и запрещает ему принимать у себя кого-либо, кроме ближайших родственников.

Еще он снова запрещает выходить в город, но, как это случается с запретами, те от времени и под действием щедрых даров ветшают. Поскольку времена настали беспокойные, настоятель издает категорический приказ закрывать монастырь на ночь, и лишь болезнь Ханы настолько трогает его сердце, что он позволяет ей и детям целыми днями находиться в офицерской комнате.

О событиях на Подолье, на турецкой границе, они узнают от Яскера из Королёвки, шурина Павловского, который возит письма на Подолье и весьма наблюдателен. Сначала – удивительное дело – его отец, который изготовляет в Королёвке шатры, получил большой заказ от польской знати, что, вероятнее всего, указывает на подготовку к передвижению войск. Яскер оказывается прав: вскоре Рох докладывает, что в городе Бар образовалась конфедерация против короля, который вступил в сговор с Россией[188]. Взволнованный Рох рассказывает о знаменах: на них – Наша Дева из Ченстоховы, та самая, с темным лицом, с Младенцем на руках, а конфедераты носят пальто с крестами и черной надписью: «За веру и свободу». Говорят, королевские войска, выдвинувшиеся против конфедератов, либо разбегаются, убоявшись религиозного рвения последних, либо переходят на их сторону. Рох, как и все прочие вояки, покрепче пришивает на старом мундире болтающиеся пуговицы и чистит винтовку. У стен складывают камни и ремонтируют заросшие кустами бойницы.

Сама Ченстохова, прежде сонная, постепенно заполняется еврейскими беженцами с Подолья, где идет восстание гайдамаков и уже начались погромы. Поэтому беженцы тянутся к христианскому святилищу, уповая на то, что оно защитит их от насилия, собираются под крыло заточенного здесь еврейского как бы Мессии. Рассказывают ужасные истории о том, что гайдамаки, вошедшие в раж от вольницы и беззакония, не щадят никого. Ночью небо красно от зарева пылающих деревень. Когда строгий режим, наказанный настоятелем, немного смягчается, Яков каждый день выходит к людям, возлагает руки на головы: уже широко распространились слухи о том, что он способен исцелять болезни.

Сейчас все Велюнское предместье превратилось в кочевье, люди живут прямо на улицах, на продолговатой рыночной площади. Отцы-паулины носят им туда из монастыря пресную воду, потому что якобы колодцы уже загрязнены и все боятся эпидемии. Каждое утро они раздают теплые буханки хлеба, испеченные в монастырской пекарне, и яблоки из фруктового сада – в этом году отличный урожай.

Нахман Яковский встречает в этом лагере своих друзей-хасидов. Осиротевшие без Бешта, они наблюдают за людьми Яковского издалека, недоверчиво. Держатся вместе, но в конце концов начинают спорить с правоверными, шумно и страстно. Голоса спорщиков – множество цитат из Исаии, из Зоара – разносятся над стенами монастыря, они слышны даже в комнате Якова.

По случаю крещения маленького Иосифа Яков устраивает в городе большой пир, в котором может принять участие любой желающий, вне зависимости от того, крещен он или нет. Не менее шумно празднуют свадьбу Якова Голинского, которому – как доброму правоверному – Господин предназначил в жены Магду Езежанскую, вдвое младше его. Свадьба проходит в монастыре, в капелле послушников, только что отремонтированной, которую настоятель милостиво предоставляет братии. Церемония прекрасна: еще не слышен грохот неумолимо подступающей к Ченстохове артиллерии, зато величаво звучат гимны отцов-паулинов, довольных щедрым пожертвованием монастырю.

Сразу вслед за этим приходит весть о том, что во внутренние польские распри вмешалась Россия и российские войска приближаются с востока. Война.

Теперь новости с каждым днем все более ужасающие. И ежедневно к Ясногорской Деве приходит все больше тех, кто верит, что рядом с ней им ничего не грозит. Капелла переполнена, люди лежат крестом на холодном полу, воздух густеет от молитв. Когда умолкает пение, издалека, из-за горизонта доносится низкий, зловещий гул взрывов.

Напуганный всем этим, Яков велит Яну Воловскому ехать в Варшаву за Авачей, которая там, у Воловских, воспитывается. Позже он будет очень об этом сожалеть. Яков сам удивлен тому, что видит. Уезжала худенькая девочка с косичками, обкусанными ногтями и вечно исцарапанными руками – Авача постоянно карабкалась на стену, а вернулась девушка – вежливая и красивая. Волосы она теперь собирает в высокий пучок, всеми цветами радуги переливаются яркие платья с декольте (хоть Авача и прикрывает его платочком). Стоит девушке выйти на ежедневную короткую прогулку по монастырской стене, все взгляды устремляются на нее. Монахи не рады появлению Авачи, слишком много вокруг нее суматохи. Поэтому Яков держит дочь в офицерской комнате и в конце концов велит ей выходить только после наступления темноты и непременно под чьим-нибудь бдительным оком.

Через две недели после приезда Авачи в монастыре появляются конфедераты под командованием некоего Пулаского[189]. Они вваливаются в Ясногорскую крепость, словно во двор корчмы, к великому ужасу паулинов устраиваются тут вместе с лошадьми, повозками и пушками. Изгоняют паломников и вводят свои военные порядки. Крепость сразу закрывают: теперь ни к Якову нельзя приходить, ни ему не разрешают выходить в город. С ним остались Хана, Авача и мальчики, а также Звежховские, Матушевский и Нахман Яковский в роли гонца. Монахам приказывают освободить одно крыло монастыря; здесь устраивают казарму. Паломничество, прекратившись, затем робко возобновляется, но у ворот помолодевшие, исполненные энергии вояки проверяют каждого: не русский ли шпион. У Роха, он капитан стражи, больше нет времени на разговоры с Яковом. Голова у него теперь занята другими делами – он следит за ежевечерними поставками пива и вина для солдат. Город оживает, поскольку армию нужно кормить, одевать и развлекать.

Казимеж Пулаский выглядит молодо, словно мальчик, у которого только начали пробиваться усы. Даже трудно поверить, что это опытный командир. Он, видимо, и сам это знает, потому что прибавляет себе солидности и объема тяжелым военным плащом, делающим его стройную фигуру более массивной.

Ris Rozmawiający (3)

Ему не так часто представляется возможность сразиться с врагом. Русские войска кружат вокруг крепости, словно лиса вокруг курятника. Приходят и уходят. Люди верят, будто их отпугивает изображение Божьей Матери на знаменах, которые вывесили на монастырских стенах.

Пулаского, которому уже слегка наскучило безделье в запертом монастыре, интригует человек в высокой шапке, редко покидающий свою комнату, и его красивая, загадочная дочь, о которой в гарнизоне уже ходят легенды. Он не придает значения делам Церкви и мало интересуется ересями, только слышал, что это проживающий в монастыре неофитский ересиарх. Но одновременно, как заверил настоятель, добрый католик. Казимеж видит его каждый день на утренней мессе. Искреннее и горячее участие в богослужении, сильный голос, поющий «Отче наш», восхищают Пулаского и вызывают у него симпатию. Однажды он приглашает Якова с дочерью на ужин, но приходит только отец – высокий, элегантный. Говорит с легким акцентом, скупо, вдумчиво. Они беседуют о том, что может случиться, о России, о королевской политике. Пулаский понимает, что этот королевский узник вынужден проявлять осторожность, и пытается сменить тему, потому что разговор не клеится. На вопрос о дочери Яков Франк отвечает, что ей пришлось остаться с приболевшей матерью. Пулаский выглядит разочарованным. Но в следующий раз Яков приводит дочь, и вечер получается очень приятным. Другие приглашенные офицеры, несколько возбужденные присутствием такой красивой молодой (хоть и застенчивой и молчаливой) женщины, наперебой демонстрируют остроумие и интеллект. Вино вкусное, а тощие куры напоминают на вкус дичь.

Приятные светские вечера заканчиваются, когда в Ченстохову прибывает со своими отрядами Любомирский. Он, как утверждают в городе, даже хуже русских. Безжалостно грабит окрестные деревни, его солдаты не брезгуют насилием, а крестьяне называют Любомирского гуситом. Отряд Любомирского рыскает по огромной территории и хотя гонит русских, но неохотно подчиняется приказам верховного командования конфедератов и постепенно превращается в банду разбойников.

Когда Любомирский появляется в монастыре, Яков прячет Авачу у монахов, ей не разрешают выходить, пока разбойники не уйдут. Любомирский устраивает в гарнизоне жуткие пьянки и развращает солдат Пулаского. Только вояки взирают на молодого князя с восхищением.

– Вот какие командиры нам нужны, – говорит Рох, угощая Якова полученным от Любомирского табаком. – Выгнали бы русских, как паршивых псов.

Яков берет щепотку и молчит. Однажды вечером подвыпивший князь заявляется к Якову, и тот вынужден принять гостя. Любомирский просит у Якова отеческого совета по части женщин. Глаза нервно шарят по комнате, вероятно, в поисках одной из них, той, о которой все здесь говорят.

В крепости есть солдаты коронного войска, захваченные конфедератами, и многие из них служат неохотно. Один – капитан мировской гвардии, трое офицеров которого уже пали от рук москалей, – приходит однажды к Якову за советом, и это порождает новую моду: теперь многие начинают советоваться с Яковом как мудрецом – может, еврейским, а может, и нет, каким-то неопределенным пророком, таинственности которому добавляет факт заточения в столь странном месте. Этот капитан, небольшого роста, светловолосый, обаятельный, любезный, очень доверчиво спрашивает Якова, что ему делать, ибо он молод и боится смерти. Они сидят на камнях, склонившись друг к другу, с северной стороны угловой башни, где солдаты обычно мочатся на стену.

– Скажите, бежать ли мне в Варшаву, откуда я родом, и таким образом стать дезертиром и трусом или же сражаться на благо отчизны и погибнуть за нее?

Совет Якова очень конкретен. Офицеру следует отправиться на рынок в Ченстохове и купить мелкие ценные вещи – часы, кольца: поскольку сейчас война, ему отдадут по дешевке. И хранить на случай каких-нибудь неприятностей.

– Война – это смесь ярмарки и ночного кошмара, – говорит ему Яков Франк. – Не скупись, откупайся от передовой, доплачивай, чтобы кормили получше, не рискуй – глядишь, и выкупишь себя у смерти. Нет в том никакого героизма – дать себя убить.

Он хлопает молодого офицера по плечу, а тот на мгновение зарывается лицом в воротник Якова.

– Мне так страшно.

– Я считаю это эксцентричностью, – говорит настоятель. – Не смею возражать в том, что касается этого вопроса, ведь заключенный не наш, а Святой церкви. Поскольку женщина крещена, я бы посоветовал добиться для нее места на городском кладбище – здесь мы светских не хороним.

Настоятель смотрит в окно и видит, как перед часовней упражняются в искусстве владения саблей немолодые конфедераты. Монастырь теперь больше напоминает гарнизон. Яковский, как обычно, кладет на стол большой кошель.

Тело Ханы уже второй день лежит в комнате у подножия башни. Всем кажется, что время течет еле-еле; в эти дни никто не знает покоя, памятуя, что земля еще не приняла Госпожу. Яковский не первый раз приходит к настоятелю с просьбой дать разрешение похоронить умершую в пещере, как это делали раньше, и не однажды: например, когда умер маленький Яков. Но Хана – не дитя и не какой-нибудь обычный неофит. Это ведь жена Якова Франка.

Хана умерла от горя. В конце прошлого года она родила девочку, которую назвали Юзефа Франциска. Ребенок умер сразу после крещения. Сначала Хана теряла силы из-за непонятного кровотечения, которое все продолжалось и так и не прекратилось. Затем прибавились жар и болезненный отек суставов. Ухаживавшая за ней Звежховская сказала, что это от холода, которым тянет от камней. От этого холода не спасали присланные из Варшавы пуховые одеяла. Вездесущая влага. Суставы так опухли, что Хана под конец вообще не могла двигаться. Потом умер маленький Яков. Детей похоронили в пещере, без ксендза, тайно, но после этих двух смертей Хана уже не оправилась. Яков велел Воловскому увезти Авачу в Варшаву, а больную Хану выносить в город, на солнце. Только там делалось очевидно, насколько она бледна и истощена. Ее кожа, всегда светло-оливковая, стала серой, казалось, она покрыта слоем пепла. Какое-то время помогал отвар ивовой коры, за которой девочки ходили на близлежащие поля. Ива растет там на межах, ровными рядами. Светлые веточки торчат из скрюченных кряжистых стволов. «До чего же уродливое дерево эта ива, – говорила Хана, – растопыренная, встрепанная, словно одряхлевшая увечная женщина». И все же это уродливое растение некоторое время ей помогало. Женщины отрезали веточки и снимали с них кору. Дома кору кипятили в воде, а отвар давали пить больной. Пытался лечить Хану один из отцов-паулинов, натирая ее водкой с медом, но и его метод не помог.

Сейчас холодно и сыро. Земля пахнет тревожно – могилой. С полей под Ченстоховой виден далекий горизонт, будто единственная струна между небом и землей, на которой ветер вновь и вновь извлекает один и тот же однообразный, мрачный звук.

Никто не осмеливается заглянуть к Якову. Все толпятся на лестнице, бледные, губы – как темные линии, под глазами синяки от постоянных бдений, со вчерашнего дня никто ничего не ел, горшки холодные, даже дети притихли. Яковский прижимается щекой к стене этой проклятой башни. Кто-то из женщин толкает его, он прикладывает руки ко лбу и начинает молиться, к нему тут же присоединяются остальные. Нахману кажется, что даже если небесный свод тоже сделан из этого шероховатого, мокрого камня, то его молитва все же сумеет пробиться сквозь него – слово за словом. Сначала они читают «Отче наш», потом поют «Игадель».

Все глаза устремлены на него, на Нахмана – Петра Яковского; они знают, что только ему Господин позволил бы войти. И Яковский приоткрывает тяжелую дверь на старых петлях. Он чувствует, как сзади напирают, хотят увидеть, чтó там внутри. Наверное, ждут чуда, надеются увидеть Господина в белых одеждах, парящего над землей с Госпожой в объятиях, живой и радостной. Яковский подавляет вздох, грозящий перейти в рыдания, но знает, что должен взять себя в руки, поскольку, что бы он ни сделал сейчас, остальные последуют его примеру. Он проскальзывает в узкую щель и тут же прикрывает за собой дверь. Свечи давно уже погасли, горит только одна громница. Госпожа лежит в той же позе, в которой умерла; она не воскресла, ничего не изменилось, разве что теперь уже не осталось сомнений: это труп. Челюсть отвалилась, открыв рот, веки полуприкрыты, и отблески света мерцают на скользкой поверхности глаза, кожа Госпожи посерела, потемнела.

Рядом лежит Яков – обнаженный, словно бы исхудавший, угловатый, тоже темный, хотя волосы на его теле полностью поседели и стоят торчком, как у собаки, глаза запали. Худые бедра касаются тела Ханы, рука лежит на ее груди, словно Яков обнимает жену. Яковскому приходит в голову, что и он, Яков, тоже умер, его вдруг бросает в жар, он падает на колени перед кроватью, не чувствует, как ударяется о каменный пол, и уже не может сдержать рыданий.

– Ты правда верил, что мы не умрем? – спрашивает его Яков, поднимаясь от тела жены. Он смотрит на Нахмана, в темных глазах не отражается пламя свечи, они напоминают вход в пещеру. Вопрос, на который Яковский не отвечает, звучит иронически и провокационно. Яковский берет себя в руки, достает из сундука свежую рубаху и шерстяную турецкую тунику и начинает одевать Якова.

Процессия выходит за стены монастыря на следующий день перед рассветом. Около полудня они уже в пещере Махпела. Двое Воловских, Павловский и Матушевский с трудом вносят гроб в пещеру.

Я напишу о смерти.

Сначала скончался старший сын, семилетний Яков, любимец отца, которого он готовил себе в преемники. Это был конец ноября, уже выпал снег. В монастыре, превратившемся в настоящую крепость, царили холод и нищета. В это время в Ченстохове уже был новый комендант, Казимеж Пулаский, и, так как он поддерживал с Яковом добрые отношения и они часто разговаривали, мальчика разрешили похоронить в пещере. У нас там уже был небольшой склеп, вдали от чужих кладбищ, всех наших там хоронили, о чем мы особо не распространялись. Мы присвоили эту пещеру, отобрали у летучих мышей и слепых ящериц, поскольку она, как выяснил Яков, пришла к нам из земли Израиля. И поскольку там покоились Адам и Ева, Авраам и Сарра, а также Патриархи, мы тоже стали хоронить в ней наших умерших. Первым был реб Эли, наш казначей, потом дети Якова и, наконец, Ханеле. Если и имелось у нас в Польше нечто ценное, то только эта пещера, мы спрятали в ней все свои сокровища, потому что она была и есть дверь в лучшие миры, где нас уже ждали.

Это были плохие дни, и ничто не может оправдать их перед Богом. Осенью 1769 года конфедераты Пулаского принялись охотиться на Авачу. Не помогало даже то, что сам командир объявил: это дочь еврейского волшебника и лучше оставить ее в покое. Красота девушки привлекала всех. Однажды Авачу увидели несколько высокопоставленных офицеров и попросили у Якова разрешения встретиться с его дочерью. Потом один из них сказал, что она настолько красива, что могла бы быть Божьей Матерью, это Якову очень понравилось. Однако обычно он прятал Авачу в башне, а когда солдаты пили, запрещал ей выходить даже по нужде. Но злой дух вселился в этих солдат Конфедерации – разношерстного сборища, зачастую тяготившегося бездельем или разгоряченного алкоголем, который контрабандой доставляли в крепость из города. Потому что как только Авача выходила, тут же кто-нибудь появлялся и заговаривал с ней, и порой это было неприятное зрелище: когда несколько мужчин обступали женщину, молодую и красивую. Она сама была удивлена интересом, который вызвала, этой смесью восхищения и враждебной похоти. Несколько раз дело не ограничивалось свистками и болтовней – было такое ощущение, что всему гарнизону больше нечем заняться, кроме как охотой на девушку. Не помогало вмешательство самого пана Пулаского, который категорически запретил приставать к Еве, дочери Франка. Солдаты, лишенные возможности заниматься своим обычным делом, вынужденные ждать неизвестно чего, превращаются в тупую и буйную толпу. Я бы предпочел не писать и не говорить об этом, но стремление к правде обязывает, и я лишь упомяну, что в конце концов, когда это случилось, Яков отправил Авачу со мной и Воловским в Варшаву, откуда она вернулась только после смерти матери и оставалась с отцом до конца. И той ночью, когда на нее напали, ей приснился сон, в котором какой-то немец в белых одеждах освобождает ее из башни. В этом сне ей было сказано, что это Император.

Годы осады были трудным испытанием для меня и для всех нас. Благодарение судьбе, я, будучи гонцом, часто курсировал между столицей и Ченстоховой и поэтому чувствовал себя менее угнетенным, чем Яков, которому, после долгих лет относительной свободы, нынешнее заключение сильно докучало. Почти все наши поспешно покинули снятые комнаты и вернулись в Варшаву, зная, что здесь готовится осада. Велюнское предместье опустело. С Господином остались только Ян Воловский и Матеуш Матушевский.

Яков после смерти Ханы заболел, и, честно скажу, я думал, что это конец. Я тогда очень удивлялся, почему Иов говорил: «И я во плоти моей узрю Бога»; эта строка из Книги Иова всегда не давала мне покоя. Ибо, поскольку тело человека не долговечно и не совершенно, тот, кто создал его, должно быть, сам был слаб и несчастен. Это имел в виду Иов. Так я думал, и наступившие времена подтвердили, что я был прав.

Поэтому мы вместе с Воловским и Матушевским послали в Варшаву за Марианной, а затем за женой Игнация, чтобы Яков мог сосать их грудь. Это всегда ему помогало. Так что у меня перед глазами до сих пор стоит эта картина: во время русской осады, когда грохотали пушки и рушились стены крепости, а обстреливаемая земля содрогалась и люди падали, точно мухи, Господин в своей темнице, в комнате у башни, сосет женскую грудь и таким образом латает жалкий дырявый мир.

Летом 1772 года защищать уже стало нечего. Ченстохова была разграблена, люди истощены и голодны, монастырь при последнем издыхании, не хватало воды и пищи. Нашего коменданта Пулаского обвинили в заговоре против короля и заставили сдать крепость русским войскам. Не помогли молитвы в день Матери Божьей Королевы Польши 15 августа. Братья лежали крестом на грязном полу и ждали чуда. Вечером, после мессы, на стены вывесили белые флаги, и мы помогали братьям прятать ценные иконы и дары, а самую священную икону подменили копией. Русские вошли через несколько дней и приказали запереть монахов в трапезной; на протяжении нескольких дней оттуда доносились их молитвы и гимны. Настоятель был в отчаянии: впервые за всю историю монастырь оказался в чужих руках, вероятно, близится конец света.

Русские жгли во дворе огромные костры и пили монастырское вино, а что не смогли выпить, то вылили на камни, так что те покраснели, как от крови. Они разграбили библиотеку и сокровищницу, уничтожили пороховой склад и множество оружия. Взорвали ворота. Со стен монастыря виден был дым – горели сожженные ими окрестные деревни.

Но Якова, к моему удивлению, эта ситуация вовсе не угнетала. Напротив – хаос придал ему сил. Военная неразбериха его возбуждала. Он выходил к москалям и говорил с ними, и они боялись его, потому что смерть Ханы сильно изменила Якова: теперь он был худ, под глазами синяки, черты лица заострились, а волосы поседели. Тот, кто давно его не видел, мог бы сказать, что это другой человек. Может, безумец? Одержимый? Правда и то, что он ходатайствовал перед москалями за отцов-паулинов, и их освободили из заточения в трапезной.

Через несколько дней в монастыре появился генерал Бибиков[190]. Он подъехал верхом прямо к порогу капеллы и, не слезая с лошади, заверил настоятеля, что под властью русских им ничего не грозит. В тот же вечер мы с Яковом пошли просить русского генерала об освобождении узника – в виде исключения. Я думал, что мне придется переводить на русский, но они говорили по-немецки. Бибиков был предупредителен и любезен, и уже через два дня Яков получил официальное разрешение покинуть монастырь.

Яков, Господин наш, говорит:

«Каждый, кто ищет спасения, должен сделать три вещи: изменить место жительства, изменить свое имя и изменить свои поступки».

Так мы и сделали. Мы стали другими людьми и покинули Ченстохову, место одновременно светлейшее и темнейшее.

Ента видит паспорта, предъявляемые на границе. Офицер в перчатках осторожно берет их и, оставив путешественников в экипаже, идет в караульную будку, чтобы спокойно прочитать документы. Путешественники молчат.

Помимо этого австрийского паспорта имеется еще и прусский, и Ента видит его во всех подробностях; данные написаны красивым почерком и заверены большой печатью:

Ента пристально рассматривает эту немецкую формулировку: und von ansteckender Seuche ist gottlob nichts zu spüren…[191]

Глядя на это, Ента понимает, что за паспортами скрывается гигантская вселенная государственного аппарата с его солнечными системами, орбитами, спутниками, феноменом кометы и таинственной силой гравитации, не так давно описанной Ньютоном. Причем эта система бдительная и чуткая, поддерживаемая сотнями и тысячами канцелярских столов и кучей бумаг, умноженная на ласковые прикосновения острых кончиков гусиных перьев и передаваемая из рук в руки, от стола к столу; листы бумаги порождают движение воздуха, возможно, малозаметное в сравнении с осенними ветрами, но тем не менее значимое в мировом масштабе. Где-то далеко, в Африке или на Аляске, оно может вызвать ураган. Государство – идеальный узурпатор, непримиримый правитель, порядок, установленный раз и навсегда (пока первая же война не сметет его с лица земли). Кто провел границу в этих зарослях бурьяна? Кто запрещает ее перейти? От чьего имени действует этот подозрительный офицер в перчатках и откуда эта подозрительность? С какой целью пишутся документы, что переносятся с места на место почтальонами и гонцами, почтовыми каретами, которых на каждой станции ждут свежие лошади?

Свиту Якова составляет молодежь, никого из стариков здесь нет. Кто-то остался в Варшаве и ждет, приглядывая за недавно начатыми коммерческими делами. Они младших детей учат у отцов-пиаристов, живут в Новом городе и каждое воскресенье ходят в костел. Другие, сбрив бороды, смешались с толпой на грязных улицах столицы, порой еще слышен легкий еврейский акцент, но и он тает, как снег весной.

Яков, закутанный в меха, едет в первой карете, рядом с ним – Авача, которую отец называет теперь исключительно Эва. Она разрумянилась от холода, и отец то и дело поправляет на ней меховую накидку. Девушка держит на коленях старую Рутку, которая время от времени грустно повизгивает. Не удалось уговорить ее оставить собаку в Варшаве. Напротив сидит Енджей Ерухим Дембовский, теперь сделавшийся секретарем Якова, поскольку Яковский (вместе с женой) опекает сыновей Господина в Варшаве. Рядом с Дембовским – Матеуш Матушевский. Когда офицер забирает паспорта, они хранят молчание. Верхом едет повар Казимеж с двумя помощниками, Юзефом Накульницким и Франтишеком Бодовским, а также Игнаций Цесирайский, чью помощь Яков высоко оценил еще во время пребывания в Ченстохове.

Во второй карете теснятся женщины. Магда Голинская, бывшая Езежанская, подруга Эвы Франк, на несколько лет старше ее, высокая, уверенная в себе, по-матерински заботливая, преданная. За горничную – Ануся Павловская, дочь Павла Павловского, он же Хаим из Буска, брата Нахмана Яковского. Ануся выросла красивой девушкой. За прачек – Роза Михаловская и Тереза, вдова Лабенцкого. С ними Ян, Янек, Игнаций и Яков, у которых еще нет фамилий, поэтому дотошный офицер вписывает в соответствующие рубрики Forisch[192] и Fuhrmann[193]. Яков путает их имена, а забывшись, всех мальчиков зовет Гершеле.

Начиная с Остравы уже видно, насколько это другая страна, упорядоченная и чистая. Дороги мощеные, и, несмотря на грязь, по ним можно спокойно передвигаться. У трактов стоят корчмы, вовсе не еврейские, которых они, впрочем, избегали, пока ехали через Польшу. Но Моравия – это ведь край правоверных, в каждом местечке кто-нибудь найдется – хотя они другие, более замкнутые в себе, думают свое, а внешне выглядят как настоящие христиане. Ерухим Дембовский, которого Яков теперь забавно именует уменьшительным Ендрусь, с любопытством выглядывает в окошко и цитирует слова какого-то каббалиста: мол, строка из псалма 13:3: «Все уклонились, сделались равно непотребными; нет делающего добро, нет ни одного» – имеет то же числовое значение, что и еврейское название Моравии – Мехрин.

– Будьте осторожны с этими немчиками, – предупреждает он.

Эва разочарована – она очень хотела, чтобы братья поехали с ними, но те, ребячливые и робкие, хрупкие, как побеги, выросшие в подвале, боятся отца, а Яков проявляет по отношению к ним скорее строгость, нежели любовь, такое ощущение, будто мальчики его постоянно раздражают. Оба в самом деле неуклюжи, и им не хватает уверенности в себе. Рох, рыжеволосый и веснушчатый, когда его упрекают, начинает хныкать, зеленовато-водянистые глаза наполняются слезами, и даже эти слезы тоже имеют цвет воды в пруду. Юзеф, тихий и скрытный, с выразительными птичьими чертами и красивыми черными глазами, всегда чем-нибудь занят, с непостижимой сорочьей энергией собирает палочки, камни, кусочки ленты, катушки от ниток. Эва привязана к брату, словно это ее собственное дитя.

Ris 722. Portret Pana

Ris 770. Ewa Frank miniatura

Когда офицер наконец отдает им паспорта и карета отправляется в путь, девушка высовывается, оглядывается на дорогу и понимает, что раз и навсегда покидает Польшу, что никогда сюда не вернется. Польшей для нее станет ясногорское заточение; ей было восемь лет, когда она впервые увидела ее – офицерскую комнату, вечно холодную, плохо протопленную. Польша – это также поездки в Варшаву, в семью Воловских, где девочка поспешно училась играть на фортепиано, а учитель бил ее деревянной линейкой по рукам. Еще она запомнит внезапную смерть матери – точно удар в грудь. Она знает, что никогда не поедет по этой дороге обратно. Тракт, обсаженный тополями и освещаемый неверным мартовским солнцем, превращается в воспоминание.

– Вам, панна Эва, вероятно, жаль офицерской комнаты, и по Роху небось скучаете… – иронизирует Матушевский, глядя на ее печальное лицо.

Все в карете хихикают, кроме отца. По выражению его лица нельзя сказать, о чем он думает. Яков обнимает дочь и прячет ее голову под пальто, словно щенка. Эве удается скрыть текущие ручьем слезы.

Они приезжают под Брюнн вечером 23 марта 1773 года и снимают комнаты в гостинице Zum blauen Löwen[194], но свободны всего две, так что им тесновато. Компания Forisch и Fuhrmann укладывается вповалку, прямо на земле, на разбросанном в конюшне сене. У Дембовского под головой сундучок с деньгами и документами. Но, как они узнают на следующий день, чтобы остановиться в городе на более длительный срок, необходимо специальное письмо. Поэтому Яков и Эва велят отвезти их в Проссниц, к родственникам, Добрушкам.

Эва широко открытыми глазами рассматривает одежду местных женщин, их собачек и экипажи. Глядит на ряды виноградников, в это время года голых, на чистые, прибранные к Пасхе садики. А прохожие останавливаются при виде их кареты, высокой шапки отца и ее шубы на волчьем меху. Сильная, костлявая отцовская рука, не ведающая сопротивления, крепко держит дочь за запястье и растягивает совершенно новую перчатку из козлиной кожи. Эве больно, но она не жалуется. Она многое способна вытерпеть.

Дом Добрушки в городе отлично знают, любой прохожий покажет дорогу. Он стоит на рыночной площади, двухэтажный, внизу магазин с большой витриной. Фасад только что отремонтировали, а сейчас какие-то люди кладут перед ним брусчатку. Карета останавливается, ближе подъехать невозможно, и кучер бежит к крыльцу, сообщить хозяевам. Через мгновение занавески в окнах первого этажа раздвигаются, и любопытные глаза старших и младших домочадцев разглядывают гостей.

Они выходят поздороваться. Эва приседает в реверансе перед тетей Шейндел. Та растроганно прижимает ее к себе, и Эва чувствует запах ее платья – легкий, цветочный, словно пудра и ваниль. У Соломона, он же Залман, слезы на глазах. Он очень постарел и едва ходит. Обнимает Якова своими длинными руками, похлопывает по спине. Да, Залман слаб и болен, похудел. Его всегда большой живот опал, на лице появились морщины. Двадцать один год назад на свадьбе в Рогатине он казался вдвое больше. Но Шейндел, его жена, цветет, как яблоня весной. Кто скажет, что эта женщина родила двенадцать детей? У нее по-прежнему хорошая фигура, пышная, с формами. Лишь немного поседевшие густые волосы зачесаны наверх и сколоты черными кружевными заколками, которые придерживают маленький чепчик.

Шейндел, несмотря на демонстрируемую сердечность, смотрит на двоюродного брата недоверчиво: она столько о нем слышала, что не знает, чтó и думать. Жена Залмана не склонна думать о людях хорошо, они слишком часто кажутся ей глупыми и тщеславными. Восхищаясь косами Авачи, заплетенными на польский манер, Шейндел обнимает ее чуть театрально, слишком крепко – она всегда главенствует над женщинами. Шейндел – красивая дама, хорошо одетая, уверенная в себе и в своем обаянии, облако которого она распространяет вокруг себя. Через мгновение по всему дому уже слышится только ее голос.

Она бесцеремонно берет двоюродного брата за руку и ведет в гостиную, великолепие которой пугает гостей, ведь на протяжении тринадцати лет они видели красивые, роскошные вещи только в соборе. А тут натертый деревянный пол, на нем турецкие ковры, стены пастельных тонов с цветочным орнаментом и белый инструмент, ощерившийся клавишами, а рядом – искусно украшенная табуреточка на трех ногах, притворяющихся звериными лапами. Сборчатые занавески на окнах, причудливый комодик для ниток – гости приехали, когда Шейндел вместе с дочерьми вышивала, поэтому на стульях разбросаны пяльцы. Дочерей четыре; они стоят рядком, улыбаясь, довольные собой: старшая, Блумеле, красивая, невысокая, веселая, потом Сарра, Гитля и молоденькая Эстер с кудрявыми локонами и словно бы нарисованным румянцем, выступившим на бледном лице. На них платьица с нежными соцветиями, у каждой – другого цвета. Эве хотелось бы такое платье и такую ленту в волосы; в Варшаве ничего подобного не носят, она чувствует, что буквально влюбляется во все это. В Польше – только аляповато-красный и малиновый, турецкий голубой, а здесь все по-другому: словно бы разбелено, как будто разные цвета мира разбавили молоком; у нее не хватает слов, чтобы обозначить этот розовато-серый цвет лент. Тетя Шейндел представляет своих детей. Ее идиш немного отличается от того, на каком говорят гости из Польши. После девочек один за другим подходят мальчики.

Вот Моше, который, узнав о визите знаменитого дяди, специально приехал из Вены. Всего на два года старше Авачи – ему двадцать, с тонким, подвижным лицом и неровными зубами, он уже пишет научные труды, на немецком и на древнееврейском. Моше интересуется поэзией и литературой, а также новыми философскими течениями. Он выглядит немного слишком дерзким, слишком разговорчивым, а возможно, и слишком самоуверенным, в мать. Есть люди, с которыми сразу возникают проблемы, потому что они слишком привлекают и нравятся без всяких на то оснований, даже если очевидно, что все это – сплошная игра и притворство. Именно таков Моше. Когда он смотрит на Эву, та отводит глаза и краснеет, от чего смущается еще больше. Здороваясь, она неловко приседает и не хочет протянуть руку, и тогда Шейндел, которая все подмечает, со значением взглядывает на мужа и дает всем понять, что девушка не очень хорошо воспитана. Имена остальных братьев Добрушек Эва запомнить уже не в силах.

Шейндел Хирш родилась во Вроцлаве, но ее семья родом из Жешова, так же как и семья Якова; мать Якова и отец Шейндел – брат и сестра. Сейчас ей тридцать семь лет, лицо по-прежнему свежее и молодое. Большие темные глаза – будто колодцы: неизвестно, что там на дне. Она смотрит проницательно, подозрительно, внимательно. Такой взгляд трудно с себя стряхнуть. Эва отводит глаза и думает, насколько тетя Шейндел отличается от матери. Та была доверчивой и прямолинейной, отчего часто казалась беззащитной и беспомощной, и именно такой Эва запомнила мать, – словно силы совершенно оставили ее и каждое утро приходилось собирать их, как ягоды, медленно и терпеливо. У этой женщины сил более чем достаточно, разговаривая с двоюродным братом, Шейндел одновременно накрывает на стол. Вбегает служанка с корзиной еще теплых булочек, прямо из пекарни. Еще мед и кусочки темного сахара, которые опускают в кофе специальными щипчиками.

Первые разговоры – чтобы получше присмотреться друг к другу. Сбежавшиеся со всего дома дети Добрушек, любопытные и веселые, разглядывают Эву Франк, неведомую кузину, и странного дядю с темным рябым лицом. На Эве платье, купленное еще в Варшаве, – «для путешествий», табачного цвета, ей совсем не к лицу. У нее лопнула туфелька, и теперь она пытается прикрыть ее мыском другой. С полного лица не сходит румянец. Из-под шляпы (подумать только, в Варшаве она казалась шикарной) выбиваются пряди волос.

Яков с самого начала ведет себя шумно и непосредственно, словно в тот момент, когда он вышел из кареты, в нем совершилась перемена и подавленное, усталое лицо прикрыла веселая маска. Угрюмость исчезает, смытая глотками гусиного бульона, согретая заразительным смехом Шейндел, растворенная в вишневом ликере. Наконец звучит это экзотическое слово: Ченстохова, и Яков принимается рассказывать, по своему обыкновению жестикулируя и гримасничая. Он ругается на идише, дети смущаются, но, взглянув на мать, успокаиваются – Шейндел едва заметно прикрывает глаза, как будто говорит: ему можно.

Они сидят в гостиной за маленьким круглым столом и пьют кофе из хрупких чашек. Эва отцовских рассказов не слушает.

Потянувшись за сахаром (к кофе подали белоснежный, крупными кристаллами), она видит на сахарнице изображение портового города, с характерными кранами для разгрузки товаров. А чашка! Внутри она белая и скользкая, а по ободку тянется тонкий золотистый узор. Когда касаешься его губами, кажется, будто он тоже имеет вкус – словно бы отдает ванилью.

Тикают часы – этот новый звук режет время на мелкие частицы, все кажется словно бы размеченным, в клетку. Чистым, упорядоченным и исполненным смысла.

После обеда отец остается с дядей Залманом и тетей Шейндел, а Эве велят идти в комнату для девочек, где младшие, Гитля и Эстер, показывают ей дневники, в которые вписывают свои имена гости, приезжающие с визитом. Она тоже непременно должна написать. Эва приходит в ужас.

– А можно по-польски? – спрашивает она.

Эва просматривает дневник и видит, что все записи сделаны на немецком языке, который она знает плохо. Наконец Магда Голинская пишет вместо нее, красивым почерком, по-польски. Эве остается лишь нарисовать розы с шипами, как они делали в Ченстохове. Это единственные цветы, которые она умеет рисовать.

В гостиной громко разговаривают взрослые, время от времени слышатся взрывы смеха и удивленные возгласы. Потом взрослые понижают голос, начинают перешептываться. Служанки приносят кофе и фрукты. Откуда-то из глубины дома доносится запах жареного мяса. Енджей Дембовский ходит по дому, заглядывает в каждый уголок. Появляется он и в комнате девочек, принося с собой запах табака – горький, густой.

– Ах вот где барышни спрятались… – замечает он, и табачная фигура исчезает.

Эва, которая сидит в глубоком кресле и вертит в руках кисть занавески, слышит доносящийся из гостиной голос отца, в лицах повествующего, как его освободили русские. Он приукрашивает события, кое-что вроде даже присочиняет. Рассказ полон драматизма, а сам Яков выглядит героем: нападение, выстрелы, умирающие служаки, кровь, монахи под обломками крепости. На самом деле все было куда менее театрально. Сам отец говорил, что гарнизон сдался без боя. На стены вывесили белые флаги. Оружие лежало высокими грудами. Под дождем кучи пистолетов, сабель и мушкетов напоминали купы кустов. Конфедератов выстроили в колонны по четверо и вывели. Русские принялись грабить монастырь.

Воловский и Яковский от имени Якова беседовали с генералом Бибиковым. Коротко посоветовавшись с каким-то офицером, тот велел выдать Якову бумагу, в которой говорилось, что он свободен.

Когда все они ехали в нанятом экипаже в Варшаву, их несколько раз проверяли разные патрули: недобитые конфедераты и русские. Читали бумагу и подозрительно рассматривали красивую девушку в окружении странных мужчин. Однажды их остановили несколько головорезов-оборванцев, тогда Ян Воловский выстрелил в воздух – и те разбежались. Под Варшавой свернули с дороги и, щедро заплатив монахиням, оставили Эву у них, не рискуя везти дальше через эту внезапно одичавшую страну. Она должна была дожидаться возвращения отца. Прощаясь с дочерью, Яков поцеловал ее в губы и сказал, что она – самое ценное, что у него есть.

Теперь отец говорит, что нужно подать заявление на получение паспорта. И раздается голос тети Шейндел, недоверчиво восклицающей:

– Ты что же, в Турцию хочешь?!

Эва не слышит, что отвечает отец. И снова тетка:

– Ведь Турция теперь – враг и Польши, и Австрии, и России. Будет война.

Эва засыпает в кресле.

Через несколько дней они снимают дом на окраине Брюнна, у Игнация Петша, советника. Якову Франку пришлось предъявить ему паспорта и отправить в канцелярию письмо, в котором говорится, что он родом из Смирны, едет из Польши и, устав от коммерческой деятельности, желает осесть в Брюнне со своей дочерью Эвой. И что у него имеются необходимые для этого средства, полученные путем торговли.

Пока они неделями распаковывают свои вещи, застилают кровати и раскладывают белье на полках шкафов, над их головами шелестят бумаги, пролетают письма, сообщения и донесения, порхают записки, снуют туда-сюда рапорты. Начальник округа Проссниц, некий фон Цоллерн, в письменной форме выражает сомнение, следует ли разрешить этим людям поселиться в Брюнне: ему кажется подозрительным, чтобы неофит – как он слыхал – мог позволить себе такое количество слуг. Причем тоже сплошь из неофитов. И хотя Его Императорское Величество настаивает на идее толерантности, фон Цоллерн боится взять на себя ответственность и предпочел бы, чтобы вышеупомянутое лицо поселилось в другом месте до тех пор, пока Императорско-королевская канцелярия по управлению провинциями не примет окончательное решение.

На это приходит ответ: поскольку в Польше идет война, вопрос о новоприбывших должен решаться военными властями, без разрешения которых, в соответствии с судебным постановлением от 26 июля 1772 года, лицам польского происхождения оставаться в стране не дозволяется. Затем – бумага из военной комендатуры, в которой говорится, что они все же подпадают под гражданскую, а не военную юрисдикцию, а потому решение по данному вопросу должен принимать этот орган, в то время как гражданский орган обращается к губернатору округа с просьбой запросить информацию о личности Юзефа Франка: о целях его поездки, средствах к существованию и более подробные сведения о торговле, которую он якобы вел.

В результате усилий официальных и неофициальных сыщиков начальник округа сообщает, что:

Сначала, как уже говорилось, они поселяются в предместье, на красивых холмах, поросших садами, на Виноградах. Через год перебираются на улицу Кляйне Нойгассе, а потом на Петербургер гассе, где при посредничестве Залмана Добрушки снимают дом номер 4 сроком на двенадцать лет.

Дом, арендованный у одного из городских советников, стоит рядом с собором, на холме, и оттуда виден весь Брюнн. Двор небольшой, запущенный, заросший лопухами.

Эве достается самая красивая комната – с четырьмя окнами, светлая, со множеством картин на стенах, изображающих жанровые сцены с пастушками. Там стоит кровать с балдахином, слишком высокая и не очень удобная. В шкафу висят платья. В комнате Эвы на полу спит Магда Голинская, которая ни за что не хочет возвращаться к мужу; наконец ей тоже покупают кровать. В этом нет необходимости, потому что, когда холодно, девушки все равно спят вместе, в обнимку, но только если отец не видит, если уже уснул и его храп разносится по комнатам.

Ris 711. Mapa Brunn 1794

Но Яков жалуется на бессонницу.

– Убери эту тикалку! – кричит он и приказывает унести часы, которыми поначалу так восторгался, вниз. Часы откуда-то из Германии, деревянные, с птичкой, которая высовывается каждый час с таким лязганьем, точно рядом палят картечью, точно они все еще находятся в осажденной Ченстохове. К тому же птичка уродливая, больше напоминает крысу. Яков просыпается среди ночи и бродит по дому. Иногда заходит в комнату Авачи, но видит лежащую рядом с ней Магду и почему-то еще больше сердится и раздражается. Наконец часы кому-то дарят.

Летом Эва ездит к тете Шейндел обучаться хорошим манерам и игре на модном инструменте – фортепиано, привезенном Залманом из Вены. Еще она учит французский язык, ум у нее цепкий, и вскоре девушка уже в состоянии поддерживать разговор. Со своими она общается по-польски, отец всем запретил говорить на идише. Но теперь Эве велят говорить с двоюродными братьями и сестрами по-немецки; она ходит заниматься к тете, к тому же учителю, который обучает младших девочек. Эве стыдно учиться вместе с малышами. Она старается, но, похоже, ей все равно не угнаться за юными Добрушками. Иногда она также посещает уроки домашнего учителя, Hausrabin, который следит за еврейским воспитанием детей, как девочек, так и мальчиков. Это старичок Соломон Герлшт, который в родстве с самим Йонатаном Эйбешюцем, родившимся как раз здесь, в Просснице, где по-прежнему живет его дальняя родня. В основном он занимается с двумя мальчиками, Эммануилом и Давидом, которые уже прошли бар-мицву и теперь приступают к изучению священных книг правоверных.

Ris 631.kapelusze

Раз в месяц приходит портной, и тетя постепенно заказывает для Авачи новый гардероб: легкие летние платья пастельных тонов, короткие кафтанчики, открывающие декольте, шляпы, настолько плотно покрытые лентами и цветами, что напоминают кукольные могилы. У сапожника она заказывает шелковые туфельки, такие нежные, что в них страшно ступать по пыльным улицам Брюнна. В этих обновках Эва выглядит светской дамой, и отец, глядя на нее, довольно щурится, а еще велит говорить по-немецки – все равно чтó. Эва декламирует стихи. Яков восхищенно причмокивает:

– О таком ребенке я молился, о такой дочери, королеве.

Эве приятно, что она нравится отцу, и только в эти моменты она нравится самой себе. Но не любит, когда отец к ней прикасается. Выскальзывает из его рук, делая вид, что чем-то занята, и уходит, но всегда боится, что он ее позовет и придется вернуться. Эва предпочитает ездить в Проссниц, к дяде с тетей. Они обе, Эва и Ануся Павловская, заняты тем же, что их двоюродные сестры: девушки учатся быть дамами.

В саду на низкорослых яблонях уже завязались плоды; трава густая, в ней протоптаны тропинки. Недавно прошел дождь, и теперь воздух чистый, темно-зеленый и полон ароматов. От дождя на дорожке образовались небольшие трещины, его капли сейчас подсыхают на деревянной скамейке, которую Шейндел тут поставила. Она любит приходить сюда с книжкой. Летом Эва часто сидит на этой скамейке, пытаясь читать романы на французском языке, которых у тети целый шкаф, запирающийся на ключ.

Занимаясь своими счетами, Залман Добрушка наблюдает за дочерьми в открытое окно. В последнее время он не ходит в табачную лавку; летний воздух вызывает у него приступы астмы. Он задыхается, приходится соблюдать осторожность. Залман уже понимает, что жить ему осталось недолго. Он решает оставить дела старшему сыну, Карлу. В семье Добрушек идет бесконечный спор о крещении. Залман и некоторые из старших сыновей сопротивляются, но Шейндел поддерживает тех детей, которые готовы пойти на это. Карл недавно крестился, вместе со своей женой и маленьким ребенком. Торговля табаком станет христианской. Табак станет христианским.

Двадцать лет назад Моше уже присутствовал на свадьбе в Рогатине, хотя, конечно, не может об этом знать. Ента касалась его через живот юной Шейндел, брезговавшей лошадиным пометом во дворе. Ента, которая также иногда навещает сад Добрушек в Просснице, узнает его: да, это он, то неопределенное, половинчатое существо, желеобразный шарик потенциальности, бытие, которое и есть, и нет, для описания которого еще не придуман язык, и никакие Ньютоны не пытаются создать на этот счет теорию. Но оттуда, где она находится, Ента видит и начало, и конец. Не так уж хорошо знать слишком много.

А в Варшаве, в кухне на Лешно, костлявые пальцы Хаи, она же Марианна Лянцкоронская, лепят из хлеба соответствующую фигурку. Это продолжается долго, потому что хлебная масса крошится и ломается, человечек принимает диковинные формы и разваливается на части. Позже выясняется, что фигурка очень отличается от остальных.

Моше изучает право, но больше интересуется театром и литературой, венскими винными погребами – безусловно, лучшим местом для обучения жизни, как он заявляет матери. Больному отцу он бы такое сказать не осмелился. Мать любит Моше без памяти и считает его поистине гением. Материнский взгляд видит в юноше писаного красавца. Что ж, до двадцати пяти лет все кажутся красивыми, вот и Моше тоже – довольно высок и строен. Приезжая из Вены, он снимает напудренный парик и ходит с непокрытой головой. Стягивает темные волнистые волосы в хвост. В сущности, Моше похож на мать – те же высокий лоб и полные губы, такой же, как она, шумливый и словоохотливый. Вид у него франтоватый, венский: Моше не ходит, а вышагивает. Высокие сапоги из тонкой кожи с посеребренными пряжками подчеркивают длинные стройные икры.

Ris 621. Mosze Dobruszka

Эва узнала, что у Моше есть в Вене невеста, Эльке, падчерица богатого промышленника Иоахима фон Поппера, неофита, получившего дворянский титул. Да-да, планируется свадьба. Отцу бы уже хотелось его женить, чтобы Моше вместе с братьями мог спокойно продолжать то, что Залман считает лучшим занятием на свете, – торговлю табаком. Но Моше сейчас занят исследованием чуднóго и глубокого кармана этого мира, из которого можно без конца извлекать деньги, – биржи. Ему, как и матери, известно, что есть на свете вещи поважнее, чем торговля табаком.

Моше привозит домой своих друзей, молодых людей из богатых домов; тогда мать открывает окна в сад и протирает садовую мебель, в центр комнаты выставляют клавикорд, чтобы было слышно во всем доме и в саду. Сестры надевают лучшие платья. Эти молодые друзья, поэты, философы и бог знает кто еще (Залман говорит о них: ветреники), – люди открытые и современные; никому из них, похоже, не мешает длинная борода Залмана и его акцент. Они будто постоянно навеселе, в легкой эйфории, в восторге от себя, своих стихов, полных аллегорий и абстракций.

Когда мать зовет их ужинать, Моше как раз стоит посреди гостиной.

– Вы слышали? Пошли пировать Левиафаном! – восклицает он. Молодые люди вскакивают и, поскальзываясь на натертом полу, бегут занимать лучшие места за столом.

Моше восклицает:

– На мессианском пиру Израиль съест Левиафана! Правда, Маймонид объясняет это философски и высокопарно, но почему мы должны пренебрегать верованиями простых людей, всю жизнь голодавших?

Моше занимает свое место в центре длинного стола и не перестает витийствовать:

– Да, народ Израиля сожрет Левиафана! Огромное, громадное тело чудовища окажется вкусным и нежным, как…

– …как мясо девственных перепелок, – предлагает один из товарищей.

– Или прозрачные летающие рыбы, – продолжает Моше. – Народ станет питаться Левиафаном, пока не утолит свой вековой голод. Получится отличный обед, незабываемый пир. Ветер будет трепать белые скатерти, а кости мы станем бросать под стол собакам, которые также извлекут выгоду из спасения…

Раздаются слабые аплодисменты, так как руки уже заняты – накладывают еду на тарелки. До поздней ночи из дома Добрушек доносятся музыка и взрывы смеха, поскольку молодежь играет в модные французские игры. Шейндел стоит, скрестив руки, прислонившись к косяку, и с гордостью глядит на сына. Она может гордиться им и наверняка гордится: в 1773 году он опубликовал целых три собственных труда – два на немецком и один на древнееврейском. Все – о литературе.

После похорон Залмана, которые состоялись в начале апреля 1774 года, на поминках Моше попросил разрешения поговорить с дядей Яковом Франком. Они сидят на застекленной веранде, куда Шейндел выносит на зиму цветы; там и сейчас еще стоят высокие фикусы, пальмы и олеандры.

Моше, похоже, восхищается Яковом и в то же время недолюбливает. Ему свойственно такое отношение к людям – радикальное и амбивалентное. Он украдкой рассматривает дядю, его раздражают простецкие манеры, которыми Яков так щеголяет, раздражает турецкое платье – пестрое, похожее на театральный костюм. Но восхищает необъяснимая, ничем не замутненная уверенность в себе; такой он ни у кого прежде не видел. Он ловит себя на том, что испытывает к этому человеку уважение и даже боится его. Именно этим Яков и привлекает Моше.

– Я хочу, чтобы ты был моим свидетелем на свадьбе, дядя. Хочу, чтобы ты был рядом со мной, когда я буду креститься.

– Мне нравится, что на поминках ты приглашаешь меня на свадьбу, – говорит Яков.

– Отцу бы тоже понравилось. Он всегда был за то, чтобы не тянуть и переходить прямо к делу.

Через стекло – так видят их гости – кажется, будто они курят трубку и беседуют о покойном Залмане. Тела расслаблены, Яков вытянул перед собой ноги и задумчиво пускает облачка дыма.

– Все сводится к тому, – говорит Моше Добрушка, – что Моисей со своей конституцией – это обман. Сам Моисей познал правду, но скрывал ее от своего народа. Зачем? Вероятно, чтобы иметь над ним власть. Он сконструировал ложь настолько грандиозную, что она даже приобрела черты правдоподобия. Миллионы людей верят в эту ложь, ссылаются на нее и живут согласно ней, – Моше скорее произносит речь, чем ведет диалог, на дядю он вообще не смотрит. – Каково это – осознать, что ты жил иллюзиями? Это как если бы кто-нибудь сказал ребенку о красном, что оно зеленое, о желтом, что оно розовое, а дерево назвал тюльпаном…

Добрушка увлекается цепочкой сравнений, описывает рукой круг и продолжает:

– То есть мир как притворство, как спектакль. А ведь шансов у Моисея было больше, чем у других, он мог привести изгнанный народ, народ, блуждающий в пустыне, к истинному свету, но предпочел обманывать его и представил придуманные им самим заповеди и законы как божественные. Глубоко упрятал эту тайну, и потребовались века, чтобы узнать правду.

Моше вдруг соскальзывает со стула, опускается на пол и кладет голову Якову на колени.

– Ты, Яков, добиваешься того, чтобы мы это осознали. Ты взялся за это дело, и я тобой восхищаюсь.

Яков не выглядит удивленным, он обнимает голову молодого Добрушки, и если кто-нибудь смотрит на них сейчас через стекло, то думает, будто дядя утешает сына после смерти отца: трогательная картина.

– Знаешь, дядя, Моисей ужасно виноват, он обрек нас, евреев, и не только, на бесчисленные несчастья, поражения, бедствия и страдания, а потом оставил свой народ…

– Он перешел в другую религию… – вставляет Яков, а Добрушка возвращается в свое кресло, однако придвигает его так близко к дядиному, что их лица оказываются на расстоянии ладони друг от друга.

– Скажи мне, я прав? Иисус пытался спасти нас, и он был близок, но его идею извратили, как и идею Магомета.

Яков говорит:

– Законы Моисея – бремя и убийство для народа, но божественное учение совершенно. Ни одному человеку или существу не посчастливилось услышать их, но мы верим, что сумеем услышать. Тебе это известно, да?

Моше Добрушка энергично кивает.

– Вся истина заключается в философии Просвещения, в знании, которым мы можем обладать, оно освободит нас от страдания…

Шейндел встревожена тем, что видит сквозь стекло веранды, она мгновение колеблется, а затем решительно стучит и открывает дверь, чтобы сказать: подано скромное угощение.

Сразу, в первый же год, на Петербургер гассе начинают прибывать гости, и в доме делается шумно. Флигели заняты, а те, кто не поместился, снимают квартиры в городе: в сонный Брюнн вливаются новые силы, поскольку почти все приезжающие – молодежь. Поскольку учатся только по утрам и в остальное время заняться нечем, Господин объявляет муштру, и теперь двор наполняется разноязыким гулом: мальчишки из Польши, Турции, Чехии и Моравии, «немчики», как их называет Яков, отрабатывают строевой шаг. Хозяева дома в Брюнне не скупятся и заказывают форму, а потом, когда все в нее облачаются, Господин делит свою маленькую армию на полки. На столе у него разложены эскизы мундиров, знамен и планы расположения отрядов. Каждое утро Господин начинает одинаково. Выходит на балкон и, прислонившись к каменной балюстраде, заявляет марширующим:

– Кто не будет внимательно меня слушать, тот не сможет остаться при моем дворе. А кто станет здесь ругаться, тот немедленно будет отстранен от всего. Если кто скажет, что цель, к которой я стремлюсь, плоха или напрасна, также будет исключен.

Иногда он еще добавляет, чуть тише:

– Когда-то я шел, чтобы сносить, выкорчевывать, а теперь прививаю и строю. Я хочу привить вам королевские привычки, ведь ваши головы предназначены для того, чтобы носить корону.

Каждый месяц при дворе на Петербургер гассе принимают десятки паломников. Одни приезжают навестить Якова, другие, молодые, остаются надолго. Это честь для девиц и холостяков – провести год в служении Господину. С собой они привозят деньги, которые немедленно передают интенданту.

Дом на Петербургер гассе крепкий, трехэтажный. Тяжелые деревянные ворота закрывают въезд во внутренний двор, где находятся конюшня, каретные сараи, дровяной сарай и кухня. Комнаты, выходящие окнами на Петербургер гассе, что ведет к собору Петра и Павла, – красивее всех, хотя огромный собор их затеняет; те из них, которые на втором этаже, занимают Господин и госпожа Эва, а также Рох и Юзеф, когда приезжают из Варшавы. Здесь же покои для самых важных гостей, для особо почитаемых братьев и сестер. Когда в Брюнне гостят старшие – Воловские, Яковский, Дембовские или Лабенцкие, – они здесь останавливаются. В конце левого крыла – кабинет Господина, где он принимает своих гостей. С посторонними беседуют внизу, прямо во дворе. Есть также большой зал: прежний владелец устраивал там балы, теперь это место предназначено для встреч и занятий. А со двора – вход в Kindergarten[195], где обучают младших детей. Господин не любит, когда рядом младенцы, поэтому родившие женщины на некоторое время покидают Брюнн и возвращаются в Польшу, к родным, разве что Господин решит иначе – молоко некоторых ему по вкусу.

На третьем этаже, и с улицы, и со двора, имеются комнаты для мужчин и женщин, а также для гостей. Их довольно много, и все равно они не могут вместить всех приезжающих в Брюнн. Господин не разрешает супружеским парам селиться вместе. Он сам решает, кому с кем быть, и, кажется, никаких разногласий ни разу не возникало.

Понятно, что атмосфера располагает к флиртам и романам. Порой тот, к кому Господин уже благоволит, просит о возможности кого-нибудь приблизить. Господин либо позволяет, либо нет. Так случилось недавно с дочерью Езежанского, Магдой Голинской, которая, несколько смущаясь, умоляла Господина разрешить ей иметь отношения с Яковом Шимановским из личной охраны Господина, хотя она уже замужем за Яковом Голинским, оставшимся в Польше, – его удерживают там дела. Господин долго не давал согласия, но однажды, восхищенный великолепной выправкой и красотой Шимановского, наконец сдался. Потом оказалось, что напрасно.

На задах, за домом и конюшнями, на склоне – небольшой огород, засаженный в основном лекарственными травами и петрушкой. Груша, которая дает очень сладкие плоды, привлекает ос со всего Брюнна. Там, под этой грушей, в теплые вечера собирается живущая в доме молодежь, а также те, кто снимает квартиры в городе. Здесь кипит жизнь. Порой молодые люди приносят с собой инструменты, играют и поют: языки смешиваются, мелодии накладываются друг на друга. Они музицируют, пока кто-нибудь из старших не прогонит – тогда, испросив разрешения, отправляются в сквер у собора.

Лошадей в конюшнях не держат постоянно, разве что одну пару, которая необходима для одного небольшого экипажа на каждый день. Остальные стоят в конюшнях за городом. Красивые жеребцы, все пары разные. Когда Господину нужно ехать, он посылает кого-нибудь в Обровиц верхом и тот возвращается с уже запряженной каретой.

В собор Господину ездить не приходится. Он в двух шагах. Из окон видны массивные каменные стены; колокольня царит над городом. Когда звонят колокола, все собираются во внутреннем дворе, празднично одетые, и образуют процессию. Первыми идут Господин и Эва, потом старшие, а затем молодежь – во главе с сыновьями Якова, которые недавно присоединились к отцу и сестре. Открывают ворота, и все медленно направляются к собору. Путь короткий, поэтому такое ощущение, что они смакуют каждый шаг, дабы любопытствующие могли наглядеться вволю. Жители Брюнна заранее занимают места, чтобы посмотреть на эту процессию. Самое сильное впечатление всегда производит Господин, просто-таки родившийся королем, – высокий и широкоплечий, он кажется еще выше ростом из-за фески, которую почти никогда не снимает, и просторного королевского плаща с горностаевым воротником. Люди разглядывают его турецкие туфли с загнутыми носами. Эва тоже привлекает взоры – одетая по последней моде, с высоко поднятой головой, в светло-салатовом или розовом, плывет рядом с отцом, словно облако, и взгляды толпы соскальзывают с нее, точно она существо, сделанное из благородной материи, неприкасаемое.

Ris 631.kapelusze

Ранней весной 1774 года, когда Яков снова недомогает – на сей раз у него несварение желудка, – он приказывает вызвать из Варшавы Луцию, жену Казимежа Шимона Лабенцкого. В прошлый раз лечение ему помогло, так что он хочет повторить. Жена Шимона Луция, не колеблясь, собирается и вместе с ребенком и сестрой прибывает по вызову. Полгода она кормит Якова, затем, когда он начинает все больше времени проводить в Вене, ее отсылают.

Летом приезжает целая толпа барышень для свиты Эвы. Восемь девушек из Варшавы: две молодые Воловские, Лянцкоронская, Шимановская и Павловская, а также Текла Лабенцкая, дочь Котляжа, и Грабовская, в двух каретах, в сопровождении братьев, родных и двоюродных. После двухнедельного путешествия веселая компания прибывает в Брюнн. Девочки смышленые, красивые, болтушки. Яков наблюдает за ними из окна: как они выходят из карет, расправляют смятые юбки, завязывают под подбородком ленты шляпок. Похожи на стаю цыплят. Вытаскивают из карет корзины и сундуки; даже случайные прохожие останавливаются, чтобы посмотреть на этот неожиданный фейерверк обаяния и прелести. Яков мысленно оценивает их. Красивее всех – всегда Воловские, есть в них какой-то бесстыжий, рогатинский шарм, похоже, врожденный – дети Воловских никогда не бывают уродливы. И все же эта болтовня явно раздражает Якова – он сердито отворачивается от окна. Велит девушкам прийти после ужина, празднично одетым, в длинный зал, где он находится вместе с несколькими старшими братьями и сестрами. Яков сидит на стуле – он приказал сделать такой же красный, как был в Ченстохове, только пошикарнее, – а братья и сестры занимают свои обычные места у стен. Девушки – в центре, немного испуганные, перешептываются по-польски. Шимановский, стоящий рядом с Яковом то ли с высокой пикой, то ли с алебардой в руке, строго призывает их к порядку. Приказывает по очереди подойти к Господину и поцеловать ему руку. Девочки слушаются, только одна начинает нервно хихикать. Потом Яков молча подходит к каждой из них по очереди и смеривает взглядом. Дольше всего стоит перед той, что хихикала, черноволосой и черноглазой.

– Ты похожа на мать, – говорит он.

– А откуда вы знаете, от какой я матери?

В зале раздается смех.

– Ты ведь младшая дочь Франтишека, верно?

– Да, но не самая младшая, у меня еще два брата.

– Как тебя зовут?

– Агата. Агата Воловская.

Он разговаривает еще с другой, Теклой Лабенцкой; хотя девочке не больше двенадцати, ее пышная красота бросается в глаза.

– Ты говоришь по-немецки?

– Нет, только по-французски.

– Как сказать по-французски: я – глупая гусыня?

Губы у девочки дрожат. Она опускает голову.

– Ну, так как? Ты же знаешь французский.

Текла тихо говорит:

– Je suis, je suis…[196]

Делается тихо, как в могиле, никто не смеется.

– …я не стану этого говорить.

– Почему же?

– Я говорю только правду.

В последнее время Яков не расстается с тростью, у которой ручка сделана в виде змеиной головы. И теперь этой тростью он дотрагивается до плеч и декольте девушек, цепляет за пряжки их корсетов, царапает шеи.

– Снимите с себя эти тряпки. Разденьтесь до пояса.

Девушки не понимают. Не понимает и Ерухим Дембовский, он слегка побледнел и переглядывается с Шимановским.

– Господин… – начинает Шимановский.

– Раздеться, – мягко говорит Господин, и девушки начинают раздеваться. Ни одна не протестует. Шимановский кивает, словно желая их успокоить и подтвердить, что в этом месте раздеваться при всех и обнажать грудь – нечто совершенно естественное. Девочки начинают расстегивать крючки корсетов. Одна всхлипывает, наконец они стоят полуголые посреди комнаты. Женщины расстроенно отворачиваются. Яков даже не смотрит на них. Выходит, жонглируя тросточкой.

– Зачем ты их так унизил? – негодующе спрашивает потом Франтишек Шимановский, который вышел вслед за Яковом. Он носит польское платье и длинные черные усы торчком. – Что тебе сделали эти невинные девушки? Это называется приветствие?

Яков оборачивается к нему с довольной улыбкой:

– Ты ведь знаешь, что я ничего не делаю просто так. Я унизил их при всех потому, что, когда придет мое время, я возвеличу их и возвышу над всеми. Так и передай им от моего имени – чтобы они знали.

ПОСКРЁБКИ. КАК ЛОВИТЬ РЫБУ В МУТНОЙ ВОДЕ

Сказано, что три вещи появляются, когда о них не думаешь: Мессия, утерянная вещь и скорпион. Я бы добавил четвертую – призыв к отъезду. С Яковом всегда так: следует быть готовым к чему угодно. Едва я устроился в Варшаве, и Вайгеле – Зофья, – моя жена, велела обшить стены квартиры на Длугой набивным холстом, как пришло письмо из Брюнна, причем написанное рукой Якова, с просьбой привезти деньги, потому что у них все закончилось. Мне было жаль оставлять Вайгеле – Зосю – одну, поскольку она недавно родила нашу вторую дочку, Анну. Я собрал необходимые средства и спрятал их в бочонок, как мы это практиковали в Ченстохове, выдавая себя за торговцев пивом, и вот мы с Людвиком Воловским и сыновьями Натана – теперь Михала – отправились в путь и через неделю были уже на месте.

Он приветствовал нас в своей манере – громко и шумно; не успели мы выйти из брички, как нам был устроен королевский прием. Всю вторую половину дня мы раздавали письма, докладывали, как у кого дела, сколько детей родилось и кто умер. А поскольку моравское вино, которым нас угощали, оказалось превосходным, у нас быстро закружилась голова, так что лишь на следующее утро я постепенно начал понимать, куда попал.

Честно говоря, я никогда не был в восторге от Брюнна, потому что это жизнь господская, а не такая, какой ей следует быть. Яков, вероятно, был разочарован тем, что я не восхищаюсь роскошью и убранством дома, когда он с гордостью показывал мне свои новые владения напротив собора и когда мы вместе со всей свитой отправились на службу и в соборе заняли собственные места, точно какие-нибудь шляхтичи. Я помнил другие его обиталища: домик, который он снимал в Салониках, – низкий потолок, без окон, свет проникал только в открытую дверь, и тот деревянный в Джурджу, с крышей из плоских камней, чьи стены, залатанные глиной, милосердно прикрывала виноградная лоза. И тот, который он выбрал себе в Иванье, – избушка с глинобитным полом и кое-как слепленной печью. Наконец, в Ченстохове – каменная келья, окно размером с носовой платок, вечные холод и сырость. В Брюнне я чувствовал себя неуютно и потихоньку стал догадываться, что старею и новое перестает мне нравиться. И в соборе – высоком, устремленном вверх, словно бы отощавшем – я тоже почувствовал себя чужим. В таком месте трудно молиться, иконы и статуи, пусть даже красивые, расположены далеко, и невозможно рассматривать их спокойно и не спеша. Голос ксендза эхом отдается от стен – никогда не удается ничего разобрать. В определенные моменты нужно опускаться на колени, этот порядок я благополучно усвоил.

Яков всегда сидел в первом ряду, передо мной, в роскошном пальто. Рядом с ним Авача, красивая, точно пирожное с глазурью, какие здесь выставляют в стеклянных витринах, словно бижутерию: тщательно уложенные волосы под шляпкой, столь богато украшенной, что я не мог оторваться и все рассматривал ее. Рядом с Эвуней – Звежховская, которая выполняет здесь функции управляющей вместо Виттель, у которой уже не хватает сил, и две барышни. Мне бы хотелось прислать сюда свою старшую дочь, Басю, в качестве фрейлины, чтобы освоилась в обществе, ведь в Варшаве она мало чему может научиться и мало что увидит, но девочка еще слишком мала.

И я, глядя на все это, на весь этот новый мир, открывшийся перед Яковом в чужой стране, думал про себя: «Тот ли это самый Яков?» Ведь я взял фамилию по его имени – Яковский, уподобив себя его собственности, его женщине, но сейчас я уже не видел того, прежнего Якова. Он немного поправился, волосы совсем поседели – последствия пребывания в Ченстохове.

Яков принял нас с Воловским в своей комнате, обставленной в турецком стиле, где сидеть приходилось на полу. Он жаловался, что больше не может пить слишком много каффы, что она сушит ему желудок, и вообще очень беспокоился о своем здоровье, что меня удивило, поскольку раньше он словно бы вовсе не имел тела.

Вот так прошли эти первые дни, занятые знакомством с окрестностями, хождением к мессе, разговорами, но и те сделались какими-то пустыми. Мне было не по себе. Я очень старался увидеть в нем того юношу, которого мы встретили в Смирне, напоминал ему, как у него вся кожа сошла, как мы плыли по морю, когда он сумел спасти меня от моего собственного страха. «Ты ли это, Яков?» – спросил я его однажды, притворившись, что слишком много выпил, но на самом деле внимательно ждал, чтó он мне ответит. Яков смутился. Но потом я подумал, что только глупец станет ожидать, что люди всегда будут оставаться такими, какими были раньше, и что в нас сидит какая-то гордыня, раз мы трактуем себя как неизменное целое, словно всегда являемся одним и тем же человеком, – ведь это не так.

Когда я уезжал из Варшавы, там среди правоверных ходили слухи, будто настоящий Яков умер в Ченстохове, а тот, что теперь сидит передо мной, – подставной. И многие в это верили, поскольку в последнее время слухи эти усилились; я не сомневался, что и Людвик Воловский, и молодой Каплинский, шурин Якова (слухи и до Валахии дошли), приехавший сразу после нас, явились, чтобы разобраться и успокоить наших в Варшаве и в других местах.

Мы сидели за столом, и я видел, как при тусклом свете свечей все пристально разглядывают Якова, всматриваясь в каждую его морщинку. На него уставился Людвик Воловский, который долгое время не видел Якова и, вероятно, был удивлен произошедшими изменениями. Вдруг Яков показал ему язык. Людвик залился краской и потом весь вечер сидел расстроенный. Позже в тот вечер, когда мы уже спорили вовсю, я спросил Якова:

– Что ты теперь собираешься делать? Сидеть здесь? А как же все мы?

– Моя самая большая надежда – чтобы больше евреев пришло ко мне, – ответил Яков. – Ибо их придет бесчисленное множество. В одном ряду их будет не менее десяти тысяч… – так он говорил, и еще о знаменах и мундирах, что он бы хотел создать собственную гвардию, и чем больше вина он пил, тем масштабнее делались планы. Яков говорил, что мы должны готовиться к войне и что время неспокойное. Турция выдохлась, а Россия набирает силу.

– Война нам на пользу – в мутной воде можно словить какую-нибудь рыбку.

Он все больше распалялся:

– Будет война между Австрией и Турцией, наверняка, а что, если под шумок военной сумятицы нам достанется вожделенный кусок собственной земли? Для этого потребуется много золота и много трудов. Если на свои деньги собрать тридцать тысяч человек и договориться с Турцией, что мы поддержим их в войне, а за это они дадут нам клочок земли, маленькое королевство где-нибудь в Валахии?

Воловский добавил, что Хая в Варшаве также предсказывала, причем несколько раз подряд, большие изменения в мире, огонь и пожары.

– В Польше король слаб и царит великий хаос… – начал Людвик.

– С Польшей для меня покончено, – отрезал Яков.

Он сказал это с горечью и так же дерзко, как раньше, будто провоцировал меня на ссору. А потом уже все заговорили о собственной земле, наперебой, возбужденные самой этой идеей. И двое Павловских, которые тоже приехали сюда вместе с женами, и даже Каплинский, шурин Якова, которого я считал исключительно благоразумным человеком, все выступали за эту несбыточную мечту. Ничего больше их не интересовало, только политика.

– Я уже оставил надежду иметь собственную землю! – выкрикнул я в эту увлекшуюся компанию, но никто меня не услышал.

К моему удивлению, Яков приказал нам с Ерухимом Дембовским записывать его вечерние разговоры. До этого при дворе стали записывать сны Эвы, это делал Антоний Чернявский, сын тех Чернявских из Валахии, что в Иванье занимались финансами. Вышла симпатичная книжечка. Я очень удивился, поскольку не раз настоятельно просил Якова разрешить мне записывать, но он всегда запрещал.

Здесь он, безусловно, чувствовал себя в безопасности, а возможно, на него также повлиял молодой Моше Добрушка, который часто навещал нас и убедил его, что в такую книгу можно не включать то, что не предназначено для посторонних, зато растущее число последователей Якова смогло бы составить представление о его идеях и историях. Написать подобную книгу было бы делом благородным во всех отношениях – на добрую память потомкам.

Сначала писал Ерухим, то есть Енджей Дембовский, потом я. Если мы были заняты, нас заменял сын Чернявских, Антоний, мальчик исключительно смышленый и Якову чрезвычайно преданный. Записывать предполагалось по-польски, так как мы давно отказались от старого языка. Сам Яков говорил, как хотел: и по-польски, и по-немецки, иногда целые предложения по-турецки, было также много вкраплений на древнееврейском; мне приходилось переписывать начисто, потому что мои записи никто не сумел бы разобрать.

Тогда мне вспомнилось, что когда-то я хотел быть с Яковом, как Натан из Газы был с Шабтаем Цви, который возвеличил его и позволил увидеть в себе Мессию, ведь тот не ведал, кто он такой. Ибо когда дух входит в человека, это происходит словно бы насильно, это как если бы воздух проник в самый твердый камень. И тело, и разум, в которые входит дух, не вполне осознают происходящее. Так что необходим тот, кто это произнесет и назовет. И в Смирне это сделали мы с нашим святым Мордехаем – стали свидетелями нисхождения духа в Якова и воплотили это в слове.

Но мне показалось после этого первого визита в Брюнн, что между мной и Яковом выросла невидимая стена, какая-то преграда, словно кто-то повесил тонкую муслиновую простыню.

СЛОВА ГОСПОДИНА

«Три вещи непостижимы для меня, а четвертой вы не понимаете». Что означают эти слова Якова? Они означают, что есть три очень могущественных Бога и они железной рукой управляют всем миром. Так говорил Господин, а я за ним записывал. Один Бог – тот, кто дает жизнь каждому, поэтому он добр. Второй Бог – тот, что дает богатство, не каждому, а тому, кому захочет. Третий – Мелах Хамовес – Ангел Смерти. Этот – сильнее всех. А четвертый, которого мы не понимаем, – это сам Благой Бог. Невозможно прийти к Благому Богу, миновав этих троих.

«Всего этого, – говорил Яков, а мы записывали, – не знал Соломон, и сразу отправился к Всевышнему, но у него и не могло получиться, ему пришлось покинуть этот мир, и он не сумел принести в него вечную жизнь. Потом на небесах кричали: «Кто пойдет за вечной жизнью?»

Иисус Назарянин воскликнул: «Я пойду». Но также не сумел ничего сделать, хотя был очень мудр и учен и обладал великой силой. Тогда он пошел к тем троим, что управляют миром, и при помощи силы, полученной от Благого Бога, стал исцелять и лечить, но те трое это увидели и встревожились, что он обретет власть над миром, потому что знали из пророчества о грядущем приходе Мессии и о том, что смерть будет попрана навеки. Итак, пришел Иисус Назарянин к первому из этих трех, тот пропустил его ко второму, а второй – к третьему. Но третий, Ангел Смерти, взял его за руку и спросил: «Куда ты идешь?» Иисус сказал: «Я иду к четвертому, который есть Бог превыше всех Богов». Ангел Смерти тогда разозлился и сказал: «Это я хозяин мира. Останься со мной, сядешь одесную меня, будешь Сыном Божьим». И тогда Иисус понял, что сила Благого Бога не с ним и что он беспомощен, как дитя. И сказал Ангелу Смерти: «Пусть будет так, как ты велишь». Но тот ответил: «Сын мой, ты должен пожертвовать мне свою плоть и кровь». «Как же, – ответил Иисус, – как же я отдам тебе плоть, если мне было сказано, что я принесу в мир жизнь вечную?» Бог, Ангел Смерти, сказал ему: «Не может быть так, чтобы в мире не было смерти». Иисус сказал: «Но я говорил ученикам своим, что приведу…» Ангел Смерти прервал его: «Скажи ученикам твоим, что эта вечная жизнь будет не в сем мире, но в мире ином, как говорится в молитве: «А после смерти вечная жизнь, аминь». И Иисус остался с Ангелом Смерти и принес в мир больше силы смерти, чем Моисей. Иудеи умирают вопреки своей воле, без желания, и не знают, куда отправляются после смерти. А христиане умирают с радостью, ибо говорят, что у каждого есть своя частичка в небе у Иисуса, сидящего одесную Отца. И так Иисус ушел из этого мира. Спустя много веков они опять кричали: «Кто пойдет?» Тогда отозвался Шабтай Цви: «Я пойду». И пошел, словно дитя, ничего не сумел сделать, ничего ему не удалось.

Поэтому послали меня, – рассказывает Яков далее, и среди слушателей воцаряется мертвая тишина, словно они дети, а Яков рассказывает им сказку. – Послали за мной, – говорит он, – чтобы я принес в мир вечную жизнь. Дали мне эту власть. Но я величайший простак, я не пойду один. Иисус был величайший мудрец, а я простак. К этим троим нужно идти потихоньку, по извилистым тропкам, они читают по нашим губам даже невысказанные слова. Нужно не кричать, а шагать в тишине, молча. Однако я не сдвинусь с места, пока не придет время воплотить мои слова».

Мало кто узнал в этой сказке наш священный трактат, который лишь в таком упрощенном и искаженном виде способен дойти до народа.

Когда Яков закончил, его стали упрашивать, чтобы он сказал что-нибудь еще. И он начал новую историю.

Это случилось с одним королем, построившим огромный собор. Мастер заложил фундамент – на глубину одного локтя плюс человеческий рост. И когда нужно было строить дальше, мастер вдруг исчез на тринадцать лет, а вернувшись, принялся возводить стены. Король спросил его, почему он ушел, не сказав ни слова, и бросил работу.

«Мой король, – отвечал тот, – здание очень велико; захоти я сразу завершить его строительство, фундамент не выдержал бы веса стен. Поэтому я специально ушел, чтобы фундамент как следует осел. Теперь я начну строить заново, и это здание будет вечным и никогда не рухнет».

У меня довольно скоро набралось несколько десятков листков бумаги, заполненных такими историями, и у Ерухима Дембовского тоже.

Моше, когда появляется при дворе в Брюнне, приводит каких-то ремесленников, которые говорят по-немецки со странным акцентом.

Сначала он показывает Якову и Эве рисунки.

Моше замысловато объясняет все преимущества своего изобретения, однако Яков, похоже, не понимает действия механизма. Видимо, то же самое происходит и при императорском дворе, где у Моше много знакомых и друзей. Он часто там бывает и надеется, что Яков с красавицей дочерью тоже скоро будут представлены Императору. Теперь Моше велит называть себя Томас.

Все оказывается довольно просто, когда через несколько недель выясняется, как это работает: каменная чаша, которую устанавливают в комнате на верхнем этаже, тщательно отшлифованная, а внутри нее труба, поднимающаяся вверх и через крышу, словно дымоход, выходящая наружу. Пришлось вынуть несколько черепиц и соорудить деревянные рамы, чтобы она держалась, но сейчас уже все в порядке.

– Камера-обскура, – с гордостью говорит Моше-Томас, точно конферансье в театре. Женщины хлопают в ладоши. Руки Томаса с гибкими запястьями описывают в воздухе круги, мелькают кружева манжет. Гладко выбритое, симпатичное лицо, волнистые волосы. Широкая улыбка, чуть кривые зубы. «Кто устоит перед этим юношей, у которого в голове в мгновение ока проносятся сотни идей и который действует быстрее других?» – думает Эва. Они по очереди подходят к чаше, и что видят? Невероятно. Склонившись над отшлифованной внутренней поверхностью, они видят там весь Брюнн, крыши, колокольни, узкие улочки, поднимающиеся вверх и спускающиеся вниз, верхушки деревьев, рынок со множеством прилавков. И это не мертвая картинка, все движется: вот по Альте Шмидегассе едет карета, запряженная четверкой лошадей, тут монахини ведут сирот, а там рабочие кладут булыжник. Кто-то протягивает палец, чтобы прикоснуться к этому изображению, но удивленно отдергивает, потому что картинка нематериальна. Подушечка пальца ощущает лишь холод полированного камня.

Ris 731. Camera obscur schamt

– Ты, Господин, сможешь присматривать за всем городом. Это великое изобретение, хоть в нем нет ни магии, ни каббалы. Это все человеческий разум.

Моше дерзок. Он осмеливается подтолкнуть Якова к чаше, и Яков покоряется, не протестует.

– Видеть, а самому оставаться незримым – поистине божественная привилегия, – подлизывается Моше.

Этим изобретением Моше-Томасу удается снискать восхищение молодежи, а когда они видят, что Господин ему благоволит, начинают считать сыном Якова. Тем более что большинство не знает его настоящих сыновей. Они снова в Варшаве, Господин отослал их, и оба с облегчением вернулись в Польшу. Там их опекают Яковский и Воловский.

Яков глядит на Моше из окна; он очень внимательно за ним наблюдает. Видит, как Моше распахивает полы французского сюртука, широко расставляет ноги в белых шелковых чулках, чтобы нарисовать что-то палочкой на земле и показать собравшейся вокруг молодежи. Он наклоняется, видна его макушка. Жаль мять чудесные кудри под париком. Щетина едва заметна, кожа гладкая, оливковая, безупречная. Мать слишком его избаловала. Шейндел балует своих детей, они растут как принцы и принцессы, уверенные в себе, зазнайки, красивые, дерзкие. Жизнь им еще покажет.

Высунувшись немного сильнее, Яков замечает Авачу, которая из своего окна также наблюдает эту сцену и этого щеголя. В ее теле прежняя покорность, она не умеет держаться как королева, хотя он столько раз ее учил: прямая спина, приподнятая голова – лучше слишком высоко, чем слишком низко, в конце концов, у нее красивая шея и кожа как шелк. Однако он учил ее одному днем и другому – ночью. Ночь порой возвращается средь бела дня, и тогда покорность дочери привлекает Якова. Легкий трепет век и красивые, очень темные глаза, настолько темные, что, когда на них падает свет, кажется, будто они покрыты блестящей глазурью.

Вдруг Томас, словно прекрасно зная, что за ним следят, поднимает глаза, и Яков не успевает отпрянуть назад. На мгновение их взгляды встречаются.

Из другого окна – Томас этого не видит – на него смотрит Эва Франк.

Вечером, когда Господин уходит отдыхать, молодежь снова окружает Томаса Добрушку. Эва, Ануся Павловская и Агата Воловская, а также младший Франтишек Воловский. На этот раз Томас показывает им свою табакерку, словно собирается угостить табаком. Когда Франтишек протягивает руку и касается крышки, табакерка со стуком открывается и из нее выскакивает птичка, которая хлопает крыльями и щебечет. Франтишек испуганно отдергивает руку, и все невольно разражаются смехом. В конце концов Франтишек тоже начинает смеяться. В следующее мгновение в комнату заглядывает Звежховская, которая, как всегда, обходит весь дом и велит тушить свечи. Развеселившиеся, они зовут ее к себе.

– Ну-ка, покажите ей, – подначивает молодежь Томаса.

– Тетя, угощайтесь табаком, – восклицают они.

Томас протягивает женщине маленький, красиво декорированный прямоугольный предмет. Поколебавшись мгновение, веселая и чувствующая подвох, Звежховская тянется к табакерке.

– Нажмите сюда, тетя, – начинает по-немецки Томас, но, увидев упрек в глазах Звежховской, повторяет это по-польски, с забавным акцентом.

Она берет табакерку, и птичка танцует свой механический танец для нее одной, а Звежховская, совершенно утратив серьезность, визжит как девчонка.

Свадьбу Моше Добрушки и Эльке фон Поппер играют в Вене в мае 1775 года, когда заканчивается траур по Соломону. С этой целью арендуют сады неподалеку от Пратера. Поскольку отец жениха умер, к алтарю его ведут Михаэль Денис, его друг и переводчик знаменитых «Песен Оссиана» Макферсона, и Адольф Фердинанд фон Шёнфельд, издатель, специально приехавший из Праги на эту свадьбу. Перед тем как жених входит в собор, совершается небольшой масонский ритуал; братья по ложе, все в черном, серьезно посвящают его в новый жизненный этап. Фон Шёнфельд относится к Моше как к сыну, и только что были предприняты определенные шаги – сложные бюрократические процедуры, имеющие целью включить Томаса в род Шёнфельдов. Моше станет Томасом фон Шёнфельдом.

Но сейчас – праздник. Помимо роскошно накрытых столов с огромными букетами майских цветов, всеобщее внимание привлекает павильон, где выставлена необыкновенная коллекция бабочек. Большой вклад в ее создание внес Майкл Денис, работодатель жениха. Двоюродные сестры ведут туда Эву, и теперь, склонившись над витринами, девушки восхищаются этими чудесными мертвыми существами, пришпиленными к шелковой подкладке.

– Вот и ты – такая бабочка, – говорит Эве Эстер, самая младшая из детей Шейндел. Эве запоминается эта похвала, и она еще долго об этом думает. Ведь бабочки появляются из куколок, из уродливых червячков, толстых и бесформенных, о чем также свидетельствует одна из витрин. Эва Франк вспоминает себя в возрасте Эстер – пятнадцатилетнюю, в темно-сером платье, которое отец велел ей носить в Ченстохове, чтобы не привлекать внимания солдат. Она помнит холод каменной башни и выкрученные суставы матери. Девушку охватывает необъяснимая печаль и тоска. Она не хочет думать об этом, учится забывать. И вполне успешно.

Вечером, когда в саду зажигают фонарики, слегка одурманенная вином, Эва стоит в группе гостей, слушающих графа фон Шёнфельда, который витийствует, одетый в длинный темно-зеленый сюртук, подняв бокал с вином, шутливо обращается к не слишком красивой, но очень умной невесте:

– …Все родственники жениха столь добропорядочны, что лучше тебе не найти. Трудолюбивые, любящие друг друга, состояние нажили честно.

Гости одобрительно кивают.

– Более того, они обладают многими достоинствами и талантами, а прежде всего честолюбием, – продолжает граф. – И очень хорошо. Они ничем не отличаются от нас, получивших дворянский титул в давние варварские времена, когда наши предки мечом поддерживали королей или грабили местных крестьян и захватывали их земли. Вы прекрасно знаете, что не каждое «фон» равняется высоким качествам духа и сердца… А нам нужны люди крепкие, чтобы они разделяли и воплощали в жизнь самое ценное. Наверху, имея связи и власть, можно решить многое. То, что мы полагаем само собой разумеющимся, вся эта мировая конструкция, которую мы знаем, обветшала и рассыпается на глазах. Дом нуждается в перестройке, и именно мы держим в руках мастерки, необходимые для ремонта.

Раздаются аплодисменты, и губы гостей смакуют превосходное моравское вино. Потом играет музыка, наверняка будут танцы. Любопытные взгляды устремляются на Эву Франк, и вскоре рядом с ней появляется граф Ганс Генрих фон Эккер унд Экхофен. Улыбающаяся Эва подает ему руку, как учила ее тетя, но тут же ищет глазами отца. Вот он. Сидит в тени, окруженный женщинами, и издалека смотрит прямо на нее. Эва чувствует прикосновение его взгляда. Яков позволяет потанцевать с этим грациозным молодым аристократом, похожим на кузнечика, – имя Эва даже не запоминает. Но потом, когда к ней подходит некий Хиршфельд, сказочно богатый пражский купец, отец едва заметно качает головой. Мгновение поколебавшись, девушка отказывает, сославшись на головную боль.

За вечер она выслушивает море комплиментов, и когда наконец, не сняв платья, бросается на кровать, чувствует, как кружится голова, а из желудка от слишком большого количества тайком выпитого вместе с Эстер моравского вина поднимается тошнота.

Просвещенный император, соправитель своей матери, – красивый мужчина тридцати с лишним лет, дважды вдовец. Говорят, он зарекся жениться в третий раз, что повергло многих барышень из лучших домов в меланхолию. Замкнут и – так говорят те, кто знает его ближе, – застенчив. Император – и застенчив! Придает себе смелости, слегка приподнимая бровь, тогда ему, видимо, кажется, будто он смотрит на всех свысока. Любовницы утверждают, что в постели император рассеян и быстро кончает. Он много читает. Переписывается с Фридрихом Прусским, которым в глубине души восхищается. Подражает ему в том, что иногда инкогнито выходит в город, переодетый обычным солдатом, и таким образом собственными глазами видит, как живут его подданные. Разумеется, его незаметно сопровождает точно так же переодетая стража.

Похоже, император склонен к меланхолии, поскольку интересуется человеческим телом и его тайнами, всеми этими костями, останками, черепами, занимают его также чучела животных и редкие чудовища. Он устроил великолепную вундеркамеру, в которую водит своих гостей; его забавляет их детское удивление, их отвращение, смешанное с завороженностью. В такие моменты он пристально наблюдает за гостями – да, с них слетает эта любезная улыбка, эта заискивающая гримаса, какая появляется на лице любого, кто общается с императором. Тогда он видит, кем они являются на самом деле.

Ему бы хотелось в ближайшем будущем превратить эту вундеркамеру в упорядоченную, систематизированную коллекцию, разделенную на классы и категории, – тогда собрание курьезов станет музеем. Это будет эпохальная метаморфоза: вундеркамера – мир старый, хаотичный, полный аномалий и недоступный разуму; музей же – мир новый, освещенный светом разума, логичный, классифицированный и упорядоченный. Этот музей, когда он будет создан, окажется первым шагом на пути к дальнейшим реформам, то есть исправлению государства. Например, император мечтает реформировать разросшуюся и бюрократизированную администрацию, поглощающую из казны огромные суммы, а прежде всего – отменить крепостное право. Эти идеи не нравятся его матери, императрице Марии Терезии. Она считает их новомодными причудами. В этих вопросах мнения матери и сына кардинально расходятся.

А вот проблема евреев занимает обоих. Задача, которую поставил перед собой молодой император, заключается в том, чтобы ради их собственного блага освободить евреев от средневековых суеверий, поскольку сейчас несомненные природные таланты этого народа тратятся на каббалу, всякого рода подозрительные спекуляции и непродуктивные дискуссии. Имей они возможность наравне со всеми получать хорошее образование, принесли бы империи куда больше пользы. Матери императора хотелось бы перетащить их в единственно законную веру – она слыхала, что многие были бы не против. Поэтому имя Юзефа Якова Франка, появляющееся в списке тех, кто просит аудиенции у императора по случаю его именин, очень радует Иосифа II и его мать и одновременно вызывает огромное любопытство, поскольку о Франке и его дочери говорят буквально все.

Якова рекомендуют собратья по ложе, поэтому император приглашает эту странную пару, отца и дочь, охотно и с интересом, на то время, которое отведено для художников, и как раз в эту самую вундеркамеру. Сейчас он ведет их между витринами, в которых собрал кости древних животных и людей-гигантов, какие, говорят, жили когда-то на земле. С Франком Иосиф II беседует через переводчика, с его дочерью говорит по-французски; это создает определенный дискомфорт. Поэтому он сперва сосредотачивается на отце. Однако краем глаза поглядывает на эту интересную женщину и видит, что она застенчива и не очень уверена в себе. Слухи о ее красоте кажутся ему преувеличенными. Мила, но не ослепительная красавица. Он знает много гораздо более красивых женщин. Как правило, по отношению к ним император подозрителен и недоверчив, в них присутствует какое-то коварство, и они всегда корыстны. Но Эва кажется простой и испуганной, она не соблазняет и не притворяется. Небольшого роста, в будущем, как все восточные женщины, пополнеет, сейчас – в самом цвету. У нее бледная, словно бы чуть отдающая зеленью кожа, лицо, на котором не бывает румянца, огромные глаза и великолепные волосы, уложенные в высокую прическу; на лоб и шею падают красивые кокетливые локоны. Маленькие руки и ноги кажутся почти детскими. В ней нет статности отца, высокого, хорошо сложенного, некрасивого и уверенного в себе. Император с удовольствием обнаруживает, что Эва, несмотря на робость, умеет быть остроумной. Он устраивает небольшое испытание – ведет их к полке с огромными банками, в которых в мутной жидкости плавают человеческие эмбрионы; большей частью – уродцы. У одних двойные головы, у других несколько туловищ, у третьих один большой глаз, как у циклопа. Отец и дочь смотрят без отвращения, с интересом. И таким образом зарабатывают очко. Затем переходят к продолговатой витрине в человеческий рост, где покоится «Сибилла», как мысленно называет ее император, – восковая модель женщины с лицом, выражающим экстаз, вскрытым животом, где можно увидеть расположение кишечника, желудка, матки и мочевого пузыря. Обычно женщины возле этого экспоната падают в обморок или, во всяком случае, им делается дурно. Императору любопытна реакция этой Эвы Франк. Она склоняется к витрине и, зарумянившись, рассматривает изнанку живота. Потом поднимает голову и вопросительно смотрит на Иосифа:

– Кто же послужил моделью?

Император весело смеется, а затем терпеливо объясняет, как была изготовлена эта чрезвычайно точная восковая фигура.

Когда они возвращаются из вундеркамеры, Яков через переводчика подробно рассказывает о своих варшавских знакомствах, время от времени вставляя какое-нибудь имя, которое могло бы что-то сказать императору, но, к сожалению, не говорит. Он дважды упоминает Коссаковскую. Яков знает, что секретарь Его Императорского Величества запомнит все эти непроизносимые фамилии и потом все тщательно проверит. Император впервые разговаривает с такими, как они, то есть с евреями, которые перестали быть евреями. Одна неотступная мысль не дает ему покоя: куда же тогда подевалась их еврейскость? Она не ощущается ни во внешности, ни в манерах. Эва могла бы сойти за итальянку или испанку, а национальность отца определить вообще невозможно. Необыкновенный человек. Задавая Якову какой-нибудь конкретный вопрос, император буквально чувствует сопротивление непоколебимых, железных стен его воли, ощущает мощные границы «я» этого человека. Это люди отовсюду и ниоткуда. Будущее человечества.

Аудиенция продолжалась меньше часа. В тот же день император приказывает отправить Франку письмо с приглашением в Шёнбрунн, свою летнюю резиденцию. Мать, которая видела их в самом начале, минут пять (вундеркамеру императрица посещать не любит – говорит, что после ей снятся дурные сны), разделяет благоприятное впечатление сына. Замечает, что такие люди нужны в государстве. Мало того что католики, но и тратят – как ей уже сообщили – аж тысячу дукатов в день на содержание двора в Брюнне.

Ris 630 Sennik Ewy_a

– Имей мы возможность приглашать таких людей в нашу империю, она бы процветала больше, чем Пруссия Фридриха, – подводит она итог, чем слегка раздражает сына.

Эве снится – тщательно записывает Чернявский, – что к ней подходит огромный бурый медведь. Она боится шевельнуться, цепенеет от страха. А медведь начинает лизать ей руки и ноги. Некому освободить Эву от этого ужасного насилия. Тогда появляется какой-то человек и садится на стул, такой же красный, как был у отца в Ченстохове. Эва думает, что это и есть отец, но перед ней другой мужчина – моложе, очень красивый. В нем есть что-то от императора, но напоминает он и Франтишека Воловского, а еще немного – Томаса Добрушку. И того волшебника с белой тростью, которого они видели в Шёнбрунне у императора. Который разорвал платок на четыре части, положил в черную шляпу, потом помахал над ней тростью – и вытащил целехонький носовой платок. Эве тогда было стыдно за отца, потому что Яков подошел к волшебнику и сказал, что готов ради него разорвать свой платок – вот этот, который у него на шее. Но тот отказался, сказал, что всегда разрывает платок собственноручно, потому что знает, как его нужно сложить; это всех очень рассмешило. Во сне ее спаситель имеет черты разных людей. Медведь уходит, а Эва взлетает в воздух.

Сны у Эвы настолько странные и настолько реалистичные, что она не расстается с польским сонником, который прислала ей из Варшавы Марианна Воловская.

Для поездки в Шёнбрунн отец купил ей четыре самых красивых платья, какие только удалось найти в Вене. Рукава пришлось немного укоротить и подогнать. У платьев жесткий корсет, и, по новой моде, они чуть выше щиколоток. Они целый день выбирали у модистки шляпы. Шляпы настолько великолепны, что Эва не могла решить, какую взять. В конце концов отец, потеряв терпение, купил все.

Ris 630 Sennik Ewy_b

Еще нужны туфельки и чулки. Отец смотрел, как она их примеряла. Затем велел Магде и Анусе уйти, а ей раздеться догола. На этот раз он Эву не тронул. Просто смотрел, а потом приказал ей лечь на живот, а затем на спину. Она сделала все, как хотел отец. Яков оглядел ее критически, но ничего не сказал. Затем Ануся подстригла ей ногти на ногах и смазала ноги маслом. Потом, по турецкому обычаю, Эва выкупалась в ароматной воде, и две подруги натерли ее тело кофейной гущей и медом, чтобы сделать кожу более гладкой.

Вместе с императором и его матерью Эва посетила Арсенал и сады. Она шла рядом с ним, в то время как остальные отстали. Спиной чувствовала десятки взглядов, будто несла какую-то тяжесть, но, когда император словно бы случайно коснулся ее руки, эта тяжесть упала с ее плеч. Она уже знала, что это случится, просто неизвестно, когда именно. Хорошо знать, что речь идет только об этом. Ни о чем другом.

И это действительно случилось после забавного представления, которое они смотрели с террасы дворца в Шёнбрунне. Эва не помнит, о чем была комедия; она ничего не могла разобрать на этом странном немецком языке. Императора пьеса рассмешила; он был в хорошем настроении. Несколько раз коснулся руки Эвы. В тот же вечер за ней приехала придворная дама, фрау Штамм или вроде того, и велела ей надеть лучшее белье.

Взволнованная Ануся Павловская говорила, собирая ее вещи:

– Как хорошо, что у тебя закончились месячные.

Эва возмутилась, но да, правда ей повезло.

Яков Франк при посредничестве Енджея Дембовского снял на целых три месяца квартиру в Вене, на Грабен. Одновременно он отправил Матеуша Матушевского в Варшаву за деньгами, с письмом ко всем варшавским правоверным, всей махне, в котором сообщал, что ведет переговоры с императором. Матеушу было дано задание рассказать все по порядку и описать во всех деталях Брюнн и их новый двор. И поездку Эвы к императору, и доверительные отношения с ним Якова.

Ris skan400

В письме говорилось:

Заметьте, что до того, как я пришел в Польшу, все господа сидели спокойно и король вместе с ними, а когда я вошел в Ченстохову, у меня было видение, что Польша будет разделена. Вот и теперь разве вы можете знать, что происходит между королями и императорами и какие дела они устраивают между собой? А я знаю! Сами видите, уже почти тридцать лет, как я с вами, а никто из вас еще не знает, куда я иду. Где поверну. Когда я сидел в заточении в Ченстоховской крепости, вы думали, что все потеряно. Но Бог избрал меня, потому что я простак и не гоняюсь за почестями. Если бы вы твердо стояли за меня, если бы не покинули, как тогда в Варшаве, представляете, где бы мы сегодня оказались?

Через три недели Матеуш возвращается с деньгами. Сумма собрана бóльшая, чем хотел Господин, это потому, что фурор произвело известие о какой-то древней рукописи, найденной в Моравии, в которой черным по белому написано, что в последние дни Римская империя перейдет в руки некоего иноземца. Якобы там четко сказано, что это будет мужчина в турецком платье, а на голове у него не тюрбан, но высокая красная шапка, отороченная узкой полоской овчины, и этот мужчина сбросит с трона правителя.

Предстоит купить множество новых вещей.

Во-первых, кофейный сервиз из мейсенского фарфора, украшенный золотыми листочками, с картинками, нарисованными тоненькой кисточкой, на которых изображены сцены с пастухами и пастушками, похожий на тот, что Эва видела в Просснице. Теперь у нее будет свой собственный фарфор, еще дороже.

Кроме того – купальные принадлежности; их следует приобрести у самого модного торговца. Специальная одежда, полотенца, шезлонги, халаты на мягкой подкладке. Когда Яков Франк и Михал Воловский идут купаться на Дунай, их сопровождают венские зеваки, а поскольку Яков хорошо плавает, он, словно юноша, демонстрирует в воде свою удаль. Горожанки повизгивают, взволнованные ловкостью этого уже не молодого, но все еще красивого мужчины. Некоторые бросают в воду цветы. После такого купания у Якова до самого вечера всегда хорошее настроение.

А еще надо заплатить за привезенного из Англии Эвиного жеребца с очень тонкими бабками. Он совершенно белый и сверкает, точно серебро на солнце. Но Эва его боится, потому что жеребец пугается грохочущих экипажей, вспышек света и маленьких собачек – встает на дыбы. Стóит он целое состояние.

Также срочно требуются четыре дюжины атласных туфелек. Они быстро изнашиваются, если ходить по мостовым, так что, в сущности, их хватает всего на одну прогулку, затем Эвуня отдает их Анусе, потому что у Магды слишком большая нога.

Кроме того – сахарницы и фарфоровые тарелки; столовые приборы и блюда из серебра: Эва считает, что золото – слишком напоказ. Нужна новая кухарка, получше, и помощница кухарки. Пригодятся также две девушки для уборки – это как раз дешевле, чем сервиз, но тоже немало. После смерти своей польской собачки по имени Рутка Эва, чтобы утешиться, заказывает двух борзых, также прямо из Англии.

– А если тебя поскрести и снять то, что снаружи, что там будет внутри? – спрашивает Иосиф, Божьей милостью Император Священной Римской империи, король Германии, Венгрии, Богемии, Далмации, Хорватии, Славонии, Галиции и Лодомерии, эрцгерцог Австрийский, герцог Бургундский, Лотарингский и пр.

– А что там может быть? – отвечает Эва. – Эва.

– И кто же она такая – эта Эва?

– Подданная Вашего Императорского Величества. Католичка.

– А еще?

– Дочь Юзефа Якова и Юзефы Схоластики.

– А на каком языке говорили у тебя дома?

– По-турецки и по-польски.

Эва не знает, правильно ли она ответила.

– А язык, на котором говорят евреи, ты знаешь?

– Немного знаю.

– А мама – как она с тобой разговаривала?

Эва не знает, что ответить. Любовник приходит ей на помощь:

– Скажите что-нибудь на этом языке, дорогая.

Эва задумывается.

– Кон эсто гиф, се виде кляро бефор эсси.

– Что это значит?

– Ваше Величество, не требуйте от меня слишком многого. Я плохо помню этот язык, – лукавит Эва.

– Вы лукавите, дорогая.

Эва смеется и переворачивается на живот.

– А правда, что ваш отец – великий каббалист?

– Правда. Он великий человек.

– Правда, что он превращает свинец в золото и поэтому у него столько денег? – поддразнивает ее любовник.

– Возможно.

– А вы, дорогая, видно, тоже каббалистка. Посмотрите, что вы со мной делаете.

Император указывает на свое поднимающееся достоинство.

– Да, таковы мои чары.

Когда погода хорошая, они отправляются на прогулку по Пратеру, в который по разрешению императора с недавних пор стали пускать публику. В открытых экипажах, словно в коробках из кондитерской, – венские сласти: элегантные женщины в шикарных шляпах, рядом, верхом, их кавалеры, раскланивающиеся со знакомыми. Гуляющие семенят, чтобы растянуть удовольствие. Собачки на ленточках, обезьянки на цепочках, любимые попугайчики в посеребренных клетках. Яков заказал для дочери специальный маленький экипаж, только для таких прогулок. Вместе с Эвой в этой прелестной карете часто сидят Магда и Ануся, иногда одна Магда. Ходят слухи, что она тоже дочь Якова, только незаконнорожденная. Если присмотреться, она в самом деле похожа на Франка – высокая, с удлиненным лицом, белыми зубами, более изящная, чем Эва, поэтому те, кто не знает, часто принимают ее за Эву Франк. Еще люди говорят, что все они друг на друга похожи, как в негритянских племенах, представителей которых император иногда показывает гостям в качестве диковинки.

Ris 744. Wieden Ogrody

Некий де Кемпелен смастерил для развлечения машину, представляющую турка в красивом восточном платье, с темным, отполированным, но довольно симпатичным лицом. Он сидит за столом, играет в шахматы и делает это так искусно, что еще никто у него не сумел выиграть. Кажется, будто во время игры он задумывается и дает сопернику время подумать. Правая рука лежит на столе, а левая перемещает фигуры. Когда соперник ошибается и нарушает правила, турок качает головой и ждет, пока тот догадается и исправит ошибку. Машина делает все это самостоятельно, без помощи каких-либо сторонних сил.

Император с ума сходит от этой машины. Сам он много раз ей проиграл, но говорят, что во Франции все же есть те, что выигрывали. Возможно ли такое?

– Если машина способна на то же, что и человек, и даже может его превзойти, то что же такое человек?

Император задает этот вопрос во время полдника, когда сидит с дамами в саду. Однако ни одна не осмеливается ответить. Женщины ждут, пока император сам что-нибудь скажет. Он любит произносить монологи, поэтому задает риторические вопросы и спустя мгновение сам дает ответ. Вот и сейчас, сообщив, что жизнь – процесс совершенно естественный и химический, пусть и инициированный высшей силой, он не ставит в конце фразы точку, но обрывает ее, и она плавает в воздухе, точно облачко дыма. Только отдавая приказы, император заканчивает фразы точкой, и все воспринимают это с облегчением. По крайней мере, ясно, о чем речь. При одной мысли о том, что она могла бы открыть рот в подобном обществе, Эва заливается румянцем, и ей приходится обмахиваться веером.

Император по-прежнему интересуется достижениями анатомии. Чтобы «Сибилле» не было одиноко, он купил восковую модель человеческого тела без кожи, с размеченной системой кровообращения; когда на нее смотришь, видно, что тело человека также сродни машине – все эти сухожилия и мышцы, мотки вен и артерий, напоминающие клубки мулине, которым вышивает его мать, эти шарнирчики суставов, похожие на рычаги. Он с гордостью демонстрирует Эве Франк свое последнее приобретение – снова женское тело, на сей раз без кожи; поверх мышц извиваются нитки жил.

– Неужели нельзя все это показать на мужском теле? – интересуется Эва.

Император смеется. Они вместе склоняются над восковым телом, головы почти соприкасаются. Эва ясно различает запах у него изо рта – яблочный, наверное, от вина. Бледное и гладкое лицо императора внезапно заливается румянцем.

– Может, люди без кожи так и выглядят, но уж точно не я, – говорит Эва раскованно и дерзко.

Император снова разражается смехом.

Однажды Эва получает от него в подарок механическую птичку в клетке. Достаточно покрутить рукоятку – и птичка начинает трепетать жестяными крылышками, а из горла вырывается щебет. Эва привозит ее в Брюнн, и птичка в клетке оказывается в центре внимания. Эва сама ее заводит, всегда с очень серьезным видом.

Установилась традиция, что, когда император желает видеть прекрасную Эву, он посылает за ней скромную карету, без гербов и украшений, чтобы не бросалась в глаза. Эва, однако, предпочла бы ездить в императорской. Однажды такая карета подъехала к дому на Грабен, где они снимают квартиру, – прислали за ней и отцом. Императрица-мать полюбила Якова Франка и позволяет ему заходить в свои личные покои, где они проводят немало времени. Якобы даже молятся вместе. Однако на самом деле императрица любит слушать истории этого экзотического, симпатичного человека с восточными манерами, негневливого и совершенно невспыльчивого. Яков по большому секрету рассказывает ей, как они в Польше приняли крещение, на самом деле уже многие годы исповедуя истинную веру. Рассказывает о Коссаковской, с которой у императрицы, впрочем, много общего, о том, как эта добрая женщина помогла им войти в лоно Церкви и как она заботилась о покойной жене Якова… Это императрице нравится, о Коссаковской она расспрашивает подробнее. Они часто говорят на очень серьезные темы. Ибо императрица, получив при разделе Польши[197] земли в Галиции и часть Подолья, мечтает создать великую империю, до самого Черного моря и греческих островов. Франк знает о турках больше, чем опытные министры, поэтому Мария Терезия расспрашивает его обо всем: о сластях, о еде, об одежде, о том, носят ли женщины нижнее белье и какое, о среднем количестве детей в семьях, о том, как выглядит жизнь в гареме и не завидуют ли женщины друг другу, закрывается ли турецкий базар на Рождество, что турки думают о жителях Европы, лучше ли климат в Стамбуле, чем в Вене, и почему они предпочитают кошек собакам. Она сама подливает ему кофе и уговаривает добавить молока – такая теперь мода.

Вернувшись от императрицы, Яков рассказывает об этих встречах братьям и сестрам, и они, возбужденные, представляют его вместе с Эвой рядом с каким-нибудь вице-королем в Валахии. Что такое по сравнению с этими картинами мечты, которые они лелеяли еще недавно, – об этих несчастных нескольких деревнях на Подолье; теперь они кажутся смешными и детскими. Яков преподносит императрице подарки; не проходит и дня, чтобы Мария Терезия не получила кашемировую шаль, шелковые, вручную расписанные платки или обшитые бирюзой туфли из превосходной турецкой кожи. Она откладывает их в сторону, якобы не питая пристрастия к роскоши, но на самом деле радуется этим дарам, как и визитам Франка. Мария Терезия осознает, что у него должно быть множество недоброжелателей. Яков обладает природной галантностью и тем ироническим чувством юмора, которое ей особенно по душе. Ее симпатия к этому человеку наверняка многих тревожит. На стол императрицы регулярно ложатся всякого рода рапорты и доносы. В первом, выбранном наугад, сообщается:

Ris 746. Budynek Graben

…не менее подозрительны источники его доходов, доходов весьма значительных, поскольку в Варшаве он жил в роскоши. Говорят, например, что у Якова Франка есть своя почта, люди, расставленные до самой границы Польши, через которых он посылает свои письма. Деньги ему всегда привозят в бочках, их охраняет собственная гвардия.

– И что с того? – отметает она все сомнения сына. – То, что он перевозит золото через наши границы и тратит его тут, на месте, нас только обогащает. Лучше пускай оно оседает здесь, чем в России.

Или обвинение, будто Франк вооружает свою личную стражу, все более многочисленную.

– И пусть вооружается, – говорит императрица, – и пусть заботится о собственной безопасности. Разве у нашей знати в Галиции не было своей армии? Может, он нам еще пригодится в качестве командующего.

И, понизив голос, говорит сыну:

– У меня на него свои виды.

Иосифу кажется, что мать возвращается к чтению, но спустя мгновение она добавляет:

– А ты на нее никаких видов не имей.

Ничего не сказав, молодой император уходит. Мать нередко повергает его в смущение. Он глубоко убежден, что причиной тому – ее упрямый крестьянский католицизм.

Дом в Брюнне – не только место для праздных утех, но и ярмарка всяческого тщеславия. В комнатах на втором этаже, называемых канцеляриями, не прекращается работа. Яков приходит туда с самого утра и диктует письма, которые затем нужно будет переписать и разослать. В соседнем кабинете, под руководством Звежховской, ведется вся бухгалтерия. В третьем кабинете Чернявские, сестра Господина и ее муж, занимаются набором молодежи, отвечают на письма, ведут переговоры с родителями молодых людей, прибывших ко двору Господина. Таким образом, вторая канцелярия занимается делами двора, первая является небольшим министерством иностранных дел, а третья – отделом экономики и торговли.

Еще в декабре 1774 года из Вены в Стамбул отправляются лучшие посланцы Якова: Павел Павловский, Ян Воловский и его шурин Яков Каплинский, Хаим, который после смерти Товы вместе со всей семьей приехал в Брюнн. Перед их отъездом проводится торжественная церемония, во время которой Яков выступает с речью. Называет своих посланцев воинами Мессии, не имеющими религии; они это много раз слышали. Все, что у них есть, – это миссия, причем миссия секретная – им нужно добиться расположения султана, отыскать прежних сторонников, предложить свои услуги. Вечером накануне отъезда совершается продолжительная совместная молитва, заканчивающаяся молитвой в кругу и пением. В этих церемониях принимают участие все, включая гостей, но потом остаются только братья и сестры, и начинается пир с большим количеством моравского вина, к которому они здесь пристрастились. Все как раньше, как в Иванье, но теперь чуждые деяния становятся символическими, превращаются в ритуал. Однако они все еще близки, умеют узнавать друг друга по запаху, по прикосновению, все друг в друге трогает – удлиненное лицо Яна Воловского, его свежевыбритые щеки и пышные усы, узкие плечики Павловской, ее маленький рост, седая шевелюра Ерухима Енджея Дембовского, хромота Звежховской. Все состарились, у них взрослые дети, одни уже стали бабушками и дедушками, другие похоронили жен или мужей и заключили новые браки; пережили большие трагедии и драмы – смерть детей, болезни. Например, у Хенрика Воловского недавно случился приступ апоплексии, теперь у него обездвижена правая половина тела и он говорит неразборчиво, но энергии по-прежнему хоть отбавляй – на днях, поддерживаемый дочерьми, он лично муштровал пестрый легион, разноцветных молоденьких псевдосолдат.

На рассвете, когда посланцы отправляются в путь, на дворе еще тихо. Женщины с вечера приготовили корзины с провизией. Лошади кажутся какими-то сонными. Яков выходит во двор в красном шелковом халате, дает каждому из посланников по золотой монете и благословляет. Говорит им, что от этой миссии зависит будущее правоверных. По булыжным мостовым Брюнна экипаж выезжает на городскую площадь, откуда направится на юго-восток, прочь из города.

Они возвращаются через несколько месяцев с пустыми руками – даже им, столь опытным послам, не удалось попасть к султану, несколько недель потрачены впустую. Весной 1775 года, когда Яков считает себя ближайшим другом императора, он посылает в Стамбул еще одно посольство. На этот раз едут Петр Яковский и Людвик Воловский, сын Яна Воловского. Возвращаются они из Турции осенью, через полгода, и выясняется, что их миссия также не увенчалась успехом. Мало того что они не сумели добраться до султана, произошло нечто гораздо худшее – по подстрекательству стамбульских евреев посланцы Якова были обвинены в ереси и провели три месяца в стамбульской тюрьме, где Яковский заболел болезнью легких. К тому же чиновники султана конфисковали все деньги, которые были приготовлены в дар султану и должны были быть переданы во время аудиенции. Сумма весьма приличная. Из тюрьмы они посылали отчаянные письма, но Яков их проигнорировал – может, болел, а может, был слишком занят визитами к императору. Возможно, однако, как упорно утверждает Яковский, что вести из Турции до него просто не дошли. Миссия была прежняя – завоевать благосклонность султана, обещать верную службу, показать преимущества близких связей с императором, поговорить о возможной награде, в том случае, если… – Яковский знает, как это делается, он лучше всех владеет турецким и мастерски умеет живописать перспективы.

Они вернулись худые и изможденные. Денег на дорогу не было – пришлось занять в Стамбуле. Яковский – высохший, как щепка, кашляет. У Воловского на лице лежит тень.

Господин их даже не встретил. Вечером, согласно старому ритуалу, он приказывает выпороть Яковского за финансовые убытки.

– От тебя никакого толку, Яковский, ты старый, упрямый осел, – говорит он. – Тебе бы только писать, а не работать по-человечески.

Яковский оправдывается, в эти мгновения он напоминает десятилетнего мальчика.

– Так зачем же ты меня послал? Разве у тебя нет мужчин помоложе, чем я, лучше владеющих языками?

Наказание выглядит так: осужденного кладут на стол, в одной рубахе, и каждый из собравшихся правоверных, братьев и сестер, должен розгой ударить его по спине. Начинает Господин, который обычно беспощаден, следом за ним мужчины, которые бьют уже слабее, а женщины обычно закрывают глаза и лишь слегка ударяют лежащего (разве что имеется собственная причина высечь наказанного). Так происходит и с Яковским. Разумеется, некоторые удары окажутся болезненными, но особого вреда ему не причинят. Когда все заканчивается, он сползает со стола и уходит. Не отвечает на призыв Якова остаться. Распахнутая спереди рубаха свисает почти до колен. Лицо отсутствующее. Говорят, Яковский на старости лет чудит. Уходит, даже не обернувшись.

После его ухода, когда воцаряется молчание, пауза немного затягивается, все стоят, опустив головы, Господин начинает говорить и говорит, не останавливаясь, так быстро, что за ним трудно записывать, и Дембовский, оставшийся в одиночестве, в конце концов откладывает перо. Яков говорит, что мир для них всегда будет представлять угрозу, поэтому следует держаться вместе и помогать друг другу. Они должны отказаться от прежнего понимания чего бы то ни было, потому что прежнему миру пришел конец. Наступил новый, и он еще более беспощаден и враждебен, чем тот, что был. Это особые времена, и они сами тоже должны быть особенными. Должны жить сообща, рядом, должны быть связаны друг с другом, а не с посторонними, так, чтобы получилась большая семья. Одни в этой семье будут составлять ядро, другие – свободно перемещаться. Имущество у них должно быть общим, лишь управляемым тем или иным человеком, а тот, кто имеет больше, поделится с тем, у кого меньше. Так было в Иванье и так должно быть здесь. Всегда. Пока они делятся друг с другом тем, что у них есть, это – махна, братия и тайна, недоступная посторонним. Эту тайну следует сохранить любой ценой. Чем меньше о них знают, тем лучше. Станут придумывать о них всякую ерунду – и отлично, пускай придумывают. Но внешне они никогда не должны давать повод думать, что нарушили закон или – формально – обычай.

Яков велит им встать в круг и положить руки друг другу на плечи, чуть наклониться вперед, а взгляд сосредоточить на точке в центре круга.

– У нас две цели, – говорит Яков. – Первая – дойти до Даата, знания, при помощи которого мы обретем вечную жизнь и вырвемся из темницы мира. Мы можем сделать это более приземленным способом: собственное место на земле, страна, где мы будем устанавливать свои собственные законы. А поскольку мир стремится к войне и вооружается, прежний порядок рухнул, и мы должны ввязаться в эту заваруху, чтобы заполучить кое-что для себя. Поэтому не смотрите подозрительно на моих гусаров и мои знамена. Тот, кто имеет знамена и армию, пусть даже крошечную, тот в этом мире сойдет за правителя.

Потом они поют «Игадель», ту же самую песню, что пели в Иванье. Наконец, когда все уже собираются расходиться, Яков еще рассказывает о сне, который видел прошлой ночью: ему приснился король Станислав Понятовский. Будто бы он гнался за ним и за Авачей и хотел драться. Во сне он также видел, что его, Якова, вели в православную церковь, но внутри та была сожжена.

Зимой 1773 года варшавяне вместе с епископами выходят на реку. По замерзшему льду добираются до острова посередине Вислы и там ждут епископа Солтыка, словно святого мученика. Стынут на морозе хоругви. Из уст распевающих гимны вылетают облачка пара. Варшавские мещанки в меховых чепцах, в пелеринах, подбитых мехом, и еще закутаны в шерстяные платки. Мужчины в шубах до пят, возчики, торговцы, ремесленники, кухарки и аристократы – все озябли.

Наконец появляется карета в сопровождении всадников. Все с любопытством заглядывают внутрь, но занавески задернуты. Когда экипаж останавливается, люди посреди реки опускаются на колени, прямо в снег.

Епископ появляется лишь на мгновение, поддерживаемый под руки, закутанный в длинное фиолетовое пальто, подбитое светлым мехом, вероятно, принадлежавшим какому-то сибирскому зверю. Он кажется большим, словно еще растолстел. Над головами верующих чертит крест, и в морозном воздухе разносится жалобная песнь, слова разобрать трудно, поскольку толпа поет в разном ритме, одни медленнее, другие быстрее, так что фразы накладываются и заглушают одна другую.

На мгновение мелькает лицо епископа – изменившееся, странно серое. Тут же начинают шептать, что его там пытали – вот почему он так выглядит. Затем фигура исчезает в карете, и та катится по льду к Старому городу.

И сразу по Варшаве распространяются слухи, будто епископ Солтык там, в Калуге[198], в этом морозном аду, потерял рассудок, и ум его лишь изредка обретает ясность. Некоторые, кто знал его раньше, утверждают, что он не был в здравом уме уже тогда, когда русские его схватили. Говорят также, будто есть люди, которые столь высокого мнения о себе, что оно полностью их ослепляет и они повсюду видят лишь самих себя. Убежденность в собственной важности лишает их рассудка и способности судить здраво. Епископ Солтык, безусловно, относится к числу подобных личностей, и не важно, сошел он с ума или нет.

Посланцы должны отчитываться перед махной о своем пребывании в Брюнне и неудавшихся посольских миссиях. В Варшаве теперь все вращается вокруг дома Франтишека Воловского. Махна собирается то у него дома на Лешно (он самый просторный), то у одной из его дочерей, вышедшей замуж за Лянцкоронского, сына Хаи. Времена тяжелые, народ охвачен каким-то политическим возбуждением, какой-то тревогой, так что рассказы о дворе в Брюнне звучат неправдоподобно.

Ris 814_rynek Nowe Miasto

В столице Яковский встречается с Яковом Голинским, которого в последний раз видел, вероятно, в Ченстохове. Он питает к нему слабость – видимо, с Голинским для Яковского связаны воспоминания о пребывании у Бешта в Мендзыбоже, и эта память его неизменно трогает. Они обнимаются и замирают так на несколько секунд. Сквозь толстое пальто Яковский чувствует, как Голинский похудел и вроде бы уменьшился.

– У тебя все в порядке? – спрашивет он встревоженно.

– Я тебе потом расскажу, – отвечает шепотом Голинский, потому что в разговор вступает старый Подольский, маленький, высохший мужчина в бежевом кафтане, застегнутом под подбородок. Пальцы у него в чернилах. Он ведет счета на пивоварне у Воловских.

– Возьму на себя смелость сказать это, – говорит он по-польски с сильным, певучим еврейским акцентом. – Я уже старик, и бояться мне нечего. Тем более что мне кажется, вы думаете так же, просто вам недостает смелости сказать это вслух. Ну, так скажу я.

Он на мгновение умолкает, а затем продолжает:

– Все кончено. Он…

– Кто он? – гневно бросает кто-то стоящий у стены.

– …Яков, наш Господин, уехал, и нам не стоит его дожидаться. Следует самим о себе позаботиться, жить примерно, держаться вместе, не отказываться от наших практик, но должным образом приспособить их к обстоятельствам…

– Как крысы, в страхе цепляющиеся за землю… – снова раздается тот же голос.

– Крысы? – Подольский поворачивается в ту сторону. – Крысы – умные существа, они что угодно переживут. А ты, сынок, умом тронулся. У нас хорошие должности, есть пища и кров – какие крысы?

– Мы не затем крестились, – снова говорит этот человек, некто Татаркевич – отец его родом из Черновцов. Он почтальон, пришел в форме.

– Ты молод и запальчив. У тебя горячая голова. А я старик и умею считать. Я подсчитываю расходы нашей общины и знаю, сколько золота мы отправили в Моравию и сколько усилий ушло на то, чтобы собрать эту сумму здесь, в Польше. Этих денег хватило бы на то, чтобы дать образование вашим детям.

В комнате поднимается шум.

– Сколько было отправлено? – невозмутимо спрашивает Марианна Воловская.

Старик Подольский вытаскивает из-за пазухи бумаги и раскладывает на столе. Теперь все протискиваются поближе к нему, но никто не умеет разобраться в таблицах с цифрами.

– Я отдал две тысячи дукатов. Почти все, что у меня было, – говорит Яков Голинский Петру Яковскому, который сел рядом с ним на стул у стены. Они оба остаются здесь, с краю, понимая, что, как только речь зайдет о деньгах, поднимется скандал. – Прав этот Подольский.

И в самом деле, стоящие у стола начинают переругиваться, Франтишек Воловский-старший пытается навести порядок – успокаивает людей и объясняет, что их уже на улице слышно, а это ни к чему, что они превращают его дом в турецкий базар и что из этих вежливых, хорошо одетых чиновников и мещан вдруг вылезают старьевщики с рынка в Буске.

– Стыдитесь! – урезонивает он их.

Внезапно в Петра Яковского словно дьявол вселяется. Он бросается к столу и накрывает своим телом разбросанные бумаги.

– Что с вами? Хотите считаться с Яковом, как с каким-нибудь мелким торговцем? Уже не помните, кем были до того, как он появился? И кем были бы теперь, если бы не он? Торговцами, арендаторами, борода до пояса, пара грошей, зашитых в штраймл? Все позабыли?

Маевский, бывший Гилель, который уехал в Литву и редко бывает в Варшаве, восклицает:

– Мы и сегодня прежние!

Франтишек Воловский успокаивает Яковского:

– Ты, брат Петр, не преувеличивай. Мы многим обязаны собственному упорству в вере. И собственному труду.

– Из-за нас он провел тринадцать лет в тюрьме, мы его предали, – напоминает Яковский.

– Никто его не предавал, – отзывается молодой Лянцкоронский. – Ты сам говорил, что так должно было случиться. Ты сам говорил, а мы, вся махна, за эти тринадцать лет окрепли, подверглись испытанию, но не сошли с пути.

И еще кто-то бросает от стены, вероятно, снова этот Татаркевич:

– Неизвестно, он это или не он… Говорят, его подменили.

– Заткнись! – кричит Яковский, но, к его удивлению, Голинский тоже настроен критически:

– Кто мы теперь? Кто я теперь? В Буске я был раввином, дела у меня шли хорошо, а теперь пути назад нет, я банкрот.

Яковский выходит из себя, бросается на товарища и хватает его за гальштук. Бумаги летят со стола на пол.

– Вы все мелкие, подлые люди. Все позабыли. Так и сидели бы в дерьме – рогатинском, подгаецком, каменецком.

– И бускском, – саркастически добавляет Маевский из Литвы.

Яков Голинский возвращается домой пешком, один. Он возмущен. Жена, которая с самого начала находится в Брюнне, при Госпоже, уже несколько месяцев не дает о себе знать; он надеялся, что Яковский привезет от нее письма. Но тот не привез. Отводил глаза, а потом эта ссора, после которой Голинский сам не свой.

Цифры, которые он видел на счетах Подольского, не дают ему покоя, а в голове имеются и собственные счета: Голинский поставлял ткани к королевскому двору, поднялся высоко, но теперь – полное фиаско. Склады забиты тканями – дорогими, роскошными, которые никто уже не купит. Уверенный в своей удаче, когда собирали средства на Брюнн, он отдал все свои сбережения, полагая, что тем самым способствует процветанию – собственному и своей семьи, но сегодня вдруг видит все это совсем в ином свете. Будто пелена с глаз упала. Почему Магда не пишет? До сих пор он не хотел об этом думать, был занят, но сейчас в глубине души растет подозрение, почти уверенность; это как злокачественная опухоль, как будто у него в голове гнилая плоть: Магда теперь с другим.

Голинский всю ночь не спит, ворочается с боку на бок, слышит какие-то голоса, словно обрывки бурного спора, снова видит, как Яковский отводит глаза, и его заливает жар. Он уже чувствует, уже знает, хотя голова отказывается всем этим заниматься. Голинский снова подсчитывает долги, в полудреме видит мышей, грызущих запасы алой парчи и тюки камки.

На следующий день, не позавтракав, он идет пешком на улицу Длуга, к Яковским. Открывает сонный хозяин в рубашке и ночном колпаке, какой-то изнуренный, усталый, ноги в грязных носках потирают одну о другую. Вайгеле в наброшенном на сорочку платке молча начинает растапливать плиту. Вскоре появляются две сонные дочки Яковского – Барбара и Ануся. Яковский смотрит на гостя долгим взглядом, наконец жестом велит жене забрать детей и спрашивает:

– Чего ты от меня хочешь, Голинский?

– Расскажи мне, что там произошло. Что с моей Магдой?

Яковский опускает глаза на свои носки:

– Заходи.

Маленькая квартира Нахмана Петра Яковского заставлена вещами. Какие-то корзины, ящики. Пахнет вареной капустой. Они садятся за стол, с которого Яковский убирает бумаги. Старательно вытирает перо, прячет в ящик. На дне бокала – остатки вина.

– Что с ней? Скажи мне!

– А что с ней такое? Откуда мне знать? Я же по делам ездил, можно подумать, ты не знаешь! А не с бабами сидеть.

– Но ты был в Брюнне.

Порыв ветра ударяет в окно, стекло зловеще дребезжит. Яковский встает и закрывает ставни. В комнате делается темно.

– Помнишь, у Бешта мы спали в одной постели, – говорит Голинский, словно жалуется.

Яковский вздыхает:

– Ты же знаешь, как там живут. Ты сам все видел. Ты был в Ченстохове, был в Иванье. Никто не станет присматривать за твоей женой. Она свободная женщина.

– Я никогда не был так близко, как ты. Не был одним из вас, «братьев».

– Но ты видел, – Яковский говорит так, словно во всем виноват отчаявшийся Голинский. – Она сама попросила. Она теперь со шталмейстером Господина, Шимановским. Такой казак на коне…

– Казак, – машинально повторяет за ним Голинский, совершенно сломленный.

– Я тебе это говорю, Голинский, потому что мы друзья. Потому что ты поддерживал меня после смерти сына, потому что в Беште мы спали в одной постели…

– Я знаю.

– На твоем месте я бы так не расстраивался – ну а чего ты ожидал? Они делают это ради блага всех нас тут… Они близки к величайшему императору мира. Большой двор… Захочешь, чтобы она вернулась, – вернется.

Голинский встает и принимается расхаживать по маленькой комнате: два шага в одну сторону, два – в другую. Потом останавливается, делает глубокий вдох и начинает рыдать.

– Не могла она сама попросить, я Магду знаю… Ее наверняка заставили.

Нахман достает из буфета еще один бокал и наливает вина.

– Ты мог бы весь товар продать в Брюнне, вероятно, кое-что потеряешь, потому что парча там идет не так хорошо, как прежде. Но хоть что-то вернешь.

Через какой-нибудь час Голинский уже готов и под залог векселя занимает деньги на дорогу. Спустя несколько дней он добирается до Брюнна, грязный и усталый. Оставив товар на складе, тут же идет на Петербургер гассе, в дом у собора; надвинув шляпу на лоб, спрашивает у нескольких прохожих, как пройти. Дорогу тут все знают. Голинский собирался постучать и войти – по-человечески, но его вдруг охватывает подозрительность, он чувствует себя так, будто отправляется на войну, поэтому стоит в подворотне дома напротив и, хотя еще рано и на улицах лежат длинные утренние тени, надвигает шляпу поглубже на лоб и ждет.

Сначала открываются ворота и выезжает телега с мусором и отходами, потом выходят какие-то женщины. Голинский их не знает; у них плетеные корзины, и они поднимаются по улице, вероятно, на рынок. Затем подъезжает подвода с овощами, за ней – всадник. Наконец, откуда-то появляется экипаж, въезжает внутрь и остается до полудня, когда у ворот вдруг возникает какое-то движение. Голинскому кажется, что он видит двух женщин, одна из которых Звежховская, которая что-то подает то ли посыльному, то ли почтальону, другая – старшая Чернявская. В окнах второго этажа раздвигаются занавески, и там мелькает какое-то лицо – Голинский не понимает чье. Живот сводит от голода, но он боится уйти – вдруг пропустит что-нибудь очень важное. Перед самым полуднем ворота снова открываются, и на улицу выходит небольшая процессия, главным образом молодежь – они идут в собор на мессу, но Голинский снова никого не узнает. Только в конце видит знакомых – Дембовского в польском платье, с женой. Они идут молча и исчезают в соборе. Голинский понимает, что ни Франка, ни Авачи здесь нет. Он хватает за рукав одного из отставших юношей и спрашивает:

– А Господин где?

– В Вене, у самого императора, – добродушно отвечает тот.

Голинский проводит ночь в корчме, чистой, нарядной и вовсе не такой уж дорогой. Можно вымыться и выспаться. Он спит как убитый. На следующее утро, по-прежнему подгоняемый тревогой, отправляется в Вену.

У него уходит целый день, чтобы добраться до улицы Грабен, где живет Господин. У дома – стража, какая-то странная, в ярко-зеленых и красных ливреях, в шапках с пучками перьев. Вооруженная алебардами. О том, чтобы войти внутрь, нечего и мечтать. Голинский велит доложить о себе, но до вечера ответа все нет. Вечером подъезжает богатая карета в сопровождении нескольких всадников. Когда он хочет подойти, стража довольно грубо его останавливает.

– Я Голинский Яков. Господин меня знает, я должен его увидеть.

Они велят принести утром записку.

– Господин принимает в полдень, – вежливо говорит лакей в странной ливрее.

Будучи подданным Вашего Императорского Величества, родившись в Глинно, в четырех милях от Львова, и там выросший, я стал в этом городе раввином. Так случилось, что в 1759 году там появился некий Яков Франк, якобы неофит, живущий ныне в Брюнне, сын еврейского учителя. Его отец, подозреваемый в принадлежности к секте саббатианцев, был изгнан из общины и поселился в Черновцах на молдавских землях. Этот Яков Франк, хоть и родился в Королёвке, много поездил по свету, женился и имеет дочь, после чего принял магометанскую веру и саббатианцами провозглашен хахамом.

Со стыдом признаюсь, что также принадлежал к этой секте и полагал себя его последователем. По глупости своей я считал Франка не только великим мудрецом, но и воплощением духа Шабтая и чудотворцем.

В начале 1757 года вышеупомянутый Франк прибыл в Польшу и призвал всех верующих переехать в Иванье, во владения епископа Каменецкого. Там он объявил, что король Шабтай Цви должен был обратиться в веру Исмаила, что бог Барухия тоже должен был пройти через нее, а также через православие, но он, Яков, должен принять назарянскую веру, ибо Иисус Назарянин был оболочкой и шелухой плода и Его пришествие свершилось только затем, чтобы проложить путь истинному Мессии. И поэтому всем нам следует pro forma[199] принять эту веру и соблюдать ее в глазах христиан более тщательно, чем сами христиане. Мы должны жить благочестиво, но никогда не жениться на христианках, поскольку, как сказал Сениор Санто, то есть Барухия: «Блажен тот, кто позволит все запретное», он также говорил, что дочь чужого Бога запретна. Поэтому не следует никаким образом смешиваться с другими народами, но оставаться в глубине своего сердца верным трем узлам веры наших королей: Шабтаю Цви, Барухии и Якову Франку.

После долгих гонений на нас со стороны евреев, защищенные протекцией епископов Каменецкого и Львовского, осенью 1759 года мы приняли крещение.

Франку, который после приезда из Турции был беден, сразу дали много денег, во что я тоже внес свой вклад, пожертвовав ему для начала 280 дукатов.

Затем вышеупомянутый Франк отправился в Варшаву и там заявлял всем, что он властитель жизни и смерти и что те, кто поверит в него всем сердцем, никогда не умрут.

Однако когда, несмотря на все это, некоторые из самых близких ему и самых верных последователей умерли и у него просили объяснений, он сказал, что они, очевидно, верили в него недостаточно искренне.

Некоторые из окружения Франка, желая подвергнуть его испытанию, донесли обо всем церковным властям…

– Так было? – спрашивает Голинский человека, который ему диктует и чьи слова он записывает красивым почерком, лишь слегка спотыкаясь на длиннотах немецких выражений. Но тот не отвечает, и Голинский продолжает писать:

Эта смерть произвела на многих большое впечатление, как и учение Франка, в котором он восхвалял поступки, оскорбляющие человеческую природу и нравственность. Именно тогда я отступил от него и сделался его врагом. Покинув Ченстохову, я вернулся в Варшаву, где жил с женой и ребенком. Теперь моя жена уже четыре года проживает в Брюнне при дворе Франка, с недавних пор – с каким-то любовником…

Рука Голинского останавливается на этом слове: Gefährte[200].

– Это вам тоже уже известно? – спрашивает он.

Тот не отвечает, поэтому Голинский, помешкав, продолжает писать:

– Но это неправда. Ничего такого не было, – говорит удивленный Голинский, однако продолжает писать:

Когда в Польше начались беспорядки, Франк нашел возможность при посредничестве русских войск освободиться из тюрьмы. А затем отправился в Брюнн, где безнаказанно распространяет свою дьявольскую веру.

Кучеры Франка, конюхи, слуги, верховые, гусары, уланы – словом, все его окружение состоит сплошь из обращенных иудеев. Каждые четырнадцать дней к нему прибывают мужья, жены, сыновья и дочери из Польши, а также Моравии и даже из Гамбурга, с богатыми подношениями, лошадьми; это тоже выкресты из той же секты, которая – как мы видим – распространяется по миру. Они целуют ему ноги, остаются на несколько дней и уезжают, на их место прибывают новые, и эти паразиты размножаются с каждым днем.

Хорошо знаю, что слова мои ни в коей мере не являются доказательством, но я готов быть заключен в тюрьму до тех пор, пока расследование Его Императорского Величества не подтвердит эти неслыханные непотребства, о каких никто не слыхал от сотворения мира, и мой донос…

Голинский на мгновение задумывается над этим словом, наконец пишет:

Покорный слуга Вашего Императорско-Королевского Апостольского Величества

– Яков Голинский.

Человек, диктовавший ему это письмо, забирает листок и посыпает песком. Песок высушивает слова Голинского, и теперь они приобретают силу.

Вероятно, Якову повредила эта новая мода пить смесь двух стихий: кофе и молока. Началось с легкого несварения желудка, но вскоре переваривание пищи словно бы полностью прекратилось, и овладевшая им слабость могла сравниться разве что с той, которая приключилась в Ченстохове, когда Якова отравили гостией. К тому же одолевают кредиторы, платить которым нечем, поскольку огромные средства, во-первых, были потрачены на пребывание в Вене, во-вторых, ушли на посольские миссии. Дожидаясь, пока Каплинский, Павловский и Воловский привезут из Варшавы деньги, Яков приказал временно ограничить все лишние расходы на питание и отослать домой некоторых гостей, содержание которых слишком обременяло двор. Настолько слабый и измученный, что не в состоянии даже сидеть, он диктует письма к варшавской махне, любимой общине. Учит их быть сильными, как дерево, которое, даже когда ветер ломает его ветви, остается на своем месте. Нужно крепиться и сохранять мужество. Он завершает письмо словами: «Ничего не бойтесь».

Диктовка настолько изнуряет Якова, что в тот же вечер он погружается словно бы в тяжелый и глубокий сон.

Кризис продолжается несколько дней, Господин лежит в летаргическом сне, и только сменяют друг друга те, кто ухаживает за ним, – смачивают рот влажной губкой, перестилают постель. Окна закрыты, совместные трапезы отменены, пищу теперь подают простую: хлеб и кашу с небольшим количеством масла. На второй этаж, где находятся комнаты Господина, никто не поднимается. График дежурств определяет Звежховская, высокая и худая, чуть сгорбленная, она бродит по коридорам, звякая висящими на поясе ключами. Это она, еще сонная, однажды утром, открывая кухню, видит Господина в одной рубахе, босиком – покачиваясь, он стоит на пороге. Дежурившие при нем задремали, а он выздоровел. Звежховская поднимает весь двор на ноги, варят бульон, который Яков отказывается даже попробовать. Теперь он питается печеными яйцами, не ест ни хлеба, ни мяса, только эти яйца и – что удивительно – быстро крепнет. Возобновляет свои одинокие прогулки за город. Звежховская незаметно посылает кого-нибудь следом – приглядеть за ним.

Месяц спустя, уже полностью поправившись, Яков торжественно отправляется в Проссниц к Добрушкам, куда раз в год – об этом знают только посвященные – съезжаются правоверные со всей Европы. У Добрушек делают вид, что это семейный праздник, годовщина, только не совсем понятно, какая и чья. Что-то вроде свадьбы Исаака Шора, ныне Хенрика Воловского, двадцать семь лет назад: собираются все. Яков Франк приезжает в богатой карете, в сопровождении собственных гусар. Один легко ранен. Под Брюнном на них напали евреи, правда, плохо вооруженные. Шимановский, у которого всегда наготове заряженное оружие, выстрелил несколько раз, и они разбежались.

На все это смотрит Ента, поскольку тут имеется определенное сходство, привлекшее ее внимание. Во времени случаются моменты, очень похожие друг на друга. На нитях времени завязываются узлы и узелки, время от времени происходит нечто симметричное, время от времени что-нибудь повторяется, словно все подчиняют себе припевы и лейтмотивы, повергая людей в некоторое смущение. Такой порядок может оказаться неудобен для разума; непонятно, как с ним быть. Хаос всегда казался людям более привычным и безопасным, как беспорядок в ящике собственного стола. И вот сейчас здесь, в Просснице, все напоминает тот памятный день в Рогатине двадцать семь лет назад, когда Ента не совсем умерла.

Там ехали по грязи телеги, а на них мужчины во влажных лапсердаках. Тлели в низких избах масляные лампы; густые бороды мужчин и пышные юбки женщин хранили запах вездесущего дыма, мокрого дерева и жареного лука. Теперь по моравским трактам летят экипажи на рессорах, с мягкими сиденьями. К большому дому Добрушек подъезжают опрятные и упитанные люди, хорошо одетые, любезные и сосредоточенные. Здороваются друг с другом во дворе; очевидно, что окружающий мир они воспринимают как свою удобную квартиру. Между собой общаются доброжелательно и приветливо – все говорит о том, что встречается большая семья. Так оно и есть. Останавливаются в двух корчмах по соседству. Жители города присматриваются к гостям, певуче говорящим по-немецки, с любопытством, которое, однако, быстро тает. Может, Добрушки празднуют золотую свадьбу. Что он еврей – так это все знают, тут много евреев. Живут честно и трудятся усердно. Чем-то они отличаются от тех, других, евреев, но никого уже не интересует, чем именно.

Женщин на время дискуссий непременно отделяют от мужчин, эти три дня они проводят в своем кругу, во всех подробностях обсуждая, кто, когда, с кем, как, почему и где. В долгосрочной перспективе эта болтовня приносит пользы больше, чем утверждение доктрины. Возникают идеи браков, женщины выбирают модные имена для еще не рожденных детей, обсуждают подходящие места для лечения ревматизма, сводят тех, кто ищет хорошую службу, с теми, кто нуждается в работниках. Утром читают священные книги и тоже спорят. После обеда устраиваются уроки музыки: Шейндел и ее дочери очень талантливы, и у них много нот. Пока девочки играют, старшие женщины, в том числе Шейндел, наливают себе по рюмочке вишневого ликера, и тут уж начинаются споры, ничем не уступающие мужским, за стеной.

Одна из дочерей Добрушки, Блумеле, особенно одаренная, аккомпанируя себе на фортепиано, поет переведенный на немецкий язык старинный гимн правоверных:

Ее чистый голос звучит настолько выразительно, что некоторые мужчины, стоящие у двери и прислушивающиеся к дискуссии, на цыпочках ретируются и потихоньку присоединяются к женщинам.

Специально ради этого важного собрания приехал из Вены Томас. Сначала он, разумеется, отправляется к женщинам – прежде чем погрузиться в серьезные разговоры, хочет просто поболтать. Томас привез из Вены новую игру: один человек жестами изображает какую-нибудь фразу, остальные отгадывают. Жесты и гримасы – самый демократичный язык, и даже самый чуднóй акцент, который тут можно встретить, – не помеха. Томас обещает, что они поиграют вечером, когда настанет время развлекаться. Оставляет женщинам «Песни Оссиана», которые перевел его друг. Так что вечер проходит за чтением. Эве не понятны ни волнение, которое вызывает текст, ни растроганность, изливающаяся девичьими слезами.

С мужчинами Томас обсуждает масонские идеи. Эта тема уже давно интригует старших братьев, живущих в провинции, а поскольку сын Шейндел сам член ложи, он читает им что-то вроде небольшой лекции, после чего разгорается дискуссия. Больше всего братьям запоминается один фрагмент. Томас рассказывает, что в этом разделенном мире, выстроенном из фракций, которые частично накладываются друг на друга и называются религиями, масонство – единственное место, где могут встречаться и действовать люди с чистым сердцем, лишенные суеверий и открытые.

– Покажите мне, где еще еврей может говорить, обсуждать и действовать вместе с христианином вне бдительного ока костелов и синагог, систем власти, иерархий, которые делят людей на лучших и худших? – восклицает он, возвышаясь над собравшимися; узел белого шелкового гальштука слегка распущен, а уложенные волосы, длинные и волнистые, растрепались. Томас вдохновенно витийствует:

– Эти две враждебные системы вечно конфликтуют, никогда друг другу не доверяя, подозревая в бесчестных поступках и ложных убеждениях. Мы с самого рождения вовлечены в эту распрю, одни рождаются такими, другие – эдакими, и никого не интересует, как нам хотелось бы жить на самом деле…

Кто-то из сидящих сзади протестует. Начинается жаркий спор. Томасу не дают закончить. Если бы не тот факт, что он хозяин, а встреча происходит вечером, в менее официальной обстановке, его бы просто выставили за дверь. Однако и так ясно, что сын Залмана погорячился.

Яков в тот день выступает в самом конце, смело и ярко. Он совсем не похож на этих скучных старых ораторов (Томас – исключение), которые на все лады склоняют имя Эйбешюца. Яков ни разу не упоминает ни себя самого, ни Деву – от этого его особенно предостерегал молодой кузен, и он послушался. Яков говорит о том, что обращение «в религию Эдома» уже стало необходимостью. Других вариантов нет. И нужно искать для себя место, которое даст относительную независимость, в котором можно будет жить по собственным законам, но спокойно.

Когда из угла доносится чей-то возмущенный шепот, Яков поворачивается в ту сторону и замечает:

– Вы знаете, кто я и как стал тем, кем являюсь теперь. Мой дед, Моисей Меир Каменкер, был арестован за год до моего рождения, когда контрабандой перевозил правоверные книги из Польши в Гамбург. За это его посадили в тюрьму. Я знаю, чтó говорю, и не ошибаюсь. Я не могу ошибаться.

– Почему это ты не можешь ошибаться, Яков? – спрашивает кто-то из собравшихся.

– Во мне – Бог, – отвечает Яков Франк с обаятельной улыбкой, обнажающей его все еще белые и здоровые зубы.

Возникает суматоха, кто-то свистит, приходится утихомиривать всю компанию.

До поздней ночи женщины и молодежь играют в новую игру Добрушки. Из открытых окон доносятся взрывы смеха. Абсолютной победительницей оказывается Фанни, молодая жена раввина из Альтоны, наиболее рьяного противника теорий Томаса.

Дом в Брюнне уже не так многолюден, как прежде, но сюда все еще приезжают правоверные из Польской Руси, Подолья и Варшавы. Это самые бедные гости, которых тоже нужно принять. После долгого пути они грязные, некоторые выглядят дикарями, как та женщина с колтуном, который она не дает состричь, опасаясь, что вместе с ним потеряет жизнь. Господин велел срезать ей колтун во сне, а затем, сотворив над ним молитвы, торжественно сжег. Гостей укладывают спать во всех возможных углах и в комнатах для паломников над кухней во дворе, но места все равно не хватает. Так что они снимают комнаты и селятся по всей округе. Но все равно целыми днями просиживают у Господина. Едва бросив на них взгляд, Яков сразу понимает, чтó перед ним за человек, и в зависимости от этого одним рассказывает сказки и байки, а другим объясняет трудные и сложные места из ученых книг.

Ris 767. Jehova

На Хануку Господин сам зажег свечи, но запретил молиться на идише. А на Йом-кипур велел петь и танцевать, как было принято у них в Иванье и до этого тоже.

Господин зовет к себе на ночь Виттель Матушевскую – она только что приехала из Варшавы, где гостила у детей. Яков радуется ее приезду, велит себя побрить, постричь и подрезать ногти на ногах. Виттель бросается к нему и низко кланяется, но он поднимает ее и обнимает, а Виттель краснеет как рак. Так же сердечно Господин приветствует ее мужа, Матеуша.

С тех пор как Эва Звежховская заболела, Виттель взяла на себя ее обязанности руководства двором, а хватка у нее железная. Она заставляет молодых, обленившихся, праздных мужчин работать в огороде, вырывать траву, пробивающуюся между камнями во дворе, немедля убирать лошадиный навоз, над которым вьются тучи мух. Договаривается с водовозом, чтобы привозил больше воды, организует засолку огурцов в больших бочках. Только Виттель имеет право слегка журить Господина. Она даже может на него обидеться, как, например, когда обвиняет – женщины успели нажаловаться, – что совокупления он назначает всегда так, чтобы это устраивало мужей, а не жен.

– А ты бы как поступила? – спрашивает Яков. – Мне Бог подсказывает.

– Ты должен внимательно смотреть, кто кому симпатизирует, кто кому нравится, а кто – нет. Если ты сведешь вместе тех, кто друг друга ненавидит, результатом будут лишь стыд и страдания.

– Дело не в том, чтобы им было хорошо друг с другом, – объясняет ей Господин, – а в том, чтобы они через себя переступили и свыклись друг с другом. Дело в том, чтобы стать единым целым.

– Мужу легче, чем жене, «переступить через себя», как ты это называешь, а женщины потом чувствуют себя ужасно.

Яков смотрит на Виттель внимательно, он удивлен ее словами.

– Пусть женщины имеют право сказать «нет», – предлагает Виттель.

Яков отвечает:

– А вот об этом ты особо не распространяйся, иначе мужья будут велеть им говорить «нет».

Виттель, помолчав, отзывается:

– Они не такие дуры. Женщина не против побыть с другим мужчиной… Многие просто ждут разрешения; если разрешения не последует, они все равно это сделают. Так всегда было и всегда будет.

После возвращения из Проссница в Брюнн Яков снова заболевает. Виттель Матушевская утверждает, что его болезни – от злоупотребления здешним гермелином[202], местным сыром, который Господь ест горячим и помногу. Ни один желудок не в состоянии столько переварить, сердится она. На сей раз, однако, снова дает о себе знать болезненная грыжа. В нижней части живота, почти в паху, появляется уплотнение, торчащее из брюшной полости. У Якова уже так было в Иванье. Виттель и те, кто обслуживает Господина днем или ночью, взволнованно твердят, будто у него два члена. На кухне болтают, что второй член появляется, когда должно случиться что-то важное. Женщины хихикают, на щеках у них выступает румянец.

Грыжу, от которой якобы нет лекарства, – возможно, впрочем, эта болезнь все же является видимым признаком благословения, – Господин лечит сам. В его любимом лесу под Брюнном есть дубрава, там Господин выбирает молодой дуб и велит рассечь его вдоль, затем разжигает огонь и кладет туда камень и подожженный трут. Потом раскладывает вокруг розги и велит всем удалиться. Так он делает несколько раз, и грыжа исчезает.

Тогда же Яков посылает за Эвой в Вену и привозит одного художника, который специализируется на портретах-миниатюрах. Яков заказывает три. Эва позирует, недовольная, что ее отвлекли, ведь император может вызвать в любую минуту. Миниатюры отправляют братьям в Гамбург и Альтону с просьбой оказать финансовую поддержку двору и лично Деве, которая близка к императору, что Яков велит особо подчеркнуть.

Во время вечерних занятий, которые часто затягиваются до поздней ночи, Яков сначала рассказывает сказки и притчи, затем начинается более серьезная часть. Слушатели занимают все свободные места: старшие усаживаются в кресла, на диваны и скамьи, принесенные с этой целью из столовой, молодые устраиваются на полу на турецких подушках, которых тут повсюду полно. Мысли тех, кто отвлекся, обращаются к собственным делам, и только время от времени размышления прерывает чей-нибудь не очень умный вопрос или внезапный взрыв смеха.

– Мы сделаем три шага, запомните, – начинает Господин.

Три шага: один – крещение, второй – вход в Даат, а третий – царство Эдома.

Ris miniaturaEwaFrank

В последнее время Господин полюбил говорить о Даате, что на древнееврейском означает знание, величайшее знание, такое же, каким обладает Бог. Однако оно может быть доступно и человеку. Это также 11-я Сфира, которая стоит внутри Древа Сфирот, и сначала ее не сумел познать ни один человек. Тот, кто отправится вместе с Яковом, пойдет прямо к Даату, а когда они туда доберутся, все будет отменено, в том числе и смерть. Настанет освобождение.

Во время лекции Енджей Дембовский раздает напечатанные изображения Древа Сфирот. Он недавно это придумал и доволен, что и они могут воспользоваться современными, модернизированными методами просвещения. Так слушателям легче представить себе место спасения в общем плане творения.

Томас фон Шёнфельд, который после смерти отца вложил вместе с братьями средства в заморскую торговлю, теперь пожинает первые плоды. Несколько раз в год он ездит в Амстердам и Гамбург, а также посещает Лейпциг и возвращается оттуда с хорошими контрактами. Братья основали в Вене небольшой банк и ссужают деньги под проценты. Томас также проводит для императора некую довольно загадочную рекогносцировку относительно Турции, при этом охотно и по праву пользуется обширными связями своего дяди, Якова Франка.

Яков часто вызывает его письмами; через Томаса он занимает деньги в венских банках. Томас привозит векселя. Он уговаривает Якова положить полученные из Польши деньги в банк под проценты или сделать прибыльное вложение, а не держать в бочках в подвале, как требуют Чернявская с мужем – теперь они придворные казначеи.

Но самое главное в этой необычайной любви дяди и племянника – странные визиты «братьев», как их называет Томас, таких как Эфраим Йозеф Гиршфельд и Натан Арнштейн, оба богатые промышленники из Вены, Бернхард Эскелес[203], банкир, совершенно не интересующийся деньгами, а еще некий печатник – граф и крестный отец Томаса фон Шёнфельда. Этот граф скоро будет ходатайствовать о дворянском титуле для своего крестника.

Пока что Томас пользуется приставкой «фон» нелегально, в основном во время поездок в Германию или Францию. Но в то же время, также и по его инициативе, уже начата переписка по поводу баронского титула, который хочет получить Яков Франк. Здесь, в Брюнне, он использует фамилию Добрушка – по праву, поскольку находится в родстве с семейством Добрушек из Проссница. Итак – Йозеф граф Добрушка. Яков – имя парадное, пурпурный плащ, надеваемый по особым случаям.

Задолго до смерти Марии Терезии в 1780 году на письменный стол ее сына ложится ходатайство об австрийской нобилитации Якова Франка – польский дворянский титул он уже получил, – написанное подобающим, подкупающе красивым стилем Томаса фон Шёнфельда. Второй документ, приложенный педантичным и лояльным секретарем, – донос, составленный тем характерным образом, каким обыкновенно пишут доносы, – безлично, с непоколебимой уверенностью и в то же время будто бы шепотом:

На этом месте император тяжело вздыхает, он бы не стал читать дальше, кабы не тот факт, что имя знакомое. А потому продолжает:

– Дорогая, твой отец умеет делать золото? – спрашивает император у Эвы, когда спустя несколько дней она появляется в его спальне в Шёнбрунне. Иосиф называет ее meine Vogel, то есть «моя птичка».

– Конечно, – отвечает Эва. – Под нашим домом в Брюнне имеется тайный ход, ведущий в Силезию, на секретные золотые прииски.

– Я серьезно спрашиваю, – говорит император, сводит брови, и на его безупречном лбу появляется вертикальная морщинка. – Мне говорили, что это возможно.

После венской прапремьеры оперы Моцарта «Свадьба Фигаро», которую император приказал устроить до французской премьеры, к Эве подходит элегантный, высокий и статный, но уже немолодой человек. Белый парик – волосок к волоску, а платье настолько изысканно и так отличается от тех, которые носят в Вене, что нет никаких сомнений: он прибыл прямиком из Парижа.

– Я знаю, кто вы, мадам, – говорит мужчина по-французски, глядя на Эву чуть искоса.

Эва польщена тем, что ее выделили из толпы светских дам, и, в сущности, на этом знакомство бы и закончилось, однако щеголь продолжает:

– Вы, мадам, подобны мне, вы чужая на этом представлении. Я прав?

Эва пугается – незнакомец слишком дерзок. Она хочет уйти и глазами невольно ищет в толпе отца.

– Я вижу, мадам, что ваше благородство и красота гораздо глубже, они исходят из чистого сердца; вы словно звезда, заблудившаяся под этими примитивными крышами, затерянная искра чистейшей кометы… – продолжает незнакомец. Он не первой молодости, но все еще очень красив. Напудренное лицо кажется Эве непроницаемым. Краем глаза она замечает любопытные взгляды других женщин.

Ris 746. Wieden plac cesarski

Поскольку император в тот вечер ею не интересуется и быстро исчезает со своей новой любовницей, Эва проводит время с незнакомцем. Он слишком стар, чтобы воспринимать его как мужчину, слишком мягок, слишком словоохотлив, и, в сущности, кажется Эве совершенно лишенным мужского начала. Они отправляются в курительную комнату, и спутник угощает ее прекрасным табаком. Приносит шампанское, и – вот удивительно – они беседуют о собаках. Эва жалуется, что ее борзые очень нежные и что они кажутся ей глупыми. Она тоскует по собаке, которая была у нее в детстве. Мужчина демонстрирует отличное знание собачьих нравов и секретов разведения.

– Крупные собаки много болеют и недолго живут, чему пример борзые, поскольку их скрещивают вплоть до полного вырождения. Совершенно как людей, – добавляет пожилой щеголь. Ей бы маленькую собачку, но храбрую. Маленького льва. Таких разводят в Тибете, говорят, это священные собаки.

Неизвестно, когда и как разговор заходит о «делании»[204]. Эта тема увлекает всех, хотя лишь немногие по-настоящему ее изучили; большинство интересуется только золотом. А ведь алхимия – путь к мудрости. И Джакомо Казанова замысловато объясняет Эве Франк значения различных этапов «делания». Сейчас речь идет о нигредо[205].

Эва давит на живот. Она отослала Магду Голинскую, у которой слишком длинный язык. Магда вернулась в Брюнн. Она выходит замуж за Шимановского, который отбил ее у Голинского. Всю правду знает только Ануся Павловская, но они ничего не обсуждают. Ануся помогает Эве перевязать бедра и округлившийся живот, причем так, будто это совершенно в порядке вещей. Ласково, но уверенно. Однажды к Эве зашел отец, она была уже в постели, сунул свою уверенную руку под одеяло. Шершавые, костлявые пальцы нащупали злосчастную округлость. Эва закусила губу. Отец лег рядом и погладил ее по голове, но потом пальцы вцепились ей в волосы и дернули. Он долго смотрел дочери в глаза, но так, будто видел не ее, а то, что вскоре произойдет. У Эвы душа ушла в пятки. Случилось самое страшное, что могло произойти, – отец сердится. Эва панически боится его гнева. После этого Яков больше не появлялся, а она не выходит из комнаты, сказавшись больной.

В конце концов пришла Виттель Матушевская и заставила Эву выпить много соленой воды с чем-то горьким, отвратительным. На следующий день она опять пришла – давила на живот, пока вечером не появилась кровь. Ребенок был крошечный, размером с огурец, длинный, тощий и мертвый. Матушевская и Ануся завернули его в тряпки и куда-то унесли. Случайно в комнату заглянула француженка, учительница Эвы. Ее в тот же день уволили.

Когда Томас произносит слово «алхимия», такое ощущение, что из его рта вылетает маленькая круглая булка, еще теплая.

Под мастерскую отводят комнату в самом конце коридора, возле покоев Якова. Через генерала Балвиччини, с которым Яков познакомился при дворе, он заказывает из Италии специальные приборы. Аппарат, состоящий из реторт и горелок, стеклянных трубок и колб, осторожно и тщательно устанавливают на специально изготовленных для этого столах и полках, чтобы на Рождество наконец зажечь огонь под ретортой от первой ханукальной свечи. Томас фон Шёнфельд, уже отец троих детей, неизменно в белоснежном парике и элегантном костюме, всегда приходит, бывая в Моравии. Привозит массу подарков всем братьям и сестрам.

Они с Яковом практически не выходят из мастерской и никого туда не пускают; посвящены только Матушевский и еще один знакомый Томаса, некий граф Эккер унд Экхоффен, так любезно танцевавший с Эвой у императора. Теперь, однако, все знают, что он не интересуется женщинами, что не мешает ему разбираться в «делании». К сожалению, уже март, а им все не удается получить ни кусочка золота или серебра. Время от времени в бесчисленных сосудах и банках появляются только вонючие жидкости и всевозможные виды золы.

Якову снится, что графиня Зальм, с которой он познакомился при дворе и которая ему особенно симпатизирует, советует «употребить Мораву» от болей в затылке, которые в последнее время действительно его беспокоят. Разумеется, это означает, что скоро придет помощь в делании золота, что было бы кстати, так как долги превысили уже всякую меру – несмотря на все спекуляции Томаса. А может, и вследствие таковых. Ведь он убедил Якова, а прежде всего Звежховских и Чернявских, играть на бирже. И если поначалу им удалось заработать достаточно, чтобы расплатиться с долгами, то потом удача от них отвернулась. Тогда-то и родилась идея заняться алхимией. Теперь у Томаса появляется еще более удачная мысль: они начинают разливать по бутылкам прозрачную, ароматную жидкость золотистого цвета, производную какой-то слабой кислоты. Как следует разбавленная, она безвредна для кожи. Капля, выпитая с чашкой воды, лечит все болезни, утверждает Томас. Яков проверил это на себе, и кровотечение из заднего прохода, которым он страдал, летом полностью прекратилось.

Первые ящики с бутылочками этой чудесной жидкости отправляются в общину правоверных в Проссниц, и когда там снадобье производит фурор, Воловский везет товар в Варшаву. Летом в соседней комнате открывают небольшую мануфактуру, где женщины наклеивают на бутылочки маленькие красивые этикетки и укладывают в ящики, которые отправятся в Альтону.

К сожалению, даже средства, полученные за эти, как их называют, «золотые капли», не в состоянии покрыть все долги.

Зима 1785/1786 года не приносит ничего хорошего. В доме на Петербургер гассе холодно, Господин постоянно недомогает и вял, а Госпожа практически не выходит из своих покоев. Внезапно, как ножом отрезало, прекратились поездки в Вену. Продали один экипаж, а второй, маленькую элегантную коляску, еще держат в каретном сарае, на случай, если император передумает и захочет вернуть Эву Франк. Чтобы расплатиться с поставщиками, пришлось продать также ценный сервиз. Генерал Балвиччини купил его по очень выгодной цене. Много народу отослали домой, и на Петербургер гассе сделалось тихо. Топят только в спальнях и в большом зале, где есть камин. Именно из-за камина те, кто остался при дворе, проводят здесь бóльшую часть дня.

Утром, еще до завтрака, верующие собираются вместе, чтобы послушать сны Господина. Господин появляется последним: следует обратить внимание на то, как он одет. Женщины заметили, что если Яков в белой рубашке, то в этот день будет сердиться и многих упрекнет. А если надел красный халат – значит, настроение хорошее.

Господин рассказывает свой сон, его записывает молодой Чернявский или Матушевский. Когда Яковский в Брюнне, он тоже пишет. Потом свой сон рассказывает Эва – и его тоже записывают. Затем сны долго обсуждаются и комментируются. Стало традицией, что другие также могут поведать о своих снах, комментируя таким образом сновидения Господина и Госпожи. Случаются необыкновенные совпадения, о которых потом толкуют целыми днями. Рассказывание снов иногда продолжается до полудня, поэтому, по распоряжению Звежховской, в это время подают скромный завтрак.

В коридорах и на лестничных клетках царит пронизывающий холод, крошечные коготки ледяного снега царапают оконные стекла; ветер мечется в дымоходах. Люди буквально кожей чувствуют, как на дом в Брюнне наступают какие-то иные миры, где никто не является тем, кто он есть, а каждый представляет собой кого-то совсем другого, и все, что кажется постоянным и определенным, утрачивает свои очертания и всякую уверенность в собственном существовании.

Господин находится при дворе прусского короля Фридриха и подает ему превосходное вино, но прежде, чем налить, насыпает в бокал песок и смешивает с вином. Император с удовольствием выпивает. Тем же напитком угощают присутствующих здесь принцев и королей.

Странно, как такой сон потом находит себе место в дневном мире. Вот уже у всех перед глазами стоит картина кубков с песком и вином, и даже за ужином, когда они пьют вино, им чудится сыплющийся песок, а некоторые – особенно женщины, потому что им словно бы больше снов снится или, по крайней мере, они больше помнят, – твердят, будто на следующую ночь они тоже пили песок или давали его пить другим; возникает возможность превращения, которая будет постоянно им сопутствовать: превратить песок в вино, превратить вино в песок.

Господину явился во сне рабби Шимон, отец Якова Шимановского, и сказал, что его ждет помещица из Войславиц. Она тоже появляется – красивая молодая женщина в белом. Господин сказал Шимону: «Но она старая, уродливая и всегда одета в черное». Шимон же ответил: «Не обращай внимания, это всего лишь тень. Она очень богата и хочет все отдать тебе». В этом сне Господин был еще молодым и толстым. Помещица из Войславиц ласкала его и обнажала свою грудь, хотела с ним быть, но Господин не пожелал, отказывался.

Все сходятся на том, что этот сон означает разрешение финансовых проблем.

Господин видел на огромном поле тысячи улан, все правоверные, а его сыновья, Рох и Юзеф, ими командовали. Вывод Господина: «Я покину Брюнн и займу наконец подобающее место, и тогда ко мне придет множество господ и евреев, желающих креститься».

Господин видел графа Весселя, у которого пытался арендовать дворец в Пилице, – он сидел на маленькой табуретке в своей карете. Вывод Господина: «Придет помощь золотом, а просьба графа будет удовлетворена, ибо он просил, чтобы его дочь приняли в свиту Эвы».

Господин видел красивую девушку, сидящую на горе, а вокруг много травы, свежей и пышной. Между ног девушки бил источник чистой, пресной, холодной воды. Бесчисленное количество людей стояло и пило из этого источника. И он тоже пил, но незаметно, чтобы не привлекать к себе внимания. Интерпретация этого сна совершается вечером в спальне Эвы, которая в последнее время очень подавлена. Сон может значить только одно: она наконец выйдет замуж.

Эва ждет знака от императора. Но его все нет. После похорон матери император ни разу за ней не прислал. И уже, вероятно, не пришлет. Хотя она знала, что так случится, Эва чувствует себя несчастной и брошенной. Она похудела. В Вену ездить не хочет, слишком многое там вспоминается, хотя ее знакомая, графиня Вессель, пыталась объяснить Эве, что как бывшая любовница императора она могла бы теперь иметь всех и вся. Эва приезжает только на похороны императрицы, но народу столько, что новое платье и шляпа теряются в толпе, никто не обращает внимания на прекрасные глаза и восточное очарование.

Ris 780.Czyja zona bedzie Ewa_a

Ris 780.Czyja zona bedzie Ewa_b

Императрица лежит в гробу, очень красиво одетая, массивное тело утопает в пене кружев. Эва Франк стояла достаточно близко, чтобы видеть кончики сизых пальцев, сложенных на груди. С тех пор она каждый день со страхом разглядывает свои, боясь, что увидит признак подступающей смерти. На похоронах вполголоса рассказывали, как умерла Мария Терезия. Якобы императрица упала на кресло и начала задыхаться. Одна из фрейлин драматическим шепотом утверждала, что молодой император, как всегда хладнокровный, еще успел упрекнуть мать, что она упала неудачно. «Ваше величество неудачно сели», – якобы сказал он. «Достаточно удачно, чтобы умереть», – якобы ответила императрица и в самом деле умерла.

Эва обещает себе, что тоже умрет достойно. «Желательно молодой», – говорит она, и это раздражает отца. Яков твердит, что теперь, когда Иосиф стал единоличным правителем, он наконец-то сможет делать, что хочет, и верит, что тот женится на Эве.

Он велит дочери приготовить платья, ведь она вот-вот снова вернется ко двору. Но Эва знает, что этого не случится. Она боится сказать об этом отцу, поэтому по вечерам они с Анусей Павловской чинят порванные кружева и гадают по Зоару, который Ануся привезла из Польши.

Эва в последнее время обгрызает заусенцы. Иногда пальцы в таком состоянии, что скрыть ранки можно только под перчатками.

Франтишек Воловский, первенец Шломо, он же Лукаш Франтишек Воловский, – спокойный, высокий, красивый молодой человек, на год старше Эвы; говорит медленно, с расстановкой. Он учился в польских школах и мечтал об университете, но не вышло. Зато Франтишек много читал самостоятельно и во многом разбирается. Говорит на древнееврейском, идише, польском и немецком. На каждом из этих языков своеобразно, потому что у него есть небольшой дефект дикции. Франтишек не хочет оставаться с отцом в Варшаве и варить пиво. В конце концов, у него имеется шляхетский титул. Он хотел бы заняться делами великими и важными, хотя еще не знает точно, какими именно. В Брюнн он приезжает в том возрасте, когда уже принято жениться. Будучи сыном одного из самых старших и важных братьев, обладает определенными привилегиями. Франтишеку выделяют комнату, которую он делит со своим двоюродным братом. Тот, несколькими годами моложе, окончил коллегию пиаристов – предмет жгучей зависти Франтишека.

Отец Франтишека, Шломо Воловский, уже писал Якову Франку по поводу женитьбы сына; не открытым текстом, но письмо было очень сердечным и полным воспоминаний – Шломо ссылался на память Элиши Шора и заверял в своей братской любви, что, возможно, указывало на то, что семья Воловских надеется каким-то образом укрепить связь варшавской махны со двором в Брюнне. Это само собой напрашивается, о таком браке не раз говорили, еще в Иванье, когда дети были маленькими. Что такого необычного в том, чтобы Франтишек приехал и сделал Эве предложение?

Франтишек спокойно ждет вечернего приглашения. Наконец, аккуратно одетый, он сердечно приветствует Господина и Эву, а потом, после довольно сложной беседы (непринужденные беседы Франтишеку всегда давались с трудом), ему даже разрешают переворачивать ноты, когда Эва играет на только что купленном инструменте. Вскоре Франтишек, как того и желали родители, влюбляется, хотя можно с уверенностью сказать, что Эва, вероятно, даже не обратила внимания на присутствие этого переворачивателя нот.

Ris 664. piano

– Тебе не мешает, что она резвилась там, в Вене? – спрашивает двоюродный брат, когда они уже лежат в постелях, уставшие от светскости и муштры. Франтишек для этого совершенно не приспособлен.

– Резвилась она с императором. Впрочем, об императоре не говорят, что он «резвится», император флиртует, у императора случаются романы… – мудро отвечает Франтишек.

– И ты бы хотел на ней жениться?

– Конечно. Она предназначена мне, поскольку мой отец ближе всех к Господину, он старший из братьев.

– Мой тоже, возможно, даже ближе твоего. Он был с ним в Ченстохове, а затем, когда умерла госпожа Хана, бежал через стену.

– Почему он бежал?

– Так он рассказывал – что спрыгнул со стены, потому что испугался.

Франтишек Воловский-младший отвечает, как всегда, невозмутимо:

– Наши отцы верили, что после того, как они примкнули к Господину, смерть их не коснется. Сегодня это трудно понять.

– Они верили, что бессмертны? – голос двоюродного брата срывается на недоверчивый дискант.

– Что тебя так удивляет? Ты тоже в это веришь.

– Ну да, но ведь не на земле. В Царствии Небесном.

– То есть где?

– Не знаю. После смерти. А ты как думаешь?

Теперь Ента, которая повсюду, смотрит на Самуила, сына Гитли и Ашера, они же Гертруда и Рудольф Ашербах, владельцы магазина оптики на улице Альте-Шмидегассе в Вене. Этот худой прыщавый юноша, студент-юрист, стоит со своими товарищами и смотрит на проезжающий мимо богатый открытый экипаж. В экипаже сидит мужчина в высокой шапке, рядом с ним – красивая молодая женщина. У женщины оливковый цвет лица и огромные темные глаза. Вся одежда на ней светло-салатового цвета, даже перья на шляпе, – такое ощущение, что она сияет каким-то подводным светом. Невысокая, но прекрасно сложена – с тонкой талией и красивыми формами. Большое декольте прикрыто белоснежным кружевным платочком. Карета останавливается, слуги помогают господам выйти.

Мальчики смотрят с любопытством, и из восторженного шепота прохожих Самуил узнает, что это какой-то польский пророк с дочерью. Они исчезают за дверью дорогого кондитерского магазина. Больше ничего не происходит. Мальчики отправляются по своим делам.

Самуил бывает вульгарен, но в его возрасте это простительно.

– Вот бы я ее поддел на штык, эту польскую красоточку, – говорит он.

Его товарищи гогочут.

– Она не про тебя, Ашербах. Это богатая дама.

– Вот как раз богатых дам я и собираюсь поддевать на штык.

Салатовая красавица произвела на Самуила неизгладимое впечатление. Он представляет ее вечером, когда удовлетворяет себя. Из декольте выскакивают полные, упругие груди, а среди пены юбок Самуил отыскивает горячую, влажную точку, которая поглощает его и заливает наслаждением.

Чай из Китая, кофе из Турции, шоколад из Америки. Все это у них тут есть. Столики стоят тесно, стулья красивые, из гнутого дерева, причудливые, на одной ножке. Они приходят сюда с Гитлей-Гертрудой, заказывают к кофе сладкий торт, который едят маленькой ложечкой, медленно, смакуя каждый кусочек. От шоколада во рту происходит просто-таки взрыв наслаждения, взгляд туманится, вид на улицу теряет четкость. А кофе, напротив, возвращает зрению остроту. Они молча заканчивают эту войну стихий в человеческих устах и наблюдают за пестрым столпотворением у собора Святого Стефана.

На полке у входа – газеты, новая мода, которая, видимо, пришла сюда прямиком из Германии и Англии. Берешь газету и садишься за стол, желательно поближе к окну, где посветлее, иначе придется читать при свечах, это утомляет глаза. На стенах висит множество картин, но на них трудно что-либо различить в полумраке, даже днем. Часто, держа в руке подсвечник, гости подходят к какой-нибудь и при неверном свете любуются пейзажем и портретом.

Прибавьте к этому удовольствие от чтения. Сначала Ашер читал газеты от корки до корки, истосковавшись по печатному слову; теперь уже знает, где искать что-нибудь интересное. Он сожалеет, что плохо знает французский – следовало бы заняться, потому что французские журналы здесь тоже есть. Ашеру скоро шестьдесят, но голова в порядке, не подводит.

«Существует бесчисленное множество точек зрения, при помощи которых можно выразить как материальный мир, так и мир идей, и число возможных систем передачи человеческих знаний столь же велико, как и число этих точек зрения», – Ашер читает немецкий перевод. Слова некоего Дидро. Недавно он с восторгом листал «Энциклопедию».

Ашеру Рубину повезло. Когда после отъезда из Львова они оказались здесь, в Вене, Ашер велел записать себя Ашербахом. Он назвался Рудольфом-Йозефом, вероятно, в честь молодого императора, чья жажда знаний так ему импонирует и которым он так восхищается; Гитля стала Гертрудой-Анной. Сейчас семья доктора Ашербаха живет в приличном доме на Альте-Шмидегассе. Ашербах – окулист; сначала он пользовал местных евреев, но вскоре клиентура расширилась. Он лечит катаракту и подбирает очки. Есть также магазин оптики, небольшой, им занимается Гитля-Гертруда. Девочки учатся дома, у них гувернер, Самуил изучает право. Ашер коллекционирует книги, это его главная страсть; он надеется, что когда-нибудь Самуил унаследует его библиотеку.

Первая покупка Ашера-Ашербаха – шестьдесят восемь томов «Универсального лексикона» Иоганна Генриха Целера, на который он, собственно, и потратил первые заработанные здесь деньги. И быстро заработал новые. Пациенты не заставили себя ждать, одни рекомендовали других.

Гитля поначалу фыркала по поводу этой покупки, но однажды, вернувшись из больницы, Ашер увидел, как, склонившись над одним из томов, она рассматривает какую-то страницу; а недавно Гитля изучала формы ракушек. Она носит очки, которые сама себе отшлифовала. Линза комбинированная, позволяет через одни и те же стекла смотреть вдаль и читать.

Они сняли большую квартиру с мастерской во флигеле. Рудольф Ашербах нанял старого, почти ослепшего шлифовальщика, который делал по его рецептам оптические стекла. Гертруда после переезда все сидела в мастерской и наблюдала, как старик тщательно обрабатывает линзы. Она даже не заметила, как сама научилась это делать. Садилась за стол, поддергивала платье выше колен, чтобы удобнее было нажимать на педаль, приводящую в действие шлифовальный механизм. Теперь Гертруда занимается изготовлением очков.

Они часто ссорятся и так же часто мирятся. Однажды Гитля швырнула в Ашера кочан капусты. Сейчас она редко заходит на кухню: у них есть кухарка и девушка, которая топит печи и прибирает. Раз в неделю приходит прачка, раз в месяц – швея.

Последний том огромного труда Целера был опубликован в 1754 году, а поскольку Ашербах расставляет книги на полках не по сериям, названиям или авторам, а по дате публикации, он оказался рядом с «Новыми Афинами», которые они привезли с Подолья и по которому Гитля научилась читать по-польски. Бесполезное усилие. Этот язык им больше не понадобится. Ашер иногда берет книгу в руки и пролистывает, хотя его польский все больше хромает. В эти мгновения ему всегда вспоминается Рогатин и кажется, что это давний, далекий сон и сам он в этом сне вовсе не похож на себя – старый и отчаявшийся, словно время для него потекло в обратную сторону.

В воскресенье после обеда, сидя, согласно сложившемуся еженедельному ритуалу, в кафе, Ашербахи решают включиться в дискуссию, уже некоторое время продолжающуюся на страницах журнала «Берлинише Монатшрифт», который они регулярно читают. Это Гертруде приходит в голову попробовать, и она порывается написать сама, но Ашербах считает, что у жены дурной стиль, слишком витиеватый, поэтому начинает ее поправлять, в результате супруги пишут вместе. Речь идет об определении модного и все чаще употребляемого термина «просвещение». Все охотно им пользуются, но каждый понимает немного по-своему. Начало этому положил некий Иоганн Фридрих Цёлльнер[207], который в одной из своих статей, защищая институт церковного брака, сослался на это понятие и даже не в основном тексте, а в комментарии поставил вопрос: Was ist Aufklärung? Неожиданно это вызвало отклик среди читателей, причем людей известных. Первым откликнулся Мозес Мендельсон[208], а через некоторое время статью о просвещении опубликовал в журнале знаменитый философ из Кёнигсберга Иммануил Кант.

Ашербахов привлекает вызов – отшлифовать слово так, чтобы сквозь него был ясно виден смысл. Гертруда, которая в кафе всегда курит трубку, слегка эпатируя приличную венскую публику, делает первые заметки. Они с мужем сходятся только в том, что главное – разум. Однажды целый вечер забавляются метафорой света разума, который освещает все справедливо и беспристрастно. Умница Гертруда моментально замечает, что там, где что-то ярко освещено, появляется тень, затемнение. Чем сильнее свет, тем глубже, интенсивнее тень. Ну да, это тревожит; они умолкают.

И еще – поскольку человек должен использовать самое ценное, что у него есть, то есть разум, теряют значение цвет его кожи, семья, из которой он родом, или религия, которую он исповедует, или даже пол.

Ашербах добавляет, цитируя Мендельсона, которого в последнее время увлеченно читает (на столе лежит «Федон, или О бессмертии души», заглавие напечатано красным), что Aufklärung для культуры – то же, что теория для практики. Просвещение имеет больше общего с наукой, с абстракцией, в то время как культура есть совершенствование человеческих связей при помощи слов, литературы, образов, изобразительного искусства. Тут они сходятся. Читая Мендельсона, Ашербах впервые в жизни ощущает удовлетворение от того, что родился евреем.

Гитле-Гертруде сорок четыре года, она поседела и поправилась, но по-прежнему хороша. Сейчас, перед сном, Гитля заплетает косы и убирает их под чепец. Супруги спят в одной постели, но близость случается реже, чем раньше, хотя Ашер, глядя на жену, поднимающую полные руки, на ее профиль, все еще испытывает желание. Он думает, что во всем мире у него нет никого ближе. Даже дети не так близки. Никого. Его жизнь началась тогда, во Львове, когда к нему пришла молодая беременная женщина, когда она остановилась на пороге – замерзшая, голодная и дерзкая. Но теперь Ашербах живет новой жизнью и не имеет ничего общего ни с Подольем, ни с тем низким, звездным небом над рыночной площадью в Рогатине. Он бы и вовсе позабыл об этом, если бы не одно происшествие.

Однажды на улице, возле своего любимого кафе, он видит знакомое лицо – молодого скромно одетого человека, который размашисто шагает, держа под мышкой ноты. Ашербах смотрит на него так пристально, что тот приостанавливается. Они минуют друг друга словно бы с усилием, оглядываются; наконец останавливаются и сближаются, скорее удивленные, чем довольные этой неожиданной встречей. Ашер узнает юношу, но не может связать имена, которые помнит, со временем, а время – с местами, с которыми оно ассоциируется.

– Ты Шломо Шор? – спрашивает он по-немецки.

По лицу юноши пробегает тень, и он делает движение, будто хочет уйти. Ашербах уже понимает, что ошибся. Он смущенно приподнимает шляпу.

– Нет, моя фамилия Воловский. Франтишек. Вы путаете меня с отцом, господин… – говорит он с польским акцентом.

Ашербах извиняется, мгновенно поняв причину его замешательства.

– Я – доктор из Рогатина. Ашер Рубин.

Он уже много лет не произносил вслух свое прежнее имя и теперь хочет таким образом приободрить юношу. Ему неловко, будто сунул ноги в старые, растоптанные туфли.

Молодой человек некоторое время молчит, на его лице не отражается никаких чувств, и только теперь становится очевидной разница между ним и отцом. У отца была очень живая мимика.

– Я помню вас, господин Ашер, – говорит он, помолчав, по-польски. – Вы лечили тетю Хаю, верно? Приходили к нам. У меня из ноги гвоздь вытащили, до сих пор шрам остался.

– Ты не можешь меня помнить, сынок. Ты был слишком мал, – говорит Ашербах, внезапно растрогавшись – то ли от того, что его помнят, то ли от звуков польской речи.

– Помню. Я очень многое помню.

Они улыбаются, каждый своим мыслям, минувшему.

– Да… – вздыхает Ашербах.

Некоторое время мужчины шагают рядом.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает наконец Ашербах.

– Гощу у родных, – спокойно отвечает Лукаш Франтишек. – Пора жениться.

Ашербах не знает, о чем спросить, чтобы не затронуть какую-нибудь болезненную точку. Он чувствует, что таких немало.

– У тебя уже есть невеста?

– Теоретически. Я хочу сам выбрать.

Этот ответ, неизвестно почему, радует Ашербаха:

– Да, это очень важно. Надеюсь, тебе удастся сделать хороший выбор.

Они обмениваются еще какими-то поверхностными, нейтральными репликами, после чего каждый направляется в свою сторону. Ашербах вручает юноше визитку с адресом, и тот долго ее разглядывает.

Гитле-Гертруде он об этой встрече не рассказывает. Но вечером, когда супруги работают над статьей для берлинской газеты, к нему, словно видение, возвращается та ночь в Рогатине, когда Ашер шел впотьмах по рыночной площади к дому Шоров. Слабый свет звезд, который лишь манит иной реальностью, но даже не освещает путь. Аромат гниющих листьев, запах животных в хлевах. Пронизывающий до костей холод. Чуждость и равнодушие мира, контрастирующие с огромной доверчивостью этих придавленных к земле хибар, низких заборов, поросших сухими веревками клематиса, света в окошках, скудного и неверного, – все вписано в сей жалкий миропорядок. Так, по крайней мере, видел это тогда Ашер. Он давно об этом не думал, но теперь не может остановиться. Поэтому Гитля, разочарованная его рассеянностью, пишет статью сама, немилосердно дымя при этом в гостиной.

Вечером Ашера охватывает та же меланхолия. Он раздражителен и велит заварить себе мелиссы. Ему вдруг кажется, что за пределами всех этих пафосных тезисов, которые печатает «Берлинише Монатшрифт», за пределами света и разума, за пределами человеческой силы и свободы, остается нечто очень важное, некая липкая, темная и рыхлая земля, в которую все слова и понятия падают, точно в смолу, теряя форму и смысл. Возвышенные газетные тирады звучат так, словно их произносит чревовещатель, – неразборчиво и гротескно. Отовсюду доносится как будто хихиканье; может, раньше Ашер решил бы, что это дьявол, но сегодня он ни в какого дьявола не верит. Ему вспоминаются слова Гитли: тень… то, что хорошо освещено, отбрасывает тень. Вот что тревожит в этом новом понятии. Просвещение начинается тогда, когда человек утрачивает веру в добро и порядок в мире. Просвещение есть выражение недоверия.

По вечерам Ашера иногда вызывают по другим вопросам. Вероятно, кто-то его рекомендовал, потому что местные евреи, особенно те, кто тайно склоняется к идее ассимиляции – многие из них родом из Польши, с Подолья, – зовут его уже не как окулиста, а как мудрого врача, специалиста по вопросам постыдным и необычным.

Выясняется, что в этих просторных домах, в светлых комнатах подают голос прежние демоны, словно вылезают из швов потертой одежды, из оставленных на память дедовых талесов, из бархатистой кипы, cвязанной прабабушкой и расшитой красной нитью. В домах этих, как правило, обитают богатые купцы и их многочисленные семьи, хорошо приспособившиеся, более венцы, чем сами венцы, обеспеченные и довольные собой, но только на поверхности, а на самом деле – смущенные и растерянные.

Ашер дергает за ручку и слышит с другой стороны мелодичный звук звонка.

Озабоченный отец девушки молча пожимает ему руку; ее мать – одна из дочерей моравского еврея Зейделя, двоюродного брата рогатинских Шоров. Они ведут Ашера прямо к пациентке.

Болезнь по природе своей странная и не очень приятная. Хотелось бы как-то ее спрятать, чтобы не бросалась в глаза, привыкшие к красивым тяжелым гардинам, к обоям с классическими узорами, столь сегодня модным, к изящно изогнутым ножкам кофейных столиков и турецким коврам. И все же главы этих семей заболевают сифилисом и заражают своих жен, дети болеют чесоткой, почтенные дядья и владельцы крупных компаний напиваются до потери пульса, а их прелестным дочерям случается забеременеть. Именно тогда зовут Рудольфа Ашербаха, который снова становится рогатинским Ашером.

Так и в случае с господином Рудницки, который начинал с мануфактуры пуговиц, а теперь держит небольшую фабрику под Веной, где шьют мундиры для армии. Заболела его молодая супруга, на которой он женился, будучи к этому времени вдовцом.

Она говорит, что ослепла. Заперлась в комнате, уже два дня лежит там в темноте и боится шевельнуться, чтобы из нее не вытекла вся кровь, не только ежемесячная. Она знает, что жара способствует всякого рода кровотечениям, поэтому не дает топить печь и накрыта только простыней, из-за чего уже успела простудиться. Вокруг кровати стоят зажженные свечи: она проверяет, не идет ли кровь. Ничего не говорит. Вчера разорвала кусок льняной простыни и сделала себе тампон, который положила между ног, так она надеется остановить кровотечение, если оно начнется. Она боится, что стул также может вызвать кровотечение, поэтому не ест, чтобы не испражняться, и затыкает задний проход пальцем.

Господина Рудницки одолевают противоречивые чувства – он сходит с ума от тревоги и одновременно стыдится болезни молоденькой жены. Ее безумие ужасает и смущает его. Если люди узнают обо всем этом – что будет с его репутацией?

Доктор Ашербах присаживается на край дивана, где лежит больная, берет ее за руку. Начинает разговаривать, очень ласково. Не торопится, позволяет женщине надолго умолкать. Это успокаивает ее нервы. Он терпит тишину, которая сейчас царит в душной, темной и холодной комнате. Невольно поглаживает руку больной. Думает о своем. Что крохи человеческих знаний начинают укладываться, как звенья цепи, одно неразрывно связано с другим. Скоро можно будет вылечить все болезни, в том числе и эту. Но сейчас он чувствует себя беспомощным, не понимает страданий своей пациентки, не знает, чтó за ними стоит, и единственное, что Ашер может дать этой бедной, худой, несчастной девушке, – собственное теплое присутствие.

– Что с тобой, дитя мое? – спрашивает он. Гладит ее по волосам, и пациентка обращает на него взгляд.

– Можно открыть окна? – тихо спрашивает Ашер.

И слышит твердое:

– Нет.

Поздно вечером Ашер возвращается по венским улицам, все еще наполненным гамом и суетой, и ему вспоминается, как он ходил в Рогатине к Хае Шор, когда та пророчествовала, билась на полу, извивалась, вся мокрая от пота.

Рогатин по сравнению с Веной сегодня кажется Ашеру сном, привидевшимся под периной в темной, дымной комнате. Ни одна из его пациенток уже не живет в общей комнате, не заматывает голову тряпками и не носит польский дублет. Ни у кого здесь не бывает колтунов. Дома высокие, крепкие, с толстыми каменными стенами, пахнут штукатуркой, свежей древесиной лестниц. В большинстве этих новых домов имеется канализация. На улицах горят газовые фонари, а сами улицы широкие и продуваемые ветром. Через чистые оконные стекла видны небо и полоски дыма из труб.

И все же сегодня Ашер разглядел в этой больной женщине Хаю Шор из Рогатина. Ту молодую женщину, которой, если она еще жива, сейчас лет шестьдесят. Может, госпоже Рудницки полегчало бы, займись она прорицаниями, ловко скользя во мраке разума, его тенях и туманах. Возможно, это неплохое место для жизни. Возможно, именно такой совет следовало бы дать ее мужу: «Господин Рудницки, пусть ваша жена займется прорицаниями, это ей поможет».

Хая-Марианна сейчас дремлет. Голова опустилась на грудь, руки безвольно упали, бухгалтерская книга вот-вот соскользнет с коленей. Хая ведет счета в магазине сына. Другими словами, целыми днями сидит в задней комнате и подсчитывает столбики цифр. Сын торгует шелком. Он носит фамилию Лянцкоронский, как и все ее сыновья и дочери, а сама Хая уже овдовела. Сын возил вместе с Голинским ткани, но Голинский занялся оптовой торговлей и много потерял, а Лянцкоронский продолжал торговать в розницу, и это оказалось правильным решением. Магазин находится в районе Нового города, очень красивый, опрятный. Сюда приходят покупать ткани варшавянки, потому что цены разумные и скидку можно получить. Здесь множество простых ситцевых тканей, а также еще более дешевый хлопок, который везут с Востока и который сейчас завоевывает мир. Из него шьют себе платья служанки и кухарки. Богатые горожанки покупают ткани подороже, а к ним – ленты, перья, тесьму, пряжки и пуговицы. Кроме того, Лянцкоронский возит из Англии шляпы – этот отдел появился в его магазине недавно; он хочет открыть на Краковском Предместье еще одну лавочку, небольшую, где будут продаваться только английские шляпы. А также подумывает о мануфактуре, потому что в Польше никто не производит приличных фетровых шляп. Почему? Одному Богу известно.

Итак, Хая дремлет в конторе. Она располнела, стала неповоротлива, болят ноги, суставы сделались толще, такое ощущение, что они болезненно хрустят. Из-за лишнего веса лицо немного отекло, трудно отыскать в нем прежние черты. В сущности, та Хая исчезла, растаяла. Эта новая – Марианна – как будто сонная, неизменно погружена в гадательный транс. Если к ней приходят за советом, она по-прежнему вытаскивает свою доску; когда та уже разложена на столе, а из деревянного ящика извлечены нужные фигуры, веки Хаи начинают дрожать, а взгляд обращается вверх, так что не видно зрачков. Так Хая смотрит. Фигурки, расставленные на плоской поверхности, образуют различные конфигурации, одни красивые, другие уродливые, такие, что с души воротит. Хая-Марианна умеет выложить на своей доске любое «дальше» и любое «ближе», как во времени, так и в пространстве, и может с перспективы фигурки показать притяжение или, наоборот, отторжение. Она также ясно различает раздоры и союзы.

По сравнению с рогатинскими временами фигурок стало больше, их множество; самые новые – меньше всех, они сделаны только из одного хлебного мякиша, без глины. Хая способна с первого взгляда понять смысл конфигурации и увидеть, куда что движется, во что обратится.

В результате получаются узоры, соединяющиеся друг с другом помостами или перешейками, а между ними – дамбы и плотины, клинья и гвозди, шарниры, обручи, которые прижимают друг к другу ситуации со схожими краями, точно клепки в бочке. Существуют и последовательности, напоминающие муравьиные дорожки, старые, словно бы растительные тракты, неизвестно, кем протоптанные и почему именно так, а не иначе. Есть петли и водовороты, опасные спирали, и их медленное движение увлекает взгляд Хаи внутрь, вниз, в глубины, без которых не обходится ни одна вещь.

Из своей конторы Хая, склонившаяся над доской, отчего некоторые клиенты ее сына думают, будто эта странная женщина впала в детство и забавляется игрушками внуков, – иногда видит Енту: она чувствует ее присутствие, заинтересованное, но спокойное. Хая узнает старушку, знает, что это Ента – видимо, она умерла не до конца, это Хаю не удивляет. Ее удивляет еще чье-то присутствие, которое носит совершенно иной характер. Это кто-то, чутко наблюдающий за ними – за ней самой и за конторой, а также за всеми разбросанными по свету братьями и сестрами, за прохожими на улице. Этот кто-то рассматривает детали – вот сейчас, например, он разглядывает доску и фигурки. Хая догадывается, чего этот кто-то хочет, поэтому относится к нему как к несколько докучливому другу. Поднимает закрытые глаза и пытается заглянуть этому кому-то в лицо, но не знает, возможно ли это.

Франтишек Воловский-младший хотел бы заполучить Эву. Не потому, что любит ее и желает, а потому, что она недоступна. Чем более это несбыточно, тем сильнее стремление Франтишека жениться на Эве Франк. Именно поэтому он ею заболел, в этой болезни виноват также его отец: он всегда твердил, что Эва будет принадлежать ему, таким образом два рода объединятся и власть Якова перейдет к Франтишеку. Яков был не против, но потом, когда Эву приблизил к себе сам император, все надежды растаяли как дым – высоко-высоко, уже не ухватишь. И Эва изменилась, она редко появляется; в своих блестящих шелках сделалась скользкой как рыба – не поймаешь.

Франтишек делает ей предложение – без ведома отца: тот в Варшаве, занят пивоварней. Однако Эва ответа не дает, словно Франтишек совершил какой-то неприличный поступок, о котором лучше не упоминать вовсе. Об этом неделями перешептываются при дворе в Брюнне, а молодой человек постепенно понимает, что выставил себя дураком. Франтишек пишет отцу исполненное горечи письмо и просит отозвать его в Варшаву. В ожидании ответа перестает приходить на общие молитвы и слушать болтовню Якова. То, что раньше, когда он сюда приехал, казалось столь привлекательным – толпа людей в доме на Петербургер гассе, новые лица, чувство общности, словно он принадлежит к огромной семье, эти флирты, сплетни, постоянные шутки и игры, и тут же, рядом, молитвы и пение, – все это теперь ему опротивело. А больше всего, пожалуй, непрерывная муштра мужчин и юношей под руководством дяди, Яна Воловского, которого из-за его манеры одеваться прозвали Казаком. Он пытается создать из нескольких юношей казацкий эскадрон, но для эскадрона не хватает коней; мальчикам приходится меняться, верховых лошадей всего четыре. Второй двоюродный брат – Франтишек Шимановский – получил от Господина задание сформировать легион. Это новое слово все без конца повторяют. Мундиры для легиона, знамя легиона, обучение легиона, гимн легиона… постоянно слышит Франтишек, сын Шломо, который ко всем этим делам, связанным с мундиром и размахиванием саблей, относится с глубокой неприязнью и даже некоторым презрением.

Зато он ездит в Вену, бродит по улицам и в этой неловкой ситуации утешается концертами, которых в Вене множество – играют повсюду. Его растрогала музыка некоего Гайдна, настолько она показалась ему близкой и красивой. Франтишек даже прослезился, глаза увлажнились, и ему удалось незаметно проглотить эти слезы, они потекли внутрь и омыли его сердце. Когда оркестр умолк и раздались аплодисменты, он почувствовал, что не вынесет отсутствия этой музыки, что она должна звучать постоянно. Мир без нее сделался пустым. После концерта, на который он едва наскреб денег, Франтишек узнал, чтó может сделать его абсолютно счастливым, а ведь, не испытав этого, можно было и не узнать. Он собирался купить сестрам подарки – они просили кружева и обшитые шелком пуговицы, шляпы и ленты, но теперь – привезет им ноты.

Франтишеку не удалось попасть на концерт юного Моцарта, но под окнами оперного театра он обнаружил место, где все слышно так, словно находишься внутри. Ему казалось, что оперный театр обрушился на него, а сверху еще собор, точно вся Вена упала ему на голову и оглушила. Эта музыка была так же недосягаемо совершенна, как Эва, она стала великой несбыточной мечтой, которую нельзя осуществить в Варшаве. Он – Варшава, а она – Вена.

Наконец пришло долгожданное письмо: отец велел возвращаться. Он упомянул Марианну Воловскую, дочь дяди Михала, с которой Франтишек знаком с детства. В письме ничего не говорилось о женитьбе, но Франтишек понял, что его судьба решена. Сердце у него сжалось, и в таком состоянии он уехал в Варшаву.

На прощание Яков обнял его как сына – все это видели. И Франтишек в самом деле почувствовал себя сыном Якова. Почувствовал, что тот поручает ему некую миссию, хоть и не ту, которую он ожидал. Видимо, с того места, где находится Яков, все видится иначе, чем там, где стоит Франтишек. Он сердечно попрощался с друзьями, которые еще оставались при дворе Госпожи. Перед самым отъездом накупил нот и потом просматривал в карете, пытаясь беззвучно играть пальцами на коленях. В сущности, Франтишек ощущал огромное облегчение от того, что возвращается в Варшаву, и отныне это будет его место. Он станет командиром какого-то другого легиона и в варшавской крепости сохранит верность Якову.

Стоило Франтишеку пересечь границу, как Вена поблекла, превратилась в черно-белую гравюру, и все его мысли обратились к варшавской улице Лешно, к этой Марианне. Он начал всерьез о ней думать и вспоминать, как она выглядит, поскольку раньше никогда не обращал на нее внимания. Остановившись по дороге в Кракове, Франтишек покупает ей совершенно невинный подарок, крошечные серьги с кораллами – словно кто-то подвесил на тоненьком золотом волоске капельки их общей крови, крови брата и сестры.

Пускать кровь Господину научилась Звежховская и теперь делает это очень ловко. Кровь стекает в чашу, ее много. После этой процедуры Господин слабеет, покачивается. Бледнеет. Очень хорошо. Он должен выглядеть достаточно слабым.

Карета уже ждет; она не такая щегольская и богатая, как та, в которой они в свое время ездили в Шёнбрунн. Обычный экипаж, запряженный парой лошадей, скромный и не бросающийся в глаза. В него усаживаются трое: Яков, Эва и сопровождающая ее Ануся Павловская – у нее прекрасные манеры и она отлично говорит по-французски.

Иосиф проводит лето в Лаксенбурге с неотступно следующими за ним дамами, которые славятся красотой и умом. Их прекрасные шляпы плывут рядом, словно воздушные медузы, готовые защищать подступы к императору. Под ними – две сестры Лихтенштейн, графиня Леопольдина Каунитц и графиня Кински, с которой у Иосифа якобы роман.

Эва не хотела ехать, отец заставил. Теперь она сидит, надувшись, смотрит в окно. Май 1786 года, мир расцветает, окружающие Брюнн холмы кажутся мягкими и сочными от зелени. Весна в этом году ранняя, так что сирень уже давно отцвела, теперь цветут жасмин и пухлые пионы, всюду ощущается сладкий, радостный цветочный аромат. Отец постанывает, после кровопускания он и в самом деле ощущает слабость. Черты лица заострились, как тогда, после кровотечения. Выглядит Яков плохо.

Сначала их заставляют долго ждать – прежде такое и представить себе было невозможно. В окно они видят группы прогуливающихся по парку людей, яркие пятна дамских зонтиков, пышную зелень подстриженных газонов. Ждут около двух часов, не разговаривая друг с другом, в полной тишине, только один раз кто-то заглядывает к ним и предлагает воды.

Потом раздаются веселые голоса и поспешные шаги, дверь распахивается – входит император. На нем легкая летняя одежда, совсем не французская, а словно бы крестьянская. Расстегнутая у ворота рубаха открывает худую шею и подчеркивает выступающую габсбургскую челюсть. Иосиф без парика – редкие волосы растрепаны; он выглядит моложе. Следом входят две дамы, смеющиеся, элегантные пастушки, еще слышатся отголоски недавних шуток.

Гости встают. Яков покачивается, и Ануся бросается к нему, чтобы поддержать. Эва стоит как загипнотизированная и смотрит на императора.

Двое мужчин в окружении женщин мгновение меряются взглядами. Яков низко кланяется. Платья Эвы и Ануси вянут в реверансах.

– Кто ж это предстал пред моими очами? – говорит император и садится, вытягивая длинные ноги.

– Ваше Императорское Величество… – начинает Яков слабым голосом.

– Я ознакомился с вашим делом, – отзывается император, и тут же входит секретарь с документами. Подает лист бумаги и указывает на нужные пункты, которые император лишь мельком проглядывает. – Честные долги должны быть уплачены. Со многими ничего нельзя поделать. Другие можно отсрочить. Наша помощь заключается в том, что мы указали, какие долги справедливы, а какие – нет. Там вас надули, их вы выплачивать не обязаны, поскольку претензии необоснованны. Это все, что мы можем для вас сделать. Советую быть внимательнее. Двор распустить, долги заплатить – вот мой совет.

– Ваше Величество… – начинает Яков, но умолкает, а затем добавляет: – Нельзя ли наедине?

Император нетерпеливо машет рукой, женщины выходят. В соседней комнате присаживаются за изящный столик, графиня Кински приказывает подать оршад[209]. Его еще не успели принести, а за дверью уже слышится раздраженный голос императора.

Эва набирается храбрости и дрожащим голосом, опустив глаза, говорит, словно желая заглушить тот голос, разгневанный:

– Мы просим о помощи не только ради нас самих, но и ради всего города. Без нас Брюнн опустеет, купцы уже жалуются на низкие доходы после того, как нам пришлось отослать часть нашей братии.

– Я сочувствую жителям Брюнна, что они потеряют таких гостей, как вы, – любезно отвечает графиня Кински. Она красивая, по типу напоминает Эву: невысокая, с большими темными глазами и густыми черными волосами.

– Если бы вы, княгиня, изволили заступиться за нас… – начинает Эва, челюсти сжаты, слова протискиваются с трудом.

– Вы переоцениваете мое влияние на императора. Наше дело – удовольствия, высокие материи.

Воцаряется тишина, враждебная, неприятная. Эва чувствует, что она вся мокрая. Под мышками на шелке появляются пятна пота, и это вконец лишает ее уверенности в себе. Ей хочется плакать. Внезапно дверь открывается, женщины встают. Император выходит первым, на дам не смотрит, за ним следует секретарь.

– Мне очень жаль, – просто говорит графиня Кински и уходит вслед за императором. Когда они исчезают, Эва выдыхает и вдруг чувствует себя легкой, словно листок бумаги.

Они возвращаются молча, за всю дорогу не проронив ни слова. Вечером Яков не спускается в общую комнату. С ним, как обычно, Звежховская. На ужин Яков велит подать себе только два крутых яйца, больше ничего.

На следующий день он начинает отсылать молодежь по домам. Удается быстро продать элегантную коляску и фарфор. Остальные мелкие вещи оптом скупает торговец из Франкфурта. Эва старается не бывать в городе, ей стыдно, потому что она повсюду кому-нибудь должна.

Через месяц после аудиенции в Брюнн приезжает Томас фон Шёнфельд. Он возвращается из-за границы, привозит барышне коробку шоколадных конфет. Эва написала ему несколько отчаянных писем с просьбой о помощи. В каждом упоминается долговая тюрьма.

– Проблемы – неотъемлемая часть жизни, подобно тому, как пыль является частью прогулки, – говорит Томас, когда они втроем выезжают за город, на любимые Яковом лесные дорожки. Прекрасная летняя погода. Утро прохладное, потом наверняка будет жарко. Это полезно для здоровья – немного померзнуть в преддверии жары.

– Такой уж я человек, и, вероятно, этим отличается все наше семейство: мы всегда стараемся подмечать добрые стороны всего, что приносит жизнь, – продолжает Томас. – Да, кое в чем мы потерпели неудачу, но в других делах преуспели. Целебный бальзам пользуется большой популярностью даже здесь, в Вене, я стараюсь распространять его с осторожностью и только среди знакомых и надежных людей.

Его болтовня раздражает Эву.

– Да, – перебивает она. – Мы все знаем, что доход от бальзама не в состоянии обеспечить нам даже малую часть того образа жизни, к которому мы привыкли, не говоря уже о содержании двора.

Томас идет следом за Эвой и сбивает верхушки крапивы острым концом своей бамбуковой трости.

– Поэтому скажу со всей откровенностью, – обращается он к Якову. – Я с облегчением узнал, что ты, Господин, недавно приказал братьям и сестрам и всей этой банде нахлебников возвращаться домой. Это добрый знак.

– Мы также избавились от большой части движимого имущества… – добавляет Эва.

Отец молчит.

– Очень хорошо, это позволит взять себя в руки и сделать следующий шаг, который я вам, дядя, настоятельно рекомендую.

Лишь теперь Яков подает голос. Он говорит тихо, чтобы услышать, приходится напрячь слух. Он всегда так поступает, когда сердится, – это своего рода предварительное насилие: заставить собеседника прислушиваться.

– Мы отдали тебе деньги, которые собрали наши братья и сестры. Ты обещал приумножить их на бирже. Говорил, что одалживаешь под проценты. Где они?

– Будут! Вне всяких сомнений, – Томас начинает волноваться. – Нас ждет война, это совершенно точно. Император должен выполнить свои обязательства перед Екатериной, и она нанесет удар по Турции. Я получил добро на крупные поставки для армии, а тебе известно, что я знаю всех – всех! – важных людей в Европе.

– То же самое ты говорил, когда мы везли сюда перегонные кубы и реторты.

Томас разражается смехом, немного искусственным.

– Ну да, я ошибся. Все ошиблись. Насколько я знаю, никому не удалось получить золото, хоть и ходят какие-то слухи. Однако есть нечто гораздо более определенное, чем сотни экспериментов в ретортах, все эти нигредо и конъюкции[210]. Новая алхимия – умелые инвестиции. Инвестировать смело и доверяя внутреннему голосу, точно так же как действует в своей мастерской алхимик, – экспериментировать и рисковать…

– Однажды мы уже потерпели фиаско. – Яков присаживается на упавший ствол дерева и концом трости разрушает муравьиную тропу. Он повышает голос:

– Ты должен нам помочь.

Томас останавливается перед Яковом. На нем шелковые чулки. Темно-зеленые панталоны обтягивают худые бедра.

– Я должен тебе кое-что сказать, дядя, – говорит он, помолчав. – Тобой заинтересовались мои товарищи. От императора ты больше никакой поддержки не получишь, а от них – да. Твоя миссия здесь окончена. У императора есть советники, которые настроены против тебя, это очевидно. Я сам слышал, что о тебе говорят как о шарлатане, несправедливо сравнивают с теми жуликами, которых полно при любом королевском дворе. Ваш кредит в Вене закрыт, а я в данный момент не могу оказать тебе никакой поддержки, так как сам планирую крупные операции и предпочел бы, чтобы мое имя никак не связывали с твоим.

Яков встает и приближает свое лицо к лицу Томаса. Его глаза темнеют:

– Так ты теперь меня стыдишься!

Яков разворачивается и быстро шагает назад, смущенный Томас, оправдываясь, следует за ним:

– Я никогда тебя не стыдился и никогда не стану. Мы относимся к разным поколениям, и если бы я родился тогда, когда ты, то, возможно, стремился бы стать таким, как ты. Но теперь правила игры изменились. То, что ты говоришь, я бы хотел делать. Ты ждешь мистических знаков, какого-то заговора балакабен, а мне кажется, что освободить человека можно проще и не в области мистики, а здесь, на земле.

Эва в страхе глядит на отца, уверенная, что дерзость Томаса вызовет приступ гнева. Но Яков спокоен, он идет, наклоняясь вперед, смотрит себе под ноги. Томас семенит следом.

– Человеку нужно показать, что он способен управлять собственной жизнью и всем миром. Если он топнет, троны властителей содрогнутся. Ты говоришь: закон надо нарушать тайно, в своих альковах, а снаружи притворяться, что соблюдаешь его. Нарушать закон в спальнях и будуарах! – Томас чувствует, что в своей критике зашел слишком далеко, и немного сбавляет тон. – Я утверждаю обратное: закон, если он несправедлив и приносит людям несчастье, следует менять, действовать открыто, смело, бескомпромиссно.

– Человек чаще всего не знает, что несчастен, – спокойно говорит Яков, обращаясь к своим ботинкам.

По-видимому, его мирный тон придает Томасу смелости, потому что он обгоняет Якова, поворачивается к нему и идет теперь задом:

– Ему нужно помочь осознать это и побудить к действию, а не водить хороводы и петь, размахивая руками.

Эва уверена, что сейчас Томас фон Шёнфельд получит по физиономии. Но Яков даже не останавливается.

– Думаешь, что-то можно построить заново? – спрашивает Яков, по-прежнему глядя себе под ноги.

Томас, потрясенный, останавливается и повышает голос:

– Да ведь это твои слова, твое учение!

Когда вечером фон Шёнфельд собирается обратно в Вену, Яков привлекает его к себе и обнимает. Что-то шепчет на ухо. Лицо Томаса светлеет, потом он откашливается. Эва, стоящая рядом с отцом, не уверена, что правильно расслышала его слова. Ей показалось, что отец произнес: «Я доверяю тебе безгранично». Прозвучало также слово «сын».

Через несколько месяцев из Вены приходит посылка. Ее привозит одетый в черное посланец. Там рекомендательные письма для путешествия и послание от Томаса:

Чрезвычайно преданный тебе, Томас фон Шёнфельд.

Эва, читая письмо, которое показал ей отец, говорит потрясенно:

– Как ему это удалось?

Отец, застегнутый под подбородок, несмотря на исходящий от камина жар, сидит с закрытыми глазами. Эва замечает, что пора пригласить цирюльника. Голые ступни лежат на мягком, обитом тканью табурете, и Эва видит лопнувшие жилки, от которых кожа кажется сизой. На нее вдруг накатывает ужасная усталость, ей все равно, что с ними станется.

– Мне опротивел этот город, – жалуется она. Глядит в окно на опустевший двор, который совсем недавно с трудом освободился от грязного снега, теперь мусор открыт всем взорам. Эва видит чью-то одинокую, забытую в снегу перчатку. – Просто опротивел. Я уже не могу на все это смотреть.

– Молчи, – говорит отец.

Вечером накануне отъезда из Брюнна в опустевший дом Франков приходят представители горожан. Мебель уже вся вынесена, поэтому гостей принимают стоя. Яков выходит к ним, опираясь на молодого Чернявского, Эва сопровождает отца. Посланцы приносят прощальные подарки: ящик превосходного моравского вина для «господина барона» и серебряное блюдо с выгравированным на нем видом города и надписью: «Прощайте, друзья Брюнна. Жители».

Яков, похоже, тронут, да и все прочие тоже, а гости к тому же испытывают чувство вины, поскольку выясняется, что уезжающие оставляют значительную сумму на милостыню и городским советникам.

Яков Франк в высокой турецкой шапке и плаще с горностаевым воротником стоит на низкой ступеньке и говорит на своем грубом, но правильном немецком:

– Однажды я отправился в долгое путешествие и так устал, что искал место, где можно отдохнуть. Тогда я нашел одно дерево, дающее большую тень. Аромат его плодов распространялся по округе, а рядом с деревом был источник чистейшей воды. Так что я лег под дерево, ел его плоды, пил воду из источника и спал сладким сном. «Как мне вознаградить тебя, дерево? – спросил я. – Чем благословить? Пожелать тебе много ветвей? Они у тебя уже есть. Сказать: пускай твои плоды будут сладкими, а аромат сильным? Ты это уже имеешь. Сказать: пускай рядом с тобой будет источник пресной воды? Он уже дан тебе. Я не могу благословить тебя ничем, кроме одного пожелания: пускай все добрые путники отдыхают под твоей сенью и прославляют Бога, тебя сотворившего». Это дерево – Брюнн.

10 февраля 1786 года. Снова идет снег.

Я всегда рьяно выполнял свою миссию, поскольку знал, что Яков таким образом меня выделяет. Ведь кто, если не я? В то время я бегло говорил по-турецки и на тамошних обычаях собаку съел. Однако после недавних фиаско Яков отстранил меня и приблизил к себе младшего и более расторопного Яна Воловского: его, одетого по-казачьи, со смуглым лицом, разделенным надвое пышными польскими усами, постоянно видели рядом с Господином. Вторым помощником стал Антоний Чернявский, шурин Якова. Крутились вокруг него, как мухи, обделывая свои делишки, также Матушевский и Виттель, а больше всего Эва, которая его защищала и постепенно из дочери превращалась в мать.

С Ерухимом у нас было много общего, и пока младшие предавались тому, что высокопарно именовали жизнью, мы предпочитали говорить о прошлом, том, которое здесь никто уже не помнил и не ценил. Ведь мы руководили нашим делом с самого начала и видели больше, чем кто-либо другой из нашей большой махны. Я же мог гордиться тем, что остался единственным из тех, кто был с Яковом с самого начала, ведь ни реб Мордке, ни Иссахара, ни даже Моше из Подгайцев и его отца, похороненного в Ченстоховской пещере, уже нет в живых, хотя я всегда думаю о них скорее как об ушедших и ожидающих всех нас за каким-то большим деревянным столом, причем дверь в их комнату находится здесь, в этом большом замке. Разве смерть не является лишь великой иллюзией, подобно тому, как в мире существует множество иллюзорных вещей, в которые мы верим, словно дети?

В то время я много размышлял о смерти, так как во время одного из моих отъездов умерла в Варшаве моя Вайгеле, дав жизнь моей третьей дочери, которую я назвал Розалией и которую очень полюбил. Ребенок родился слишком рано и был очень слабеньким; мать, уже не первой молодости, не перенесла трудные роды. Она тихо скончалась в нашей квартире на улице Длуга в присутствии двух сестер, которые объявили мне эту ужасную новость, когда я вернулся из Брюнна. Думаю, что Бог хотел что-то сказать мне, даря эту крошку во времена, исполненные сомнений и тщеты, – мне, который никогда не был хорошим семьянином; мы с женой тогда уже редко общались в смысле плотском и давно перестали надеяться стать родителями. Что хотел сказать Бог, одарив меня Розалией? Думаю, что таким образом он вновь утверждал меня в забытой роли отца, напоминал о ней, чтобы я взял на себя заботу о сыновьях Якова.

Поэтому я с радостью возвратился в Варшаву, где занялся своими делами, а также исполнением обязанностей по отношению к нашей большой семье, но прежде всего окружил заботой двух сыновей Якова: Юзефа и Роха (Розалию временно оставив у ее теток), которым уделял больше внимания, чем своим собственным. Они учились, готовились стать офицерами. Яков хорошо знал, что́ делает, отдавая их под мою опеку, потому что я старался, чтобы варшавская среда их не развратила, и испытывал к ним особую привязанность, особенно к старшему, Роху, казавшемуся мне ближе; и я много раз пересчитывал по пальцам темные ченстоховские месяцы, когда он появился на свет и когда Яков меня возвысил, великодушно простив мне мой проступок. Но Рох всячески избегал меня и даже выказывал особую неприязнь. Казалось, мальчик меня стыдится: я был для него недостаточно поляком, слишком евреем, мой певучий акцент его раздражал, а сам я вызывал отвращение. Приближаясь ко мне, он морщил нос и говорил: «Луком пахнет», что меня очень огорчало. Юзеф, подначиваемый старшим братом, также бывал со мной груб, но иногда – случалось – проявлял и нежность: думаю, кроме меня, у них не было ни одного близкого человека. Да и жилось этим мальчикам непросто: постоянно по чужим углам, потом по интернатам Рыцарской школы; вроде бы избалованные, но считающиеся чудаковатыми, они сделались своенравны, держались друг за друга, словно весь прочий мир был им враждебен. Тщательно скрывали свое еврейское происхождение, всегда старались быть больше поляками, чем их польские товарищи.

В свое время их отправили к пиаристам. Сначала Роха – я спрашивал его, как там живется, а он со слезами жаловался, что будят в шесть утра, потом сразу месса, после мессы – кусок хлеба с маслом, а кофе только за деньги. В восемь часов снова в класс – и уроки до полудня. Потом обход территории, если ты дежурный, и обед. До двух часов разрешалось играть в саду на заднем дворе монастыря, а потом – опять занятия, до пяти. До восьми вечера они учились и выполняли домашние задания, а потом оставался всего один час для игр – с восьми до девяти. В половине десятого дети ложились спать. И так каждый день. Разве это называется жизнь счастливого ребенка?

Им там усиленно внушали, что шляхетское происхождение – случайность и перст слепой судьбы, а подлинное дворянство состоит в добродетели и служит стимулом к оной, поскольку без добродетели, способностей и хороших манер – тщета и суета. Из наук их там как следует учили латыни, чтобы потом изучать другие дисциплины. Еще математика, иностранные языки, всеобщая история и история Польши, а также география и современная философия. Обязательное чтение газет на иностранных языках. А также нечто за гранью моего понимания – «экспериментальная физика» с практическими занятиями, по-моему, если верить рассказам Юзефа, более напоминавшая практики алхимиков.

Позже, в Кадетской школе, где они оказались, получив дворянский титул и сделавшись графами Франк, их приучили не распространяться о себе, хранить молчание, ни с кем особенно не сближаться. Рох, худосочный, рыжий, нервный, компенсировал робость излишней бравадой, а позже возлияниями. Юзеф же, с его нежным цветом лица, более походил на девушку. Иногда, глядя на него, я думал, что юношу удерживает только кадетский мундир и если его снять, то Юзеф Франк выльется оттуда, словно пахта. Юзеф был выше Роха и лучше сложен, с большими глазами, как у сестры, и полными губами, всегда коротко пострижен. Тихий и уступчивый, этим он немного напоминал Франтишека Воловского.

На праздники мальчики приезжали либо ко мне, либо к Франтишеку, и я пытался передавать им учение и идеи правоверных, хотя они очень этому противились. Вроде бы слушали, но были так рассеянны, как случалось раньше, когда отец наказывал их за каждый проступок, считая, что сыновей следует держать в узде. Часто, еще в Ченстохове, я их жалел, особенно Роха, который до смерти Ханы все свое детство провел в заточении и весь его мир составляли офицерская комната и небольшой дворик перед башней, а товарищами детских игр были вояки и порой монахи-послушники. Он казался мне растением, выращенным в погребе, в сырости, может, поэтому мальчик был таким мелким и худосочным, таким невзрачным. Как такое существо могло стать преемником Якова? Яков не любил его и не уважал, казалось, сыновья раздражают его одним своим видом. Поэтому я сам ими занялся. Но не сумел стать отцом этим потерянным душам.

В свое время мне также предстояло сыграть роль, подобную той, которую мы с реб Мордке играли давным-давно в наших путешествиях, – свахи. Сначала Яков предназначил сыновьям жен из высокородной шляхты, потому что тогда он всех направлял вовне – пускай женятся и выходят замуж за чужих. Но это продолжалось недолго.

Я всегда думал, что мы должны держаться вместе, иначе нам не выжить. Мой сын Арон, единственный ребенок Леи, женился на Марианне Пётровской, внучке Моше Котляжа, мои внуки росли теперь в Варшаве, и мы прилагали все усилия, чтобы дать им хорошее образование. Мою старшую дочь уже просватали за младшего сына Хенрика Воловского. Мы не хотели, чтобы девочка выходила замуж слишком рано, поэтому дожидались, пока она повзрослеет.

Однажды на улице в Варшаве я встретил Моливду. Я был удивлен, потому что он совсем не изменился, разве что похудел, – лишь когда он снял шапку, оказалось, что и полысел также, – но лицо, характерная походка и все прочее казались прежними. Только одет Моливда был совершенно иначе – в чужеземное платье, некогда, возможно, элегантное, но теперь несколько потрепанное. Он не сразу меня узнал. Сперва прошел мимо, но потом вернулся, и я не знал, как себя вести, поэтому стоял, предоставляя ему возможность заговорить первым.

«Нахман, – сказал он удивленно. – Это ты?»

«Ну, я. Только я Петр Яковский. Разве ты не помнишь?» – отвечал я.

«Что у тебя за вид? Я тебя помню другим».

«Я тоже могу сказать, что ты мне запомнился другим».

Он похлопал меня по спине, как когда-то в Смирне, взял под руку, и мы зашли во двор, смущенные и обрадованные одновременно. Я отчего-то был растроган, у меня едва слезы на глаза не наворачивались.

«Я думал, ты пройдешь мимо…» – сказал я.

А потом, во дворе, Моливда сделал удивительную вещь – обнял меня за шею, уткнулся лицом в мой воротник и зарыдал так отчаянно, что и мне тоже захотелось плакать, хотя для этого не было причин.

С тех пор я видел его несколько раз, и мы всегда ходили в погребок на задах рынка, где наливают венгерское вино, причем именно такое, какое бывало в прежние времена. Моливда в конце концов всегда напивался, да и я, по правде говоря, тоже.

Он был теперь высокопоставленным чиновником королевской канцелярии, вращался в лучшем обществе, писал в газеты и приносил мне свои печатные памфлеты, и я думаю, что именно потому он тащил меня в этот погребок, что там было темновато и даже если бы кто-нибудь туда зашел, вряд ли его узнал. «Почему ты не женился?» – спрашивал я его каждый раз, не в силах уразуметь, почему он предпочитает жить в одиночестве – чтобы чужие женщины ему стирали и чужие женщины ложились с ним в постель. Даже если не тянет к женщинам, все равно удобнее жить с кем-то.

Моливда вздыхал и, по своему обыкновению, принимался рассказывать историю, всякий раз немного иначе, путался в деталях, но я только понимающе кивал, потому что знал, что он по натуре рассказчик.

«Мне, Нахман, не хватает душевного равновесия», – говорил он, склоняясь над своим стаканом.

Потом разговор всегда заходил о Смирне и Джурджу, и на этом наши приключения словно бы заканчивались – никакого продолжения. О Ченстохове Моливда и слушать не хотел, начинал ерзать: казалось, то, что случилось после заключения Якова под стражу, его уже не интересует. Я также записал ему адрес семьи Воловских и Хаи Лянцкоронской, но, насколько мне известно, он туда не поехал. Зато однажды пришел ко мне, когда я собирался ехать в Брюнн, уже слегка навеселе, и мы пошли вместе пить на Гжибовскую. Моливда рассказывал мне о короле, который якобы приглашает его на обеды и ценит его стихи, а выпив, начал подробно объяснять, где какая девка принимает.

Совсем недавно я узнал, что он рекомендовал сына Михала Воловского, молодого юриста, для работы в королевской канцелярии и опекал его – мальчик был очень талантлив.

Вот и все о Моливде. Когда Господин в самом конце 1786 года, после Рождества, созвал нас в Брюнн, я перед самым отъездом узнал, что Моливда умер.

Когда по наказу Якова мы прибыли в Брюнн, дом на Петербургер гассе уже почти опустел. На эти последние месяцы Яков призвал к себе тех, кто еще оставался из нашей иваньевской хавуры, самых старших братьев и сестер: Эву Езежанскую, Клару Лянцкоронскую, братьев Воловских и меня. Из младших братьев – Редецкого и Брацлавского. Старый Павловский, Ерухим Дембовский и другие были там, на месте.

Мы застали Якова в его комнатах в одиночестве, поскольку он приказал Эве и Анусе Павловской перебраться в другую часть дома, что показалось мне не слишком разумным: в последнее время Господин страдал от кровотечений и апоплексий. Он был раздражителен и попросил Редецкого заботиться о нем – тот очень напоминал мне светлой памяти Гершеле, скончавшегося в Люблине. Яков исхудал и осунулся. Щетина совершенно седая, и волосы – белые, хоть все еще густые и волнистые. Ходит, опираясь на трость. Я не мог поверить, что вижу его таким и что изменения произошли, в сущности, за один год, потому что в моей памяти он все еще был тем Яковом из Смирны, из Иванья – уверенным в себе, грубоватым, говорящим звучным голосом и двигающимся быстро, даже порывисто.

«Что ты так на меня смотришь, Яковский? – спросил Яков вместо приветствия. – Ты постарел. Стал похож на пугало».

Разумеется, время и меня не пощадило, я этого не чувствовал, поскольку на здоровье не жаловался. Но стоило ли при всех называть меня пугалом?

«Ты тоже, Яков», – ответил я, а он даже не отреагировал на мою дерзость. Остальные захихикали.

Каждое утро мы отправлялись либо в Брюнн, к кредиторам, либо в Вену, где сыновья светлой памяти Шломо, достаточно хорошо устроившиеся, давали нам советы, как расплатиться с безумными долгами.

Когда становилось темно – а вечера были уже длинными, – мы, как в былые времена, усаживались в общей комнате; Яков следил за тем, чтобы мы молились по-нашему, но недолго, наверное, только для того, чтобы не забыть слова. Днем паковали вещи и продавали то, что еще было возможно. Вечером Яков делался словоохотлив и, видимо, радовался, что нас так много. Большинство этих баек мы потом записали – я и мои товарищи.

«Есть место, куда я веду вас, – говорил Яков, и этот рассказ я мог бы слушать без конца, он меня успокаивал, и если бы на смертном одре я захотел выслушать какую-нибудь историю, то попросил бы именно эту. – И хотя сейчас вы нищие, знай вы это место, отказались бы от всех сокровищ в мире. Это место Благого Бога, того Большого Брата, который милосерден к человеку и дарит ему братскую любовь и который похож на меня. Он окружен свитой, совсем как у нас, – двенадцать братьев и четырнадцать сестер, а сестры делят ложе с братьями, тоже как у нас. Все эти сестры – королевы, ибо там правят женщины, а не мужчины. И как ни странно вам может показаться, имена этих братьев и сестер в точности совпадают с вашими на древнееврейском языке. И внешне они похожи на вас, только молодые, какими вы были в Иванье. Вот к ним-то мы и направляемся. Когда мы наконец с ними встретимся, вы женитесь на этих сестрах и выйдете замуж за этих братьев».

Я знал эту историю, и они тоже знали. Мы всегда слушали ее с волнением, но на сей раз, в этом пустом доме, мне показалось, что все пропустили ее мимо ушей. Как будто она больше не означала то, что прежде, а сделалась просто красивой притчей.

Всем нам было ясно, что теперь самый важный человек для Якова – Моше Добрушка, которого называли здесь Томас фон Шёнфельд. Яков ждал его приезда из Вены целыми днями напролет и каждый день спрашивал, не пришла ли почта. Единственный, кто его навещал, – это казначей Вессель, знакомый Добрушки, с которым Якова связывали какие-то дела, но нам он ничего о них не рассказывал. Мне же досталось писать письма – главным образом послания кредиторам, обнадеживающие и любезные, а также письма к братьям в Альтону и Проссниц.

Яков даже начал заговаривать о возвращении в Польшу, а потому расспрашивал меня о Варшаве и о том, как там живется, и мне показалось, что он скучает или слишком слаб, чтобы начать новую жизнь на чужбине. По вечерам он предавался воспоминаниям, так что я брал бумагу и записывал, а если у меня болела рука, писала Ануся Павловская, а потом, на следующий день, Антоний Чернявский редактировал и переписывал.

«Смотрите, – говорил он, – когда я находился в Польше, это был мирный и процветающий край. Как только меня посадили в тюрьму, король умер, и в стране начались волнения. А когда я покинул Польшу навсегда, королевство разорвали на куски».

Трудно было с ним не согласиться.

Он также говорил, что потому одевается по-турецки, что в Польше существует старое предание, будто придет некий чужестранец, родившийся от чужой матери, исправит все в стране и избавит от всяческого гнета.

Он постоянно предостерегал нас, что мы не должны возвращаться к прежней иудейской вере, но этой зимой вдруг зажег первую свечу на Хануку и велел приготовить еврейские блюда, и все ели их с большим удовольствием. А потом мы пели на старом языке ту старую песню, которой научил нас еще ребе Иссахар:

Вино должно быть превосходным, чтобы назавтра не болела голова. Однако выпив, он не спит, просыпается на рассвете, а это худшее время суток: все тогда кажется неразрешимым, представляется чудовищным недоразумением. Он ворочается с боку на бок, возвращаются давние воспоминания, отчетливо, во всех подробностях. Все чаще его посещает настойчивая мысль: где была середина его жизни? Что это был за день, когда его история достигла своей наивысшей точки, своего полудня, и с тех пор – хотя он об этом не знал – стала клониться к закату? Это очень интересная проблема, потому что, знай люди, какой день оказался центральной точкой их жизни, может, быстрее сумели бы придать этой жизни и происходящим в ней событиям какой-то смысл. Лежа без сна, Моливда считает даты, выстраивает комбинации цифр, словно одержимый каббалист Яковский. Сейчас 1786 год, поздняя осень. Он родился летом 1718 года. Значит, ему шестьдесят восемь лет. Если бы он умер сейчас, это означало бы, что серединой его жизни был 1752 год. Моливда пытается вспомнить этот год, мысленно листает страницы своего внутреннего, не слишком точного календаря и наконец приходит к выводу, что если бы он умер сейчас, то этой точкой, возможно, был бы тот день, когда он приехал в Крайову. Удивительно, но Моливда отлично его помнит. Даже то, что он был одет в белую льняную богомильскую рубаху, что было жарко и мелкие перезревшие сливы падали на высохшую дорогу, где их тут же давили колеса телег. Большие жирные осы, больше похожие на шершней, пили в саду сладкий грушевый сок. Люди в белых одеждах водили хоровод. Моливда стоял среди них и радовался, но это была особая радость, к которой приходится себя принуждать – лишь тогда она расцветает.

Служба в королевской канцелярии не слишком его обременяет; будучи старшим чиновником, он скорее надзирает, нежели пишет сам. Поскольку он владеет языками, то занимается связями с Оттоманской Портой. В сущности, в его возрасте уже можно лишь притворяться, что работаешь, так Моливда и поступает.

Королю по душе остроумие Моливды, его хрипловатый голос, его байки. Нередко им случается обменяться несколькими фразами, всегда забавными, так что разговор неизменно заканчивается взрывом смеха. Поэтому к Моливде относятся с почтением. Когда Станислав Август входит в канцелярию, все поспешно встают и кланяются, один Моливда обычно поднимается долго и с трудом – это все из-за большого живота; поскольку король не любит демонстративности, Моливда ограничивается наклоном головы.

Моливда теперь считает себя кем-то вроде мудреца, и, несмотря на случающиеся кризисы, мнения о себе в общем и целом доброго. В сущности, ему не кажется, будто судьба его обделила. Моливда пытается жить подобно философу-кинику. Мало что способно его взволновать. У него острое перо, которое он часто пускает в ход. Недавно некий Антоний Фелициан Нагловский написал «Варшавский путеводитель», в котором представил красивые и важные места столицы. Моливда высмеял его, потому что столь идиллическое видение столицы к лицу разве что барышне. Одновременно он решил написать книгу о варшавских шлюхах, чьи обычаи изучал в последние годы, подобно тому, как ученый изучает жизнь дикарей на далеких островах. Этот труд, озаглавленный «Приложение к “Путеводителю”, изданное другим Автором», был опубликован в 1779 году и быстро распродан; некоторые варшавские куртизанки в результате прославились, и ставки Моливды еще поднялись.

Ris 816. Moliwda_a

Ris 816. Moliwda_b

Он уже не первый год встречается с группой приятелей – среди них несколько человек из канцелярии, но есть и газетчики, и те, кто сочиняет пьесы. Веселая компания, которая не чуждается умных разговоров. Встречаются по средам, дегустируют вина, курят трубки, а затем все вместе, разгоряченные вином, гуляют по Варшаве в поисках новых мест, лучше тех, что удалось найти на прошлой неделе. Например, у Лизы Шиндлер на улице Крохмальной: дешево и по-домашнему. Девушки в сорочках, а не в каких-нибудь робронах[211] и с ужимками. Притворство любого рода Моливда не одобряет. Иногда они отправляются на улицу Трембацкую, где все первые этажи заняты прибежищами любви, а женщины сидят прямо в окнах и зазывают клиентов. Сейчас Моливда редко пользуется их услугами, так как организм не разделяет его восторга при виде девушек в сорочках, едва прикрывающих задницу, в «полужопниках», как они сами шутливо и насмешливо их называют. Женщины Моливду по-прежнему привлекают, но он редко бывает в состоянии совершить нормальный половой акт и рискует нарваться на полуусмешки (полуулыбочки) и двусмысленные взгляды. С некоторых пор даже не пытается.

Да, женщины привлекают его, но одновременно и все более отвращают. Ему кажется, что лишь теперь в нем рассыпается та конструкция, что выстраивалась на протяжении жизни в отношении женщин, их беззащитности, их святости и чистоты. Моливда вечно страдал из-за них, без устали любил, и чаще всего эта любовь оказывалась безответной. Он на них молился… А теперь по большей части видит в женщинах весьма примитивных и наглых шлюшек, пустых и циничных, которые отлично зарабатывают на собственном теле, торгуют дырками, обеими, словно они вечные, а их молодость – незыблема. Моливда знаком со многими из них и удовлетворенно наблюдает их падение. Некоторым удается при помощи собственной дырки заработать немалое состояние – как, например, Мачеевской, к которой ходили все офицеры, по очереди, так она себе в Новом городе дом выстроила. Потом уже ходили только солдаты, но она не сдавалась, недавно Моливда ее видел: в добром здравии, матрона и степенная мещанка. Это презрение Моливда распространяет на всех женщин, даже благородных (только с виду, полагает он), на тех, что надменно демонстрируют свое происхождение, которое, между прочим, вовсе не является их заслугой, и по причине собственной холодности стоят на страже чужого целомудрия.

Похоже, что его спутники также наслаждаются этой старческой мизогинией и потом обсуждают девок, развлекаются составлением списков и конфигураций, устанавливают рейтинги. И на старости лет Моливда отдает себе отчет, что презирает женщин, не только тех, кто оказывается в списке, но вообще всех. Что так было с самого начала, так он всегда чувствовал, так устроен его мозг. И что его чистая юношеская любовь была попыткой преодолеть то темное чувство, каким, вероятно, является презрение. Наивная революция, попытка очиститься и освободиться от всех злых мыслей. Тщетная.

Когда он ушел со службы на заслуженный отдых, друзья заказали его портрет и велели художнику изобразить все приключения Моливды так, как он о них рассказывал: приключения на море, пираты, остров, королем которого он стал, экзотические возлюбленные, еврейская каббала, монастырь на Афоне, обращение язычников… Большая часть – конечно, откровенное вранье. Получился памятник его лживой жизни.

Иногда Моливде случается бродить по улицам Варшавы, грязным, сплошь в выбоинах. Бывает, он добирается аж до улицы Цегляной, где живут многие придворные ремесленники и где торгуют Воловские. Именно здесь Шломо Воловский строит себе дом – он еще не готов, двухэтажный, с магазином на первом этаже и пивоварней во дворе. Все тут окутано сладковатым запахом солода, от которого пробуждается аппетит.

Однажды, увидев какую-то молодую женщину, он осмелился спросить ее о Нахмане Яковском.

Женщина посмотрела на него неприязненно и ответила:

Ris 449. Warszawa, marszalko

– Может, Петр? А Нахмана я вообще не знаю.

Моливда поспешно согласился.

– Мы были знакомы в юности, – добавил он, чтобы ее успокоить.

Теперь он достает из кармана листок бумаги, на котором та женщина написала адрес Яковского, и решает туда пойти.

Моливда застает его дома, готового к отъезду. Нахман, который явно не слишком рад визиту, спускает с колен маленького мальчика, вероятно, внука, и встает, чтобы поздороваться – худой, плохо выбритый.

– Ты куда-то собираешься? – спрашивает его Моливда и, не дожидаясь ответа, садится на свободный стул.

– А что, ты сам не видишь? Я гонец, – улыбается Яковский, обнажая потемневшие от табака зубы.

И Моливда тоже улыбается, глядя на этого забавного старичка, который еще недавно рассказывал ему о свете, исходящем от человека. И слово «гонец» применительно к этой худосочной фигурке тоже звучит смешно. Яковский немного смущен, потому что Моливда застал его в такой неловкой ситуации – дети гоняются друг за другом вокруг стола, вбегает с грозным видом невестка и, оробев, пятится. Спустя мгновение она снова появляется с кувшином компота и корзиной сладких булочек. Но компот Моливда не пьет. Они идут в корчму, и Моливда заказывает там целый кувшин вина. Нахман Яковский не протестует, хотя знает, что назавтра будет мучиться от изжоги.

– У меня была жена из ваших, и ребенок от нее, – начинает он. – Я бежал из дома и обвенчался с ней по-христиански.

Яковский смотрит на него удивленно, касается пальцем бороды и отросшей щетины. Он знает, что придется выслушать всю историю до конца. Моливда говорит:

– И я их бросил.

После того как мельник Берек Козович отправил дочь Малку и молодого Коссаковского в Литву, они остановились у двоюродного брата Малки, который собирал мостовое мыто, изможденного мужчины с большим семейством. Они сразу поняли, что это временно, хотя им выделили отдельную комнату, при хлеве, там было тепло от тел коров. Вся семья, включая маленьких детей, таращилась на Коссаковского, словно на какую-то диковинку. Это было невыносимо. Антоний помогал названому кузену с бумагами, одетый в еврейское платье, взятое у кого-то из старших детей мостового, ходил в деревню или ругался на мосту по поводу мыта. Однако боялся, что его выдаст речь, поэтому сознательно путал окружающих разными акцентами, вставлял слова то из одного языка, то из другого – литовского, русинского, идиша. Когда он возвращался домой и видел Малку, внезапно сделавшуюся вялой, испуганной, удивленной своим состоянием, ребячливой, сердце у него сжималось. Что делать? Мостовой, от которого несло араком, заставлял его читать одно и то же, пальцем с черным ногтем указывая на одну и ту же часть текста, которого Антоний еще не знал, наконец Малка объяснила ему, что это история Дины, дочери Леи и Иакова, которая, несмотря на предостережения, ушла слишком далеко от дома и была изнасилована незнакомцем, Шехемом.

– Ты и есть этот Шехем, – добавила она.

А когда какой-то парень на мосту стал тыкать Антония пальцем в грудь и выспрашивать, кто он – еврейчик или полячишка, он испугался, словно плавал в реке и дно вдруг ушло из-под ног, и теперь вода понесла его, беззащитного, незнамо куда. Антония терзала все большая тревога, потом охватила паника, быть может, он уже предвидел то, чему предстояло случиться. Тогда он вспомнил, что в Троках у него есть какие-то родственники по матери, Каминские, и вбил себе в голову, что надо ехать к ним за помощью.

Так он и сделал в январе, переодевшись из еврейской одежды в польскую, шляхетскую. Через три дня Антоний был уже в Троках, но никаких Каминских не обнаружил. Тетка умерла несколько лет назад, дочери с мужьями разъехались, одна куда-то в Польшу, другая – в российскую глубинку. Зато он случайно узнал, что купец в Троках ищет польского гувернера для детей в Пскове, где у него коммерческие дела.

Поэтому Антоний отправил мостовому все деньги, которые у него были, и в многословном письме и еще одном, отдельном, к жене обещал прислать снова, как только заработает, и умолял этого чужого человека позаботиться о Малке и ребенке до его возвращения. Тогда все уладится. Пускай дитя будет не обыкновенным незаконнорожденным мамзером, а законным ребенком, эту христианскую клятву они чтут.

В тот серый зимний день, когда он уезжал в Россию, пришло письмо – он дал свой адрес в Троках. Корявым почерком мостовой написал, что Малка умерла в родах и ребенок тоже, и от всего сердца желал Антонию, чтобы память об этих двоих никогда его не оставила, а мысль о том, что он виновен в их смерти, следовала за ним повсюду и чтобы ничто не могло избавить его от чувства вины. Коссаковский читал это письмо под большим, холодным небом, в повозке, стиснутый телами других путешественников, и ощущал одновременно отчаяние и облегчение – словно пловец, подхваченный течением и до тех пор испытывающий ужас, пока не смирится со своей ничтожностью и беспомощностью и не уподобится щепке, от которой ничего не зависит. Тогда наступает покой.

Дорога в Псков заняла месяц. Большей частью Антоний шел пешком, иногда его подвозили на телегах. Он спал в конюшнях, и порой ему казалось, будто в его голове образовалась болезненная язва и что с этой язвой можно жить, если к ней не прикасаться. Это и в самом деле было возможно, за исключением мгновений, которые наступали сами собой, без предупреждения, и тогда боль, казалось, выскальзывала из волшебным образом очерченных границ и оглушала Антония. Однажды, например, он ехал в санях с какими-то русскими крестьянами, замерзший и грязный, и плакал всю дорогу; наконец возчик, крупный крестьянин в тулупе, остановил лошадь, подошел к нему, обнял и стал баюкать. Так они стояли в огромной белой пустоте, от лошадей на морозе шел пар, закутанные крестьяне терпеливо ждали. Возчик даже не спросил Антония, почему он плачет.

В Пскове выяснилось, что он опоздал и гувернера уже взяли, более опытного.

После долгого путешествия Коссаковский добрался до Санкт-Петербурга и понял, что можно так существовать и дальше – в постоянном движении, на телеге, на лошади, чтобы каждый день вокруг оказывались новые люди. Он был доброжелателен, умен, разговорчив. Люди мгновенно проникались к нему симпатией и, словно бы чувствуя, что он моложе, чем представляется, окружали заботой. Антоний пользовался ею и никогда не выходил за рамки дозволенного. Честно говоря, человеку в жизни нужно не так много – пища и одежда. Спать можно где угодно, впрочем, его всегда принимали под свой кров какие-нибудь торговцы, которым он помогал с переводом или счетами или которых развлекал смешными историями. Помогали простые крестьяне, перед которыми Антоний разыгрывал загадочного шляхтича, попавшего в беду, и к которым всегда относился с уважением, словно они тоже были благородного происхождения. Он также не сторонился иудеев и греков; выучил их язык и охотно выступал в роли переводчика. Иногда он назывался Каминским – по матери, иногда Жмудзинским, а то придумывал себе имя на одну ночь или на пару дней. Поскольку Антоний отличался красноречием и хорошими манерами, был приятен в общении, купцы, с которыми он знакомился в пути, рекомендовали его дальше, своим знакомым, и так он странствовал с караванами по турецким землям. Измученный периодически накатывавшей на него меланхолией, он наконец нанялся на черноморский флот. Почти три года плавал моряком и посетил множество портов. Пережил кораблекрушение в Эгейском море, сидел в турецкой тюрьме в Салониках, разумеется, по ложному обвинению. Выйдя на свободу, отправился на святую гору Афон, уповая, что найдет там утешение. Но не нашел. Потом был драгоманом в Смирне, наконец попал к богомилам в Крайову, где собирался провести остаток дней.

– Пока там не появился Яков. Пока вы меня не нашли, – говорит Моливда. Они осушили уже два кувшина вина, и он ощущает крайнюю усталость. Нахман долго молчит, потом встает и обнимает Моливду, словно тот крестьянин в пустом зимнем пейзаже.

– Как ты думаешь, Яковский, хорошо ли я прожил свою жизнь? – бормочет Моливда, уткнувшись в воротник Нахмана.

Пошатываясь, он отправляется домой и по дороге видит пожар. Долго стоит и смотрит на горящий дом, в котором находился склад музыкальных инструментов. От жара лопаются струны гитар и стреляет туго натянутая кожа барабанов: пламя исполняет адскую музыку, к которой прислушиваются прохожие, наконец торжественно прибывает пожарная команда.

Ris 820. mapa Offenbachu

Это зрелище настолько поразительное, что местные экипажи сами съезжают на обочину, чтобы пропустить странную кавалькаду всадников и вереницу карет. Впереди отряд из шести верховых, с пиками, в ярких мундирах. У них пышные усы, и, несмотря на серьезное, даже грозное выражение лиц, они кажутся глашатаями, предвещающими появление циркачей. Тот, кто скачет первым, вооружен, у него хитроумно, наподобие скрипичного ключа, закрученные усы. За этим авангардом следует богатая карета с причудливым и трудно запоминающимся гербом на дверцах, а за ней – еще десяток больших экипажей, запряженных тяжелыми восточными лошадьми. В конце едут нагруженные повозки, аккуратно прикрытые холстиной. За ними – снова всадники, красивые юноши. Процессия движется из Франкфурта, пересекает по мосту Майн и направляется к Оберраду, предместью Оффенбаха.

Госпожа фон Ларош[212], которая навещает родственников в Оффенбахе и раздумывает, не поселиться ли в этом тишайшем городке, напоминающем курорт, также приказывает кучеру съехать на обочину. Она с любопытством наблюдает за странными путешественниками. Стража в пестрых мундирах, вроде уланских, преобладают зеленый и золотой цвета, со множеством галунов и пуговиц. Высокие шапки украшены павлиньими перьями. Эти очень молодые мужчины, почти мальчики, напоминают Софии фон Ларош длинноногих, прыгучих насекомых. Ей хочется заглянуть в самую богатую карету, но занавески в окнах тщательно задернуты. Зато можно без труда рассмотреть гостей в других экипажах – это главным образом женщины и дети, все колоритно разодетые, улыбающиеся и, видимо, немного смущенные тем интересом, который возбуждают.

– Кто это? – спрашивает заинтригованная госпожа фон Ларош глазеющего на эту процессию мещанина.

– Вроде бы какой-то польский барон с сыновьями и дочерью.

Кавалькада неторопливо движется по предместьям, целиком занимая узкие булыжные мостовые. Всадники что-то выкрикивают на непонятном языке, свистят. Госпоже фон Ларош кажется, будто она попала в оперный театр.

Когда наконец София встречается со своей не менее взволнованной кузиной, ее поездка в Берлин отходит на задний план. Все только и говорят, что об этом польском бароне и его таинственной красавице дочери, прибывших сюда по приглашению графа и арендовавших у него замок, в котором намереваются остановиться.

Кузина специально наняла карету в Оберраде и видела всю церемонию высадки из кареты. И теперь взволнованно рассказывает:

– Двое сыновей вывели высокого старика – он был весь в красном и в турецкой шапке. На груди приколота бриллиантовая звезда. Из другой кареты вышла его дочь, одетая как принцесса. Я видела бриллианты в ее прическе. Ты себе не представляешь – они выглядели как император с императрицей. Когда они поселятся в замке, вы будете соседями.

Начиная с марта 1786 года весь Оффенбах лихорадит. В замке работают каменщики, из окон летит пыль. Заказано огромное количество обоев, ковров, тканей для обивки стен, мебели и постельных принадлежностей – все необходимое для того, чтобы сделать резиденцию польского барона удобной и достойной.

София фон Ларош – писательница, человек, привыкший держать в руках перо, – все увиденное скрупулезно записывает в дневник:

Замок стоит у самой воды и не раз страдал от наводнения. В двух местах тщательно отмечен уровень, до которого поднималась вода. Выше всего она стояла два года назад. Наверное, поэтому стены отсырели и покрылись плесенью. Эва долго выбирает себе комнату, колеблется: та, что с видом на реку, тогда у нее будет балкон, или, может, лучше с большим окном, выходящим на город? В конце концов она останавливается на реке и балконе.

Здешняя река переливается множеством оттенков, она ласковая и спокойная. Называется Майн, но отец упорно говорит о ней Прут. Вид плывущих по реке баржей и лодок с двойными парусами успокаивает Эву. Она могла бы бесконечно сидеть на балконе и любоваться; такое ощущение, что все это – плавное движение воды, трепетание парусов – ласкает ее, каким-то образом касается тела, оставляя на коже воспоминание о наслаждении. Эва уже заказала мебель: письменный стол и два шкафа, а также обитые светлой тканью диваны и журнальный столик. Отцу она готовит две комнаты с видом на Майн. Она специально съездила во Франкфурт, чтобы заказать для него ковры, так как отец не признает ни стульев, ни кресел. Самый красивый зал со множеством окон с разноцветными витражами станет «храмом», так она решила. Здесь будут собираться братья и сестры.

Ris Men mily oku

Замок внушительный, это самое большое здание в округе, оно производит большее впечатление, чем любой собор. От плоского берега его отделяет всегда подмокшая дорога, которую каждый год укрепляют камнями; их привозят рабочие. Есть также пристань для парома, на котором можно переправиться на другой берег. Возле пристани – корчма и кузница. С дощатых столов продают выловленную в реке рыбу, главным образом щуку и окуня. Они, Polacken[213], как их называют в городе, тоже ее покупают, целыми корзинами.

Огромный замок насчитывает пять этажей. Эва с Матушевским уже все продумали. На первом будут парадные залы, на втором поселятся они с отцом и старшие братья и сестры. Выше – кухня и помещения для женщин, а два последних этажа предназначены для молодежи. Еще одна кухня и прачечная находятся в здании по соседству. Эва, насмотревшаяся на императорские дворцы в Вене, имеет представление о том, как все должно выглядеть. Для ремонта она наняла архитектора из Франкфурта; иногда ему бывает трудно объяснить, чтó им требуется: в зале для собраний мебель не нужна – только ковры и подушки, домашняя часовня – без алтаря, только с возвышением посередине. Много такого, чего этот человек не понимает. Все лето красят стены и меняют прогнившие полы. Хуже всего обстоит дело с первым этажом, который два года назад затопило. Пришлось заново стеклить все окна. Во Франкфурте уже закуплены в больших количествах ковры и одеяла, потому что внутри холодно, даже летом. Новые жители замка платят охотно, не торгуясь. Моментально появляются франкфуртские банкиры с предложениями кредитов.

Переезд совершается уже без всякой помпы и занимает не один день. Они обосновываются там в то же время, когда овдовевшая София фон Ларош навсегда поселяется в Оффенбахе, – зимой 1788 года.

Ris 824. Schloss Isemburgski

Два лестничных пролета с крутыми ступеньками будут представлять трудность для Якова Франка – он плохо ходит. Во время долгого пути через зимнюю Германию Яков простудился. В Мейсене, где они остановились на несколько дней, у него случился приступ лихорадки, он бредил и снова твердил, будто его хотят отравить во время причастия. Состояние немного улучшилось после посещения мануфактуры, где они любовались фарфором.

Теперь, не обращая внимания на ремонт, не интересуясь обоями и обивкой, Яков целыми днями диктует письма, которые гонцы везут в Польшу, в Моравию, в Бухарест и повсюду, где есть правоверные. Он также призывает приехать всех старших братьев. Первыми, летом, приезжают Яковский и Ян Воловский, а вскоре после них – дети Лабенцких и Лянцкоронских, а также так называемые «турки» – правоверные из Валахии. Дом в Оберраде, где они поначалу поселились, не смог вместить всех, поэтому, пока не готов замок, приходится снимать комнаты в Оффенбахе, в этих аккуратных, уютных домиках со стенами, облицованными сланцем.

Яков явно оживляется с приездом Томаса, который навещает Оффенбах во время своих частых деловых визитов во Франкфурт. Дважды они вместе ездили на тот берег, Томас познакомил дядю с банкирами и помог получить очередные ссуды.

Однако обычно они сидят и разговаривают. Теперь Яков, вроде бы случайно, велит подавать кофе на галерею, где можно греться в солнечных пятнах, но, очевидно, ему просто хочется, чтобы Томас увидел красивого мужчину в элегантном белом мундире, муштрующего солдат во дворе замка.

– Это князь Любомирский, – с детской гордостью сообщает Яков.

Томас удивленно молчит, а может, просто не верит дяде.

– Откуда он тут взялся? Настоящий князь?

Пока они смакуют кофе, Яков с удовольствием рассказывает эту историю. Кофе, привезенный из Турции, производит в Оффенбахе фурор. Один из правоверных уже открыл в городе небольшую кофейню, и посещать ее моментально стало модным среди местных жителей.

Яков говорит, что Любомирский – в сущности, банкрот и был вынужден бежать из Польши, чтобы избежать долговой тюрьмы. Познакомившись в Варшаве с прелестной Теклой Лабенцкой, дочерью умершего к моменту ее рождения Моше Лабенцкого и Терезы, влюбился и последовал за ней сюда. Яков взял его на службу – назначил князя Любомирского главнокомандующим стражи. Князь даже помог сделать эскиз мундиров, благо он отлично в этом разбирается.

Томас смеется:

– Так эти разноцветные мундиры – идея Любомирского?

Яков возмущен подобным предположением. Идея мундиров его собственная: малиновые брюки и голубая куртка с золотыми галунами. А у алебардщиков – алый с лазурным.

Годами не отапливавшийся замок источает мороз и стужу, стены холодные и влажные, камины и печи невозможно растопить. Нагреваются они, правда, хорошо, но как только догорит последнее бревно, камин тут же остывает. Фигуры обитателей замка округляются – из-за одежды, которую приходится надевать в несколько слоев. И потом, этот здешний холод другой, чужой: липнет к коже, руки и ноги вечно окоченевшие, трудно воткнуть иглу в пяльцы, трудно перевернуть страницу книги. Поэтому зимой жизнь сосредотачивается в одной, самой просторной комнате на первом этаже, у камина и расставленных по углам турецких печек с углями, отчего одежда пропитывается привычным запахом влажного дыма. Пахнет как в Иванье, говорит Господин, входя туда. Едят они здесь же. Сидят за длинным столом, который пододвинули поближе к камину. На тарелках из красивого сервиза – почти ничего, кроме сваренных вкрутую яиц.

– Ты превращаешься в старую бабу. Тебя даже этот Любомирский не захотел, хотя ты его зазывала к себе на чай, – говорит вдруг за завтраком Яков дочери.

Так обычно начинается период его дурного настроения – непременно нужно кого-нибудь обидеть.

Эва заливается краской. Это слышали все: Матушевский, оба брата, Ануся Павловская, Эва Езежанская и – о ужас! – Томас. Эва откладывает столовые приборы и выходит.

– Он ведь сюда ради Теклы Лабенцкой приехал, – примирительно замечает Эва Езежанская, подкладывая Якову хрена. – Большой бабник, с ним нужно держать ухо востро. Текла строптива, но это его и привлекает.

– Недолго же она оставалась строптивой, – говорит Матушевский с набитым ртом, довольный, что удалось сменить тему.

Яков на мгновение умолкает. В последнее время он питается только яйцами, вареными или запеченными. Твердит, что его желудок больше ничего не принимает.

– Это ведь польский князь… – говорит Яков.

– Может, и князь, но в плане финансов и чести он человек конченый, – тихо отвечает Чернявский. – Ни денег, ни репутации. Из Польши он от кредиторов бежал. Хорошо, что пригодился здесь в качестве конюха…

– Он – генерал дворцовой стражи, – возражает Матушевский.

– Но все же князь, – раздраженно говорит Яков. – Сходи за ней, – поворачивается он к Звежховской.

Та и не думает вставать.

– Она не вернется. Ты ее оскорбил. – И, помолчав, добавляет: – Господин.

За столом повисает тишина. Яков не может сдержать негодование, нижняя губа дрожит. Только теперь отчетливо видно, что после последнего удара левая часть лица у него сморщилась и немного опустилась.

– Я взял на себя всю болезнь, вместо вас, – начинает он спустя некоторое время тихо, а затем все повышает голос. – Взгляните, кем вы стали, а ведь вы совсем меня не слушали и плевать хотели на мои слова. Я привел вас сюда, а если бы вы слушали меня с самого начала, то оказались бы еще дальше. Вы себе этого даже представить не можете. Спали бы на лебяжьем пуху и на сундуках с золотом, в королевских дворцах. Кто из вас искренне в меня верил? Вы все дураки, зря я столько с вами возился. Вы ничему не научились, на меня только смотрите, никто даже не задумывается о том, чтó я чувствую и о том, что мне бывает больно.

Он резко отталкивает тарелку. Очищенные яйца падают на пол.

– Уходите. А ты, Эва, останься, – обращается он к Езежанской.

Когда все уходят, та склоняется к Якову и поправляет на нем гальштук из тонкой шерсти.

– Колючий, – жалуется Яков.

– Он и должен быть колючим, иначе не будет греть.

– Ты была мне милее всех, почти как моя Ханочка.

Езежанская пытается высвободиться, но Яков хватает ее за руку и привлекает к себе.

– Задвинь шторы, – говорит он.

Женщина послушно задергивает плотную ткань, так, что делается почти темно: теперь они оказываются словно бы внутри коробки. Яков говорит плачущим голосом:

– Мои мысли – не ваши мысли. Мне так одиноко. Вы – люди, может, и красивые, и хорошие, но недалекие и без царя в голове. С вами надо как с детьми. Я объясняю вам простые вещи при помощи простых сравнений. Мудрость может скрываться в глупости. Ты это знаешь, потому что ты умная, – говорит Яков и кладет голову ей на колени. Эва Езежанская осторожно снимает с его головы неизменную феску и пальцами перебирает жирные седые пряди.

Яков постарел. Эва Езежанская, которая каждую неделю купает Господина, знает его тело во всех деталях. Кожа высохла и стала тонюсенькой и гладкой, как пергамент; даже шрамы на лице разгладились, а может, их просто скрыли глубокие морщины. Эва знает, что люди делятся на тех, у кого на лбу морщины горизонтальные, и тех, у кого вертикальные. Первые – спокойные и дружелюбные – так ей кажется, она и сама такая же, – но редко получают желаемое. Вторые, у которых морщина над носом, – гневливы и порывисты, но добиваются того, к чему стремятся. Яков – из их числа. Когда-то, в молодости, эти гневные морщины были более заметны, но теперь они словно бы разгладились; возможно, цель уже достигнута и их существование утратило смысл. На лбу осталась лишь их тень, ежедневно смываемая солнечным светом.

Кожа Якова стала коричневой; волосы на груди, когда-то густые и черные, поседели и поредели. И ноги теперь почти гладкие. И член Якова изменился. Езежанской есть что об этом сказать, поскольку прежде она не раз имела с ним дело, принимала в себя. Эва уже давно не видела его в боевой готовности, а из-за этой грыжи он напоминает болтающийся между ног бесформенный мешочек. На икрах и бедрах появились сеточки варикозных вен, мелких и тоненьких, буквально всех цветов радуги. Яков похудел, хотя живот раздут из-за плохого пищеварения.

Когда Эва моет его член мягкой губкой, Яков тактично отворачивается к окну. Ей приходится следить за температурой воды, не дай бог, слишком холодная или слишком горячая, потому что Яков начинает орать как резаный. А ведь Эва ни за что не причинила бы ему вреда. Для нее нет тела более драгоценного.

Это она придумала послать в деревню, к крестьянам, за специальным ножом, которым обрезают раздвоенные копыта скоту, потому что только так можно справиться с ногтями Якова.

– Сходи-ка, Эва, к младшим женщинам, выбери мне штуки три, ты знаешь, каких я люблю, и скажи, чтобы приготовили белые одежды и держали наготове. Я их скоро позову.

Эва Езежанская громко вздыхает и говорит с притворным возмущением:

– Ни болезнь, ни старость тебя не берут, Яков… Постыдился бы.

Похоже, ему это льстит, он улыбается себе под нос и обнимает полноватую талию Езежанской.

Все приходится начинать с нуля. Звежховская – утомленная домоправительница со связкой ключей на поясе. Она долго заучивала, какой от чего.

Где бы Звежховская ни оказалась, повсюду хозяйничает и управляет. Она подобна волчице, заботящейся о своей стае, – кормит ее и защищает. Умеет экономить, знает, как вести большое хозяйство, научилась этому еще в Иванье, а затем училась везде, где они селились, – в Войславицах, Кобылке, Замостье, каких-то усадьбах и деревеньках, где им давали приют. Звежховская знает, что при ее участии совершилось преступление и что по ее вине погибли четырнадцать человек – они на ее совести, и даже теперь, годы спустя, во всех подробностях помнит, как изображала жену войславицкого раввина Зыскелюка. Изображала неумело – в сущности, любой бы догадался. Она объясняла себе, что так надо, что это война, а у войны свои законы, не такие, как в мирные времена. Еще Эва мстила за свою изнасилованную дочь, ту, что повесилась. Она имела право на месть. Теперь муж твердит, что ей не следует себя винить, что они все в этом участвовали. Кусались, как взбесившиеся животные. Похоже, никто, кроме нее, так не переживает из-за случившегося. Яков обещал, что, когда настанут последние дни и они пойдут к Деве, он станет держать ее за руку. Это обещание очень поддерживает Звежховскую. Она надеется, что никакие злые чары ее не коснулись и никакое проклятье впереди не ждет. Ведь она боролась, чтобы защитить своих.

Теперь, когда ноги мучительно отекают, ей помогает молоденькая невестка, Элеонора, в девичестве Езежанская. Звежховская, довольно грузная, частенько опирается на Элеонору, и потом о них говорят, что они похожи на Ноеминь и Руфь.

Эва Езежанская, мать невестки Звежховской, когда она при Якове, а не в Варшаве, занимается молодежью, ее размещением, занятиями и развлечениями барышень. Ведет переписку, договариваясь о проживании правоверных и датах их прибытия в Оффенбах, словно это популярный постоялый двор. Когда она возвращается в Варшаву, ее обязанности берет на себя Яков Залевский, зять младшего Дембовского. Чернявские руководят финансами, их сын Антоний – секретарь Господина, вместе с Ерухимом Дембовским, которого Господин в последнее время постоянно держит рядом. У них целая канцелярия рядом с комнатой Господина, даже больше, чем была в Брюнне. Кто-то из молодых братьев пишет под диктовку письма, которые рассылают правоверным. В маленькой комнате наверху, под самой крышей, которую постоянно штурмуют голубиные коготки, занимается торговлей золотыми каплями Дембовская, жена Ерухима. Помещение напоминает почту: множество деревянных ящичков, горы пакли, чтобы паковать бутылки. На полках – ценный товар, сотни бутылочек, уже наполненных золотой жидкостью; этикетки пишет дочь Дембовской. Кухней заправляет одна из Матушевских, вышедшая замуж за сына Михала Воловского. Эта женщина властная и уверенная в себе, ее рост и темперамент – под стать кухне, где нет кастрюль, зато имеются котлы и огромные сковороды, а противни купили такие, чтобы на них мог поместиться жирный гусь. На самую черную работу нанимают девушек из города, но помогать на кухне – обязанность каждой приезжающей в Оффенбах барышни.

Франтишек Шимановский, который в Брюнне занимался стражей и муштрой и обладал абсолютной властью, теперь вынужден делить ее с князем Любомирским. Он сделал это охотно и даже торжественно – передал ему лежащую на подушке булаву, которую заказали еще в Брюнне. Франтишек уже сам устал от разрастающегося «легиона». Себе оставил только функцию предводителя процессии, когда они каждое воскресенье направляются в костел – по дороге вдоль реки. Местные жители даже выходят на улицу – полюбоваться. Шимановский ведет за собой целую кавалькаду – он сидит на коне прямо и гордо. На губах у него всегда играет какое-то подобие улыбки, то ли задумчивой, то ли ироничной. Взгляд скользит по встречным прохожим, словно по лужайке, скучной и однообразной. А князь Любомирский всегда едет рядом с каретой Якова и Эвы. Процессия появляется так пунктуально, что жители Оффенбаха могут сверять по ней часы: пора пить утренний кофе! Вот польский барон едет в Бюргель, где находится единственный в округе католический костел, – окруженный свитой, словно какой-то греческий бог.

Службу устраивают только для них, и Polacken полностью заполняют небольшой костел. Молятся в тишине, поют по-польски. Яков имеет обыкновение лежать крестом перед алтарем, что вызывает фурор среди немногочисленных католиков деревни Бюргель; такая демонстративная восточная набожность им в новинку. Ксендз их хвалит и ставит в пример. С тех пор как они здесь, нет недостатка в свечах и ладане. А недавно Эва заплатила за новое облачение и красивую золотую монстранцию, инкрустированную драгоценными камнями. Ксендз чуть в обморок не упал, когда ее увидел, и теперь каждую ночь тревожится – не польстился бы на столь ценную вещь какой-нибудь вор.

Ris 832. voiture

К тому моменту, когда князь Ежи Марцин Любомирский приехал в Оффенбах, он был уже совершенно разорен. От огромного состояния, одного из крупнейших в Польше, ничего не осталось. В последние годы он полностью посвятил себя службе королю, который оценил его отличное знание актрис и всего, что происходит за кулисами: князь Любомирский организовал в Варшаве королевский театр. К сожалению, за ним тянулась дурная слава предателя и хулигана. Сначала, еще будучи командиром крепости в Каменце, Любомирский запятнал свою шляхетскую честь, женившись без согласия родителей, своих и невесты. Брак оказался коротким и несчастливым. После развода он снова женился, но и этот брак не был прочным. Случались у него также и романы с мужчинами. Одному любовнику он подарил городок и несколько деревень. Так что, вероятно, на роль мужа Любомирский не годился. Он и сам всегда считал себя солдатом. Тактические таланты Любомирского, видимо, заметил сам прусский король Фридрих, потому что в период Силезских войн сделал его генералом. Движимый какой-то труднообъяснимой скукой, вызванной прусской муштрой, князь дезертировал из армии и собрал собственный отряд, вместе с которым нападал на вчерашних товарищей по оружию. Он, впрочем, работал на два фронта, сражаясь также и против польской армии, плюс к тому – с наслаждением предавался насилию и грабежам. Межфронтовая территория, ее восхитительная анархия, временная отмена всех человеческих и божественных законов, сожженные деревни, которые оставляют за собой войска, усеянное трупами поле битвы, возможности для мародерства, в том числе убийства себе подобных, тошнотворный запах крови, смешанный с кислой вонью перегара, – вот что стало подлинным княжеством Ежи Марцина. В конце концов поляки его поймали и за измену и бандитизм приговорили к смертной казни. За Любомирского вступились родственники, и смертный приговор заменили многолетним тюремным заключением. Однако после создания Барской конфедерации вспомнили о его талантах как командира и дали Любомирскому шанс исправить собственную репутацию. Он занимался снабжением войск Пулаского в Ясногорской крепости и сам туда наведывался.

Ежи Марцин до сих пор хорошо помнит вечер в Ченстохове, когда умерла жена этого Франка. Любомирский глядел, как неофиты выстраиваются в небольшую похоронную процессию и с разрешения коменданта крепости выходят за пределы монастыря, чтобы похоронить тело в какой-то пещере. Кажется, он никогда в жизни не видел более подавленных людей. Несчастные, помятые, посеревшие, одетые кто по-турецки, кто по-казачьи, а женщины в дешевых, аляповатых платьях, неуместных на похоронах. Тогда Любомирскому стало их жаль. Кто бы мог подумать, что он сам окажется среди них?

Князь Любомирский знал, что во время хаотичной осады Ченстоховы солдаты, хотя с заключенным общаться запрещалось, ходили к этому Франку, словно к какому-нибудь ксендзу, и он возлагал руки им на головы. Среди солдат ходило поверье, что прикосновение Якова делает их неуязвимыми в бою. Еще он помнит ту девушку, дочь Франка, молоденькую и робкую, которую отец не выпускал из башни, вероятно, опасаясь за ее честь; порой она, прикрыв прелестную головку капюшоном, пробиралась из города в монастырь.

Тогда, в этой Ченстохове, князь впал в какое-то мрачное состояние. Искренне молиться он не умел, бездумно бормотал положенные слова, и еще ему делалось не по себе от развешанных по стенам вотивных даров. А если бы с ним приключилось такое несчастье? Если бы он потерял ногу или взрыв обезобразил его лицо? Но в одном Любомирский был уверен: к таким людям, как он, Богоматерь благоволит, что не однажды уже доказывала. Она была ему словно родственница, добрая тетушка, которая поможет выбраться из любых неприятностей.

Заскучав от царившего в монастыре безделья, Любомирский каждый вечер напивался и науськивал своих унтер-офицеров на молодую дочь заключенного. Однажды, поддавшись приступу пьяной щедрости, устав от этого места, в котором князь чувствовал себя не менее узником, чем тот, настоящий – чудак-еврей, подарил неофитам корзину провизии, с трудом добытой в городе, и бочку довольно посредственного вина из монастырских подвалов. Франк прислал в ответ любезное письмо с благодарностью и красивый турецкий нож с серебряной рукоятью, инкрустированной бирюзой, – подарок гораздо более ценный, чем корзина с едой и кислое вино. Этот нож Любомирский куда-то задевал, но потом, когда попал в беду и оказался в Вене, вдруг о нем вспомнил.

После падения Ясногорской крепости он вернулся в Варшаву. Говорили, что на Разделительном сейме[214] князь сам, лично, отодвинул Рейтана, а позже даже чертил новые границы Польского королевства, обрубленного и увечного. Поэтому вскоре все варшавские знакомые, завидев Любомирского, начали переходить на другую сторону улицы. А он в охваченной хаосом столице вел бурную жизнь, просаживая остатки состояния и одалживая огромные суммы. Пил, играл в карты – его именовали вошедшим недавно в моду словом «либертин», хотя ведь князь до последнего держался заодно с ультракатоликами. В опубликованном в 1781 году списке долгов Любомирского оказалось более ста имен кредиторов. Они скрупулезно подсчитали гигантскую сумму: два миллиона шестьсот девяносто девять тысяч двести девяносто девять польских злотых. Ежи Марцин стал банкротом – возможно, крупнейшим в Европе. Несколько лет спустя от одной из своих знакомых, старой Коссаковской, Любомирский узнал, что двор Якова Франка переехал в Оффенбах.

И вдруг этот нож с инкрустацией из бирюзы, то ли потерянный, то ли подаренный какой-нибудь шлюхе, начертал своим лезвием в хаосе княжеских мыслей одну, поразительную: безусловно, его, князя Любомирского, что-то связывает с этими людьми, раз он то и дело с ними сталкивается – раз в несколько лет, ведь впервые он увидел их в Каменце, еще евреями, прячущимися за своими длинными бородами, а потом – уже крещенными, когда по просьбе этой боевой бабы Коссаковской они всю зиму жили в его владениях. Должно быть, существует некая незримая сила, связующая человеческие судьбы: как иначе объяснить совпадения вроде новой встречи в Ченстохове? Теперь, оказавшись едва ли не бездомным, Любомирский охотно уверовал в невидимые нити судьбы, но главным образом полагался на собственную интуицию. При этом он был глубоко убежден, что его жизненный путь прям и последователен, словно прорублен сабельным клинком. Он только жалеет, что потом не обменялся с Яковом ни словом. А теперь у этого почерневшего ченстоховского узника – свой замок и двор. Наверняка все это судьба подарила ему ради того, чтобы спасти князя Любомирского, когда тому придется бежать из Варшавы.

Только смелые, неординарные, можно сказать, эксцентричные идеи имеют шанс осуществиться – вот что он усвоил за свою бурную жизнь. Потому что вся прежняя жизнь князя Любомирского состоит из таких неординарных решений, недоступных черни.

И теперь все вышло примерно так же. Любомирский отправил письмо старинному другу, еще по прусским временам, князю Фридриху Карлу Лихновскому[215], с просьбой замолвить о нем словечко перед Франком, раз тот, неведомо как, заделался столь важной птицей. Просил упомянуть о старом знакомом, не уточняя, о чем идет речь, и деликатной и сложной ситуации, в которую тот попал. Вскоре от этого друга пришло письмо, написанное поспешно и восторженно, в котором сообщалось, что барон Франк-Добруцкий почтет за честь доверить его светлости князю Любомирскому командование своей личной стражей, так как надеется таким образом укрепить великолепие двора. Франк также предложил князю квартиру в лучшем районе города, карету и адъютанта в звании полковника.

Все сложилось как нельзя лучше, поскольку у князя не было денег даже на дорогу до Оффенбаха, и на каждой станции приходилось ругаться из-за почтовых лошадей – чтобы дали в кредит.

– Моя дорогая подруга – полагаю, я могу тебя так называть, – говорит София фон Ларош, и со свойственной ей непосредственностью, которая уже никого не удивляет, берет смущенную Эву под локоток и ведет к столику, за которым сидят остальные гости. Это главным образом оффенбахские бюргеры и предприниматели – как, например, господин и госпожа Андре и супруги Бернар, потомки гугенотов, которых более ста лет назад принял предок князя Изенбургского[216], точно так же как теперь он сам принял Франка и его двор.

В гостиной какие-то люди, через открытую дверь в другую комнату видно несколько человек, настраивающих инструменты. Эва Франк и Ануся Павловская садятся, Эва слегка надувает губы, как всегда, когда чувствует себя неуверенно, а хочет выглядеть уверенной и даже грубоватой.

– Видите, у нас вечно толкотня. Как здесь можно работать? Но вчера господин Андре, наш друг, привез из Вены самые модные ноты, будем репетировать. Вы играете на каком-нибудь инструменте? Нам нужен кларнет.

– У меня нет таланта к музыке, – говорит Эва. – Отец придавал большое значение музыкальному образованию, но… Может, я могла бы аккомпанировать на клавикорде?

Ее спрашивают об отце.

– Отец просит его извинить, он редко выходит из дома. Недомогает.

Подавая чашки с шоколадом, София фон Ларош встревоженно спрашивает:

– Не нужен ли врач? У меня есть один во Франкфурте, превосходный, я сейчас же ему напишу.

– Нет, в этом нет необходимости, у нас свои врачи.

На мгновение воцаряется тишина, словно всем нужно спокойно обдумать слова Эвы Франк: что означает это «у нас» и что означает «свои врачи». Слава богу, в этот момент в соседней комнате раздаются первые такты музыкальной пьесы. Эва выдыхает и сжимает губы. На столике лежат ноты, явно прямо из типографии, страницы еще не разрезаны. Эва берет их и читает: Musikalischer Spaß für zwei Violinen, Bratsche, zwei Korner und Bass, geschrieben in Wien. W.A. Mozart[217].

Чай, который подали в пузатых чашках, вкусный. Эва не привыкла к этому напитку, и София фон Ларош мысленно отмечает это. А ведь все русские пьют чай.

Эва с любопытством, но тактично рассматривает Софию – ей около пятидесяти, но лицо на удивление свежее и молодое, а глаза девичьи. Одевается скромно, не как аристократка, скорее как мещанка. Волосы с проседью, зачесаны наверх, их удерживает тонкий чепец с тщательно плиссированными оборками. Она кажется аккуратной и опрятной, пока не взглянешь на руки – все в чернильных пятнах, словно у ребенка, который учится писать.

Когда маленький ансамбль начинает наконец играть, Эва пользуется тем, что больше не надо ни с кем беседовать, и разглядывает гостиную. Замечает кое-что, надолго приковывающее ее внимание. Она не может сосредоточиться на музыке и сразу после перерыва хочет спросить об этом хозяйку, но музыканты возвращаются за стол, звенит посуда, мужчины шутят, хозяйка в этом гомоне беспорядочно представляет новых гостей. Эва еще никогда не видела, чтобы люди светские вели себя столь непосредственно и так веселились. В Вене все церемонны и сдержанны. И вдруг, сама не зная как – наверное, благодаря взволнованной, раскрасневшейся Анусе, которая расхваливает Эву, а добрые, умные глаза Софии, кажется, ее поддерживают, – Эва вдруг оказывается за клавикордом госпожи фон Ларош. Сердце у нее колотится, но она ведь знает, что самое большое ее умение – не играть на клавикорде, а держать эмоции в узде: «ни уста не поддадутся искушению сердца, ни тело не раскроет того, что сердце чувствует» – плоды давних уроков. Эва задумывается: чтó бы сыграть; перед ней ставят ноты, но она спокойно отодвигает их, и под ее пальцами звучит то, чему ее учили в Варшаве, когда отец сидел в Ченстоховской крепости: Эва играет простую деревенскую балладу.

Когда Эва с Анусей собираются уходить, София фон Ларош останавливает Эву возле кукольного домика.

– Я заметила, вас это заинтересовало, – говорит она. – Это для моих внучек. Они скоро приедут. Эти прелестные вещицы делает один ремесленник из Бюргеля, взгляните, недавно он изготовил каток для глажения белья.

Эва подходит ближе, чтобы как следует все рассмотреть. Видит маленький комодик, бельевой шкафчик, на котором закреплен деревянный винт, прижимающий кусок белого полотна.

Перед сном она припоминает все детали. На первом этаже домика – швейная мастерская и прачечная, полная тюков и ушатов, печь и кастрюли, ткацкая мастерская и бочоночки. Есть даже маленький курятник, аккуратно выкрашенный в белый цвет, и насест для птицы. И сама птица – миниатюрные деревянные утки и куры. На втором этаже – женская комната, стены оклеены обоями, кровать с балдахином, на столике красивый кофейный сервиз, а рядом стоит прелестная детская кроватка с кружевным пологом. На втором этаже находится кабинет хозяина дома и стоит сам этот господин, в сюртуке; на столе лежат его письменные принадлежности и стопка бумаги немногим больше ногтя большого пальца. Над всем этим висит хрустальная люстра, а на стене – хрустальное зеркало. На самом верху – кухня, полная горшочков, ситечек, тарелок и мисок размером с наперсток; на полу стоит даже жестяная маслобойка с деревянной рукояткой, такая же какая была у них в Брюнне, где женщины предпочитали сами делать масло.

– Пожалуйста, можно посмотреть поближе, – говорит хозяйка и подает ей крошечную маслобойку. Эва берет предмет двумя пальцами и приближает к глазам. Аккуратно ставит на место.

Ночью Эва не спит, и Ануся слышит тихий плач. Так что она босиком идет по ледяному полу к кровати хозяйки и прижимается к ее содрогающейся от рыданий спине.

Ночью Яковский переписывает начисто сон Господина. Господин рассказывал:

Я видел очень старого поляка, с длинными седыми волосами. Мы с Авачей поехали и оказались в его квартире. Одинокий дом стоял на равнине у подножия высокой горы. Мы шли к этому дому, под ногами у нас был лед, а на этом льду росли прекрасные травы. Дворец весь находился под землей, в нем было шестьсот комнат, и каждая обита красным сукном, и в этих многочисленных комнатах сидели польские магнаты, такие как Радзивиллы, Любомирские, Потоцкие, без дорогих поясов – молодые и скромно одетые, с черными и рыжими бородами, заняты они были портновским делом. Я очень удивился, увидав такую картину. А потом старик показал нам в стене резервуар, из которого можно наливать себе напиток, и мы с Авачей пили этот чудесный напиток, бесподобный, напоминавший малиновую наливку или мускат, и я даже после пробуждения ощущал его вкус и запах.

Поздний декабрьский вечер, в печи только что догорели дрова, и Яковский собирается ложиться спать. Вдруг внизу слышится какой-то стук, словно на пол упало что-то металлическое, и сразу после этого – женские крики и топот ног. Он набрасывает пальто и по винтовой лестнице осторожно спускается вниз. На втором этаже мерцают свечи. Мимо него проносится Звежховская:

– Господин потерял сознание!

Яковский протискивается в комнату. Там собрались уже почти все (потому что живут ниже или им удалось быстрее спуститься по этой жуткой лестнице). Яковский проталкивается вперед и начинает молиться вслух: «Дио мио Барухия…», но кто-то заставляет его замолчать.

– Не слышно, дышит ли он. Сейчас придет доктор.

Яков лежит на спине, словно уснул, слегка дрожит. Эва стоит возле отца на коленях и молча плачет.

Перед приходом врача Звежховская выгоняет всех из комнаты. Теперь они стоят в коридоре, слышно, как воет ветер; ужасно холодно. Яковский окоченевшими пальцами придерживает пальто и тихо молится, раскачиваясь взад-вперед. Мужчины, которые ведут врача из Оффенбаха, отталкивают Яковского словно бы с раздражением. Он стоит там вместе со всеми остальными до утра, а перед самым рассветом кто-то догадывается принести сюда, в коридор, турецкие печки.

Наступившее утро странное, словно день так и не начался. Кухня не работает, завтраком не кормят. Молодым людям, привычно собравшимся на занятия, уже сообщили, что все отменяется. Горожане приходят к замку справиться о здоровье барона.

Интересно, все говорят, что Господин знал о том, что случится, иначе зачем он недавно написал в Варшаву и велел всем правоверным прибыть в Оффенбах? Но разве его кто-нибудь послушался?

Правда, вернулись насовсем сыновья – Рох и Юзеф; вместе с сундуками и прислугой. Если они рассчитывали разделить с отцом полагающуюся им по рождению власть, то очень ошиблись. Им выделили красивые комнаты, но деньги на любые расходы приходится выпрашивать, как и всем остальным, у Чернявского. Слава богу, к детям Господина он щедр. Также в Оффенбах вместе с двумя дочерьми, Анной и Розалией (старшая осталась в Варшаве), приехал Петр Яковский, который после смерти жены решил, что в Варшаве ему делать нечего, и вверил себя заботам Господина. Сейчас он живет в комнатке на верхнем этаже, с одним окошком в косой стене, и там – по распоряжению Чернявского – занят редактированием слов Господина, а также собственными хитроумными изысканиями. Наведавшись в его отсутствие в эту каморку, Чернявский обнаруживает на столике стопку бумаг и без всякого стеснения их перебирает. Он ничего не понимает в еврейских расчетах Яковского, рисунках и набросках. Зато находит написанные шатким почерком странные пророчества, хронику событий, уходящую далеко в прошлое, и сшитые вручную страницы, на первой из которых значится заглавие: «Поскрёбки». Заинтересовавшись, Чернявский пролистывает их, не в силах уразуметь, что это за поскрёбки – к какому целому они отсылают.

Антоний Чернявский, сын Израиля Османа из Черновцов, турецкого еврея, который переводил компанию Франка через Днестр, совсем не похож на отца. Тот был смугл, худ и порывист, этот – полноватый, очень спокойный, внимательный. Невысокий, молчаливый человек, крайне сосредоточенный, с озабоченно наморщенным лбом, который делает его старше. В свои молодые годы уже обзавелся пузом, отчего вся фигура кажется массивной. Густые, длинные до плеч, совершенно черные волосы и борода, которую Чернявский время от времени подстригает. Надо сказать, что это единственная борода в оффенбахском замке, к которой Господин не предъявляет претензий. Господин безгранично ему доверяет, поручает следить за финансами, а это дело непростое: доходы хоть и велики, но весьма нерегулярны, а расходы не меньше и, к сожалению, постоянны. Он также выполняет функции секретаря и имеет привычку входить в любую комнату, когда ему заблагорассудится, не стучась и не спрашивая разрешения. Взгляд темно-карих глаз внимательно изучает каждую деталь. Реплики короткие и конкретные. Иногда Чернявский слегка улыбается – скорее глазами, которые тогда превращаются в щелки.

Именно его, Чернявского, удостоили руки младшей сестры Господина, Руты. Он и сам так думает – что получил сокровище. Рута, Анна Чернявская, – женщина мудрая и рассудительная. Имевшая когда-то место близость его сестры, Эвы Езежанской, с Яковом заставляет Чернявского чувствовать себя родственником вдвойне (Эва Езежанская давно потеряла мужа и стала Якову вроде как женой), почти что братом. Теперь, когда Яков болен, именно так воспринимает его Антоний Чернявский – как старшего, теряющего силы брата. Сам Антоний не испытывает никакой потребности во власти. Он предпочитает поддерживать порядок, организовывать. Единственное, что ему порой не удается контролировать, – пристрастие к хорошей пище. Раз в неделю он посылает телегу в Бюргель и Заксенхаузен за яйцами, птицей, в первую очередь цесарками, которых любит больше всего. У него солидный кредит в городской сыроварне, у Куглера. Перед этим сыром Чернявский устоять не в состоянии. Местное вино он также покупает бочками. Именно об этом – бочках вина и грудах яиц – Чернявский размышляет, бродя по тихим коридорам замка.

Ris Hebrajskie notaty

Он отдает себе отчет в том, что среди всех историй, до сих пор случавшихся в мире, история их махны и их братии под началом Якова уникальна; Чернявский обычно думает во множественном числе: «мы»; получается пирамида, вершиной которой является Яков, а основание – вся эта толпа: и здесь, в Оффенбахе, праздно толкущаяся на галерее, до упаду отрабатывающая парадный шаг, и там – в Варшаве, по всей Моравии, в Альтоне и в Германии, в Праге (хотя те – скорее какие-то боковые ответвления этого «мы»). И просматривая написанную Яковским летопись (Чернявский просит его подойти к этому более серьезно и уточнить некоторые факты у других старших, вроде Яна Воловского, который также приехал в Оффенбах, и Ерухима Дембовского, находившегося здесь с самого начала), он осознает, что история этого «мы» в самом деле необычна. Он убеждается в этом, когда по вечерам Господин рассказывает свои истории, а Ерухим и Яковский их записывают, и из этих рассказов проступает жизнь Якова, одновременно являющаяся жизнью «мы». Тогда Чернявский, и не он один, начинает жалеть о том, что родился слишком поздно и не мог сопровождать Господина в его опасных путешествиях, спать рядом с ним в пустыне и пережить вместе с ним морские приключения. Это любимая всеми история, поскольку Господин отлично пародирует Яковского и изображает его вопли – Яковский сделался для всех печально известным героем морского шторма.

– Он обещал, изо всех сил кричал, что больше не возьмет в рот ни капли вина, – смеется Господин, они смеются вместе с ним, и даже сам Яковский хихикает. – Или обещал стать Яном Воловским, Казаком, как его называют, сегодня он уже старый, усатый человек, а когда-то сумел тайком сбежать от султана и в бочках провозил через границу деньги.

К своему служению Господину Чернявский относится со всей серьезностью, для него это также источник постоянного волнения – вероятно, никто лучше него в этой болтливой, невежественной толпе не понимает, чтó на самом деле произошло, когда его родители приехали на Подолье в 1757 году, чтобы присоединиться к Якову. Здесь их уже никто не называет шабтайвинниками или выкрестами, и от презрения, висевшего в воздухе, которым они тогда дышали, ничего не осталось. Чернявский с гордостью смотрит на воскресную процессию, направляющуюся в костел в Бюргеле, на Господина, которого ведут, поддерживая под руки, и на Эву – все оказываемые ей почести он считает абсолютно заслуженными, хотя сама она представляется ему малозначительной. Чернявский знает, что сыновья Господина его ненавидят, но верит, что это нездоровое чувство вызвано исключительно недоразумением и со временем рассосется. Он заботится о них, об этих постаревших холостяках, ни к какому труду не приспособленных, корыстных, несчастных. Рох – сибарит, а Юзеф – молчун и чудак.

Чернявский приказывает, чтобы те, кто является на аудиенцию к Господину, сперва падали ниц и ждали его слова. Следит за диетой Господина. Заказывает для него платье. Чем слабее Яков, тем увереннее становится Чернявский, но он не преследует никаких своих интересов, не хочет власти над людскими душами. Достаточно того, что Господин не может без него обойтись, что зовет его, раздражаясь от любой мелочи. Чернявский понимает все нужды Господина, не оценивает их и никогда им не противится.

Он обосновался рядом с покоями Господина, и теперь каждому желающему поговорить с Яковом приходится сперва иметь дело с ним. Чернявский строго следит за порядком; сам выбирает для Господина врачей и ведет переписку Эвы. Это его Господин посылает с письмами к князю и с миссией в Варшаву. И это благодаря его протекции им удалось получить некоторую сумму, необходимую для переезда в Оффенбах.

В сущности, сейчас Чернявский чувствует себя пастушьей собакой, каких держали валашские крестьяне, – сгоняющей овец в стадо и присматривающей, чтобы они не разбрелись.

Господину явно лучше, хотя остался парез левой руки и левой части лица. Это придает лицу новое выражение – печальное и удивленное. Женщины приносят бульоны и деликатесы. Господину захотелось сома – они бегут на берег к рыбакам. При нем целыми днями сидит Эва, Авача, а сыновей Яков не зовет, хотя они со вчерашнего дня ждут аудиенции.

Через неделю состояние больного улучшается настолько, что он приказывает отвезти себя в Бюргель в костел, а потом на прогулку вдоль реки, по солнышку. Вечером впервые после болезни разговаривает с собравшимися. Говорит, что взял на себя этот недуг на пути к Даату, сакральному знанию, – единственному пути к спасению. Тот, кто ступит на него, освободится от любой боли, от любых бедствий.

Покои Якова – огромные – находятся на втором этаже; в окнах витражи, вход прямо с галереи. Пол устлан коврами, которые он так любит. Яков сидит на подушках, по турецкому обычаю. Постель тоже накрыта толстыми коврами. Поскольку в этих комнатах царит сырость, Эва не забывает каждый день зажигать благовония. Они горят до полудня, и утром все обязаны прийти в «храм», как называют парадные покои Якова, и во время молитвы поклониться Господину, скрытому в глубине зала. Эва точно знает, кто исполнил долг, а кто нет: одежда пропитывается запахом благовоний – достаточно ее понюхать.

Звежховская, которая имеет право войти к Господину в любое время суток, приводит к нему девочек, чтобы грели постель. Чем Господин старше, тем больше ему нравятся молоденькие барышни. Он велит им раздеться и полежать рядом, по две зараз. Обычно поначалу они робеют, но быстро привыкают и хихикают в подушку. Иногда Господин с ними шутит. Юные девичьи тела напоминают петрушку – длинные, нежные корешки. За их девичью честь Звежховская может не беспокоиться. Господин только говорить горазд. С честью этих барышень придется помучиться кому-нибудь другому. Их задача – согреть Господина, не более того.

Звежховская стучит и даже не дожидается слова «пожалуйста»:

– Молодой Добрушка приехал.

Яков со стоном поднимается и велит себя одеть, чтобы приветствовать гостя. В замке постепенно зажигают свет, хотя сейчас середина ночи.

Томас фон Шёнфельд бежит к дяде с распростертыми объятиями. За ним следует его младший брат, Давид-Эммануил.

Они сидят почти до рассвета: Яков возвращается в постель, Томас у него в ногах. Молодой Эммануил дремлет на ковре. Томас показывает Якову какие-то счета и рисунки, и Яков приказывает разбудить Чернявского. Тот приходит в длинной рубахе и ночном колпаке. Если зовут Чернявского, речь наверняка о деньгах.

Еще перед дверью Чернявский слышит сонный голос Томаса фон Шёнфельда:

– …я разведусь с женой и женюсь на Эве. Ты уже слаб, ты не можешь этим заниматься, тебе нужен покой. Богатые люди в твоем возрасте уезжают на юг, где воздух лучше. Итальянский воздух лечит самые страшные болезни. Смотри, дядя, ты едва ноги передвигаешь.

Чернявский, постучав, входит в комнату и еще успевает услышать последнюю фразу:

– Я ведь знаю, что я тебе ближе всех и никто так хорошо не понимает твоих слов…

Позже, уже в присутствии Чернявского, они действительно говорят об инвестициях: что деньги на бирже временно заморожены, но скоро появятся новые возможности. Вложения в Америке, облигации. Томас хорошо в этом разбирается. Чернявский мыслит категориями золота в сундуках и ни в какие облигации не верит – все это бумажки…

Томас целый день сидит с Яковом и велит подавать еду к нему в комнату. Он читает дяде письма и пишет под его диктовку. Пытается договориться с Чернявским, но тот непоколебим – любезен, покорен, но там, где надо, весьма тверд. Томас также обращается к так называемым старикам, то есть Дембовскому и Яковскому, но те молчат и смотрят на него непонимающе. Когда приезжает Ян Воловский, Томас пытается найти в нем союзника, но из этого тоже ничего не выходит, хотя он очень на него рассчитывал. Поляки при дворе по-прежнему сильнее, все держат в своих крепких руках. «Немчики» не имеют права голоса, хотя их число растет.

Сейчас в замке живет некий Хиршфельд, богатый и образованный мещанин, эксцентричный еврей, который так и не крестился и который хорошо ладит с Яковским. Именно он по наущению Яковского пошел к Господину предостеречь его по поводу Томаса фон Шёнфельда.

– Это, безусловно, человек гениальный, – сказал он. – Но либертин. Он был изгнан из ложи «Азиатские братья», которую сам организовал и для которой написал великолепный и достойный устав. В Вене он вечно ссылался на тебя, Господин, и на госпожу Эву как своих родственников, что обеспечивало ему более легкие пути ко двору. Он влез в долги из-за женщин и разврата. Мне тяжело об этом говорить, потому что у нас были добрые отношения, – кается Хиршфельд, – но я не вправе не предостеречь вас, Господин: это смутьян и гуляка.

Яков слушает с непроницаемым видом. После приступа он может моргать только одним глазом. Другой, неподвижный, слезится. Зато здоровый глаз приобрел некий металлический блеск.

– Он не может вернуться в Вену и поэтому сидит здесь, – добавляет Хиршфельд.

Наконец Чернявский обнаруживает нечто действительно позорное: в общины правоверных, в основном в Германию и Моравию, Томас рассылал письма, в которых называл себя правой рукой Якова; он также намекал, очень прозрачно, хоть и окутывая свои слова пеленой искусного красноречия, что после смерти Господина станет его преемником. Чернявский показывает письма Господину, и тот немедленно приказывает вызвать Томаса фон Шёнфельда.

Теперь Яков склоняется к нему, лицо его напряжено. Он еще нетвердо стоит на ногах, но постепенно восстанавливает равновесие и – на глазах у Езежанской, которая оказывается ближе всех, хотя имеются и другие свидетели, – со всего размаху отвешивает Томасу пощечину. Тот падает навзничь, и на белом кружевном жабо моментально появляются пятна крови. Томас пытается встать, прикрывается стулом, но сильная костлявая рука Якова хватает его за плечо и привлекает к себе. Слышен второй удар, и Томас, получивший еще одну мощную оплеуху, опять падает, удивляясь вкусу крови на губах. Он не защищается, пораженный тем, сколько сил у этого полупарализованного старика. Рука Якова за волосы поднимает его с пола и мгновение спустя наносит еще один удар. Томас принимается хныкать:

– Не бей меня!

Но снова получает по физиономии, тут Езежанская не выдерживает и, встав между мужчинами, хватает Якова за руки. Она пытается поймать взгляд Якова, но тот его отводит. Глаз у него красный, челюсть отвисла, он пускает слюни и выглядит как пьяный.

Томас лежит на полу и плачет, как ребенок, кровь смешивается со слюной и соплями, он прикрывает голову, кричит, уткнувшись в пол:

– Ты утратил силу. Ты изменился. Никто тебе не верит, никто за тобой не пойдет. Ты скоро умрешь.

– Молчи! – кричит ему перепуганный Яковский. – Молчи!

– Из преследуемого, из жертвы ты превратился в тирана, барона-самозванца. Ты стал таким же, как те, против кого выступал. Вместо того закона, который ты отверг, ввел собственный, еще более глупый. Ты жалок, точно комедийный персонаж…

– Запереть его, – хриплым голосом говорит Яков.

Из своей каморки спускается Нахман Яковский, через стенку от него теперь живет брат, Павел Павловский, который летом тоже приехал сюда. Яковский спускается долго, потому что каменная лестничная клетка узка и извилиста. Он держится за железные перила и семенит потихоньку. Каждые несколько шагов останавливается и что-то бормочет себе под нос на языке, которого Антоний Чернявский не понимает. Он ждет Яковского внизу. Интересно, сколько лет этому худому, маленькому старику с выкрученными артритом руками. Этому брату Яковскому, которого Господин, когда нет никого постороннего, по-прежнему называет Нахманом. И Чернявский теперь часто так о нем думает – Нахман.

– Все происходит так, как должно происходить, – заявляет Чернявскому Нахман Яковский. Тот подает ему руку и помогает преодолеть последние ступеньки. – Сначала изменение имен: нам пришлось сменить имена, это называется шинуи ха-шем, о чем вы, молодежь, не желаете помнить. Потом изменение места: когда мы ушли из Польши и приехали в Брюнн, это шинуи ха-маком, а теперь происходит шинуи маасе, изменение действия. Господин взял на себя болезнь, чтобы нам было легче. Он взял на себя все страдания мира, как было сказано Исаией.

«Аминь», – так и хочется сказать Чернявскому, но он молчит. Старик уже спустился и вдруг резво устремляется вперед по коридору.

– Я должен его увидеть, – говорит он.

Некоторых все это успокаивает – болтовня о страдании и спасении. Но не Чернявского. Он мыслит конкретно, он в эту каббалу не верит и ничего в ней не смыслит. Однако верит, что Бог заботится о них и что те вопросы, в которых никто не разбирается, следует оставить специалистам. Он же должен сосредоточиться на том, что, когда стало известно о болезни Господина, в Оффенбах начинают съезжаться огромные толпы последователей, которых надо разместить в городе и принять в замке. Аудиенции только раз в день, вечером, причем короткие. Люди приходят вместе с детьми – получить благословение. Господин возлагает руки на животы беременных женщин, на головы больных. Да, припоминает Чернявский, нужно еще заказать в типографии листочки с изображениями Древа Сфирот, их раздают верным. Так что Чернявский оставляет семенящего впереди него Яковского – пускай другие о нем позаботятся – и сворачивает в канцелярию, где обнаруживает двух юношей, возможно, из Моравии, готовых вступить в ряды верующих и поддержать двор достойной денежной суммой, которой снабдила их родня. Когда Чернявский входит, два его секретаря, Залесский и Чинский, почтительно встают. У Залесского умерли здесь, в Оффенбахе, оба родителя, с которыми он совершал обязательное паломничество к Господину. После их смерти он замкнулся в себе, и, в сущности, в Варшаве его никто не ждет. Братия занялась наследством, продала небольшой магазин, который Залесские держали в столице, и отправила деньги в Оффенбах. Таких, как Залесский, здесь немного, обычно это люди немолодые, старшие братья, вроде обоих Матушевских со слепой дочерью, которая превосходно играет на клавикорде, благодаря чему смогла стать учительницей музыки при дворе, или Павел Павловский, брат Яковского, в недавнем прошлом посланник Господина. А еще Езежанская, вдова, и двое сыновей знаменитого Элиши Шора: Вольф с женой, которых называют Вильковские, и Ян – «Казак», недавно овдовевший, отчего на время угасло его заразительное чувство юмора. Но теперь он, похоже, уже приходит в себя: кто-то видел, как Ян флиртует с молодой девушкой. Также Юзеф Пётровский и доверенное лицо Господина Ерухим Дембовский, которого тот ласково называет Ендрусем. Да, к числу старших еще следует отнести Франтишека Шимановского, несколько раз разведенного, командующего стражей Господина вместо Любомирского, который с тех пор, как переехал в город, появляется редко и нерегулярно.

Однажды осенней ночью Господин велит разбудить всех братьев и сестер. В темноте слышится топот ног на лестнице, зажигаются свечи. Сонные люди заполняют самую большую комнату, никто ни с кем не разговаривает.

– Я не тот, кто я есть, – говорит Господин после долгого молчания. В ночной тишине раздается чье-то покашливание. – Я был скрыт от вас под этим именем – Яков Франк, но не это мое настоящее имя. Моя страна далеко отсюда, в семи годах путешествия по морю из Европы. Моего отца звали Тигр, а на печати рода матери был изображен волк. Она была королевской дочерью…

И пока Господин произносит все это, Чернявский смотрит на лица собравшихся. Старшие слушают внимательно, кивая головами, словно давно об этом знали и теперь лишь получают подтверждение. Они привыкли к тому, что все сказанное Яковом – правда. А правда подобна баумкухену[218], состоит из множества слоев, которые, вращаясь, соприкасаются друг с другом в разных конфигурациях. Правда – то, что можно выразить посредством множества историй, ибо она подобна райскому саду, в который вошли мудрецы: каждый из них увидел свое.

Младшие слушают только поначалу, потом длинная, причудливая история, напоминающая восточную сказку, нагоняет на них скуку, они вертятся, перешептываются, многое пропускают, потому что Яков говорит тихо, с усилием, а сам рассказ настолько удивителен, что они перестают понимать, о ком речь. О Якове – что он королевского происхождения и был отдан на воспитание еврею Бухбиндеру, и они поменялись с его сыном, также Яковом, и этот Бухбиндер научил его еврейскому языку, для отвода глаз, для видимости? Вот почему его дочь Эва, Авача, да будет она в добром здравии, может выйти замуж только за представителя королевского рода.

Молодых людей, похоже, больше интересуют вести из Франции, о которых газеты пишут все с большей тревогой. Некоторые из этих известий странным образом согласуются с тем, что говорит, цитируя Исаию, Яков: что, когда придет время крещения всех иудеев, исполнятся слова пророков: «Не будет тогда никакого различия между знатными и незнатными, священником и мирянином, рабом и господином, служанкою и госпожою, богатым и бедным, ростовщиком и тем, кто стоит под гнетом чужих денег, покупающим и продающим. Ибо все одинаково станут…» Это молодежь впечатляет, но, когда разговор заходит о какой-то звезде Шабтай, указывающей путь в Польшу, где лежит большое сокровище, они снова теряют интерес.

Господин заканчивает свою странную речь словами:

– Когда вас спросят, откуда вы и куда идете, сделайтесь глухи и притворитесь, что не понимаете их слов. Пусть скажут о вас: эти люди красивы и добры, но они простаки и небольшого ума. Не протестуйте.

Они расходятся и ложатся, озябшие, усталые. Женщины еще некоторое время шепотом комментируют длинный и неожиданный монолог Господина, но с восходом солнца он как-то бледнеет и растворяется – подобно ночи.

На следующий день крестят маленького Каплинского, поскольку, узнав о недуге Господина, из Валахии прибыло все семейство. Увидев их, Яков оживляется и от волнения начинает плакать, и Чернявский, и все старшие братья тоже плачут, растроганные тем, что Хана неуловимо присутствует здесь через своего брата, и смущенные беспощадностью времени. Хаим, ныне Яков Каплинский, постарел и хромает, но его лицо по-прежнему красиво и так напоминает лицо Ханы, что все вздрагивают.

Господин берет маленького мальчика на руки и окунает ладонь в принесенную из костела святую воду. Сначала обмывает малышу головку, потом надевает на него тюрбан, в память о турецкой религии. И еще как знак места, где они пребывают теперь, повязывает на шею шелковый платок. Во время этой церемонии по его напряженному, страдающему лицу, наполовину неподвижному, текут слезы. Ибо понятны делаются его слова о том, что правоверные плывут теперь на трех кораблях и что корабль, на котором находится он, Яков, подарит спутникам наибольшее счастье. Но и второй тоже хорош, потому что поплывет недалеко; это братья в Валахии и Турции. А третий поплывет в далекий свет – это те, кто растворится в водах мира.

Однажды, когда Яков заболевает и в замке приказывают соблюдать тишину, внизу возникает какая-то суматоха: несмотря на расставленную вокруг замка стражу, к главному входу удается пробраться какой-то женщине, и теперь она с криком устремляется дальше, на галерею. Чернявский бросается вниз и обнаруживает там свою жену, пытающуюся усмирить гостью. Женщина молодая, светлые волосы рассыпались по спине. Она отвязывает от груди объемистый сверток и кладет на пол. Чернявский с ужасом видит, что сверток шевелится, а потому приказывает страже и всем случайным свидетелям этого происшествия удалиться; они остаются втроем.

– Который из? – спокойно спрашивает Анна Чернявская.

Она берет девушку за локоть и аккуратно ведет в столовую. Велит мужу принести ей что-нибудь горячее, потому что холодно, и девушка дрожит.

– Герр Рох, – со слезами говорит девушка.

– Не бойся. Все будет хорошо.

– Он женится на мне. Он так сказал!

– Ты получишь компенсацию.

– Что такое компенсация?

– Все будет хорошо. Оставь ребенка нам.

– Он, он… – начинает девушка, но Чернявская, развернув тряпки, сама все видит. Ребенок больной – вероятно, девушка перетягивала живот. Вот почему он такой спокойный, странно поводит глазами, пускает слюни.

Чернявский приносит еду, девушка с аппетитом ест. Чернявские совещаются. Затем Анна принимает решение, и муж кладет на деревянный стол несколько золотых монет. Девушка исчезает. В тот же день Чернявские отправляются в деревню и там, щедро заплатив, отдают ребенка крестьянину и подписывают с ним долгосрочный контракт.

Дорого им обходятся романы Роха. Это уже второй случай.

Эва Франк, которой Чернявские сообщили обо всем, велела вызвать Роха и теперь распекает брата. Платьем она смахивает обрезки ткани, оставленные после примерки портнихой. Эва говорит тихим, напряженным голосом, словно бы стегая Роха розгами:

– Ты ничем не помогаешь, ничего полезного делать не умеешь, ничем не интересуешься. Ты как чирей на заднице – сплошные проблемы. Отец дал тебе шанс, но ты ничего не сделал. Только вино да бабы на уме.

Она переглядывается с Чернявской, которая вместе с мужем сидит у стены.

– Вина тебе нальют. Отец распорядился.

Рох, развалившись в кресле, не поднимает глаз и, похоже, посмеивается, глядя на собственные ботинки. Из-под небрежно надетого парика торчат светло-рыжие волосы.

– Отец болен и долго не протянет. Не говори мне о нем. Тошнит уже.

Эва выходит из себя. Склоняется к брату и шипит:

– Молчи, дурачок.

Рох закрывает лицо руками. Эва резко отворачивается, снова сметая пышным платьем обрывки ткани и разбрасывая их по комнате. Выходит.

Чернявский смущен, он видит, что Рох всхлипывает:

– Я самый несчастный человек на свете.

Господину снова снится этот странный запах, запах амброзии. Через несколько часов случается приступ. Благодаря госпоже фон Ларош Якову Франку привозят лучшего франкфуртского врача, тот собирает консилиум из местных оффенбахских докторов. Они долго совещаются, но ясно, что помочь Якову нельзя. Он без сознания.

– Когда? – спрашивает Эва Франк выходящих из комнаты Якова врачей.

– Невозможно сказать. Организм пациента чрезвычайно силен, а воля к жизни огромна. Но ни один человек не в состоянии выжить после такого сильного апоплексического удара.

– Когда? – повторяет Чернявский.

– Бог весть.

И все же Господин жив. Он на мгновение приходит в сознание и радуется зеленому говорящему попугаю, которого кто-то привез ему в подарок. Якову читают газеты, но непонятно, насколько он понимает новости, все более страшные. Вечером Господин приказывает обучать отныне верховой езде также и женщин. Они тоже будут воительницами. Велит продать все дорогие ковры и платья, купить побольше оружия. Зовет Чернявского, чтобы продиктовать ему письма. Чернявский записывает все, что говорит Яков, ни одним движением брови не показывая, чтó об этом думает.

Также Господин приказывает снарядить миссию в Россию и готовиться к отъезду. Однако бóльшую часть времени лежит с отсутствующим видом, словно мысли его где-то далеко. Бредит. И в бреду повторяет одни и те же слова.

– Делайте, что я приказал! – кричит он однажды целый вечер.

– Господа содрогнутся, – говорит он и предсказывает большие беспорядки и кровь на улицах городов. Или молится и поет на древнем языке. Его голос срывается и превращается в шепот: – Ахапро понов баминхо…

На ладино это означает: «Тщетно стану каяться перед ликом Его».

– Я должен быть очень слаб, чтобы иметь право предстоять смерти… Отказаться от своей силы, только тогда она меня обновит… все будет обновлено.

Удрученный Яковский дремлет у постели Якова. Потом, однако, твердит, что записал последние слова Якова и они звучали так: «Христос говорил, что пришел освободить мир из рук сатаны. А я пришел освободить его от всех прежних законов и прав. Нужно все это уничтожить, и тогда откроется Благой Бог».

Но на самом деле Яковский не присутствовал при кончине Господина. Он заснул в коридоре, в неудобной позе. Яковского сменили женщины и уже больше никого не пускали в комнату. Эва с Анусей, старая Матушевская, Звежховская, Чернявская и Эва Езежанская. Они поставили свечи, разложили цветы. Последним человеком, который разговаривал с Яковом – если можно назвать это разговором, – была Эва Езежанская. Она сидела у постели всю предшествующую ночь, но под утро пошла вздремнуть. Тогда Господин послал за ней, сказав только одно: «Эва». Кое-кто думал, что он зовет Госпожу, но он сказал не «Госпожа», а «Эва», а дочку всегда называл Авача или Авачуня. Так что пришла старая Езежанская, сменила Яковского и Эву, села на край постели и сразу догадалась, чего он хочет. Она положила голову Якова себе на колени, а он пытался сложить губы, словно для поцелуя, но, поскольку половина лица была обездвижена, у него не очень выходило. Эва вынула большую, уже опавшую грудь и поднесла к его губам. И Яков сосал, хотя она была пуста. Потом упал навзничь и перестал дышать. Не произнеся ни слова.

Потрясенная Езежанская вышла. Расплакалась она только за дверью.

Антоний Чернявский сообщает об этом волнующимся людям утром, когда тело уже обмыто, переодето и возложено на катафалк. Он говорит:

– Наш Господин ушел. Он умер от поцелуя, нешика. Бог пришел за ним ночью и коснулся его уст своими, как Моисея. Всемогущий Бог встречает его сейчас в своих покоях.

Все рыдают, весть несется от крыльца к крыльцу, вылетает из замка и смерчем проносится по узким чистеньким улицам Оффенбаха. Вскоре во всех городских соборах, вне зависимости от конфессии, начинают звонить колокола.

Чернявский замечает, что все старшие братья уже спустились, нет только Яковского, всю ночь просидевшего под дверью, и вдруг начинает беспокоиться – вдруг с ним тоже что-то случилось. Он поднимается по лестнице на последний этаж, думая, что это была плохая идея – поселить старика так высоко, нужно это исправить.

Яковский сидит спиной к двери, склонившись над своими бумагами, худой, сгорбленный, седая, коротко стриженная голова в шерстяной кипе кажется маленькой, как головка ребенка.

– Брат Петр, – говорит ему Чернявский, но Нахман не реагирует.

– Брат Петр, он ушел.

Воцаряется молчание, и Чернявский понимает, что старика нужно оставить одного.

– Смерть не зла, – говорит вдруг Яковский, не оборачиваясь. – И, в сущности, нечего обманываться, она находится в ведении Благого Бога, который таким образом милосердно спасает нас от жизни.

– Брат, ты спустишься?

– В этом нет необходимости.

Ris 855. Frank na lozu smierci2

В ночь после смерти отца Эве снится сон. В этом сне происходит нечто такое, от чего ее тело набухает, что-то по нему ползет, ложится сверху, и она знает, что это, но не может увидеть. Хуже (и одновременно лучше) всего то, что она чувствует, как что-то мешает ей в животе, проталкивается в ее лоно, в то место между ногами, название которого она даже не хочет произносить, и там, внутри нее, двигается, это продолжается недолго, поскольку прерывается внезапным наслаждением, взрывом, и сразу после этого наступает слабость. Это странный момент бесстыдства и потерянности. Утрачивают значение неоплаченные счета, взгляды бургомистра, письма от господина Джакомо Казановы, темные делишки Роха и горсти серебра на белой салфетке – доказательство триумфа. В этот краткий миг ничто больше не имеет значения. И уже во сне Эва хочет обо всем забыть, навсегда стереть и это наслаждение, и этот стыд. И, все еще во сне, приказывает себе не помнить ни о чем и никогда к этому не возвращаться. Отнестись к этому так же, как относится к другим тайнам тела, месячным, сыпи, приливам, сердцебиению.

Поэтому просыпается она совершенно невинной. Открывает глаза и видит свою комнату, светлую, кремовую, и туалетный столик с фарфоровым графином и миской. И кукольный домик, по специальному заказу сделанный в Бюргеле. Эва моргает и, пока она еще лежит на животе, имеет доступ к своему сну и этому неправдоподобному наслаждению, но, когда переворачивается на спину и поправляет чепец, в котором спит, чтобы не мять старательно уложенные волосы, сон улетучивается, а тело сворачивается, усыхает. Первая мысль, появляющаяся в ее голове: отец умер. И неизвестно, почему эта мысль вызывает в ней два совершенно противоположных чувства: невыносимого отчаяния и странной баюкающей радости.

Вот что писала о похоронах Якова Франка оффенбахская «Газета Фосса»:

Он был патриархом польской религиозной секты, которая последовала за ним в Германию и которой он руководил с большой грандеццой[220]. Она почитала его едва ли не как второго далай-ламу. Во главе процессии шли женщины и дети в количестве около двухсот человек, в белых одеждах, с горящими свечами в руках. За ними – мужчины в ярких польских костюмах, с шелковыми повязками на плече. Потом оркестр духовых инструментов, а за ним несли на парадном ложе тело умершего. По обе стороны от него шли: справа – дети покойного, единственная дочь и двое сыновей, слева – князь Марцин Любомирский, польский магнат, с орденом Святой Анны на шее, и множество сановников. Умерший лежал в восточных одеждах, красного цвета, обложенный мехом горностая, лицо обращено влево, словно во сне. Гроб окружала гвардия, состоящая из улан, гусаров и других Polacken в парадных мундирах. Покойный еще при жизни распорядился, чтобы его не оплакивали и не носили по нему траур.

После похорон, на которые собрался весь Оффенбах и половина Франкфурта, кое-кто зашел еще к Софии фон Лярош. Сперва происходящее прокомментировал господин Бернар, как всегда отлично информированный:

– Говорят, эти неофиты пытаются создать своего рода еврейскую конфедерацию. Под знаменем сопротивления Талмуду, еврейской Библии, бунтуют против властей, предпочитая какие-то турецкие законы и религии.

– А я полагаю, – говорит доктор Рейхельт, присутствовавший при болезни Якова Франка, – что все это мессианское движение – масштабная и сложная операция по выуживанию средств у простодушных евреев.

Потом высказался друг дома, фон Альбрехт, некогда прусский резидент в Варшаве, прекрасно разбирающийся в восточных делах:

– Я, дорогие господа, удивляюсь вашей наивности. Я всегда предостерегал, что эта новая секта – попытка завладеть синагогами по всей Польше и контролировать их, так что следовало бы подвергнуть ее действия пристальному наблюдению и информировать о развитии ситуации кабинет Его Императорского Величества. Так мне это виделось еще много лет назад, когда они только начинали. А теперь, говорят, у них неимоверное количество оружия. К тому же там регулярно проводились учения и муштра молодых мужчин…

– Но, говорят, и женщин тоже! – восклицает госпожа фон Лярош.

– Все это заставляет нас подозревать, – продолжает резидент на пенсии, – что неофиты подготовили польское восстание, направленное прежде всего против Пруссии. Поэтому я удивляюсь, что ваш граф так великодушно согласился принять их здесь. Этой секте удалось устроить тут нечто вроде государства в государстве, с собственными законами, собственной гвардией, а расчеты в большинстве своем они производили вне какой бы то ни было банковской системы.

– Они жили мирно и честно, – пытается защищать «насекомоподобный народец» София фон Лярош, но доктор ее перебивает:

– У них гигантские долги…

– А у кого сегодня нет долгов, господин доктор? – риторически спрашивает София фон Лярош. – Мне бы хотелось верить, что госпожа Эва и ее братья – незаконнорожденные дети царицы Елизаветы и князя Разумовского, таковыми мы их тут считаем. Это более романтично.

Они сдержанно хихикают и меняют тему.

– До чего ж вы недоверчивы, – добавляет госпожа фон Лярош, делая вид, что раздосадована.

Однако дело Якова и его последователей вовсе не кануло в Лету, и теперь письма и разоблачения разносит дующий над Европой все более порывистый ветер, пробуждая новые страхи и очередные домыслы.

А в распоряжении короля Фридриха Вильгельма ясно сказано, что

Со временем же – поскольку время имеет поразительную способность стирать все неясные места и латать все дыры – стали хором писать, будто

Дела идут так, как должны идти. Этот верный порядок трудно оценить, когда смотришь со сцены, на которой они происходят. Здесь ничего не видно, слишком много планов, заслоняющих друг друга и создающих впечатление хаоса. В этой суете теряется тот факт, что Гитля-Гертруда Ашербах умирает в тот же день, что и Господин. Таким образом, завершается процесс, начатый где-то на Подолье, морозной зимой, когда с ней приключилась великая, пламенная любовь, плодом которой является Самуил, – любовь столь несправедливо краткая, что можно счесть ее мгновением ока в череде событий на этой плоской сцене.

Однако сей порядок видит Ента, чье тело в королевской пещере постепенно превращается в кристалл. Вход почти полностью зарос бузиной, пышные зонтики перезрелых ягод уже упали на землю, а те, что остались для птиц, замерзли; Ента видит смерть Якова – но не останавливается возле нее, потому что ее зовет к себе другая, в Вене.

Ашер, Рудольф Ашербах, сидит рядом со своей женой Гертрудой, Гитлей, с тех пор как она занемогла. Он все понял еще два-три месяца назад, когда осмотрел шишку на ее груди; Ашер – как-никак врач; ему даже кажется, что он все понял тогда, когда Гитля еще была на ногах и со странной нервозностью пыталась удержать дом в руках. Например, злилась из-за купленного на зиму лука в толстых льняных мешках – что он внутри гнилой и до весны не продержится. Что прачка портит манжеты и что мороженое из кондитерской имеет странный запах, так пахло в Буске – стоячей водой. Читая газеты, Гитля проклинала глупость политиков, и ее седая голова скрывалась за облаком дыма от турецкой трубки, которую она курила до самого конца.

Гитля теперь все больше лежит на диване, отказывается перебраться в постель. Ашер увеличивает дозы лауданума[221] и скрупулезно и внимательно наблюдает за происходящим. Наблюдение, холодное и беспристрастное, приносит ему облегчение и защищает от отчаяния. Например, за несколько дней до смерти кожа Гитли становится плотной, жесткой и матовой, иначе отражает дневной свет. Это меняет черты лица – они заостряются. На кончике носа появляется продолговатое углубление. Ашер видит это в понедельник вечером, при свечах, когда Гитля, хоть и очень слаба, садится, чтобы разобрать свои бумаги. Она достает из ящиков все, что там скопилось: письма отцу во Львов, написанные на древнееврейском, статьи, рисунки, проекты. Раскладывает на стопки и убирает в мягкие бумажные папки. То и дело о чем-то спрашивает Ашера, но он не в состоянии сосредоточиться. Ашер уже заметил эту борозду, и его охватил страх. Она знает, что умрет, думает он в ужасе, знает, что ее болезнь неизлечима и ничего уже нельзя сделать. Но не ожидает смерти, это нечто абсолютно иное. Гитля знает это головой, умеет выразить словами, написать, но в сущности ее тело – зверь, которым оно является, – ничуть в это не верит.

В этом смысле смерти действительно нет, считает Ашер, никто не описал ее опыт. Она всегда чья-то, чужая. Бояться ее нечего, потому что мы боимся чего-то другого, не того, что есть на самом деле. Мы боимся некой вымышленной смерти (или Смерти), являющейся плодом нашего воображения, клубком мыслей, историй, ритуалов. Это скрепленная договором печаль, согласованная цезура, упорядочивающая человеческую жизнь.

Поэтому когда Ашер видит борозду на носу Гитли и этот странный цвет кожи, он понимает, что время пришло. Во вторник утром Гитля просит мужа помочь ей одеться, просит именно его, а не Софию, служанку. Ашер зашнуровывает платье. Гитля садится за стол, но не ест, потом возвращается в постель, и Ашер это платье с нее снимает. С трудом вытаскивает крючки из петель – пальцы у него огрубевшие и робкие. Ему кажется, что он разворачивает драгоценный, хрупкий предмет – какую-нибудь китайскую вазу, тонкий хрустальный бокал, фарфоровую фигурку, собираясь убрать ее на место: эта вещь больше не будет использоваться. Гитля все терпит, слабым голосом умоляет позволить ей написать короткое письмо Самуилу. Велит подать бумагу, но у нее нет сил писать, поэтому она лишь диктует несколько слов, потом, после лауданума, погружается в дрему и не реагирует, когда Ашер останавливается. Она позволяет (но только Ашеру) накормить себя супом (бульоном), но на самом деле съедает всего несколько ложек. Ашер сажает ее на горшок, но из Гитли вытекает всего несколько капель мочи, и Ашеру кажется, что ее тело заело, как маленький прихотливый механизм. Это продолжается до вечера. Ночью Гитля просыпается, спрашивает его о разных вещах – например, оплачен ли счет у книготорговца – и напоминает, чтобы он на зиму убрал цветы с подоконника. Просит забрать у швеи ткани – не будет из них уже никаких платьев. Материал добротный, но девочкам не подойдет, они модницы. Можно отдать ее Софии – София обрадуется. Потом на нее накатывают воспоминания, и Гитля рассказывает о той зиме, когда она появилась на пороге Ашера во Львове, о санном пути, о снеге и свите Мессии.

В среду утром кажется, что она чувствует себя лучше, но около полудня взгляд стекленеет. Гитля смотрит в какую-то отдаленную точку, словно бы находящуюся за стенами этой венской квартиры, в воздухе, высоко над домами. Ее руки беспокойны, блуждают по постели, пальцы складывают в сборки дамаск одеяла, потом аккуратно разглаживают.

– Поправь мне подушку, – говорит она Аделаиде, своей подруге, которой Ашер уже сообщил и которая прибежала с другого конца города. Но надолго этого не хватает, видно, что ей неудобно. Рудольф Ашербах вызывает дочерей, но неизвестно, когда они приедут. Одна живет в Веймаре, другая в Бреслау.

Гитля говорит теперь медленно, голос утратил всю мелодичность, тон сделался однообразным, металлическим, неприятным, отмечает Ашербах. Слова разобрать трудно. А жена между тем несколько раз спрашивает, какой сегодня день недели. Среда. Среда. Среда. Ашер жестом отвечает на прямой вопрос:

– Я умираю?

Он беззвучно кивает, но тут же исправляется и говорит хриплым голосом:

– Да.

И Гитля сосредотачивается – как всегда, уверившись в чем-то, – и, можно сказать, берет в свои руки всю эту смерть, этот сложный и необратимый процесс, точно очередное задание, которое следует выполнить. Когда Ашер смотрит на ее исхудавшее, изнуренное болезнью маленькое тело, на глаза его наворачиваются слезы, и он плачет, впервые, сколько себя помнит, может, даже впервые с того дня, когда в их доме остановилась польская княгиня и когда все пытались тряпками собрать лившуюся из разбитых бочек водку.

Ночью при Гитле дежурят Аделаида и фрау Бахман, соседка снизу. Ашер спрашивает жену:

– Ты хочешь, чтобы пришел ксендз?

И, поколебавшись, добавляет:

– Раввин?

Гитля смотрит на него удивленно – может, не поняла. Ашер не мог не задать этого вопроса. Но не будет ни ксендза, ни раввина. Позови он их, Гитля бы смертельно оскорбилась. На рассвете в четверг начинается агония, и женщины будят Ашера, который вздремнул, положив голову на стол. Они зажигают вокруг постели свечи. Аделаида начинает молиться, но тихо, словно разговаривает сама с собой. Ашер видит, что ногти Гитли побелели, потом они делаются неотвратимо сизыми, а когда он берет ее ладонь в свою, та оказывается ледяной. Дыхание Гитли становится свистящим и мучительным, каждый вдох требует усилия; спустя час оно превращается в хрип. Это тяжело слушать, поэтому и Аделаида, и фрау Бахман начинают плакать. Но вот дыхание ослабевает – а может, уши уже привыкли? Гитля успокаивается и уходит. Ашер становится свидетелем этого мгновения – все происходит задолго до того, как останавливается сердце и прекращается дыхание, Гитля куда-то ускользает, ее больше нет в этом хрипящем теле, она ушла, исчезла. Что-то привлекло ее внимание, заинтересовало. Она даже не оглянулась.

В четверг в тринадцать двадцать сердце Гитли перестает биться. Гитля делает последний вдох, и воздух остается в ней. Он наполняет ее грудь.

Так что человек вовсе не испускает дух, с нарастающим гневом думает Ашер, душа вовсе не вылетает из тела, совсем наоборот, это тело привлекает к себе дух, чтобы унести его в могилу. Он видел это столько раз, но лишь теперь полностью понял. Все именно так. Ничего человек не испускает. И души никакой нет.

До Варшавы весть о смерти Якова Франка доходит с опозданием, в начале января, когда город внезапно пустеет из-за морозов и весь мир кажется съежившимся и перевязанным шершавым шпагатом.

В доме Воловских на улице Валицув ставят большой стол на тридцать человек, аккуратно накрывают белой скатертью и достают фарфоровую посуду. Рядом с каждой тарелкой лежит булка. Окна занавешены. Дети Воловских, Александр и Марыня, вежливо приветствуют гостей, которые вручают им гостинцы – фрукты и сласти. Хорошенькая Марыня, кудрявая, черноволосая, приседает и повторяет: спасибо, дядя, спасибо, тетя. Потом дети исчезают. Расставленные на равных расстояниях друг от друга семисвечники освещают собравшихся – все они одеты как мещане, опрятно, в черное. Во главе стола стоит старший Франтишек Воловский, рядом с ним его сестра Марианна Лянцкоронская с сыном, младший Франтишек с женой Барбарой; дальше взрослые дети других братьев Воловских с мужьями и женами, а также дети Лянцкоронских, двое братьев Езежанских, Доминик и Игнаций, Онуфрий Матушевский с женой, в девичестве Лабенцкой, братья Маевские из Литвы, а также Яков Шимановский с новой женой, в девичестве Рудницкой. Франтишек помогает отцу встать; тот смотрит на всех долгим взглядом, потом протягивает руки к тем, кто стоит слева и справа от него, и все делают то же самое. Сын думает, что отец сейчас запоет одну из тех песен, которые полагается петь тихо, почти шепотом, но он говорит только:

– Возблагодарим нашего всемогущего Бога и его славу, Светозарную Деву, за то, что мы выдержали. Возблагодарим нашего Господина за то, что он привел нас сюда, и пусть каждый молится за него, как умеет, с величайшей любовью.

Теперь они молятся молча, опустив головы, наконец старик Франтишек Воловский говорит по-прежнему звучным голосом:

– Что предвещает наступление новых времен? Что говорил Исаия?

Сидящая слева от него старшая Лабенцкая отвечает без запинки:

– Прекращение законов Торы и погружение царства в ересь. Это говорилось с древнейших времен, и мы этого ждали.

Воловский откашливается и делает глубокий вдох:

– Наши предки понимали это так, как умели, и думали, что пророчество касается воцарения в мире христиан. Но теперь мы знаем, что речь шла о другом. Все евреи должны пройти через царство Эдома, чтобы это пророчество исполнилось! В Якове, нашем Господине, воплотился Иаков, который первым пошел в Эдом, потому что история библейского Иакова, по сути, рассказывает и нашу историю. И как гласит Зоар: «Наш отец Яков не умер. Его земное наследство перешло к Эве, которая является Рахилью Иакова».

– Воистину Яков не умер, – отвечают все хором.

– Аминь, – отвечает им всем Шломо, Франтишек Воловский, садится за стол, ломает хлеб и принимается за еду.

Один из перекупщиков, поставляющий Воловским хмель, отличается особым любопытством. Сунув руки в карманы, он смотрит, как Франтишек-младший взвешивает мешки, и наконец спрашивает:

– Скажи мне, Воловский, зачем вы ездите к этому Франку и посылаете туда своих детей, если все равно креститесь в наших костелах? А еще говорят, будто вы считаете его каким-то патриархом и платите ему деньги. И что не хотите вступать в брак с католиками.

Воловский старается быть приветливым, хлопает перекупщика по плечу, как своего:

– Люди преувеличивают. Это правда, что мы заключаем браки со своими, но ведь так поступают все. Мы лучше знаем друг друга, и наши женщины готовят так же, как готовили наши матери, и обычаи у нас одни и те же. Это же естественно. – Франтишек кладет мешок на весы и подбирает фарфоровые гири. – Моя жена, например, печет такой же хлеб, как моя мать, – ни одна женщина так не сумеет, если не родилась на Подолье, в еврейской семье. Ради этого хлеба я на ней и женился. Франк протянул нам руку, когда мы были в беде, так что теперь мы платим ему благодарностью. Это добродетель, а не грех.

Воловский копается в куче гирь, ему нужны самые мелкие, чтобы взвесить сухой хмель до последнего лота[222].

– Ты прав, – говорит перекупщик. – А я женился ради капусты с горошком. Моя ее так готовит – просто пальчики оближешь. Но еще говорят, что вы селитесь всегда по соседству с нами, где усадьба – там и вы, тут как тут, с шинком, с товарами, даже в оркестры сразу собираетесь…

– А что в этом плохого? – спокойно отвечает Воловский и вписывает цифры в нужную колонку. – Таковы законы торговли. Нужно найти место, где у тебя будут покупать. Ты же сам так делаешь, а мне что – нельзя?

Перекупщик подает ему следующий мешок, побольше, он едва умещается на весах.

– А дети? Говорят, что вы сыновей Франка за большие деньги выучили и называли их «баронятами», а их часто видели здесь, в Варшаве, на маскарадах, балах и в театрах на комедиях, они в богатых каретах разъезжали…

– А ты никогда не видал католиков, которые ходят на маскарады и балы? А кареты Потоцких ты видал?

– Ты себя, Воловский, со знатью не равняй.

– А я и не равняю. Среди нас тоже есть бедные и богатые. Одни ходят per pedes[223], у других богатые кареты. И что с того?

Воловский уже сыт по горло приставучим торговцем. Вроде бы рассматривает сухой хмель, вроде бы нюхает и растирает в пальцах, но одновременно глазами по двору шарит. А в голосе – такое ощущение – постоянно сдерживаемая злость. Франтишек Воловский-младший убирает весы и идет к выходу. Приставучий перекупщик неохотно следует за ним.

– А вот я еще подумал… Это правда, что вы устраиваете тайные встречи, при закрытых окнах, какими-то странными вещами занимаетесь? – задает он каверзный вопрос. – Так про вас говорят.

Франтишек начеку. Мгновение он взвешивает слова, словно подбирает нужные гири.

– Мы, неофиты, особенно заботимся о любви к ближнему. Разве это не главная заповедь любого христианина? – спрашивает он риторически. Перекупщик соглашается. – Да, это правда, мы собираемся и совещаемся, вот, например, вчера в моем доме: чем мы можем друг другу помочь, во что вложить деньги, зовем на свадьбы и крестины. Детей обсуждаем, их учебу. Мы держимся вместе, а это не только не плохо, но и может служить примером для других христиан.

– Бог в помощь, пан Воловский, – говорит наконец приставучий торговец, несколько разочарованный, и они садятся, чтобы рассчитаться за хмель.

Когда Франтишеку удается от него отделаться, он с облегчением вздыхает. Но тут же снова преисполняется бдительности, а это очень утомляет.

Атмосфера вокруг них в Варшаве не слишком доброжелательная. Кое-кто уехал в Вильну, как, например, младшие Каплинские и все Маевские, или вернулся во Львов, как Матушевские, но и там непросто. Однако в Варшаве ситуация, похоже, хуже всего. Все смотрят, перешептываются. Барбара, жена Воловского, говорит, что Франтишек слишком энергичен и поэтому слишком привлекает к ним внимание. Он принял участие в «Черной процессии»[224], которая требовала прав для мещан. А еще Воловский – активный член купеческой гильдии. У него процветающая пивоварня, дом, он ссужает деньги другим, его имя, многократно умноженное сыновьями и двоюродными братьями, колет глаза. Вчера, например, Барбара обнаружила на двери листок бумаги с размазанным, кое-как напечатанным текстом:

Подлинный дом Божий находится в Оффенбахе, так было сказано Йозефу фон Шёнфельду, подростку, племяннику Томаса Шёнфельда из Праги, и началась подготовка к отъезду. Следует признать, что, помимо священного пути, который обязан пройти каждый правоверный, речь идет также о практическом аспекте: о том, чтобы избежать армии, служба в которой является обязанностью крестившихся евреев. Путь вел через Дрезден, где мальчики без дополнительных разъяснений должны были получить рекомендательные письма от барона Эйбешюца, хотя Йозефу с фамилией фон Шёнфельд – как утверждала мать – они и не требуются. С ним ехали двое ребят, оказавшихся в подобной ситуации.

Прибыв наконец в июне 1796 года в Оффенбах, они провели целый день в ожидании аудиенции у Госпожи среди пестрой, многонациональной толпы молодых людей; некоторые, уже одетые в странные мундиры, упражнялись в строевой подготовке, другие просто бродили по двору, а когда хлынул дождь, им разрешили спрятаться под крышей галереи. Йозеф с любопытством разглядывал статуи, изображавшие фигуры, в которых смышленый мальчик легко опознал мифологических персонажей. Например, имелся тут ненавистный Марс – рыцарь, облаченный в доспехи, с алебардой, у его ног стоял Овен, знак зодиака, которым управляет Марс, но Йозефу этот Овен казался скорее символом всех тех, кто, подобно баранам, оказывается под властью генералов и становится пушечным мясом. Гораздо больше ему пришлась по душе фигуристая Венера, чьи формы он обсуждал с товарищами.

Лишь к вечеру они удостоились приема у этой Госпожи.

Женщина лет пятидесяти, очень нарядно одетая, с белыми ухоженными руками, с пышными, еще темными волосами, убранными в высокую прическу. Пока она читает письмо, Йозеф как зачарованный разглядывает ее собаку – высокую и худую, напоминающую скорее громадного кузнечика и не сводящую с мальчиков глаз. Наконец женщина говорит:

– Вы приняты, мои дорогие. Здесь вас обучат правилам, прилежное соблюдение которых принесет вам подлинное счастье. Здесь – подлинное спасение.

Женщина говорит по-немецки с сильным восточным акцентом. Она отпускает других мальчиков, а Йозефу велит остаться. Потом встает, подходит к нему и протягивает для поцелуя руку.

– Ты племянник Томаса?

Он отвечает утвердительно.

– Это правда, что он умер?

Йозеф опускает голову. Со смертью дяди связана какая-то неловкая, постыдная тайна, в которую его так и не посвятили. Йозеф не знает, в том ли дело, что Томас по какой-то неведомой причине позволил себя убить, или там нечто другое, о чем ему не сказали.

– Вы его знали, не так ли? – спрашивает Йозеф, чтобы избежать дальнейших расспросов.

– Ты немного похож на него, – говорит Прекрасная Госпожа. – Если захочешь поговорить со мной или о чем-то попросить, я всегда рада тебя принять.

На мгновение Йозефу кажется, что она смотрит на него с нежностью, и это придает мальчику отваги. Он хочет что-то сказать, внезапно преисполняется любви и благодарности к этой печальной женщине, которую с той Венерой из красного песчаника связывает какая-то таинственная нить, но не может ничего придумать, поэтому только робко бормочет:

– Благодарю вас, что вы разрешили приехать. Я буду хорошим учеником.

При этих словах Госпожа улыбается – Йозефу кажется, что кокетливо, словно молоденькая девушка.

На следующий день мальчикам велят подняться на самый верх, где живут так называемые старики.

– Вы уже были у стариков? – твердили им до этого, так что Йозефу стало любопытно, что это за старики такие. Ему все время кажется, будто он оказался в одной из тех сказок, что рассказывала ему мать, полной королей, прекрасных принцесс, заморских путешествий и безногих мудрецов, сторожащих сокровища.

У этих, как выясняется, ноги есть. Они сидят за двумя большими столами, полными книг, стопок бумаги, свитков. Явно заняты какой-то работой. Выглядят как евреи, как еврейские ученые, которых можно увидеть в Праге, – с длинными бородами, но одеты по-польски, в некогда яркие, а теперь слегка поблекшие сюртуки. На манжетах – нарукавники, защищающие от чернил. Один из стариков встает и, едва глянув на них, вручает по листочку, на котором напечатан какой-то странный рисунок – связанные друг с другом круги, а затем говорит с таким же акцентом, как у Прекрасной Госпожи:

– Сыновья мои, Шхина находится в плену, заточенная Эдомом и Исмаилом. Наша задача – освободить ее от пут. Это случится, когда произойдет слияние трех Сфирот в единую Троицу – тогда свершится спасение. – Костлявым пальцем старик указывает на круги.

Ris Krąg hebrajski (3)

Товарищ искоса бросает на Йозефа насмешливый взгляд, он явно сдерживается, чтобы не засмеяться. Йозеф разглядывает помещение и замечает странное сочетание: на первом месте висит крест, рядом с ним образ католической Богоматери, но, если присмотреться к ней внимательнее, оказывается, что это портрет Прекрасной Госпожи, украшенный так же, как украшают в костелах и часовнях Богоматерь, а ниже виднеются портреты каких-то мужчин и стоят фигуры с еврейскими буквами, значения которых он совершенно не понимает. Только на одной из таблиц он узнает названия, которые запомнил, но их более глубокого смысла не знает: Кетер, Хохма, Бина, Хесед, Гвура, Тиферет, Нецах, Ход, Йесод и Малхут[227] – соединенные между собой линиями, они объединяются в одно понятие Эйн Соф.

Старик говорит:

– Уже две Сфиры появились в человеческом обличье. Теперь мы должны ждать пришествия последней. Слава тому, кто избран для того, чтобы соединиться с Тиферет, то есть Красотой; он и станет Спасителем. Поэтому будьте внимательны и слушайте как следует, чтобы вы смогли оказаться в рядах этих избранных.

Старик говорит это так, словно сообщает прописную истину, которую повторял тысячу раз. Отворачивается и молча уходит. Худосочный, иссохший, он семенит меленькими шажками.

За дверью оба парня разражаются хохотом.

Как только мальчики возвращаются от стариков, их ставят в караул, принимают у них деньги, привезенные из дома, выдают смешные, разноцветные мундиры. Теперь они будут ежедневно практиковаться в муштре и уроках стрельбы и рукопашного боя. Их единственная обязанность – выполнять приказы человека с «польскими» усами, отвечающего за муштру, а потом вытягиваться во фрунт перед стариком в мундире со знаками различия генерала, время от времени появляющегося при дворе и принимающего парады. На кухне сытно кормят три раза в день, а по вечерам те, кто не в карауле, отправляются в большой зал, где старики ведут занятия. В занятиях принимают участие и юноши, и девушки, так что, разумеется, все охотно стреляют глазами направо и налево. Из лекций Йозеф улавливает лишь отдельные слова, содержание их причудливо, а его ум не приспособлен для размышлений о подобных материях. Он не понимает, следует ли то, что здесь говорят, воспринимать дословно или это какая-то метафора. В лекциях повторяются цитаты из пророка Исаии, а также слово «Малхут» – «Царство». Когда Йозефа назначают – вероятно, по протекции Прекрасной Госпожи, которая иногда приглашает его на чашечку кофе, – в почетный эскорт во время воскресных поездок в Бюргель в костел, он начинает понимать, что слово это означает Господина, которого возят в тщательно занавешенной карете в город. Поддерживаемый рослыми силачами, прикрытый большим капюшоном, он с трудом входит в костел и на некоторое время остается там один. Тогда Йозеф догадывается, что этот Господин – это тот самый Господин, который недавно умер, и получается, что он не умер. Все гвардейцы, одетые в разноцветные мундиры – Йозеф чувствует себя в этой форме циркачом, – должны в этот момент поворачиваться спиной, так что их глазам открываются спокойно текущая река Майн и хрупкие, точно стрекозы, паруса лодок.

Ris 873. kozacy w offenbachu

Иногда у гвардейцев случается выходной. Тогда Йозеф и его друзья отправляются в город, где присоединяются к праздной молодежи, заполонившей городские парки и скверы, и либо флиртуют с кем попало, либо играют на музыкальных инструментах. Толпа живописная, пестрая, разноязыкая. Здесь можно услышать и северный – гамбургский диалект, и южный – чешский и моравский, реже – какие-то неведомые Йозефу восточные языки. Но больше всего польской речи, которую он уже научился понимать. Если молодым людям не удается договориться, они переходят на идиш или французский. Завязываются многочисленные романы; он сам видел, как юный красавец, аккомпанируя себе на гитаре, исполнял под окном возлюбленной какую-то печальную песню.

Вскоре Йозеф завел дружбу с мальчиком из Праги, который, как и он сам, бежал сюда от сурового Марса. Его зовут Моисей, но он велит называть себя Леопольдом. Он не крещен и поначалу продолжает читать свои иудейские молитвы. Потом отказывается от этой привычки. С ним Йозеф проводит большую часть времени, и это хорошо – есть с кем поговорить о все сильнее охватывающем его чувстве нереальности этого города, этой страны, этой великой реки, бесстрастным плоским глазом наблюдающей за их ленивым существованием.

Йозеф, однако, имеет особый статус: как он догадывается, не только из-за того, что является дальним родственником Прекрасной Госпожи, но и благодаря дяде. Несколько раз его приглашают за стол Госпожи и ее братьев. Расспрашивают о семье, Госпожа хорошо знакома с его тетками. Она спрашивает его о часах в бабушкиной гостиной – ходят ли они еще. Йозеф немного смелеет. Рассказывает всякие байки о Брюнне, упоминает купцов, винодельни и кондитерские, но вообще-то таких воспоминаний у него мало – он редко ездил к бабушке. Однажды на глаза Госпожи наворачиваются слезы, и она просит подать ей носовой платок. Ее пес смотрит на Йозефа с нечеловеческим спокойствием, но подозрительно. Однако, оставшись с Госпожой наедине, юноша теряет всякую уверенность в себе. Ему кажется, что от этой женщины исходит особая доброта, смешанная со смутной печалью, так что он возвращается от нее в смятении, обезоруженный.

Моисей-Леопольд настроен гораздо более критически.

– Все это сплошное притворство, – говорит он. – Посмотри, здесь нет ничего настоящего, все как будто пьесу разыгрывают.

Они глядят из окна на карету, которая готовится к отъезду. У лошадей на головах высокие плюмажи. По обе стороны кареты выстроились мальчики в пестрых мундирах, они будут бежать рядом. Моисей прав.

– А эти старики? Ведь они просто смешны, постоянно повторяют одно и то же, а когда пытаешься докопаться до сути, прикрываются какой-то тайной. Эти их «мудрые» гримасы…

Моисей пародирует выражения их лиц и жесты. Прикрывает глаза, поднимает голову и произносит бессмысленные сочетания слов. Йозеф разражается смехом. Да, в нем тоже растет подозрение, что они оказались в огромном, занимающем весь город театре, где каждый играет отведенную ему роль, не зная при этом ни содержания драмы, в которой выступает, ни ее идеи, ни финала. Муштра, скучная и утомительная, напоминает репетицию коллективного танца: они выстраиваются в два ряда, которые затем должны сливаться и расходиться, словно в каком-то контрдансе. Йозефу, в отличие от Моисея, повезло: генерал предложил ему обучаться верховой езде. И это единственный реальный и полезный навык, который Йозеф приобретает в Оффенбахе.

Эве уже давно пришлось согласиться на замужество Ануси Павловской. Однако Ануся, несмотря на то что в Варшаве у нее муж и дети, все равно каждый год приезжает в Оффенбах. Она вышла замуж за родственника – своего двоюродного брата Павловского, так что даже не пришлось менять фамилию. Муж – офицер, часто бывает в разъездах. На этот раз Ануся Павловская приехала со своей дочерью Паулинкой, которая останется с Госпожой на всю одинокую оффенбахскую зиму, к счастью, уже не в замке, который не на что было содержать, а в солидном доме на главной улице. Чернявские купили его на свое имя, чтобы помочь Эве скрыться от кредиторов.

Паулинка отправилась со служанкой в город, а они, старухи, парят ноги. У Эвы опухла и очень болит косточка. Когда Ануся снимает белые чулки, видно, что и она страдает от того же недуга. В теплой воде растворяют целебную соль. Подоткнутые юбки обнажают ноги, у Эвы они все красные от полопавшихся сосудов. На столик рядом ставят кофейник и тарелочку с маленькими вафельными пирожными. Эва больше всего любит с фисташковой начинкой. Женщины размышляют, сколько детей могло быть у Якова и кого следует считать таковыми. Теперь Эву даже радует, что у нее, возможно, так много братьев и сестер. Ведь это означает, что у нее множество двоюродных внуков и внучек в Варшаве, Моравии, Валахии. Может, кто-нибудь из маленьких Каплинских, тех, кого Яков незадолго до смерти крестил с таким волнением? А еще, помнишь? Ты помнишь? А Магда Езежанская? Помнишь, да? А Людвичек Воловский? Казалось, он так похож. А Бася Шимановская? А может, Янек Звежховский? Бася Яковская – уж точно; она – вылитый Яков.

И вдруг Ануся спрашивает:

– А я?

Эва смотрит на нее добрыми глазами и вдруг гладит по голове, словно утешает:

– Может, и ты тоже. Я не знаю.

– Мы и так словно сестры.

Они обнимаются над мисками с водой. Потом Эва спрашивает:

– А твоя мать? Какой она была?

Ануся задумывается, закидывает руки за голову.

– Доброй и смышленой. У нее были способности к торговле. Сновала повсюду, до самого конца. Отец бы без нее пропал. Она открыла магазин, дала братьям образование. Ну и магазин этот нам остался.

– Ее звали Песеле, верно? Отец называл ее Песеле.

– Да, я знаю.

– А как вам живется в браке, госпожа Павловская? – спрашивает Эва, когда они уже вытирают ноги мягкими полотенцами.

– Хорошо. Я слишком поздно вышла замуж. Слишком была к тебе привязана.

– Ты меня бросила, – говорит Эва, словно бы провоцируя Анусю.

– А что делать женщине, которая неудачно вышла замуж?

Эва задумывается. Потом наклоняется и массирует опухшую косточку.

– Она может стать святой. Ты могла бы остаться со мной.

– Я ведь и так с тобой.

Эва откидывается назад, кладет голову на подголовник кресла и закрывает глаза.

– Но ты уедешь, – говорит она и с трудом наклоняется, чтобы натянуть чулки. – Я останусь тут одна с братом-пьяницей и братом-развратником.

– Подожди, я тебе помогу, – говорит Ануся и наклоняется за чулками.

– Сплошные долги, мне запрещено выезжать из города. Чернявские бросили все и бежали куда-то в Бухарест или в Буду. Бросили меня со всем этим. Все вокруг чужие.

Анусе удается натянуть на Эвину ногу чулок. Она знает, о чем говорит Эва. Видела развешанные на улицах Оффенбаха плакаты, в которых сообщается, что Франки обязуются вернуть все взятые в долг у ремесленников и купцов деньги, и с этой целью младший барон Франк отправляется за деньгами в Петербург.

– Почему в Петербург? – спрашивает Ануся.

– Это Залесский придумал. Они верят, что мы русские. Представители царской семьи. На самом деле Рох поедет в Варшаву.

– Нечего ему там делать. Там все нищие. Хочешь водки? – спрашивает Ануся, встает, босиком подходит к шкафу и достает оттуда бутылку и две рюмки. Потом возвращается и разливает золотой напиток.

– Медовая.

Женщины молча смакуют водку. В окно на мгновение проникают красные лучи заходящего зимнего солнца, и комната делается по-настоящему уютной – женский будуар: мягкая кровать и полосатые кресла, стоящие вокруг кофейного столика, классический, «римский» письменный стол, на котором лежат стопки счетов и начатое письмо. Кончик пера уже высох.

Но потом солнце исчезает – и комната постепенно тонет в сгущающихся сумерках. Ануся поднимается, чтобы зажечь свечу.

– Погоди, – говорит Эва. – Помнишь, ты мне когда-то рассказывала, что в деревне твоей матери была одна женщина, которая не совсем умерла.

– Да, это правда. Мама говорила, что она продолжала дышать и просто уменьшалась. Это была наша прапрабабушка. В конце концов она стала маленькой, как ребенок, как кукла. Они оставили ее в пещере.

Эва беспокойно ерзает на кресле:

– Как такое возможно?

– Не знаю, – отвечает Ануся и наливает им еще по рюмочке. – Теперь мы этого уже никогда не узнаем.

Ris 876. List Ewy Frank

ПОСКРЁБКИ. О СВЕТЕ

Нахман – старик, высохший, как щепка, спина сгорблена. Сидит у маленького окошка, в которое проникает совсем мало света, от толстых стен тянет холодом. Рука, сжимающая перо, заметно дрожит. В маленьких песочных часах, стоящих рядом с чернильницей, просыпаются вниз последние песчинки: еще мгновение – и придется перевернуть. Нахман пишет:

Наши деды твердили, что, как гласит Псахим:3[228], есть четыре вида денег, которые никогда не приносят счастья: полученные писцом, переводчиком, сиротой, на чужбине.

И я думаю, что все же велика мудрость Талмуда, потому что в моей жизни это были основные источники дохода, и понятно, почему я не обрел особого счастья. Однако я исполнил свою миссию, и это можно назвать маленьким счастьем, человеческим, а началось это с того момента, когда я поселился здесь, в Оффенбахе, и понял, что здесь умру. Тогда я вдруг избавился от самой большой своей слабости, своего греха – нетерпения. Ведь что такое – быть нетерпеливым?

Быть нетерпеливым означает никогда не жить по-настоящему, а всегда пребывать в будущем, в том, что произойдет, но чего еще нет. Разве нетерпеливые люди не напоминают призраков, которые никогда не находятся здесь, в данном месте, и сейчас, в данном мгновении, но высовывают головы из жизни, как те странники, что якобы, оказавшись на краю света, выглянули за горизонт. Что они там увидели? Что может узреть нетерпеливый?

Этот вопрос вспомнился мне вчера, когда мы, как обычно, вели спор с Ерухимом Дембовским. Говорят, ответил он, что там, за пределами мира, словно бы закулисье какого-то ярмарочного театра: хаос веревок, старых декораций, костюмов и масок, всевозможный реквизит, приспособления, необходимые для создания иллюзии. Якобы так это выглядит. ахайя эйнаим, то есть – на древнем языке – иллюзия, представление.

Таким мне это виделось из моей комнатки. Иллюзией. Представлением. Пока я мог подниматься по лестнице, каждое утро учил молодежь – с каждым годом я все хуже различал их, пока они полностью не слились в одно лицо, изменчивое и колеблющееся. И, в сущности, я уже не находил в них ничего интересного. Я говорил с ними, но они не понимали, словно древо нашего мира пустило ветви в совершенно другом направлении. Но и это меня больше не тревожит.

После смерти Якова для меня наступила пора великого покоя. Главным моим занятием стало изучение Меркавы[229], а кроме того – наши беседы с Ерухимом Дембовским, поскольку мы поселились в одной комнате и поэтому сблизились. Ему, Ерухиму, я рассказал о Хае Шор – что она была единственной женщиной, которую я сумел полюбить и любил с того прекрасного момента, когда получил ее на одну ночь, привезя в Рогатин известия о Якове. Но больше всего я любил Якова.

А теперь здесь, в Оффенбахе, городе тихом и сонном, мы целыми днями занимались исключительно изучением еврейских слов. Переставляли в них буквы и считали их числовые значения, так что возникали новые смыслы, а значит, и новые потенциальные миры. Ерухим, когда у него получалось, хихикал, а мне казалось, что точно так же хихикал Бог, когда творил всех нас.

Порой на нас накатывали воспоминания. Тогда я спрашивал его: «А помнишь, как ты был любимым евреем епископа Дембовского? Как он с тобой нянчился?», потому что мне нравилось обращаться памятью к прошлому, которое было для меня живым; настоящее едва дышало, а будущее лежало передо мной холодным трупом.

Оба мы вечно ждали наших детей и внуков. Ерухима собирались навестить в Оффенбахе его сыновья, Ян и Иоахим. Он так часто говорил о них и так подробно описывал, что вскоре и нужда в их визитах отпала. Все помнили их детьми и юношами – несколько надменные мальчики, воспитывавшиеся у театинцев[230] и державшиеся поэтому прямо и гордо. Оба рослые, красивые. «На одном будет серебряный сюртук, – говорил старик Ерухим, – а на другом – польский мундир». Но они так и не появились.

А я находил большое утешение в своих внучках, которые приезжали сюда к нашей Госпоже, а одна даже вышла в Оффенбахе замуж, за Пётровского. Внуки радуют нас только до определенного момента, потом мы больше интересуемся делами мира и даже имена начинаем путать.

Никто не желал нас слушать, все были заняты своими делами. Эва, Дева, с помощью своих преданных секретарей Залесского и молодого Чинского руководила двором, словно пансионом. В нем останавливались какие-то люди, но большая часть жила в городе. Внизу устраивали концерты, на которые мы с Ерухимом никогда не ходили, предпочитая упражняться в гематрии и нотариконе. В прошлом году сюда приехали братья Воловские и все лето вместе с Ерухимом работали над письмом ко всем еврейским общинам мира. Они переписывали это письмо сотни, а может, и тысячи раз красными чернилами, вновь и вновь. Письмо предупреждало о великой катастрофе, которая постигнет их всех, если они не примут веру Эдома, ибо это единственный способ избежать уничтожения. Это письмо подписали своими еврейскими именами Франтишек Воловский – Шломо бен-Элиша Шор, Михал Воловский – Натан бен-Элиша Шор, и Енджей Дембовский – Ерухим бен-Ханания Липман из Чарнокозинцев. А я не стал его подписывать. Я не верю в грядущие катастрофы. Я верю в те, которых нам удалось избежать.

В Книге Бемидбар[231], раздел «Масэй», сказано, что Бог повелел Моисею записать путь народа, и мне кажется, что и мне Бог повелел сделать то же самое. И хотя не думаю, что сумел это выполнить, потому что был слишком тороплив и нетерпелив или, возможно, слишком ленив, чтобы все уловить, но я старался напомнить правоверным, кто они и куда вел наш путь. Ведь наши истории рассказывают нам другие люди, верно? Мы знаем о себе столько, сколько другие нам расскажут: кто мы и почему так стараемся. Что бы я помнил о своем детстве, если бы не моя мать? Как бы я узнал себя, если бы не увидел отраженным в глазах Якова? Поэтому я сидел с ними и напоминал о том, через что мы прошли вместе, ибо прорицание грядущих катастроф затуманило их разум. «Иди, Нахман, займись своим делом. Ты нам надоел», – прогоняли они меня поначалу. Но я был упрям. Я напоминал им о том, как мы начинали. Вспоминал улицы Смирны и Салоник, извилистое русло Дуная и суровые польские зимы, когда мы мчались за Яковом по морозу, на санях с бубенцами. А также обнаженное тело Якова, когда мы стали свидетелями его соединения с духом. Лицо Хаи. Книги старика Шора. Строгие лица судей. «Помните ли вы темное время Ченстоховы?» – спрашивал я.

Ris 871 Sefirot z glowa ludzka

Они слушали меня невнимательно, ведь человек постепенно забывает свои шаги, и ему кажется, что он идет самостоятельно, так, как ему заблагорассудится, а не так, как ведет его Бог.

Возможно ли прийти к тому знанию, священному Даату, который обещал нам Яков?

Я говорил им: есть два вида невозможности познать. Первый – когда человек даже не пытается спрашивать и исследовать, поскольку полагает, что все равно никогда ничего не узнает до конца. А второй – когда человек копается, ищет и приходит к этому выводу: познать невозможно. Тут, чтобы братья могли лучше понять значение этой разницы, я приводил пример. Говорил им: вот представьте, будто два человека хотят познакомиться с королем. Один думает: раз нельзя познакомиться с королем, то зачем вообще входить в его дворец и идти по его покоям? Другой думает иначе. Он видит королевские покои, наслаждается королевской сокровищницей, восхищается великолепными коврами, и даже если узнает, что с королем познакомиться нельзя, то, по крайней мере, будет знать, каковы его покои.

Они слушали меня, не зная, к чему я клоню.

Поэтому я хотел напомнить им самое начало и сказать одно: на самом деле мы изучали свет. Мы восхищались светом во всем сущем, шли за ним по узким трактам Подолья, через броды Днестра, пересекая Дунай и нарушая строжайшим образом охраняемые границы. Свет взывал к нам, когда мы погружались вслед за ним в глубочайшую ченстоховскую тьму, и свет переводил нас с места на место, вел от дома к дому.

И я напомнил им кое-что: разве в старом языке слова «свет» («ор») и «бесконечность» («Эйн Соф») не имеют одинаковое числовое значение? «Ор» пишется: алеф-вав-реш

רוא

что дает 1+6+200=207. А «Эйн Соф» – алеф-йод-нун-самех-вав-фе:

ףום ןיא

То есть 1+10+50+60+6+80=207. Но и слово «сод», то есть «тайна», имеет числовое значение 207.

Смотрите, говорил я им: все книги, которые мы изучали, были о свете: Сефер ха-Бахир – «Книга Света», Шаарей Ор – «Врата Света», Меор Эйнаим – «Свет Очей», и, наконец, Сефер ха-Зоар – «Книга Сияния». Мы неизменно были заняты лишь одним: пробуждались в полночь, в глубочайшей тьме, в темных комнатах с низкими потолками, в холоде – и изучали свет.

Этот свет открыл нам, что огромное тело материи и ее законов – не мециут, реальность, точно так же как все ее формы и проявления, ее бесконечные обличья, ее законы и обычаи. Истина мира – не материя, но вибрация искр света, неустанное мерцание, которое содержится в каждой вещи.

Помните о том, за чем мы следовали, сказал я им. Все религии, законы, книги и старые обычаи канули в прошлое и обветшали. Тот, кто читает эти старые книги, соблюдает эти законы и обычаи, словно постоянно оборачивается назад, тогда как на самом деле ему следует двигаться вперед. Поэтому он непременно будет спотыкаться и в конце концов упадет. Ибо все, что было, приходило со стороны смерти. Человек мудрый смотрит вперед, перед собой, сквозь смерть, словно это всего лишь муслиновый занавес, и стоит на стороне жизни.

Вот под чем я подписываюсь – я, Нахман Самуил бен-Леви из Буска, он же Петр Яковский.

Яковский умер вскоре после Господина, пережив его на какой-нибудь год. Вездесущий взгляд Енты видит, как чиновник вписывает его фамилию в Sterbe und Begräbnis Bücher[232] города Оффенбаха под датой 19 октября 1792 года, а в качестве причины смерти указывает: An einer Geschwulst[233], язву. Поскольку никто на самом деле не знает, сколько лет было Яковскому, всем кажется, что он существует с каких-то мифических времен. Кто-то из молодежи говорит только, что он был очень стар. Поэтому записывают: девяносто пять лет, мафусаилов возраст, достойный старшего брата. На самом деле Яковский родился в 1721 году, так что ему был семьдесят один год, но истощенный болезнью, он выглядел стариком. Спустя месяц в Оффенбахе умерла одна из его дочерей, Розалия, – истекла кровью в родах.

Енджей Ерухим Дембовский собрал его бумаги. Их было вовсе не так уж много, и в конце концов все удалось уместить в сундучок. «Жизнь Шабтая Цви», которую Яковский писал на протяжении всей своей жизни, путаясь в каббалистических отступлениях, на самом деле представляла собой толстую стопку бумаг, со множеством диаграмм, рисунков, геометрических расчетов и диковинных карт. А «Всяческие примечания» – комментарии к так и не написанной биографии Якова.

Через год после него умер Ян Воловский, «Казак», а вскоре после этого – Юзеф Пётровский, как называли Моше Котляжа, которого привезли сюда уже стариком; он впал в детство и был капризен, но здесь о нем хорошо заботились.

В сентябре 1795 года скончался Матеуш Матушевский, а менее чем через месяц – его жена Виттель, она же Анна. После смерти мужа Виттель впала в странное оцепенение и так из него и не вышла. Порой бывает, что супруги не могут жить друг без друга и предпочитают умереть.

Один за другим умерли также двое братьев Шимановских, Элиаш и Яков, они были уже старыми, а после их смерти остальная часть семьи Шимановских вернулась в Варшаву.

После смерти последнего из живших в Оффенбахе стариков, Павла Павловского, некогда Хаима из Буска, брата Яковского, двор стал постепенно пустеть, и хотя в городе еще оставались правоверные, главным образом из Моравии и Германии, связи с ними делались все менее тесными. Когда после долгой и изнурительной болезни в 1807 году умер Юзеф Франк, младший из братьев, Эве, преданно ухаживавшей за ним, удалось обмануть бдительность кредиторов и бежать в Венецию; однако позже, узнав о болезни Роха, она была вынуждена вернуться. Рох Франк скончался 15 ноября 1813 года, в одиночестве, в своей комнате, и пришлось ломать дверь, чтобы вынести оттуда и похоронить его большое, несчастное, распухшее от алкоголя тело.

Уже очень больного Роха пытались немного припудрить, когда в марте 1813 года Эву Франк в ее доме на углу улиц Канальштрассе и Юденгассе посетил царь Александр. Информация о визите была конфиденциальной, но быстро распространилась по всему городу. Царь пожелал познакомиться с этой знаменитой иудейско-христианской колонией, о которой слышал во время своих путешествий по Европе. Будучи правителем просвещенным и прогрессивным, он носился с идеей создания на территории своей великой страны маленького государства, где евреи могли бы спокойно жить, соблюдая собственные традиции.

Визит царя подогрел уже много лет ходившие по Оффенбаху слухи, будто Эва Франк имеет тесные связи с русским престолом, что позволило ей на некоторое время отсрочить выплату многочисленных долгов. Увиденное царю так понравилось, что спустя несколько лет он издал указ о создании Попечительского комитета, призванного заняться колониями христиан-евреев, которые предполагалось организовать в Крыму. Главной задачей этого комитета было обращение евреев в христианство.

Ris 883. rekopis Rozmaitych…

Десятью годами ранее, в июле 1800-го, во время военных невзгод, обрушившихся на мирный город, Эва и ее брат Рох, тогда еще в добром здравии, стали героями Оффенбаха.

Левый фланг французов, в состав которого входил Придунайский легион, сражавшийся под командованием Княжевича[234], захватил австрийские орудия и в ту же ночь взял Оффенбах. Распоясавшиеся, жаждущие наживы солдаты набросились на ни в чем не повинных горожан, и только решительная позиция Эвы и ее брата спасла город от изнасилований и грабежей. Она гостеприимно раскрыла двери своего дома и с радостью приняла соотечественников, щедро угощая и не считаясь с риском и огромными расходами, так что гостеприимство и доброта госпожи Франк усмирили победителей.

Жители Оффенбаха этого не забыли. Честь женщин, витрины магазинов и товары на складах – все это удалось сохранить, в то время как соседние города оказались разорены. Так что Эве, сильно задолжавшей, предоставили дополнительные кредиты.

К сожалению, последние годы жизни она провела под домашним арестом вместе со своей горничной Паулиной Павловской и секретарем Залесским, отвечавшим за снабжение. После ее смерти, 7 сентября 1816 года, дом был опечатан, а разочарованные кредиторы не нашли там ничего ценного, кроме нескольких личных вещей баронессы – скорее их можно было назвать сувенирами. Единственное, что удалось продать, – удивительный кукольный домик: пять этажей, множество спален, гостиных, ванных комнат, хрустальные люстры, столовое серебро, великолепные платья. Вещицы, находившиеся в домике, на аукционе выставили отдельно, и, возможно, именно поэтому удалось выручить за них нешуточные деньги. Все купил какой-то франкфуртский банкир.

Паулина Павловская вышла замуж за местного советника и долгое время развлекала общество диковинными историями о связях госпожи Эвы, о венском дворе, о волшебном козле с гибкими рогами, который вдохновил местного художника, разместившего скульптуру над входом в один из оффенбахских домов.

Франтишек Виктор Залесский, имевший прозвище Der Grüne[235], поскольку он, подобно своей покойной хозяйке, предпочитал в одежде зеленый цвет, мирно дожил в Оффенбахе до середины девятнадцатого столетия. В своем завещании просил перерезать ему после смерти артерию, так как панически боялся погрузиться в летаргический сон.

Все оффенбахские неофиты похоронены на городском кладбище, которое, однако, спустя годы стало мешать планам расширения города и в 1866 году было ликвидировано. Останки погребенных там людей собрали и с почестями перезахоронили. Заодно извлекли из могилы череп Якова Франка, который был скрупулезно описан как «череп еврейского патриарха», а затем попал в руки оффенбахского историографа. Много лет спустя, при неизвестных обстоятельствах, он оказался в Берлине, где был подвергнут детальным измерениям и исследованиям и признан примером еврейской расовой неполноценности. После войны череп бесследно исчез – может, затерялся в хаосе войны, рассыпался в пыль, а может, до сих пор покоится в подземных запасниках какого-нибудь музея.

Одним из самых далеких путешествий Катажины Коссаковской стала поездка в Вену в 1777 году. Она отправилась туда, чтобы получить графский титул и орден Звездного креста, которым наградила ее императрица Мария Терезия. Сопровождал Катажину племянник, Игнаций Потоцкий[236], которого она любила как сына. Говорят, ее непосредственность пришлась императрице весьма по душе, и та даже назвала Коссаковскую «дорогой подругой».

Ris 886. czaszka Jakuba

Ris 722. Frank

Во время бала, устроенного в честь награжденных, радостный Игнаций устроил Коссаковской сюрприз.

– Тетя, угадайте, кого я привел, – воодушевленно воскликнул он.

Катажина увидела даму в салатовом платье, красивую и изысканную. Та, с румянцем на щеках, остановилась перед ней и, почтительно улыбаясь, поклонилась. Коссаковская очень смутилась и смерила беспечного племянника, поставившего ее в столь неловкую ситуацию, грозным взором. И тогда та женщина вежливо сообщила по-польски:

– Позвольте напомнить вам мое имя, милостивая госпожа. Эва Франк.

Однако времени для беседы было мало. Игнаций только прошептал тетке на ухо, что при дворе ходят слухи, будто Эва Франк – любовница императора, и это настолько ошеломило Коссаковскую и вызвало такой поток воспоминаний, что, возвращаясь с бала, она плакала в карете.

Игнаций воспринял это как естественную реакцию пожилой дамы, растроганной почестями, которые выпали в тот день на ее долю, и вовсе не удивился. Он лишь упомянул, что об отце этой Эвы Франк много хорошего говорили здешние братья – свободные каменщики, с которыми молодой Потоцкий поддерживал тесные связи.

Катажина умерла в своем имении в Кристинополе в весьма преклонном возрасте, нежно опекаемая Агнешкой, столь же ветхой старушкой.

Самуил Ашербах, сын Рудольфа и Гертруды Ашербах, еще во время учебы попал в дурную компанию, но университет, к счастью, окончил, хоть и не без труда. После недолгой и неудачной практики в одной из венских юридических фирм, вступив в конфликт с начальством, он все бросил и, наделав долгов, без ведома родителей отправился в Гамбург. Там Самуил сперва устроился писарем к одному судовладельцу, потом заработал неплохие деньги, зарекомендовав себя как талантливый, многообещающий юрист, умеющий взыскивать по страховке огромные суммы. Несмотря на достигнутые успехи, по каким-то не вполне ясным причинам (якобы речь шла о вымогательстве) через год исчез. Наконец родители получили от него письмо из Америки и долго рассматривали конверт, которому довелось пересечь океан. Письмо было из Пенсильвании и подписано Samuel Uscher. Они узнали, что сын женился на дочери губернатора и стал уважаемым адвокатом. Из заморских газет, которые, однако, не поступали в венское кафе, где часто бывали Гертруда и Рудольф Ашербах, можно было бы узнать, что – видимо, жена хорошо влияла на Самуила – пиком его карьеры стало назначение судьей Верховного суда. У него было семеро детей. Умер Самуил в 1842 году.

Его сестры-близнецы поселились в Веймаре и Бреслау, где вышли замуж за уважаемых горожан, евреев. Муж Кристины, доктор Лёве, был в Бреслау активным членом «Первого общества братьев», организации прогрессивных евреев. Супруги внесли свой вклад в возведение синагоги под Белым Аистом. Катарина, к сожалению, умерла в первых родах и никакой памяти о себе не оставила.

Коллекция, кропотливо и ценой немалых усилий собиравшаяся братьями-епископами, о сохранности которой так беспокоился ксендз Хмелёвский, со временем невероятно разрослась: около четырехсот тысяч томов и двадцати тысяч рукописей, не считая тысяч эстампов и гравюр. В 1774 году собрание перешло в ведение Эдукационной комиссии[237], а в 1795 году, после последнего раздела Польши[238], по приказу Екатерины II в течение нескольких месяцев перевозилось в Петербург, где оставалось до Первой мировой войны. Затем часть библиотеки была возвращена в получившую независимость республику[239], однако сгорела во время Варшавского восстания[240].

Хорошо, что священнику Хмелёвскому не пришлось снова смотреть на это зрелище – как огонь съедает буквы, а в небо летят мелкие бумажные хлопья.

Если бы люди могли сохранить свои знания о мире, если бы умели запечатлевать их в камне, в кристаллах, в бриллиантах и передавать таким образом своим преемникам, быть может, мир выглядел бы совершенно иначе. К чему нам столь хрупкий материал, как бумага? К чему писать книги?!

Но в случае ксендза Хмелёвского и более прочный материал – камень, кирпич – подвел точно так же, как бумага. Ничего не осталось ни от его плебании, ни от сада, ни от лапидария. Разбитые таблицы заросли дерном, попались в сети корней, и теперь выгравированные буквы царствуют под землей. Каждый день мимо пробираются в своих причудливых странствиях слепые кроты и земляные черви, безразличные к тому факту, что буква N в слове TRANSIET написана наоборот.

После смерти Господина Эва вызвала Томаса фон Шёнфельда в Оффенбах в качестве «племянника». Удивительно, но младшие, особенно правоверные из Моравии и Германии, приняли его как преемника Якова. К ним присоединились некоторые поляки, например Лабенцкие и дети Яна Воловского. Говорят, однажды вечером произошла крупная ссора, после которой Томас собрал вещи и на следующий день уехал.

В том же самом месяце под именем Юниуса Брута Фрея, вместе с сестрой Леопольдиной и братом Эммануилом, Томас прибыл в революционную Францию. Имея всевозможные рекомендательные письма, они сразу оказались в гуще событий.

10 августа 1792 года Юниус Фрей и его брат Эммануил приняли участие в штурме дворца Тюильри и удостоились за это орденов, а в честь провозглашения республики месяц спустя Юниус Фрей усыновил мальчика-сироту, пожизненно приютил слепую вдову и начал выплачивать пенсию немощному старику.

Летом 1793 года была опубликована работа Юниуса Фрея под названием Philosophie sociale, dédiée au peuple français par un citoyen de la section de la République française («Социальная философия, посвященная французскому народу гражданином секции Французской Республики»), в которой Фрей, он же Томас фон Шёнфельд, он же Моисей Добрушка, утверждал, что каждая политическая система, подобно религии, имеет свою собственную теологию и что необходимо исследовать теологические основы демократии. Одну из глав он полностью посвятил суровой критике Закона Моисея, который обманул свой народ, представив придуманные им самим правила – способствовавшие угнетению человека и лишению его свободы – как божественные. Количество страданий и бед, насилия и войн, которые это принесло еврейскому народу, и не только ему, потрясает. Иисус поступил лучше и благороднее, положив в основу своей системы разум. К сожалению, его идеи, как и идеи Магомета, были извращены. Однако истина, которую так успешно скрыл Моисей, может быть достигнута путем прослеживания связей между разобщенными на первый взгляд областями – точными науками, искусством, алхимией и каббалой, поскольку все они дополняют и комментируют одна другую. Книга заканчивалась апологией Канта, который, опасаясь властей, был вынужден скрывать свои истинные мысли под видом темной метафизики, служившей ему «талисманом от цикуты и креста».

В Париже Юниус Фрей вел жизнь необычайно активную и разгульную. Они с Шабо[241], женившимся на Леопольдине, были известны своей склонностью к распутству и имели множество недоброжелателей. У Томаса, он же Юниус, имелись огромные средства, и его подозревали в шпионаже в пользу Австрии. Благодаря Шабо он стал членом комитета по ликвидации активов и пассивов Ост-Индской компании, а там речь шла о феерических суммах. Вместе с Шабо, которого подозревали в фальсификации документов, арестовали и Томаса[242].

После непродолжительного судебного разбирательства, 15 жерминаля II года, то есть 5 апреля 1794 года, Юниусу Фрею, его младшему брату Эммануилу, а также Дантону, Шабо, Демулену[243] и другим был вынесен смертный приговор.

Кульминацией казни стало обезглавливание Дантона, именно его головы с таким нетерпением дожидалась толпа. Раздались свистки и аплодисменты, но с каждым последующим приговоренным они звучали все тише. Когда настала очередь Юниуса Фрея, он же Томас фон Шёнфельд, он же Моше Добрушка, а он был последним, люди уже начали расходиться.

Юниус видел, как отрубленные головы падают в корзину, установленную под гильотиной, и, пытаясь совладать с волной совершенно животного, парализующего страха, начал напряженно размышлять о том, что наконец получит возможность узнать, как долго живет отрубленная голова – об этом горячо спорили с тех пор, как гильотина сделала такую головокружительную карьеру. Он также подумал, что попытается пронести это знание по пустым полям смерти, прежде чем возродится вновь.

Французам он написал: «Я среди вас чужеземец, мое родное небо далеко, но мое сердце возгорелось от слова “свобода”, и это самое прекрасное слово нашего столетия. Именно оно направляет все мои действия, я прильнул губами к соскам Свободы и молоком Свободы питаюсь. Моя родина – мир, моя профессия – творить добро, моя миссия – будить чуткие души».

Еще долго на улицах Парижа распевали песенку, происхождения которой никто не знал. Однако нам достоверно известно, что это был, очевидно, упрощенный перевод на народный французский стихотворения Юниуса Фрея, которое, в свою очередь, конечно же, являлось переводом немецкой версии «Молитвы Нахмана». И звучала эта песенка так:

Только Ента в состоянии увидеть сверху и проследить тропы всех этих подвижных существ.

И она видит, что старый Ерухим Еджей Дембовский был прав, когда рассказывал, как будут одеты его сыновья, когда приедут к нему в гости. И неудивительно, что они его так и не навестили. Ян Дембовский стал секретарем Игнация Потоцкого, а Иоахим – адъютантом князя Юзефа Понятовского[245], племянника короля. Ян позже воевал во время восстания Костюшко[246] в звании капитана и, говорят, был самым активным из заговорщиков. Позже, когда вешали предателей, его можно было увидеть в толпе в первых рядах. После подавления восстания он, как и многие другие, вступил в Легионы[247] и сражался в Италии. Во время войны 1813 года бился с австрийцами и некоторое время был губернатором Феррары. Женился на синьорите Висконти и поселился в Италии.

Его брат Иоахим до самого конца сражался на стороне князя Понятовского и разделил его трагическую судьбу[248].

Единственный сын Юзефа Бонавентуры Лабенцкого в браке с Барбарой Пётровской, дочерью Моше Котляжа, внук Моше из Подгайцев, Антоний, после окончания школы у отцов-пиаристов, в возрасте пятнадцати лет, поступил на службу в канцелярию Четырехлетнего сейма[249] и уже в столь юном возрасте стал автором нескольких мелких публикаций в поддержку планируемых реформ. В период Царства Польского[250] был адвокатом и часто выступал на стороне национальных меньшинств. Его стиль защиты был широко известен: Антоний сильно наклонялся над барьером и понижал голос, почти шептал, чтобы затем, в моменты, которые полагал особенно значимыми, вдруг звучно рыкнуть и ударить кулаком по этому самому барьеру, так что судьи, убаюканные монотонностью выступления, нервно вздрагивали в своих креслах. Если же адвокат видел, что его аргументы не возымели действия и он проигрывает дело, то начинал извиваться, воздев руки со сжатыми кулаками и призывая на помощь судей, а из груди его вырывались отчаянные возгласы.

Женившись на Эве Воловской, Антоний стал отцом четверых детей, из которых особенно выделялся старший, Иероним, организатор и историк горнодобывающей промышленности в Царстве Польском.

Дети Хаима Якова Каплинского разъехались по Европе. Одни остались в Никополе и Джурджу, другие перебрались в Литву, где, получив шляхетский титул, занимались сельским хозяйством.

Ента также может заметить вещь странную и важную: обе ветви семьи, совершенно потерявшие друг друга из виду, породили поэтов. Один из младших потомков – венгерский поэт, недавно получивший престижную государственную награду. Другой стал бардом в одной из прибалтийских стран.

Саломея Лабенцкая, одна из двух оставшихся в живых дочерей Майорковичей, усыновленная Лабенцкими, вышла замуж за управляющего их имением и стала матерью восьмерых детей и бабушкой тридцати четырех внуков. Один из ее внуков – известный польский политик межвоенного периода, отличавшийся националистическими и ультраантисемитскими взглядами.

Брат ее отца, Фальк Майоркович, в крещении Валентин Кшижановский, переехал со всей семьей в Варшаву. Один из его сыновей, Виктор Кшижановский, вступил в орден базилиан. Его второй сын, офицер, защищал во время Ноябрьского восстания[251] еврейские лавки, которые кинулась грабить толпа. Вместе с другими офицерами пытался разогнать погромщиков, что великолепно описал Мауриций Мохнацкий[252].

Грицко, Хаим Рогатинский, остался во Львове, под влиянием семьи жены отказался от еретических воззрений и превратился в обычного еврея, торговца водкой. Одна из его внучек стала уважаемой переводчицей литературы на идиш. А беглец, снова крестившись, взял имя Яна Окно и стал львовским угольщиком. Через год женился на вдове, у них родился ребенок.

Больше всего можно рассказать о семье Воловских, так как она очень сильно разрослась. Представители почти всех ветвей этого рода получили шляхетство, одни принадлежали к гербу Вол, другие – к гербу На Касках. Отличную карьеру, вне всяких сомнений, сделал Франтишек, сын Исаака Воловского, того самого, которого ксендз Хмелёвский мысленно окрестил Иеремией. Родившийся в 1786 году в Брюнне и воспитанный в Оффенбахе, он стал одним из лучших юристов и экспертов в области права своей эпохи. Интересно, что, когда в сейме выдвинули ходатайство о предоставлении евреям польского гражданства, Франтишек, депутат, в своей блестящей речи доказывал, что время для подобного шага еще не пришло. Сначала польский народ должен отвоевать свою независимость, а затем наступит время социальных реформ.

Внук другого сына Воловских, Людвик, после подавления Ноябрьского восстания уехал во Францию и прославился там как феноменальный знаток юриспруденции, за что получил орден Почетного легиона.

В Варшаве в недавно построенном на углу улиц Гжибовской и Валицув большом кирпичном доме Франтишека и Барбары Воловских проходят концерты. В гостевых комнатах часто останавливаются друзья семьи. Франтишек, спокойный и сдержанный, рассаживает гостей в гостиной. Здесь обычно играют, но сегодня спинет поставили в другую комнату, потому что маленькая артистка очень волнуется и боится выступать перед такой большой аудиторией. Музыка, которая струится из-под ее пальцев, доносится в гостиную через открытую дверь. Слушатели сидят очень тихо, даже вздохнуть поглубже боятся – настолько прекрасна музыка. Это Гайдн. Ноты привезли из Оффенбаха, из магазина господина Андре. Маленькая Марыня репетировала целый месяц. Ее учитель, мужчина средних лет с несколько излишне сумасбродным нравом, волнуется не меньше, чем юная музыкантша. Перед концертом он говорил, что больше уже ничему ее научить не может. Здесь Шимановские, Маевские, Дембовские и Лабенцкие. Присутствует и пан Эльснер, который также давал ей уроки, и еще гость из Франции, Фердинандо Паэр[254], который уговаривает родителей заняться тщательной шлифовкой этого необыкновенного таланта. В углу сидит пожилая дама в черном, ее опекают внучки. Это Марианна Лянцкоронская, а может, Рудницкая, тетя Хая, как ее называют дома. Имя Марианна почему-то не прижилось. Она очень стара и, что скрывать, глуховата, поэтому звуков, извлекаемых пальцами Марыси Воловской, просто не слышит; через некоторое время ее голова падает на грудь и Хая засыпает.

Первая книга о путешествии во времени, по местам, языкам и через границы была завершена в 1825 году. Ее написал некий Александр Брониковский, он же Юлиан Бринкен, в качестве гонорара адвокату Яну Канту Воловскому, который вел – и выиграл – судебный процесс по поводу имущества пани Брониковской (так сказано в предисловии).

Ян Кант был потомком Иегуды Шора, он же Ян Воловский «Казак», и пользовался широкой известностью как блестящий юрист, человек ученый и безупречно честный. В течение многих лет он выполнял функции декана университета и главы прокуратуры. Потомки сохранили память о том, как, будучи деканом факультета права и администрации, он всю свою зарплату отдал на стипендии для шести неимущих студентов. Российское правительство предложило ему портфель министра, но Ян Кант отказался. Он всегда подчеркивал свое еврейское и саббатианское происхождение, поэтому, когда выяснилось, что у его подзащитного нет денег на оплату судебного процесса, попросил выплатить гонорар в виде романа.

– Такого романа, который каждый сможет прочитать и в котором все будет описано так, как происходило на самом деле, – сказал он.

Бринкен ответил:

– А как оно происходило? Кто-нибудь сумеет это узнать теперь, по прошествии лет?

Ян Кант пригласил его в свою библиотеку и там, за рюмкой ликера, рассказал историю своей семьи – путано и обрывочно, поскольку сам мало что знал.

– Вы – писатель и сами додумаете все, чего здесь не хватает, – сказал он Бринкену на прощание.

Когда писатель шел в тот вечер по варшавским улицам домой, в голове его, кружившейся от приторного ликера, уже витал роман.

– Это все правда? – спросила его несколько лет спустя красивая и талантливая пианистка Мария Шимановская, в девичестве Воловская, когда они встретились в Германии.

Юлиан Бринкен, уже старик, писатель и офицер армии прусской, наполеоновской и, наконец, Царства Польского, пожал плечами:

– Это роман, моя дорогая. Литература.

– Но что это значит? – не отступала пианистка. – Правда или неправда?

– Вы артистка, и я бы попросил вас не мыслить так, как мыслят простые люди. Литература – особый вид знаний, это… – Бринкен подыскивал нужные слова, и вдруг фраза сложилась сама собой: —…совершенство неточных форм.

Смущенная Шимановская умолкла.

На следующий день она пригласила его в свою гостиную, где играла для гостей, а когда все уходили, попросила остаться. Именно тогда Мария убедила Бринкена – это заняло время почти до рассвета – не публиковать роман.

– Мой кузен, Ян Кант, имеет слишком хорошую репутацию в стране, где постоянно царят хаос и разложение. Легко обвинить человека в… – она заколебалась, а потом закончила: —…Во всем чем угодно и дискредитировать. Знаете, я ночами не сплю, все время боюсь, что вот-вот случится что-нибудь ужасное… Зачем нам сейчас узнавать обо всем этом?

Бринкен вышел от Шимановской, опьяненный ее обаянием и несколькими бутылками отличного вина. И лишь потом ощутил гнев и негодование. Как она смеет? Разумеется, книгу он опубликует. В Варшаве у него уже есть издатель.

Но вскоре произошло столько разных событий, что стало не до рукописи. Бринкен организовывал помощь беженцам из восточной, повстанческой Польши, а зимой 1834 года простудился и скоропостижно скончался. Рукопись, так и не опубликованная, легла на полку огромного хранилища Национальной библиотеки.

Туда же попал рогатинский экземпляр «Новых Афин», по которым Яков Франк учился читать по-польски. Сперва он добрался аж до Оффенбаха, а после ликвидации двора его привез обратно в Польшу, в Варшаву, Франтишек Воловский. Книга долго находилась в его библиотеке, ее читали внучки.

Экземпляр же, подаренный автором епископу Дембовскому, почти полностью сгорел в одной из больших частных библиотек на улице Хожа во время Варшавского восстания. Львовский переплетчик, плотно прижавший страницы друг к другу, отлично потрудился, и некоторое время книга сопротивлялась пламени. Поэтому «Новые Афины» не сгорели дотла – в самой середке страницы остались целы и их еще долго перебирал ветер.

«Новые Афины», подаренные Эльжбете Дружбацкой, остались в семье и были переданы внучке, позже их прочитал правнук Дружбацкой граф Фредро[255]. После войны этот экземпляр, как и большая часть библиотек Львова, был обнаружен в собрании Национальной библиотеки имени Оссолинских во Вроцлаве, где книгу можно найти и сегодня.

Там, откуда смотрит Ента, нет никаких дат, так что нечего праздновать и не о чем беспокоиться. Единственный признак времени – скользящие мимо полосы, смутные – буквально несколько черт, – неуловимые, безмолвные, но терпеливые. Это и есть Умершие. Постепенно Ента приобретает привычку их пересчитывать.

Даже когда люди совершенно перестают чувствовать их присутствие, когда до них уже не доходят никакие знаки, Умершие продолжают пребывать в своем чистилище воспоминаний. Лишившись человеческих молитв, они утрачивают место и якорь. О живых заботятся даже скупцы, а Умерших не холят даже самые щедрые. Ента испытывает по отношению к ним своего рода нежность, когда они подобно теплому ветерку касаются ее, застрявшей на границе. Она дарит им толику общения, замечает эти фигуры, которые вошли в ее жизнь, а теперь, отодвинутые смертью на задний план, напоминают тех ветеранов Ченстоховы, о которых позабыл король и позабыла армия и которые теперь вымаливают крохи внимания.

Так что, если Ента когда-либо исповедовала какую-нибудь религию, то после всех конструкций, которые предки и современники воздвигли в сознании, ее религией стали религия Умерших и их несбывшиеся, несовершенные и незавершенные попытки исправить мир.

В конце этой истории, когда ее тело полностью превращается в кристалл, Ента открывает для себя совершенно новую способность: она перестает быть просто свидетелем, глазом, путешествующим сквозь пространство и время, – она может также протекать сквозь тела людей, женщин, мужчин и детей, тогда время ускоряется и все происходит очень быстро, одномоментно.

И становится совершенно ясно, что эти тела подобны листьям, в которые на один сезон, на несколько месяцев, вселяется свет. Потом они опадают, сухие и мертвые, и тьма измельчает их в пыль. Ента хотела бы охватить взглядом это движение, когда они превращаются из одного в другое, нетерпеливо подгоняемые стремящимися к реинкарнации душами, но даже для нее это уже неуловимо.

Фрейна, сестра Песеле, а затем Ануси Павловской, дожила до счастливой старости в Королёвке, где родилась, и была похоронена на том красивом еврейском кладбище, что спускается к реке. С сестрой она не общалась и, занятая воспитанием двенадцати детей, забыла о ней. Впрочем, муж Фрейны, будучи добропорядочным евреем, скрывал то, что знал о родственниках жены – еретиках.

Правнуки Фрейны жили в Королёвке и в то время, когда началась Вторая мировая война. Потомки хранили память о пещере в форме буквы алеф и Старой Бабушке – особенно женщины пожилые, помнящие вещи, которые кажутся ненужными и фантастическими, из которых невозможно испечь хлеб или построить дом.

Праправнучка Фрейны, по прозвищу Чернуха, самая старшая в семье, настояла на том, чтобы не ехать в Барщов, где немцы приказали всем зарегистрироваться. «Никогда не доверяй никакой власти», – заявила она. Поэтому, когда все евреи из Королёвки отправились с узелками на платформу, они потихоньку, под покровом ночи, потащили повозки со своим скарбом в лес.

12 октября 1942 года перед рассветом пять семей из Королёвки, тридцать восемь человек, из которых младшему ребенку было пять месяцев, а самому старшему взрослому – семьдесят девять лет, покинув свои дома в деревне, вошли в пещеру со стороны леса, там, где находится правая верхняя черта мощной подземной буквы алеф.

Некоторые залы в пещере полны кристаллов, которые вырастают из стен и потолков. Говорят, что это застывшие капли света, которые застряли глубоко в земле и перестали светиться. Но стоит свечному пламени коснуться их – и они вспыхивают, обнаруживая свое вечное, молчаливое нутро.

В одном из этих залов по-прежнему лежит Ента. Влага годами оседает на ее коже, уже плотно облегающей кости, кристаллизуется, сверкает, сияет. Сияние врастает в глубину ее тела, делая его почти прозрачным. Ента медленно превращается в кристалл и через миллионы лет станет бриллиантом. Этот длинный розоватый кристалл, вросший в скалу, на мгновение освещаемый масляными лампами, которыми пользуются исключительно экономно, показывает свое размытое, нечеткое нутро. Дети, которые привыкли жить в пещере и уже не боятся заходить поглубже, утверждают, что этот кусок скалы живой и, если посветить чем-нибудь внутрь, можно увидеть человеческое лицо, но, конечно, никто не воспринимает их слова всерьез, тем более что почти полтора года, проведенные в темноте, навсегда ослабили их зрение.

Взрослые время от времени выходят на поверхность за пищей, но никогда не отваживаются заходить дальше окрестных деревень. Крестьяне обращаются с ними как с привидениями и, словно бы невзначай, оставляют для них за сараями мешки с мукой или капустой.

В апреле 1944 года кто-то бросает в отверстие пещеры бутылку с бумажкой, на которой корявыми буквами написано: «Немцы ушли».

Они выходят, ослепленные, прикрывают глаза от света.

Все выжили, и в послевоенном хаосе большинству из них удалось эмигрировать в Канаду, где они рассказали свою историю, настолько невероятную, что мало кто им поверил.

Ента видит дерн, маленькие комочки черных ягод, светлые листья молодых дубков у входа в пещеру, а потом всю гору и деревню, и дороги, по которым мчатся автомобили. Видит сверкание Днестра, точно сверкание лезвия ножа, и другие реки, уносящие воду в моря, и моря, нагруженные огромными кораблями, которые перевозят товары. Видит маяки, общающиеся с крохами света. На мгновение она делает паузу в этом пути наверх, потому что ей кажется, будто кто-то ее зовет. Кто еще может знать ее по имени? И там, внизу, замечает фигуру, лицо, озаренное белым светом, видит необычную прическу, причудливую одежду, но Ента уже давно ничему не удивляется – разучилась. Однако она видит, как в результате движения пальцев в ярком плоском световом пятне из ниоткуда появляются буквы и послушно выстраиваются в ряд. Единственная ассоциация, которая возникает у Енты, – следы в снегу, ведь, говорят, умершие утрачивают умение читать, это одно из самых неприятных последствий смерти… Так что бедная Ента не может распознать свое собственное имя в этом ЕНТА ЕНТА ЕНТА на мониторе. Она теряет интерес к происходящему и исчезает где-то наверху.

Зато здесь, где мы сейчас находимся, возникает жужжание, мрачный звук материи, и мир темнеет, земля гаснет. Вне всяких сомнений, мир сделан из тьмы. Сейчас мы на стороне тьмы.

Однако известно: тот, кто занят делами Мессий, даже неудачников – даже если он всего лишь рассказывает их историю, – приравнивается к тем, кто исследует вечные тайны света.

Ris Sfery niebieskie (3)

Хорошо, что роман традиционно воспринимается как вымысел, и поэтому библиографии от автора никто не требует. В данном случае это заняло бы неоправданно много места.

Всем, кого заинтересовала изложенная в этой книге история, следует обратиться прежде всего к двухтомному труду Александра Краусгара «Франк и польские франкисты 1726–1816. Историческая монография», изданному в 1895 году, а также записи «баек» Франка, то есть изданию «Книга Слов Господина. Эзотерические лекции Якова Франка» под редакцией Яна Доктура (1997).

Наиболее широкий исторический и политический контекст для понимания феномена франкизма в Польше дает труд Павла Мачейко «The Mixed Multitude: Jacob Frank and the Frankist Movement 1755–1816», опубликованный издательством Пенсильванского университета в 2011 году, когда я уже работала над своей книгой. Статья того же автора об учении Шабтая Цви помогла мне понять, каким – в своей глубинной сути – мог бы стать франкизм. Три парадокса, рассматривавшиеся саббатианской теологией и обсуждаемые Нахманом, заимствованы из предшествующей работы Павла Мачейко, любезно предоставленной автором, – «Coitus interruptus in And I Came this Day unto the Fountain» (опубликована в: «R[abbi] Jonathan Eibeschütz. And I Came this Day unto the Fountain» (Critically Edited and Introduced by Paweł Maciejko, Los Angeles: Cherub Press, 2014, ix-lii)).

Основополагающим чтением, организовавшим все остальное, касавшееся иудаизма, был, конечно же, «Еврейский мистицизм» Гершома Шолема, опубликованный на польском языке в 1997 году.

Подробное описание дела о ритуальном убийстве в Марковой Волице в 1752 году, а также многие касающиеся его документы я обнаружила в труде Казимира Рудницкого «Епископ Каетан Солтык 1715–1788», изданном в 1906 году в Кракове (V том «Монографии по истории Нового времени» под редакцией Шимона Ашкенази). Реплики во время львовского диспута воспроизводятся на основании книги Гаудентия Пикульского «Еврейский суд во Львовском кафедральном соборе в 1759 году» (4-е издание, 1906).

Психологический портрет Катажины Коссаковской был вдохновлен фигурой, мельком появляющейся в «Мачехе» Юзефа Игнация Крашевского, а также обширной корреспонденцией реальной Коссаковской. Фигура Моливды, безусловно, многим обязана Анджею Жулавскому и его «Моливде» (1994). Много сведений о Томасе фон Шёнфельде я почерпнула из книги «Костел святого Роха. Пророчества» Кшиштофа Рутковского (2001).

Множество радостных мгновений принесла мне работа над фигурой ксендза Бенедикта Хмелёвского, рогатинского декана, впоследствии киевского каноника, первого польского энциклопедиста. Всем заинтересованным лицам рекомендую прочитать труд «Новые Афины, или Академия всяческих ученостей полная…», опубликованный под блестящей редакцией Марии и Яна Юзефа Липских в 1968 году. Честно говоря, стоило бы переиздать эту замечательную книгу. Упоминания о встрече ксендза Хмелёвского с прекрасной, хоть и малоизвестной сегодня в широких кругах барочной поэтессой Эльжбетой Дружбацкой в документах отсутствуют, однако, согласно всем принципам вероятности, она была возможна, поскольку эти персонажи вращались по близким во временном и пространственном плане орбитам.

Реестры смертей, браков и рождений, обнаруженные в городском архиве в Оффенбахе-на-Майне, позволили мне воспроизвести состав братии, до последних дней сопровождавшей Якова Франка на чужбине, а также проследить судьбу франкистских семей, вернувшихся в Польшу.

Это могло бы стать темой следующей книги.

Гравюры, на основе которых сделаны иллюстрации, в большинстве своем взяты из собрания Библиотеки имени Оссолинских во Вроцлаве.

Обратная нумерация страниц, используемая в романе, – дань уважения книгам, написанным на древнееврейском языке, а также напоминание о том, что любой порядок есть дело привычки.

Уверена, что ксендз Хмелёвский испытал бы удовлетворение, узнав, что его идея – знания, доступные всем и в любой момент, – была реализована спустя двести пятьдесят лет после его смерти. Я многим обязана интернету, и именно благодаря этому пансофическому изобретению наткнулась на след «чуда» в Королёвской пещере – необыкновенной истории о том, как десятки людей спаслись от Холокоста. Этот сюжет позволил мне увидеть, во-первых, сколько вещей оказывается связанными между собой тончайшими нитями, а во-вторых, что история есть постоянная попытка понять, чтó произошло и чтó могло бы произойти.

Ris Stworzenie 4 dzien

Эта книга не смогла бы появиться в том виде, в каком она существует сегодня, если бы не помощь многих людей. Я хочу поблагодарить всех, кому я на протяжении нескольких лет докучала историями о франкистах и кто – требуя объяснений – ставил верные вопросы и тем самым помогал мне понять сложный и многослойный смысл этой истории.

Я благодарю Издателя за терпение, Вальдемара Попека – за внимательное и скрупулезное прочтение, Войцеха Адамского – за выявление множества анахронизмов и проверку огромного количества мелких деталей, без которых роман всегда кажется незавершенным. Я благодарю Хенрику Саляву за поистине бенедиктинский редакторский труд, а также Алека Радомского за уникальное графическое оформление «Книг Якова».

Особенно я благодарна Павлу Мачейко за ценные комментарии, касающиеся вопросов иудаизма и проблем доктрины Якова Франка.

Благодарю Кароля Малишевского за то, что он сумел поэтически пронести «Молитву» Нахмана сквозь времена и места. Кингу Дунин, как всегда, – за первое прочтение текста.

Анджея Линк-Ленчовского благодарю за профессиональные консультации в области истории.

Иллюстрации к книге появились благодаря возможности пользоваться фондами Национальной библиотеки имени Оссолинских во Вроцлаве, которую предоставил мне директор библиотеки Адольф Юзвенко, а Дорота Сидорович-Муляк помогла мне сориентироваться в этом необъятном собрании. Большое спасибо!

Мама, человек очень любознательный, читая первые варианты книги, обратила мое внимание на несколько мелких, но важных деталей из области этики, за что я ей крайне благодарна.

А больше всего я благодарна Гжегожу за его исследовательские, просто-таки детективные таланты; это умение копаться в наименее очевидных источниках подарило мне множество идей и нитей. А его неизменно терпеливое и ободряющее присутствие придавало мне силы и надежду довести эту книгу до конца.