Неважно кто ты — человек или нет. Главное, что ты герой, который никогда не сдаётся.
Больше всего находка напоминала гриб, как о нём рассказывала Йю-я. Боровик, так он, кажется, называется, по самую шляпку погрузившийся в светло-зелёный влажный мох. А если утоптать мох, то внизу обнаружится толстая ножка, на которой держится сооружение, так напоминающее лимантскую пагоду.
В Лиманте Извир был и пагоды, хотя и разрушенные, видел, а вот боровиков видеть не довелось. Он, вообще, прежде в лесу не бывал и о грибах не знал ничего конкретного. Вот, например, бывают ли они такой величины? Где-то Извир слышал, что лесные жители ходят по грибы и приносят их домой, чтобы там съесть. А эту находку, даже если её удастся срубить под корень, поднять не получится при всём желании. Так что, если это боровик, то явный переросток.
Извир обошёл вокруг коричневого купола, стараясь притоптать моховой ковёр. Ничего напоминающего ножку внизу не обнаружилось. Купол, постепенно расширяясь, уходил в землю.
Формой и размерами чудесный боровик напоминал также степное убежище. Хотя какими были степные убежища при жизни, сказать трудно. Извиру они встречались только погибшие, а то и вовсе разрушенные. Стоит этакий купол саманной лепки, высотой в полтора человеческих роста. Сбоку проход, когда-то закрытый дверью, или завешенный чем-то предохраняющим от ненастья. Но теперь двери сломаны и внутри всё разбито, так что остаётся гадать, как удавалось степным людям ютиться в этом убожестве. Но и сейчас, буде стены, сходящиеся в куполок, уцелели, в разбитом убежище вполне можно укрыться от снега, дождя, пыльной бури и иной непогоды.
На что годятся лимантские пагоды, тоже оставалось только гадать. Они торчали всюду, как грибы, которых Извир не видывал, но жить в них не было никакой возможности. Удавалось вползти внутрь и усесться там, подогнув ноги. А что дальше? Хотя, возможно лимантийцы и не жили в своих пагодах и нигде не жили. Кто их знает, вдруг они вовсе не люди? В мирное время Извир там не бывал, а сейчас по всей стране не найти ни единой души, так что не у кого узнать, для кого и зачем строились пагоды.
Сам Извир родился и жил в Длинном Доме. Грандиозное здание Длинного Дома стояло в предгорьях, где светились алые рассветы и медовые закаты. В доме укрывались многие сотни людей, но далеко не все из них хотя бы раз в жизни выходили под открытое небо, чтобы полюбоваться низким солнцем.
В Доме насчитывалось четыре этажа и два больших входа в правом и левом крыле. Входы прикрывались прочными дверями, впрочем, не запертыми. От вестибюлей на первом этаже вели широкие лестницы. Весь первый этаж занят складами, в которых хранились всевозможные вещи и барахло. Барахло — это вещи, которые никому не понадобились. Перебирая скопившееся барахло, Извир нашёл топор, который не раз выручал его в будущих скитаниях. Окон на первом этаже не было, чтобы никто не мог без дела заглянуть на склад.
Лестничные площадки второго и следующих этажей соединялись длинными коридорами. С одной стороны у коридоров был ряд окон, с другой — многочисленные двери, и за каждой укрывалась человеческая семья.
На третьем этаже Дома, почти в самом центре жил Извир вдвоём с Йю-я. Казалось бы, он ничем не отличался от соседей и прочих почти неразличимых людей. Но одно отличие от иных и прочих было. Извир порой выходил из своего убежища, спускался вниз и отправлялся куда попало, как правило, в горы. С собой брал сумочку с едой и всякой потребной мелочью, но главное — туго скрученный коврик, в котором скрывалась Йю-я.
Разумеется, выпускать любимую под открытое небо, он не решался, но довольно и знания, что Йю-я всякую минуту находится рядом, и с ней можно если не повидаться, то поговорить.
Бывало, что Извир уходил в горы с ночёвкой. Медленно угасал чудесный закат, тлели угли в костерке, а когда днём удавалось подшибить что-нибудь живое, обычно птицу, на костре жарилось мясо. Извир обгрызал косточки и негромко рассказывал любимой, что случилось днём. Это в Доме за день ничего не происходит, а под открытым небом каждый день новый.
Свёрнутый коврик лежал на коленях. Извир нежно поглаживал его и слушал, что отвечает Йю-я на его рассказы.
Йю-я была большой умницей. В коврике у неё хранилось множество книг и в отличие от Извира, она умела и любила читать. Она частенько пересказывала мужу прочитанное, а он внимательно слушал. Откуда иначе он знал бы про гриб-боровик или о том, что в Лиманте полно чудесных пагод, которыми может любоваться праздный турист.
О том, что он не просто бродит по горам, а что он праздный турист, Извиру тоже рассказала Йю-я.
На второй, а то и на третий день Извир возвращался домой. Поднимался к себе на третий этаж, не глядя, заходил в убежище. Двери в бесконечном коридоре были совершенно неразличимы, и, бывало, Извир, перепутав, толкался в чужую комнату. В таком случае дверь открывалась не сразу и приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы её открыть. Поэтому в чужую комнату Извир ни разу не попадал. Видел, что сунулся не туда и шёл дальше.
Каждый житель Дома имел собственное убежище, которое почему-то называлось комнатой, хотя состояло из двух комнат. В комнатке поменьше находился туалет, ванна и прочее в том же роде. В той комнате, что попросторнее, имелась широкая постель, шкафчик, в котором всегда обнаруживалась какая-нибудь замороженная еда, и плита, чтобы еду можно было разогреть, а то и приготовить из неё что-нибудь вкусное. Кроме того, на плите жарилось и тушилось добытое Извиром во время его походов. Обычно около плиты колдовала Йю-я. Где она научилась этому искусству, Извир не мог сказать.
Вещи и барахло, чаще всего это была одежда, помимо всего прочего, порой вырастали прямо в комнате, возле двери. Ненужное следовало относить на склад, нужное… оно попадалось очень редко.
Нет места лучше родного убежища! Как любил повторять Извир: в убежище тепло, светло и мухи не кусают. Соседи-домоседы знать не знают, что значит мёрзнуть и мокнуть под открытым небом, а уж о кусачих мухах и слыхом не слыхивали. Мухам, комарам и прочей кусачей мелочи в Длинный Дом хода нет, верней, не было, пока Дом был цел и благополучен.
Невозможное случилось, когда Извир был в дальнем трёхдневном походе. Возвращался тяжело нагруженным. Ему удалось загнать в сеть косулю, и теперь он тащил на плечах освежёванную тушу, заботясь, чтобы кровь не закапала коврик. Шёл, сглатывая усталость, и представлял, как войдёт в убежище, сбросит косулю в ванну и вернётся в большую комнату, раскрывать коврик.
Очутившись на воле, Йю-я вскочит и побежит смотреть косулю. Ахнет, всплеснёт руками… Дальше фантазия Извира не шла. Невозможно представить, как поведёт себя женщина, увидав в ванне убитое животное.
Не довелось сбыться мечтам. Уже издали Извир увидел, что двери Дома непригоже распахнуты, а, подойдя ближе, споткнулся взглядом о трупы, лежащие у ворот и под окнами.
Извир припустил бегом. При этом он не бросил свою ношу, слишком уж трудно было поймать и освежевать косулю.
Никого из убитых Извир не узнал. Возможно, там были соседи, с которыми приходилось встречаться на складе, но их лица были так изуродованы, что в них не только знакомых, но и просто человека признать было трудно.
На третий этаж Извир взлетел единым духом. Сказалась привычка бродить по горам. Дверь его убежища была распахнута, а возможно, и выломана, потому что целая дверь прикроется сама собой.
Извир ворвался в убежище, словно в атаку шёл. Первое, что он там увидел, было мерзкое существо, которое получило прозвание вандалоха, а вернее — вандалошки, потому что оно, кажется, было самкой.
Назвать вандалошку человеком не было никакой возможности. Совершенно звериная морда: круглые жёлтые глаза без проблеска мысли, размазанный нос, пасть с острыми зубами… На волосатом теле ни единого клочка одежды. Вандалошка была ужасно худой, но при этом дряблый живот свисал чуть не до колен. Груди, состоящие, кажется, из одной кожи, доставали до середины живота. Это порождение преисподней хозяйничало в его убежище. Кровать была перевёрнута, постель разодрана. Шкафчик разбит, еда рассыпана по полу. Вандалошка одной рукой подхватывала с пола комки еды и отправляла их в рот. В другой руке самки было зажато молодое деревце, выдранное с корнем, и этой дубинкой вандалошка лупила то по кровати и без того изломанной, то по плите, которая накренилась набок и была раскалена до красна.
— Ты что делаешь? — возопил Извир при виде разгрома.
Вандалошка отпрыгнула в сторону и, не удержавшись на ногах, приложилась задницей к раскалённой плите. Визг, хрип, рычание — всё слилось в едином вопле. Тут уже было не до жратвы, вандалошка прыгнула прочь от плиты. Она не нападала на Извира, просто он стоял на пути. Наверное, надо было отбиваться топором, но Извир не мог поднять оружие против существа, в котором смутно проглядывали женские черты. Извир отмахнулся косулей, которая до того бездельно свисала у него с плеча. Шлепок мясом по мясу был слышен даже сквозь рёв вандалошки. Тварь выронила дубинку и сиганула сквозь выломанную дверь и окно, которое тоже оказалось выломанным.
— Третий этаж! — охнул Извир.
Кинулся к окну, глянул вниз. Вандалошка отползала, волоча сломанную ногу. Она уже не ревела, а не слишком громко подвывала. На шум из дверей выскочили два вандалоха, остановились, в упор разглядывая покалеченную товарку, затем взмахнули дубинками и принялись добивать.
Сверху, с четвёртого этажа доносился треск и вопли, не понять, человеческие или вандаложьи. Там продолжали убивать и бессмысленно ломать всё, что может или не может быть сломано. Зачем? — а чтобы не было.
Кровь в ушах звучала гулкими толчками: «Бежать! Бежать отсюда, пока его не обнаружили!» Орда, которая ворвалась в Дом, как можно понять, разделилась на две части. Одни выламывают убежища четвёртого этажа, другие громят склады на первом. Значит, он со своего третьего этажа может выбраться назад незамеченным, точно также, как он сумел пробраться сюда.
Как быть с людьми, которые, возможно, ещё остаются наверху? Пусть они позаботятся о себе сами, а не просто взывают о помощи.
Собирать было нечего. Всё потребное, что было в убежище, оказалось сломано. Спешно затянутый коврик подвешен на ремне, топор в руке, и многострадальная косуля на плече. Бросать её нельзя, вечером надо что-то есть. Было бы обидно, спастись от убийц и умереть от голода.
Извир скатился по лестнице, никем не замеченный, выбежал под открытое небо и помчал в сторону кизиловой рощи, где по осени собирал кислую ягоду.
Шум погони заставил его оглянуться. Его догоняли два вандалоха, никак те самые, что добивали упавшую самку. Ноги у них были короткие и кривые, но бежали они на удивление быстро. Извир понял, что не уйдёт. Он бросил на землю косулю и поудобнее перехватил топор.
— Что вам надо? Убирайтесь вон!
Преследователи загукали и взмахнули дубинами.
Вандалохов подвела их ненависть ко всему, что не выросло само по себе. Вместо того чтобы бить Извира, первый из набежавших вандалохов попытался ударить по коврику. А может быть, он просто почуял, что противник особо бережёт эту вещь.
Извир взвыл и жахнул топором в покатый лоб врага. Второй вандалох остановился, разинув рот и удивлённо вытянув губы. Спутанная бородёнка торчала словно отдельно от всего. Вандалох привык безнаказанно убивать и представить не мог, что кто-то даст ему решительный отпор. Убить, конечно, могут, но только свои. А тут, какая-то взбесившаяся жертва. Такое не могло войти в голову. Вместо этого в голову вошёл топор.
— Что случилось? — спросила Йю-я. — Мне больно.
— Нас хотели убить. Но я не позволил.
Так начались их скитания. Вернее, скитался один Извир, а Йя-ю безмятежно спала в коврике или читала книжки, в которых рассказывалось об иной жизни, не похожей на настоящую.
Потом, несколько дней спустя, вспоминая разгром Длинного Дома, Извир понял, что орда, напавшая на них, была вовсе не так велика, как показалось вначале. В Длинном Доме проживало в несколько раз больше людей, чем было нападавших. Разгромить орду можно было в два счёта, особенно если найти на складе оружие. Но каждый обитатель Дома укрывался в своём убежище и носа не высовывал, когда убивали соседа. Вот так, по одному, их выковыривали, словно улиток из ракушки. Потому, наверное, и не жалко было погибших.
А пока Извир с Йя-ю под мышкой шёл разорёнными землями. Через степи, где разрушались скорлупки маленьких убежищ, мимо изредка встречавшихся развалин настоящих домов, не таких огромных, как родной дом Извира, но тоже внушавших уважение. Шёл через опустелую страну пагод. Если бы не подсказка жены, Извир так и не понял бы, куда попал. И, наконец, сделав крюк в половину земного круга, вышел в бескрайний лес, где нашёл удивительный боровик.
Не найдя у гриба ножки, Извир осторожно постучал обушком по коричневой шляпке. Звук получился глухой, как бы по сухому дереву.
Извир задумался. Из дерева, насколько он знал, бывают сделаны деревья и двери. Гриб ничуть не напоминал дерево, а вот двери могут быть какими угодно. Такие предположения следует проверять.
Извир опустился на колени и принялся ощупывать стену, казавшуюся сплошной. Старания не пропали втуне, в одном месте обнаружилось что-то вроде шва, и после лёгкого нажатия открылся неширокий проход. Без тени сомнения Извир полез внутрь.
Он был в убежище. Странное и непривычное, всё же это несомненно было убежище. В нём насчитывалась всего одна небольшая комната. Ванна, туалет и умывальник сгрудились в одном углу. Хотя, какой угол может быть в круглой комнате? С другой стороны нашлась широкая постель, заправленная полупрозрачным, сухо шелестящим бельём. Потом выяснилось, что когда бельё измажется, его можно будет содрать с постели, и на следующий день простыни нарастут новые. Шкафчик, низкий и широкий, содержал что-то замороженное, но наверняка съедобное. И только плита оставалась плитой, словно пришла сюда из Длинного Дома. Потолки в грибном убежище были низкие и покатые, стоять, выпрямившись во весь рост можно было только в середине комнаты, ближе к краю приходилось сгибаться, а то и вовсе становиться на четвереньки.
И всё же, это было настоящее убежище! В нём оказалось тепло, светло и мухи, которых по этому времени года роилось невероятное количество, не кусались.
Извир положил на постель драгоценный свёрток и осторожно начал разворачивать коврик.
— Что это? — спросила Йя-ю, открыв глаза.
— Это наш дом. Я нашёл убежище, в котором никого нет.
Больше всего Йя-ю удивила крохотная ванна, в которой нельзя было лечь, так что мыться приходилось сидя. Йя-ю так и прозвала её: «сидячая ванна». В остальном хозяйка быстро освоилась в новом убежище, как будто всегда здесь жила.
Извир смотрел на подругу и не мог понять, когда она успела так постареть.
Женщине, когда она лежит завёрнутая в коврик на груди у мужа, не нужны ни еда, ни питьё, никакие иные человеческие оправления. Но неумолимое время тикает для неё тоже.
Странное слово: «тикает». Сиди, старательно вслушивайся, убивай безответное время, ничего не услышишь. Но потом вдруг оно начнёт иссякать, и неслышное прежде тиканье превратится в набат. Тогда говорят: «пробил час».
Через пару дней Извир привык и уже не обращал внимания на то, как изменилась его любимая.
Так день за днём шла новая жизнь, ничуть не отличающаяся от прежней.
Подошла зима. Теперь уже было не набрать в лесу брусники и орехов, а когда Извир с ковриком под мышкой, возвращался с недолгой прогулки, он напускал в убежище холода, и приходилось долго сидеть возле плиты, согреваясь. В Длинном Доме тепло сохранялось ещё на лестнице.
У самой двери в стене было маленькое, с ладошку окошечко, забранное прозрачной пластиной. Снаружи окошечко было не разглядеть, а изнутри в него можно заглянуть и узнать, что творится под небом, стоит ли отправляться на прогулку или лучше сидеть в убежище и не высовываться.
Как уже сказано, в домике тепло, светло, и мухи не кусали. А вот завывание зимней вьюги было слышно отлично, так что казалось, будто пурга уже проникла в убежище и, несмотря на тепло, холод пробирает до костей. В такие минуты Извир забирался под одеяло и лежал, слушая завывание ветра и представляя, что он, подобно Йя-ю, завёрнут в коврик, спасающий от всего на свете.
В такую минуту сквозь распев ветра прорезался человеческий голос:
— Ты гляди, что за штука. Я такого прежде не встречал.
Извир двинулся к двери, приник к окошечку. Снаружи у самой двери стоял человек. Тощий, заросший до самых глаз, невероятно грязный, куда там вандалохам, тем не менее, это был человек. Закутанный в какую-то рванину, в руке он держал громадный нож; такие называются «мачете». Откуда Извир знал это слово? Йя-ю его явно не подсказывала. Неужто убежище не только кормит, поит, но и учит говорить?
— Надо взломать эту штуку. Возможно, это не дерево, а клубень, и сердцевина у него съедобна.
Человек говорил, казалось бы, ни к кому не обращаясь, но на груди у него висел свёрток, откуда гостю наверняка отвечали что-то неслышное Извиру.
Извир мгновенно закатал Йя-ю в коврик, сам оделся по-зимнему, в правую руку взял топор и вышел навстречу незваному гостю.
— Это нельзя ломать. Это мой дом, моё убежище. Уходи.
Лицо пришельца неприятно изменилось.
— Целый дом, — проговорил он, — никем не сломанный. Теперь это моё убежище. Я знал, что его найду.
Мачете, прежде опущенное к ноге, пошло на отмах. Лезвие было изработавшееся, затупленное до невозможности. Им рубили кустарник для костра, и воевать им стало несподручно. Полушубок мачете не прорубит. Главное уберечь лицо и кисти рук.
Схватка продолжалась меньше пяти секунд. Мачете безвредно полоснуло по тулупу, а топор хряпнул врага по голове. Тот упал. Лицо его в эту минуту напоминало удивлённую харю убитого вандалоха.
Извир оттащил тело подальше от входа. Поднял мачете. Вещь дрянная, но может пригодиться, особенно, если весной удастся найти точильный камень. И, наконец, перерезав ремень, снял с груди убитого скрученный в рулон коврик. Лишь после этого вернулся в тёплое убежище.
— Что там? — спросила Йя-ю, едва очутившись на воле.
— Соперник. Он хотел отнять убежище, но я его убил.
Йя-ю кивнула согласно, потом указала на свёрток:
— А это что?
— Это я снял с трупа. Не могу же я убить женщину.
— Ты собираешься завести вторую жену?
— Что ты… ведь у меня есть ты.
— Тогда зачем тут эта девица?
— Я уже сказал. Я не могу убить женщину.
— Меня ты убиваешь в лучшем виде, и ничто у тебя в душе не ворохнётся.
— Ну что ты, родная… Неужто мы не прокормим ещё одного человека? Если в шкафчике будет не хватать еды, я пойду и добуду что-нибудь.
— Добудешь… для неё.
— Зачем ты так говоришь?
— Затем, что два медведя в одной берлоге не уживаются. Я не смогу жить в одном убежище с этой девицей.
Извир понимал, что сказанное — это какая-то специальная поговорка, которую Йя-ю вычитала в одной из своих книг, но ответил так, будто в словах Йя-ю не было никакого второго смысла:
— Ты не медведь.
— А ты не человек! — выкрикнула Йя-ю, бросилась ничком на расстеленный коврик и мгновенно завернулась в него, так плотно, как никогда не удавалось упаковать жену Извиру.
Извир постоял с полминуты, хотел одеться по-зимнему, но сообразил, что он и так стоит в тулупе, только шапку надел новую, недавно изготовленную убежищем. Дурацкое мачете поставил стоймя у входа. Взял топор и палку с рогулькой на конце, без которой трудно ходить по болоту и глубокому снегу. Затем подошёл и развернул тот коврик, что лежал на полу.
Женщина быстро поднялась, глядя на Извира испуганным взглядом.
«Молодая, — подумал Извир, — и, наверное, красивая. Хорошо, что я в этом ничего не понимаю».
— Где Жильк? — прерывисто спросила женщина.
— Его нет. Я его убил.
— Теперь я должна быть твоей женой?
— Нет. У меня есть жена и второй мне не надо. Смотри, это убежище, в котором ты будешь жить. А мы уйдём. Думаю, ты разберёшься, что здесь и как.
— Женщина не может жить одна, без мужчины.
— Захочешь жить — научишься.
Извир навязал на грудь коврик в котором плакала Йя-ю, подошёл к двери.
— Пока снаружи зима, туда не выходи. А дальше — как захочешь.
Вышел, плотно притворил дверь и пошёл, проваливаясь в нападавший снег.
Часа через три Извир набрёл на здоровенный выворотень. Стенка из переплетшихся корней и земли прикрывала с одной стороны от пронизывающего ветра. Извир набрал сучьев, благо что после падения дерева, их нашлось больше, чем нужно, и разжёг костёр. Сел у огня, погрел руки, погладил ладонью коврик.
— Как ты там?
Ответа не ожидал, но Йя-ю ответила:
— Холодно.
— Ну что ты, ты же у меня на груди, и костёр греет. Хочешь я ещё дров принесу? Тут много.
— Нет, мне по другому холодно.
— Всё ещё сердишься?
— Что на тебя сердиться? Я же знала, за кого замуж выхожу. Другим ты быть не можешь. Вышла бы я за кого другого, меня бы давно убили, ещё когда вандалохи Длинный Дом штурмовали. А ты меня спас, и я ещё пожила маленько.
— Я бы и тогда тебя спас, — грубовато сказал Извир. — И сейчас спасу. Переночуем под этой корягой, а завтра пойдём и отыщем новое убежище. Самое лучшее.
— Не-ет… — протянула Йя-ю. — Не отыщем. Это было последнее.
— Откуда знаешь?
— Да уж знаю.
— Не придумывай. Спи, давай, или книгу читай про героев, которые никогда не сдаются.
Йя-ю замолчала, возможно, и вправду заснула, а Извир сидел, подкидывал в огонь ветки и думал.
Скорей всего, в мире вправду больше не осталось убежищ, где могли бы жить люди. Убежище это не медвежья берлога. Медведь, изгнанный сильным соперником, бежит и устраивает себе, пусть плохонькую, но настоящую берлогу. А люди сродни не медведям, а слизнякам, потому они так легко сдались. Два слизняка в одной ракушке не живут, и потому рано или поздно, все они остаются без убежища.
Только он оказался уродом в своей семье. Он не медведь, но и не слизняк. Поэтому завтра, если доведётся проснуться, он встанет и пойдёт на поиски убежища. Не для себя, себе уже ничего не надо, — а для Йя-ю, для её смеха и непонятных книг. Он будет идти, согревая Йя-ю своим телом, пока усталость, голод и мороз не высосут последнее тепло из груди. Но до последней минуты он не остановится и будет делиться теплом с любимой.