Иллюстрации Виталия Ильина

Перевод: Григорий Шокин, Геннадий Корчагин, Мария Семенова

© Оформление: ООО «Феникс», 2023

© Иллюстрации: Ильин В., 2023

© Перевод: Шокин Г., Корчагин Г., Семенова М.

© Комментарии: Шокин Г.

© В оформлении обложки и титула использованы рисунки В. Ильина, а также И. Иванова и иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Солнце село. На лес надвигались огромные тени. В странном полумраке позднего летнего дня я увидел, как тропинка впереди скользнула среди могучих деревьев и исчезла. Я вздрогнул и испуганно оглянулся через плечо. В милях позади осталась ближайшая деревня, в милях впереди уже ждала следующая.

Я оглядывался налево и направо, когда шел вперед, а потом оборачивался назад. И вдруг я замер, положив ладонь на рукоять рапиры, — хрустнувшая ветка сообщила о приближении какого-то мелкого зверя. Или животное было крупным?

Но путь вел вперед, и я пошел по нему, потому что, по правде говоря, мне больше нечего было делать. Вышагивая, я думал: «Не узнав наверняка, кто это шел, я так и буду от собственной тени шарахаться. Разве в этом лесу есть что-то еще, кроме смиренных рыскающих тварей божьих — оленей и родичей их? Что за глупые легенды у этих деревенских жителей!»

Так я и шел, и сумерки перешли в ночь. Замерцали звезды, листья деревьев шелестели под слабым ветерком. И тут я остановился, выхватив клинок, ибо впереди, за поворотом тропинки, кто-то пел. Слов я не мог разобрать, но акцент был странным, почти варварским.

Я отошел за большое дерево, и холодный пот покрыл мой лоб. Потом в поле зрения появился загадочный певец — высокий, худой человек, смутно различимый в полумраке. Я пожал плечами. Двуногих я не боялся. Я выскочил наружу, выставив клинок перед собой:

— Стоять!

Он не выказал удивления.

— Прошу, обращайтесь с этой острой штукой осторожно, приятель, — произнес он.

Устыдившись, я опустил оружие.

— Я новичок в этом лесу, — извиняющимся тоном произнес я. — Наслушался разговоров о разбойниках. Прошу прощения. Где лежит дорога в Вильфер?

— Corbleu[1], вы порядочно заплутали, — ответил он. — Нужно было забрать правее чуть позади. Я и сам иду туда — если не против моей компании, я вас сопровожу.

Я колебался. Но с чего бы мне?..

— Прекрасно, я с вами. Кстати, меня зовут де Монтур, и родом я из славной Нормандии!

— А я — Каролюс ле Люп.

— Как, говорите? — вскричал я.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Простите, — сказал я, — уж больно имя чуднóе! Разве loup не означает волк?..

— Мой род всегда славился как охотничий, — ответил он и не подал руки.

— Вы уж простите, что я так смотрю, — сказал я, когда мы шли по тропинке, — но в этом полумраке я даже не могу разглядеть ваше лицо! — Я уловил, что он посмеивается, хотя из темноты до меня не донеслось ни звука.

— На меня мало кто смотрит, — ответил он.

Я подошел поближе, а затем отпрянул в сторону, чувствуя озноб.

— Маска! — воскликнул я. — Почему вы носите маску, m’sieu?

— Это обет, — объяснил он. — Спасаясь как-то от своры гончих, я поклялся, что если мне удастся сбежать, то буду носить маску определенное время…

— От гончих, m’sieu?

— От волков, — быстро поправился он. — Я имел в виду волков.

Некоторое время мы шли молча, а потом мой спутник сказал:

— Я удивлен, что вы гуляете по этому лесу ночью. Мало кто ходит этими дорогами даже днем.

— Спешу достичь границы, — объяснил я. — С англичанами был подписан договор, и герцог Бургундский должен знать об этом. Люди в деревне пытались отговорить меня. Они твердили о свирепом волке, который якобы рыщет по этим лесам.

— Здесь тропа ответвляется к Вильферу, — промолвил мой спутник, и я увидел узкую, кривую тропинку, которую что-то не приметил, когда проходил тут прежде. Она уводила в самый мрак, под свод чащи. Я вздрогнул.

— Вам, чую, не по себе — хотите вернуться в деревню?

— Нет, — воскликнул я, — нет-нет! Идем дальше.

Тропинка была настолько узкой, что мы шли поодиночке, он впереди. Я хорошо его рассмотрел. Он был намного выше меня и худой, жилистый. Одет в костюм, напоминавший об Испании; у бедра висел длинный кинжал. Мой попутчик ступал широкими легкими шагами, почти бесшумно.

Затем он начал рассказывать о путешествиях и приключениях и поведал о многих землях и морях, которые повидал за жизнь, и о многих диковинных вещах. Так, под звуки его голоса, мы забредали все дальше и глубже в лес.

Я предположил, что он француз, но у него был очень странный акцент, не похожий ни на французский, ни на испанский, ни на английский, ни на какой-либо другой, который я когда-либо распознавал. Одни слова он произносил странно, а другие будто вообще не мог выговорить.

— А эта тропа — не из хоженых, не так ли? — поинтересовался я.

— Не из самых, — бросил он в ответ и тихо засмеялся. Я вздрогнул — как же было темно, как навязчиво шелестела листва в гуще ветвей!

— В этом лесу определенно живет нечто дурное, — не удержался я.

— Так говорят крестьяне, — отмахнулся мой спутник. — Но я не раз и не два хаживал по этим тропам — будь тут чудовище, я б его встретил, взглянул бы ему в лицо. Да только не видать что-то этого самого лица! — Подхватив новую тему, де Люп заговорил о безвестных порождениях тьмы; взошла луна, тени затрепетали среди деревьев. Он обратил к ночному светилу взгляд и проговорил:

— Поспешим! Надобно добраться до места назначения, прежде чем луна войдет в свой зенит. — И мы припустили по тропе почти бегом.

— Говорят, — добавил я запыхавшись, — что в этих лесах бродит оборотень!

— Кто знает… — ответил де Люп. — Есть древнее поверье, которое можно услышать от старух у камелька, — добавил он, — что если оборотня убить, когда он в шкуре волка, то он умрет. Но если расправиться с ним, когда он в обличье человека, — его полузвериная душа будет вечно преследовать убийцу. Поспешите же, луна почти в зените!

Мы вышли на небольшую поляну, освещенную луной, и незнакомец остановился.

— А теперь — небольшой привал, — произнес он.

— Ни к чему, пойдемте дальше! — запротестовал я. — Не нравится мне это место!

Он беззвучно рассмеялся.

— Что не так? Это прекрасная поляна. Она хороша как банкетный зал, и я много раз пировал на ней. А еще в банкетных залах зачастую танцуют, эх-ха! Смотри, смотри же на мой танец!

Мой юродивый спутник принялся совершать странные прыжки вокруг меня, то и дело запрокидывая голову и хрипло, утробно похохатывая. Ну что за досада! Нарваться на этого сумасброда в пути через лес!

Пока он выделывал свои звериные коленца, я осмотрелся. Тропа не шла дальше, а остановилась на поляне — вот что до меня только что дошло!

— Идемте, — мягко позвал я, — нам пора. Разве вы не чувствуете сами, как здесь воняет шерстью? Неподалеку волчье логово. Возможно, голодное зверье уже спешит в нашу сторону!

Де Люп опустился на четвереньки, умудрившись каким-то образом остаться выше моей головы, и направился ко мне странным скользящим шагом.

— Этот танец называется «волкопляс», — прохрипел он, и у меня зашевелились волосы на затылке от страха.

— Не подходи! — Я стал пятиться прочь от безумца.

С пронзительным криком, подхваченным лесным эхом, он прыгнул на меня; хотя на поясе у него висел кинжал, он не схватился за него. Я почти вытащил рапиру из ножен, но тут он схватил меня за руку и повалил головой назад. Я потащил его за собой, и мы вместе покатились по земле. Освободив руку, я рывком сорвал с головы незнакомца маску — и с губ моих сорвался крик ужаса: под нею сверкали звериные глаза, в лунном свете сверкнули кипенно-белые клыки. Это была морда волка.

В одно мгновение вольчьи зубы щелкнули у самого моего горла. Когтистые пальцы вырвали рапиру из моей хватки. Стиснув кулаки, я принялся лупить по морде чудовища, но его челюсти все равно достали мое плечо, когти заскребли у самого горла. Я завалился на спину; мир померк от боли. Вслепую я нанес удар — рука опустилась, затем инстинктивной мертвой хваткой сомкнулась на торчащей рукояти кинжала, который я все никак не мог достать. Выхватив оружие, я нанес удар сверху вниз.

Ужасный полузвериный крик — и в следующее мгновение я уже был на ногах, освободившись от веса его тела. У моих ног, корчась, лежал оборотень.

Я наклонился, поднял кинжал, затем сделал паузу, посмотрел вверх. Луна висела близко к зениту. Если я убью эту тварь как человека, ее страшный дух будет преследовать меня вечно. Я сел и стал ждать. Тварь смотрела на меня горящими волчьими глазами. Длинные жилистые конечности судорожно изгибались; казалось, на них стремительно нарастает густая шерсть. Опасаясь потерять рассудок, я выхватил у ночного монстра его собственный клинок и зарубил его. Затем вонзил лезвие в землю и бросился бежать прочь.

Перевод Г. Шокина

Страх? Прошу прощения, господа, но подлинное значение этого слова вам неизвестно. Нет-нет, я останусь при своем мнении.

Вы — солдаты, искатели приключений. Вы знаете, как наступают полки драгун, как неистовствует овеваемое ветром море. Но страх — настоящий, пробирающий до мурашек, ужасающий страх — вам неведом. А вот мне довелось познать это запредельное чувство, и вряд ли кто-то еще изведает подобный ужас, покуда легионы тьмы не хлынут из адских врат и мировой пожар не поглотит всех нас.

Я расскажу вам эту историю, ибо это было много лет назад и на другом конце света, к тому же никто из вас никогда не видел человека, о котором я вам рассказываю. Не видел — и не увидит, и не узнает.

Вернитесь вместе со мной через годы к тому дню, когда я, безрассудный юнец, сошел в гавани с маленькой лодки, высадившей меня с корабля, проклял грязь, царившую на грубой пристани, и зашагал по причалу к замку, куда меня пригласил старый друг, дон Винсенте да Лусто.

Дон Винсенте был необычным и дальновидным человеком — сильным и смелым мужем, чьему взору открывались виды, недоступные его современникам. Возможно, в его жилах текла кровь тех древних финикийцев, которые, как рассказывают, в смутные эпохи правили морями и строили города в далеких землях. Его судьба была странной, но он был удачлив — мало кому пришли бы в голову подобные схемы обогащения, да и еще меньше народу на этом поприще достигло бы успеха. Ведь его поместье находилось на западном побережье темного, таинственного континента, озадачивавшего исследователей, — Африки.

У небольшой бухты он расчистил угрюмые джунгли, построил свой замок и склады и безжалостной рукой стал изымать богатства земли. У него было четыре корабля: три небольших судна и один вместительный галеон. Они курсировали от его владений к городам Испании, Португалии, Франции и даже Англии, груженные редким лесом, слоновой костью, рабами; тысячами диковинных богатств, которые дон Винсенте добыл торговлей и завоеваниями.

Да, дикая авантюра, еще более дикий быт — и все же он смог бы создать империю и в этой помраченной земле, если бы не крыса Карлос, его троюродный брат… Но я забегаю вперед в своем рассказе.

Все внимание сюда, господа, — пальцем, обмакнутым в вино, вывожу я на столешнице приблизительную карту. Здесь находилась маленькая гавань, а здесь — широкие причалы. Вот тут, по небольшому склону с хижинами, похожими на склады, с каждой стороны шел причал, а вот здесь он упирался в широкий, неглубокий ров. Через него проходил узкий разводной мост, а затем шел высокий частокол из бревен, врытых в землю. Он опоясывал весь замок по кругу.

Сам замок, построенный по образцу другой, более ранней эпохи, был прочным, но не отличался изяществом линий. Он был сложен из камня, привезенного издалека; годы труда и тысячи негров, работавших под плетьми, укрепили его стены, и теперь, в завершенном виде, он выглядел почти неприступным. Таково было намерение его строителей, ведь на побережье свирепствовали берберские пираты, и перспектив туземного бунта было более чем достаточно.

Вокруг замка было расчищено пространство радиусом примерно в полмили, а через болотистую землю проложили дороги. Все это требовало огромного количества труда, но рабочей силы в тех краях хватало. Один щедрый подарок вождю племени — и он самолично погонит к вам своих людей. А уж португальцы знают, как заставить дикаря любить цивилизованный труд!

Менее чем в трехстах ярдах к востоку от замка протекала широкая, но мелкая река, которая впадала в гавань. Ее название совершенно вылетело у меня из головы. Это было напрочь дикарское название, и я никогда не мог произнести его.

Я обнаружил, что был не единственным другом, приглашенным в замок. Похоже, что раз в год или по какому-то особому поводу Винсенте привозил в свое одинокое поместье множество веселых компаньонов и кутил с ними несколько недель, чтобы компенсировать тяготы и одиночество остальной части года.

Была уже почти ночь, когда я ступил под своды замка; пиршество было в самом разгаре. Мне уделили немало внимания, со всех сторон меня оживленно привечали уже знакомые люди и влекли в самую гущу чужаков, чтобы я со всеми перезнакомился. Признаться, я был слишком утомлен, чтобы принимать участие во всеобщем веселье, так что ел и пил без активного участия в беседах, слушал тосты и разглядывал веселый люд.

Я знал прелестную племянницу дона Винсенте — Изабеллу. Именно она была одной из самых существенных причин, по которой я принял приглашение приехать в этот тропический ад. Карлоса, троюродного брата дона Винсенте, я тоже знал и недолюбливал — это был скользкий, склочный тип, смахивающий на проныру-хорька. Здесь же пребывал старый мой приятель Луиджи Веренца из Италии и его сестрица-кокетка Марсита, по обыкновению строившая глазки мужчинам. Еще присутствовали невысокий коренастый немец, который представился как барон фон Шиллер, Жан Дезмарт, гасконский курносый дворянин, и дон Флоренцо де Севилья — тощий, смуглый, неразговорчивый человек, величавший себя испанцем и носивший рапиру почти такой же длины, как он сам.

Были там и другие мужчины и женщины, но за давностью лет всех их имен и лиц я точно не упомню.

Лицо одного из присутствовавших почему-то притягивало мой взгляд, как магнит притягивает сталь. Это был худощавый мужчина чуть выше среднего роста, одетый просто, почти строго, и он носил меч почти такой же длины, как рапира испанца.

Но мое внимание привлекла не его одежда и не меч, а именно необычные черты. Его изысканный, высокородный лик был изборожден глубокими морщинами, придававшими ему изможденное, замученное выражение. На челюсти и лбу виднелись крошечные шрамы, как от когтей зверя; я мог бы поклясться, что в выражении узких серых глаз временами появлялся затравленный блеск.

Я наклонился к кокетке Марсите и спросил имя мужчины, так как у меня напрочь вылетело из головы, знакомили меня с ним или нет.

— Это де Монтур из Нормандии, — ответила она. — Ох уж и странный тип! Даже мне он, признаться, не по душе.

— Значит, твои чары для него пустой звук, маленькая ведьма? — пробормотал я. Наше длительное знакомство сделало меня одинаково невосприимчивым и к ее гневу, и к уловкам амурного толка. Но на сей раз она предпочла не сердиться и ответила мне лукавым взглядом из-под скромно опущенных ресниц.

Я много наблюдал за де Монтуром, чувствуя странное очарование. Он ел мало, пил много, говорил лишь тогда, когда к нему прямо обращались с вопросом.

Вскоре, когда тосты пошли по кругу, я заметил, что спутники призывают его встать и поднять бокал. Сначала он отказывался, но после их повторных настоятельных просьб встал и на мгновение молчаливо застыл с поднятым кубком. Казалось, он внушает собравшимся благоговейный трепет. Надсадно, сардонически захохотав, он поднял кубок над головой.

— За Соломона! — воскликнул он. — За царя, обуздавшего злых духов рать! И да будет он проклят троекратно — за то, что некоторым из духов этих удалось улизнуть!

Проклятье — и здравица разом! За это выпили молча, озадаченно косясь друг на друга.

В тот вечер я рано ушел на покой, утомленный долгим морским путешествием; голова кружилась от крепкого вина, которого в погребах у дона Винсенте хранилось столь много, что можно было напоить весь этот континент.

Моя комната находилась в самой высокой башне замка; из ее окна открывался чудный вид на тропики и реку. Покои были обставлены с грубым, варварским шиком — как и, в общем-то, все здесь.

Подойдя к окну, я взглянул на дозорного, вышагивающего по территории замка прямо внутри палисада; на расчищенный плац, залитый луной, — неприглядный, пустой; на лес за ним; на умиротворенно протекающую реку. Из туземных кварталов, расположенных недалеко от берега реки, доносилось сюда странное бренчание грубой лютни, исполнявшей этническую мелодию.

В темных тенях леса какая-то жуткая ночная птица подняла насмешливый клекот. Зазвучали тысячи нот — птицы, и звери, и черт знает что еще! Какая-то огромная джунглевая кошка зашипела, заставляя волосы на затылке шевелиться. Я пожал плечами и отвернулся от окна. Наверняка в этих мрачных дебрях таились и самые настоящие дьяволы.

В мою дверь постучали, и я открыл ее, чтобы впустить де Монтура.

Он подошел к окну и посмотрел на луну — та так и переливалась безумной белизной.

— Почти полная, не так ли, m’sieu? — заметил он, повернувшись ко мне. Я кивнул — и могу поклясться, что в тот момент он вздрогнул.

— Прошу прощения, m’sieu, я более не смею вам досаждать. — Он повернулся, чтобы уйти, но у двери помедлил и вновь обратился ко мне. — Послушайте, — прошептал он ожесточенно, — что бы вы ни делали, убедитесь, что вы накрепко заперли свою дверь сегодня ночью!

Затем он ушел, оставив меня недоуменно смотреть ему вослед.

Я задремал. В моих ушах звучали отдаленные крики пирующих; хотя я был утомлен — а может быть, и благодаря этому, — спалось мне легко. Я так и не проснулся до самого утра, но сквозь пелену дремоты до меня доносились все эти звуки и шумы, а разок мне даже показалось, что в запертую дверь кто-то стучит и толкается.

Как и следовало ожидать, большинство гостей на следующий день «штормовались» и большую часть утра проводили в своих покоях. Помимо дона Винсенте, из всех мужчин трезвыми оказались лишь трое — де Монтур, испанец де Севилья и я. Де Севилья накануне не притронулся к вину, а де Монтур хоть и употреблял его в изрядном количестве, ни разу не выказывал, что на него выпитое хоть как-то влияет.

Дамы встретили нас очень любезно.

— По правде говоря, синьор, — заметила эта распутница Марсита, протягивая мне руку с грациозностью, заставившей меня хмыкнуть, — я рада видеть, что среди нас есть джентльмены, которым важнее видеться с нами, чем спать в обнимку с бутылью вина. — Возмущенно тараща свои дивные глаза, она добавила: — Сдается мне, кто-то прошлой ночью был чересчур — или же недостаточно? — пьян, чтобы блюсти хорошие манеры. Ибо, если только бедные чувства не подводят меня, кто-то караулил меня у двери в спальню прошлой ночью!

— Ну надо же! — воскликнул я, тут же придя в ярость. — Какой-нибудь…

— Нет-нет! Не кричите так! — пресекла меня она, оглядываясь кругом, чтобы убедиться, что нас не подслушивают. — Не странно ли, что сеньор де Монтур, прежде чем уйти к себе, велел мне крепко запереть дверь?

— Чуднó, — пробормотал я, но не стал говорить ей, что мне он советовал то же самое.

— И не странно ли, Пьер, что, хотя сеньор де Монтур покинул банкетный зал еще до вас, он имеет вид человека, который не спал всю ночь?

Я пожал плечами. Женские причуды часто бывают странными.

— Сегодня вечером, — сказала она плутовским тоном, — оставлю свою дверь незапертой нарочно — и посмотрю, кого удастся поймать.

— Ты не сделаешь ничего подобного!

Оскалив зубки в пренебрежительной улыбке, она показала мне маленький, но острый кинжал за оборкой платья.

— Де Монтур дал мне тот же наказ, что и тебе, чертовка, так что послушай меня: что бы он ни знал, кто бы ни бродил по коридорам прошлой ночью, целью его было скорее убийство, нежели любовное приключение! Так что держи дверь запертой, — попробовал я вразумить ее. — Ведь леди Изабелла делит с тобой комнату, не так ли?

— Вовсе нет — а служанку я отошлю на ночь в барак, — протянула Марсита, взирая на меня с проказливым прищуром.

— Послушать кое-кого — так девичья честь тебе вовсе не дорога, если, конечно, тебе еще есть за что трястись, — сообщил я со всей горячкой юношества и прямотой давнишнего товарища. — Ведите себя осмотрительней, юная леди, иначе как-нибудь надоумлю вашего брата бичевать вас в воспитательных целях.

Я отошел, чтобы засвидетельствовать свое почтение Изабелле. Гостья из Португалии была полной противоположностью Марситы — застенчивая, скромная молодая особа, пусть не такая красивая, но уж точно изысканная и миловидная — бесхитростного, практически детского нрава. Одно время я даже подумывал… эхма, молодо-зелено!

Прошу простить за отступление от темы — стариковские мыслишки частенько запутываются. Я-то лишь хотел рассказать о де Монтуре — о нем и о троюродном братце дона Винсенте.

…Итак, у ворот толпились вооруженные туземцы, которых держали на расстоянии португальские солдаты. Среди них было несколько десятков молодых мужчин и женщин: все голые, закованные в цепи по шею, — рабы, захваченные каким-то воинственным племенем и привезенные на продажу. Дон Винсенте лично осмотрел их. Затем последовали долгие торги и переговоры, от которых я быстро устал и отвернулся, удивляясь, что человек ранга дона Винсенте может унизиться, опустившись до работорговли.

Я уже собирался уйти, когда появился один из жителей близлежащей деревни и разразился длинной проповедью в адрес дона Винсенте.

Пока они разговаривали, подошел де Монтур. Вскоре дон Винсенте повернулся к нам и сообщил:

— Один из дровосеков деревни был разорван на куски леопардом или другим хищником прошлой ночью. Сильный молодой мужчина, неженатый.

— Леопард? Его видели? — вдруг спросил де Монтур. Когда дон Винсенте ответил, что тварь приходит и уходит ночью, а потому незрима, он поднял дрожащую руку и провел ею по лбу, как бы смахивая холодный пот.

— Послушай-ка, Пьер, — сказал дон Винсенте. — Тут у меня есть раб, который — чудо из чудес — очень уж хочет перейти к тебе в услужение. Хотя — один дьявол знает, с какой стати!

Он подвел ко мне стройного молодого паренька-джакри[2], чья заразительная улыбка отличалась белизной и редкой для рабов осмысленностью.

— Препоручаю его тебе, — благодушно произнес дон. — Он хорошо обучен, и из него выйдет прекрасный слуга. Но помни — раб выгоднее слуги: ведь ему нужна лишь похлебка, да тряпка на чресла, да посвист хлыста, напоминающий ему, где его место…

Вскорости я узнал, отчего Гола пожелал «перейти в услужение» именно ко мне, отдав моей персоне предпочтение перед всеми остальными: оказалось, из-за моих волос. Как и многие денди, в ту пору я носил длинные завитые локоны, ниспадавшие на плечи. Так получилось, что на вечеринке я был единственным мужчиной с такой прической; в дальнейшем Гола сидел и часами смотрел на меня в молчаливом восхищении. Его застывший взгляд быстро приводил меня в утомление, и я выпроваживал его.

Именно в тот вечер затаенная вражда между бароном фон Шиллером и Жаном Дезмартом взвилась настоящим пламенем! Как издавна повелось, причиной стала женщина — Марсита, заведшая с ними обоими флирт самого возмутительного толка. Она даже не задумалась о возможных последствиях своего поведения — ведь Дезмарт был неоперившимся молодым глупцом, а Шиллер — похотливым бывалым зверем. Но вы скажите мне, месье: где это видано, чтобы женщина свободного нрава задумывалась о последствиях? Взаимная неприязнь конкурентов за ее внимание разгорелась до убийственной ярости, когда немец полез к Марсите с лобзаниями.

Вскоре во дворе уже вовсю звенели шпаги, но прежде чем сам дон призвал кавалеров к благоразумию, Луиджи встрял меж сражающихся, выбил у обоих оружие и растолкал по сторонам.

— Синьоры, — проговорил он негромко, но с трепещущей в голосе яростью, — разве же подобает высокородным так сцепляться? Да еще и из-за кого — из-за моей сестры! Клянусь дьявольским перстом: вам обоим изрядно недостает ума! А ты, Марсита, немедленно отправляйся в свою комнату и не выходи оттуда, пока я тебе не разрешу.

Она повиновалась, потому что, несмотря на ее независимость, ни разу не была замечена в перебранке с братом, который из-за своей худощавой, юношеской комплекции часто казался недостаточно мужественным… но только не сейчас, в поистине тигрином напряжении, с убийственно сверкающими очами.

Оба джентльмена подали друг другу руки в знак извинения, но взгляды, которые они при этом бросали друг на друга, ясно указывали, что они пока не хотят забывать о ссоре и что та снова разразится при малейшем предлоге.

Той ночью я внезапно проснулся, продрогший от ужаса, с чудны´м, диким чувством на сердце. Откуда оно явилось — я не мог сказать. Поднявшись с кровати, я проверил, плотно ли заперта дверь.

Увидев Голу спящим на полу, я раздраженно окрикнул его. Он поспешно встал, потер заспанные глаза — и вдруг тишину нарушил дикий крик, эхом разнесшийся по всему замку. Поскольку то был крик девушки, застигнутой смертельным ужасом, охранник у частокола тут же всполошился. Гола хрипло вскрикнул и укрылся за диваном. Я распахнул дверь и побежал по темному коридору; в самом низу винтовой лестницы я на кого-то натолкнулся, и на пару с ним мы пересчитали немногие оставшиеся ступени. Когда из мрака посыпались одышливые извинения, я понял по голосу, что это был Жан Дезмарт. Я помог ему подняться на ноги и побежал дальше. Он последовал за мной.

Крики стихли, но теперь весь замок был в смятении — люди голосили, мечи звенели, зажигались тут и там огни, дон Винсенте зычно кричал на солдат, и гомон вооруженных людей, бегающих по комнатам и натыкающихся друг на друга, наполнил дом. Во всем этом смятении Дезмарт, испанец и я чудом достигли комнаты Марситы — и как раз в тот момент, когда туда ворвался Луиджи и заключил сестру в объятия.

Сюда же стекались прочие мужчины со свечами и оружием, наперебой спрашивая, что произошло.

Марсита неподвижно лежала в объятиях брата, ее растрепанные темные кудри падали ей на плечи, а элегантная ночная рубашка была в беспорядке, обнажая чудесное тело. На ее руках, ногах, груди и плечах виднелись глубокие зазубренные царапины.

Затем она открыла глаза. Дрожь пробрала ее, она начала дико визжать, еще крепче прижимаясь к Луиджи и причитая:

— Ох, эта дверь… эта дверь! Я оставила ее незапертой… было темно, и этот демон… он прокрался сюда, ко мне — я схватила кинжал, я попыталась убить его… но он вцепился в меня, бросил на пол, начал полосовать… о, я больше ничего не помню — но ужасный, какой же он был ужасный!..

— Кто-нибудь видел фон Шиллера? — гневно сверкая темными глазами, вопросил де Севилья. Окружающие оглянулись — кроме немца, присутствовали все гости. Я заметил, как де Монтур посмотрел на девушку — его лицо выглядело еще более изможденным, чем обычно. Мне показалось странным, что у него одного не было при себе оружия.

— Итак, ищем фон Шиллера! — сердито воскликнул Дезмарт.

Половина присутствующих последовала за доном Винсенте в коридор. Мы начали с тщательного обыска всего замка — и нашли фон Шиллера в небольшом темном холле. Он лежал лицом вниз в темно-красном пятне, которое расползалось все больше и больше.

— Видать, какой-то дикарь добрался до него! — встревоженно пробормотал Дезмарт.

— Не городите чепухи, — буркнул дон Винсенте. — Ни один туземец не смог бы проникнуть в замок через солдатский кордон, да и все рабы ночуют в положенных им бараках за семью замками. Только Гола и горничная Изабеллы были в замке.

— Но кто еще мог сделать что-то подобное? — сердито воскликнул Дезмарт.

— Вы! — ответил я без колебаний. — Иначе почему вы так быстро выбежали из комнаты Марситы?

— Будьте прокляты за такой поклеп! — прорычал он и тут же выхватил шпагу, наставив острие мне в грудь. Но, как бы он ни был быстр, испанец оказался быстрее. Рапира Дезмарта звякнула о стену, а сам он застыл, как каменная статуя, — холодное острие клинка испанца коснулось его горла.

— Свяжите его! — бесстрастно призвал де Севилья.

— Опустите свой клинок, дон Флоренцо, — велел дон Винсенте, подступив на несколько шагов ближе, чтобы придать своим словам убедительность. — Синьор Дезмарт, вы один из моих ближайших друзей, но здесь я — закон, и я должен выполнять свой долг. Вы даете мне слово, что не сбежите?

— Даю вам слово, — спокойно ответил гасконец. — Я действовал опрометчиво. Сожалею. У меня не было намерения бежать, но коридоры и пассажи вашего проклятого замка, видит Всевышний, способны свести с ума, если слишком долго блуждать по ним…

Из всех присутствующих, наверное, только один человек поверил его словам.

— Господа! — де Монтур шагнул вперед. — Этот молодой человек ни в чем не виноват. Переверните тело нашего германского гостя…

Два солдата сделали, как он приказал. Де Монтур вздрогнул и указал на труп. Мы, остальные, бросили на него беглый взгляд и от ужаса тут же отвернулись.

— Мог ли человек сделать что-то подобное?

— С кинжалом… — начал было кто-то.

— Ни один кинжал не наносит таких ран, — отрезал испанец. — Немец был разорван на куски когтями какого-то страшного зверя.

Мы оглядывались по сторонам, словно ожидали, что из тени на нас выпрыгнет некий отвратительный монстр. Мы обыскали весь замок — каждый фут, каждый дюйм. Но мы не нашли никаких следов присутствия предполагаемого хищного животного.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружил, что Гола запер дверь, и потребовалось почти полчаса, чтобы убедить его впустить меня. Отругав негра за такое странное для дикаря малодушие, я рассказал ему, что произошло. Он худо-бедно понимал по-французски и мог отвечать на диком диалекте, который не без гордости считал речью цивилизованного человека. С отвисшей челюстью и белыми от ужаса глазами он слушал, как я приближаюсь к кульминации рассказа.

— Джуджу! — испуганно прошептал он. — Зверо-человеко-морок!

Внезапно мне пришла в голову одна мысль. Я слышал смутные рассказы, не более чем намеки на легенду, в которой говорилось о дьявольском культе леопарда, который вроде как существовал на западном побережье. Ни один белый никогда не видел его последователей, но дон Винсенте рассказывал истории о людях-животных, одетых в шкуры леопарда, которые бродили по джунглям в полночь, выискивая себе жертву, а если таковую находили — жестоко убивали и пировали ее плотью. Мне стало не по себе, и я схватил Голу за грудки.

— Это был человек-леопард? — допытался я, энергично встряхивая его при этом.

— Господин, господин! — трясясь от страха, зашептал он. — Я ничего не сделал! Это все Джуджу, зверо-человеко-морок! Нельзя говорить про него много!

— Ну уж нет — ты расскажешь все, что тебе известно! — Ощутив вдруг приступ бешеной ярости, я начал трясти раба с такой силой, что он, перепуганный насмерть, пообещал мне выложить все как на духу.

— Они существуют!.. — начал он с выпученными от ужаса глазами. — Время зверолюдей — ночью, в час круглого глаза луны! Однажды негр вышел ночью из хижины — его не нашли. Никаких следов. Большой господин, дон Винсенте, сказал про это: леопард. Но из черных ему никто не поверил. Не было леопардов! Это зверолюд — он является, чтобы убивать! У него когти! Когда опять луна стала кругла, он забрался в одну из хижин на окраине. Разодрал горло женщине, убил ребенка. И все видели следы когтей — но опять большой господин им сказал: леопард! И потом снова луна стала круглой — и опять, и еще, и никто не видел следов леопарда — никто! Только человека следы! А теперь он здесь, в большом доме, у большого господина!

Я издал изумленный, недоверчивый возглас.

Гола еще раз подчеркнул, что сказал правду. Всякий раз человеческие следы цепочкой уходили прочь от места кровавой расправы.

— Тогда почему туземцы не сказали хозяину, чтобы он выследил преступника? — недоверчиво спросил я.

Гола понимающе посмотрел на меня и прошептал, подавшись вперед:

— Следы оставил человек в господских ботинках!

Даже если предположить, что Гола солгал, я почувствовал трепет необъяснимого ужаса. Кто же, по мнению туземцев, совершал эти страшные убийства?

И слуга ответил мне прямо:

— Дон Винсенте!

Голова у меня так и пошла кругом. Как же все это увязать? Кто на самом деле убил фон Шиллера и чуть не прикончил Марситу? Кто бы ни проник к ней, он явно хотел попросту расправиться с ней, а вовсе не надругаться над девушкой, как мы все поначалу решили.

Почему де Монтур предупредил нас? Очевидно, он знал о преступлении еще больше, потому что в конце концов ему удалось доказать нам, что Дезмарт невиновен.

Я вообще ничего больше не понимал.

Несмотря на попытки предотвратить утечку страшных подробностей, весть о резне распространилась среди туземцев. Они сделались беспокойными и нервными, и трижды в тот день дон Винсенте бил черных плетьми за отлынивание от положенных работ. В замке воцарилась тягостная атмосфера. Я подумывал пойти к дону Винсенте и рассказать ему о том, что поведал мне Гола, но решил еще немного повременить с этим.

Женщины в тот день оставались в своих комнатах, мужчины ходили беспокойные и угрюмые. Дон Винсенте объявил, что выставил двойную охрану и отправил отдельный контингент патрулировать коридоры замка. Я цинично подумал, что, если подозрения Голы подтвердятся, охрана не окажет большой помощи.

Я не из тех, господа, кто проявляет терпение в таких ситуациях. Я тогда был молод и горяч. Когда мы сидели за вечерней трапезой, я грянул о стол пустым бокалом и гордо всем объявил, что не испытываю страха ни перед кем, будь то даже не человек, а кровожадный зверь или сам сатана — посему ночью буду спать с раскрытой настежь дверью. Оповестив всех о моем намерении, я демонстративно удалился в свои покои, зло грохоча сапогами.

Снова, как и в первую ночь, пришел де Монтур. Лицо его было совсем как у человека, заглянувшего в самые зияющие врата ада.

— Я пришел, — сказал он, — чтобы просить вас — нет, месье, умолять вас! — пересмотреть ваше опрометчивое решение.

Я нетерпеливо покачал головой.

— Вы настроены решительно, так? Тогда я прошу вас сделать для меня кое-что еще. Когда я войду в свою комнату, я попрошу вас запереть дверь ко мне снаружи.

Я сделал то, о чем он меня просил, а затем вернулся к себе. Дав поручение Голе начистить и наточить кинжал и рапиру, я, твердо решив не ложиться спать, засел в большом кресле посреди полной темноты. Лязг точильни, над которой сгорбился мой новый слуга, помогал отогнать дремоту. Я долго раздумывал о странной просьбе де Монтура — он показался очень измученным и нервным, и в его глазах угадывались тени ужасающих тайн, доступных лишь ему одному. К тому же… де Монтур определенно не казался мне злонамеренным типом.

Вдруг мне пришла в голову мысль сходить к нему и выяснить, что он знает.

Вояж по темным коридорам дался мне нелегко, но я превозмог природный страх темноты и вскорости добрался до дверей в покои де Монтура. Оказавшись на месте, я позвал его, но никто не откликнулся. Протянутой рукой я нащупал клинья расщепленного дерева там, где должна быть монолитная дверь. Достав кремень, я высек искру — и начавший тлеть трут помог мне разглядеть: прочный засов был сорван, а тяжелая деревянная панель, совершенно разбитая, еле держалась на остатках петель.

И, очевидно, выломать ее пытались… изнутри!

Как и стоило ожидать, в комнате никого не оказалось.

Руководствуясь инстинктом, я быстро, но бесшумно — без обуви мои шаги были очень легкими — поспешил обратно в свою комнату. Подойдя к двери, я заметил, что в темноте передо мной что-то движется. Что-то ползло из бокового коридора, подкрадываясь все ближе и ближе.

В приступе паники я метнулся вперед и, никуда конкретно не метя, своим клинком стал полосовать темноту. Мой стиснутый до боли кулак ударился о чью-то голову, а потом чье-то тело шумно осело на пол. Еще одну искру высек я из огнива — оказалось, у моих ног в глубоком беспамятстве лежал человек… и это был сам де Монтур.

Я запалил настенный факел как раз к тому моменту, как он открыл глаза и встал предо мной на нетвердых ногах.

— Вы! — воскликнул я, сам едва понимая, что говорю. — Так это вы!..

Он лишь кивнул.

— Вы убили фон Шиллера?

— Увы… это был я.

Я отпрянул назад; от страха едва получалось дышать.

— Послушайте… — Он поднял руку. — Возьмите свою рапиру и пронзите мне сердце. Я уверен, никто не станет наказывать вас за это.

— Ну нет, я так не могу!

— Тогда вам следует сейчас действовать очень быстро. Вернитесь в свою комнату, как можно крепче заприте дверь. Поторопитесь! Он вернется!

— Кто это — он? — Я протянул ему руку. — Если он опасен, то и вам необходимо пойти со мной. Я не могу подвергать вас…

— Ни в коем случае! — де Монтур находился в полном отчаянии; мою руку он оттолкнул. — Поторопитесь! Мне удалось на время сбросить его, но он вот-вот вернется вновь. — Тихим шепотом, полным неподдельного ужаса, де Монтур добавил: — Да он ведь… он ведь вылезет прямо сейчас!

И тут на меня взаправду нахлынуло предчувствие чего-то потустороннего, чуждого людской природе — совершенно инакового, насылающего дикий, панический страх.

Де Монтур стоял передо мной на негнущихся ногах, с отведенными назад руками и сжатыми кулаками. Под его кожей проступили сильно напряженные мышцы, глаза вдруг расширились и зрачки стали ýже, а на лбу выступили жилы, как при больших физических нагрузках.

Оглянувшись, я, к своему ужасу, понял, что бесформенное, безымянное нечто, словно бы из ниоткуда возникшее, приняло смутную форму! Тенью оно двигалось к де Монтуру — и, когда их уже ничто не разделяло, слилось с ним, стало единым целым с этим мужчиной!

Де Монтур пошатнулся и сделал глубокий вдох. Затем он повернулся ко мне — о, молю Бога, чтобы мне больше никогда не пришлось смотреть в такую рожу, как эта!

Отвратительный, насквозь звериный лик предстал моим глазам. Его очи полыхали угрюмой решимостью, в пасти сверкали — нет, не человеческие зубы: заостренные клыки хищного животного!

Молча это существо — я просто не могу называть его человеком — подкралось ко мне. Его плавные движения напомнили мне волчьи. От страха у меня перехватило дыхание. В тот момент, когда зверь бросился на меня, я отпрыгнул назад, к проему двери, и захлопнул ее, закрыв на замок. Всем весом своего тела я налег на преграду, в то время как ужасное существо снова и снова с рычанием кидалось на нее.

Наконец натиск ослаб, и я услышал, как чудовище осторожно двинулось по коридору прочь. Слабый и измученный, я сел, подождал и прислушался. Через открытое окно дул легкий ветерок, а вместе с ним приходили и все ароматы Африки — и восхитительно пряные, и отвратительные. Со стороны туземной деревни доносилась музыка барабанов. Чуть выше по реке, глубже в чаще, ей отвечали другие барабаны. Вдруг джунгли огласил долгий, высокий вой волка. Он звучал ужасно неуместно здесь и поверг мою душу в смятение.

На рассвете до смерти перепуганные жители деревни рассказали о молодом туземце, которого ночной нападавший чуть не разорвал на куски. Бедняге удалось спастись только благодаря слепой удаче. Я немедленно отправился на розыски де Монтура.

По дороге к нему я встретил дона Винсенте. Он был расстроен и полон гнева.

— В замке творится какая-то дьявольщина последнее время, — пожаловался он. — Этой ночью — я больше никому об этом не рассказывал! — кто-то подскочил сзади к одному из охранников, сорвал с его плеч кирасу и согнал со сторожевой башни. Кроме того, вчера кто-то запер де Монтура в его комнате — ему пришлось выломать дверь, чтобы выйти. — Дон побрел дальше, бормоча что-то себе под нос, а я продолжил свой путь вниз по лестнице, более растерянный, чем когда-либо.

Де Монтур сидел на табурете и смотрел в окно. Он выглядел неописуемо измученным. Его длинные волосы были растрепаны, одежда помята. Меня пронзила дрожь, едва я узрел его обломанные ногти и выцветшие темно-красные пятна на коже рук.

Он поднял глаза и жестом предложил мне сесть. Я вгляделся в его мученическое лицо, но никаких следов того кошмара, что предстал передо мной ночью, не отметил.

После минутного молчания он заговорил:

— Я расскажу вам свою странную историю. Никогда раньше она не облекалась в слова, и вы — первый, кто ее услышит. Впрочем, я не надеюсь, что вы поверите хоть слову, — думаю, все будет ровно наоборот. Много лет назад военная миссия привела меня на север Франции. Я был предоставлен самому себе, мне пришлось пробираться через Вильферский лес, кишащий разбойниками. Но в ту роковую ночь меня настигли не они, а бесчеловечное, ужасающее отродье — оборотень. Мы схватились с ним в свете полуночной луны, и в конце концов я убил его. Но вот проблема: если оборотень будет убит в человеческом облике, его дух будет преследовать убийцу до скончания веков. Однако если он умрет в облике волка, ад поглотит его. Настоящий оборотень — это не человек, способный принять облик волка, а волк, принимающий облик человека! Послушайте меня внимательно, мой друг, ибо теперь я открою вам свои тайные, черные знания, полученные через бесчисленные ужасные деяния в мрачных тенях полуночных лесов, по которым бродят разнообразные звери и полузвери.

В самую раннюю пору наш мир был странным, нестабильным. По первобытным лесам бродили гротескные твари. Изгнанные из других миров бесчисленные демоны и фурии поселились в этой новой, более молодой юдоли. Долгое время среди них царили раздоры, и в конце концов, растратив и истерзав собственные исконные формы, эти силы принялись занимать те пустые оболочки, что природа юного мира предоставила им: зверей, птиц… людей — в числе прочих. Битва возобновилась с новой силой — долгая, яростная. Человек в ней победил — сверг всех могучих драконов и попрал самое безжалостное зверье. Соломон, который был мудрее, чем кто-либо прежде него, повел людей в последнюю великую битву и благодаря своей мудрости сумел победить врагов, взять их в плен и даже приручить. Но не всех, далеко не всех. Те же волки носят в себе демонов с тех самых доисторических пор. С течением времени волк и демон слились воедино. Демон больше не мог по своему желанию покидать тело волка. Во многих случаях дикость волка побеждала изощренность демона и порабощала его, так что волк снова становился лишь зверем — свирепым, хитрым, но всего лишь зверем. Но оборотней много и по сей день, они обучились хитростям. Когда восходит полная луна, они могут принять людское обличье — полное или частичное. Стоит ночному светилу на убыль пойти — натура бесхитростного зверя берет верх над злобной силой: оборотень вновь превращается в обычного волка. И если эту двуединую тварь убить, когда она в обличье человека, то демон получит свободу преследовать того, кто лишил его привязки к звериному телу, на протяжении долгих веков.

Так вот — я думал убить чудовище после того, как оно явит свой истинный облик. Но я поторопился! Луна хотя и приблизилась тогда к зениту, но еще не достигла его, а демон еще не принял полностью волчью форму! И в следующее же полнолуние я начал ощущать некое довлеющее надо мной влияние, странное и зловещее. В воздухе витала беда, и я буквально ощущал, как мое тело перестает принадлежать одному лишь мне!

Однажды ночью в маленькой деревушке посреди большого леса лунный морок полностью овладел мною. Стояла ночь, идеально круглая луна парила над чащей. В отсветах ее я увидел нечто странное — как ко мне направляется призрачное, чуть светящееся облако, своими очертаниями повторяющее силуэт волка. Оно явилось будто из ниоткуда, возникло из воздуха… Я почти ничего не помню из того, что произошло потом. Смутно припоминаю, как выбрался на тихую улицу, как боролся, как недолго и тщетно сопротивлялся мой противник, а остальное — все как в багровой дымке. На следующее утро, придя в себя, я обнаружил, что моя одежда и руки перепачканы багровым. В деревне испуганный шепоток местных оповестил меня о том, что ночью за околицей свирепый зверь разорвал милующихся на сеновале — возможно, огромный волк.

Из той деревни я бежал в ужасе, но — бежал не один. Днем я не чувствовал, как меня подгоняет мой страшный похититель, но всякую ночь полнолуния бежал в леса — уже не я сам, но страшная тварь, убийца людей, изверг в получеловеческом теле.

Боже, какие битвы с ним я вел! Но всегда чудовище одолевало меня и гнало с жадностью за новой жертвой. А после того, как луна утрачивала полноту, власть этого существа надо мной внезапно прекращалась — чтобы возобновиться по прошествии изведанного цикла!

С тех пор я скитаюсь по миру — бегу, спасаюсь, тщусь убежать. И всегда волчий демон следует за мной, овладевая мною в полнолуние. Боги, какие страшные деяния я совершил! Я бы уже давно свел счеты с такой проклятой жизнью, но не смею, ибо душа самоубийцы проклята вдвойне, а демон не оставит меня даже в адских широтах. Что, если мое мертвое тело будет вечно бродить по земле, движимое вселившейся в него душой оборотня — есть ли на свете вероятность ужаснее? Более того — я, кажется, невосприимчив к оружию людей. Мечи пронзали меня, кинжалы рубили меня; я весь в шрамах — но ни разу никто не сразил меня наповал. Однажды в Германии меня арестовали и заточили в каземат. Мне пообещали отрубить голову — с какой бы радостью я принял эту участь! Увы, я долго пробыл там, долго — пока не настало полнолуние. Демон вновь вселился в меня. Ему ничего не стоило порвать железные цепи, взломать засовы — я перебил тюремную стражу и бежал… Я странствовал по всему миру, сея лишь страх и смерть на своем пути. Решетки и цепи не способны меня удержать. Кровожадный демон связан со мной до конца времен.

В отчаянии я принял приглашение дона Винсенте. Видите ли, о моей ужасной двойной жизни не знает никто: ни одна живая душа не узнала бы меня в обличье демона, а из тех, кто наблюдал меня в нем, лишь единицы прожили хоть сколько-то долго, чтобы еще успеть поделиться пережитым… Мои руки обагрены, моя душа обречена на вечное пламя, мой разум разрывается от раскаяния за мои преступления. И все же я ничего не могу сделать, чтобы помочь себе. Конечно, Пьер, ни один человек не знал такого ада, какой ведом мне.

Да, это я убил фон Шиллера и почти убил Марситу. Что меня остановило — не могу сказать, ибо прежде я умерщвлял без разбору и мужчин, и женщин. С вашей стороны будет очень благоразумно прямо сейчас — покуда я человек, а не неуязвимый полуволк, — оборвать мои страдания. Поверьте, я благословлю вас, испуская последний вздох.

— Я все еще не могу убить безоружного человека, ничего лично мне не сделавшего! — вскричал я.

Губы де Монтура искривила горькая усмешка:

— Нет?.. Стоило ожидать. Как бы там ни было, теперь вы знаете мою историю.

Да, теперь я знал — и от этого знания просто голова шла кругом. Оставляя де Монтура, я не мог сказать, правильно ли поступаю. Скорее всего, со временем живущий внутри него оборотень погубил бы нас всех, однако я не мог заставить себя рассказать обо всем дону Винсенте.

В глубине души мне было жаль нормандца.

Итак, я хранил молчание, и через несколько дней мне подвернулся случай встретиться с хозяином замка и поговорить с ним. К тому времени этот черный дьяволенок, Гола, начал проявлять плохо скрываемое волнение, как будто отчаянно хотел рассказать о чем-то, но не мог — или же не осмеливался. Его будто слегка настораживал де Монтур, да и меня поначалу — но я вскоре обрел присутствие духа и неожиданно для себя крепко сдружился с этим отчужденным от жизни, угрюмым человеком.

Шли дни. Мы пировали, пили, выезжали на охоту, и вот однажды вечером де Монтур пришел ко мне и молча указал на восходящую луну.

— Послушайте, — сказал он, — у меня возникла идея. Я сделаю вид, будто отправляюсь в джунгли на охоту, буду отсутствовать несколько дней. Но той же ночью я вернусь в замок, и вы должны будете запереть меня в подземелье, которое используют как склад.

Так мы и поступили. Два раза в день я ухитрялся незаметно пробираться к нему, неся воду и снедь. Де Монтур настаивал на том, чтобы и при свете дня не покидать погреба, — да, демон ни разу не овладевал им в дневное время и, скорее всего, был бессилен под солнцем, но и этот исчезающе малый риск нормандец пожелал исключить.

В это время я начал замечать, что мерзкий Карлос, тот племянник дона Винсенте, с повадками вертлявой крысы, настойчиво навязывается своей двоюродной сестре Изабелле, воспринимавшей его ухаживания с явной неприязнью. Я откровенно презирал его и мог бы вызвать на дуэль в любой момент, но решил, что это не мое дело. Изабелла же, казалось, боялась этого неприятного типа.

Мой старый друг Луиджи страдал от любви к этой стройной миловидной девушке, но Изабелла делала вид, что не обращает на это внимания, и бедняга томился все сильнее день ото дня.

Де Монтур, заточенный по собственной воле в погребах, ночами пытался взломать крепчайшие засовы на своей двери, а днем отсыпался в изнеможении.

А дон Флоренцо де Севилья бродил по двору замка — мрачный, как Мефистофель.

Прочие же гости скакали верхом, пьянствовали и затевали свары.

А Гола всюду следовал за мной с таким видом, будто набирался духу поделиться чем-то очень важным, — и что, скажите, удивительного в том, что нервы мои были на пределе?

Рабы тоже мрачнели день ото дня, становясь все более неуступчивыми и дерзкими.

Однажды ночью, незадолго до полнолуния, я спустился в подземелье, где взаперти до сих пор томился несчастный де Монтур. Узник поднял на меня взгляд запавших глаз.

— Смелый поступок, — заметил он, — навестить меня ночью.

Пожав плечами, я сел. Сквозь крохотное зарешеченное окно в погреб проникали запахи и звуки африканской ночи.

— Чертовы барабаны туземцев, — заметил я, — последнюю неделю почти не умолкают.

— Они волнуются и боятся, — сказал узник, — а под гнетом этих двух чувств ими сложно будет управлять. Вы заметили, что Карлос частенько бывает у них?

— Нет, право слово! Но сдается мне, между ним и Луиджи зреет ссора, ведь Луиджи ухаживает за Изабеллой…

Так мы беседовали, но вдруг де Монтур помрачнел, и ответы его сделались крайне односложными. Взошедшая луна заглянула в зарешеченное окно, свет упал на лицо бедного нормандца. И тут когтистая лапа ужаса сжала мое сердце. На стене позади него проявилась тень — ее очертания отчетливо напоминали волчью голову!

В тот же миг де Монтур почувствовал близость демона. С воплем он вскочил с пола. Остервенелой жестикуляцией он призвал меня запереть дверь — дрожащей рукою я толкнул ее от себя и запер, и тут же почувствовал, как зверь всем весом обрушился на нее изнутри. Взбегая по лестнице вверх, я слышал неистовый рев и удары в дверь за спиной. К счастью, массивной, обшитой сталью преграде удавалось пока гасить натиск оборотня.

Стоило мне вернуться к себе, в спальню следом за мной влетел Гола. Задыхаясь от спешки, он рассказал мне то, о чем молчал в последние дни. Выслушав его, я немедленно бросился на поиски дона Винсенте.

Оказалось, что Карлос попросил хозяина замка отправиться вместе с ним в деревню — провести сделку по продаже горстки рабов. О том мне сообщил дон Флоренцо де Севилья. В ответ я кратко пересказал ему то, что поведал мне Гола, и испанец тут же присоединился ко мне. Вместе мы выбежали из замковых ворот, попутно сообщив новость стражникам, и помчались к деревне.

Ах, дон Винсенте, дон Винсенте, осторожнее! Держите шпагу наготове! Как глупо, как неимоверно глупо покидать замок ночью в компании подлеца Карлоса!..

Мы нагнали их уже на самых подступах к деревне.

— Дон Винсенте, — воскликнул я, — немедля вернитесь в замок! Карлос задумал предать вас в руки туземцев! Гола сказал мне, что он жаждет заполучить ваши богатства и Изабеллу! Один туземец проболтался ему о следах ног, обутых в сапоги, на месте убийств, и Карлос убедил черных, будто убийца — вы! Сегодня ночью туземцы замыслили восстать и вырезать всех в замке, кроме Карлоса! Дон Винсенте, я предельно серьезен!..

— Карлос, это правда? — в изумлении спросил дон Винсенте.

Отступник издевательски усмехнулся.

— Да, этот болтун выложил все как на духу, — ответил он, — но вам это не поможет. А ну!.. — С раскатистым возгласом он бросился на дона Винсенте, но в лунном свете сверкнула сталь — и шпага испанца пронзила Карлоса, прежде чем он успел сделать хоть что-нибудь.

И тут нас окружили тени. Мы оказались — спина к спине, со шпагами и кинжалами — втроем против сотни. Тут и там засверкали наконечники копий, ожесточенный вопль рвался из глоток дикарей. Тремя выпадами я уложил троих — и тут же пал, оглушенный ударом палицы. Миг — и прямо на меня рухнул дон Винсенте: два копья пронзили его плечо и ногу. Дон Флоренцо стоял над нами, клинок шпаги в его руках ожившей молнией разил налево и направо, пока из замка не подоспел отряд солдат. Берег тут же был расчищен от туземцев, и нас понесли в замок.

Черные орды наступали стремительно, копья мелькали, как стальные волны, громовой рев дикарей поднимался к самым небесам. Раз за разом они взлетали по склонам, огибали ров, пока не переваливали за частокол. Огонь сотен защитников замка отбрасывал их назад.

Туземцы подожгли разграбленные склады, и пламя озарило ночь куда ярче, чем холодный лунный свет. Еще один большой склад стоял на другом берегу реки. Собравшаяся вокруг орда принялась ломать двери и стены, учиняя грабеж.

— Хоть бы факел на него бросили, — сказал дон Винсенте. — Там ведь нечем поживиться, кроме нескольких тысяч фунтов пороха! Не рискнул хранить его на нашем берегу. По наши души явились все племена, живущие у реки и вдоль побережья, а все мои корабли — в море. Какое-то время мы, конечно, продержимся, но рано или поздно они хлынут через частокол и казнят нас.

Я поспешил в погреб, к заключенному там де Монтуру. Замерев у двери, я окликнул нормандца, и он пригласил меня войти. Судя по голосу, демон на время оставил его.

— Чернь бунтует! — выкрикнул я.

— Это я понял, мой друг! Лучше скажите — как идет бой?

Я изложил ему подробности предательства Карлоса и битвы, упомянул о пороховнице за рекой. Де Монтур вскочил на ноги.

— Клянусь своей истерзанной душой, — вскричал он, — я рискну еще раз сыграть в кости с дьяволом! Скорее выведите меня из замка — я переплыву реку и подорву этот склад!

— Но это безумие! — воскликнул я. — Между рекой и частоколом — тысячная орда черных, а по ту сторону их втрое больше будет! И воды реки кишат крокодилами!

— Однако я попробую, — сказал он. Лицо его озарилось светом надежды. — Если мне удастся добраться туда, осаждающих станет на тысячу меньше, а ежели погибну — дух мой обретет свободу. Возможно, за то, что я отдам жизнь ради других, мне простится хоть малая толика грехов. Но поспешим — демон возвращается, я уже чувствую его гнет! Скорее!

Мы устремились к воротам замка, и на бегу де Монтур скрипнул зубами, как человек, напрягшийся до предела сил. Добежав до ворот, он присел и прыгнул наружу. Дикие вопли туземцев встретили его за стеной. Стражники дружно разразились возмущенными криками при виде наших безумств. Вскарабкавшись на частокол, я увидел, как нормандец тотемным столбом возвышается над двумя дюжинами бездумно несущихся в лобовую атаку дикарей-копьеносцев.

Затем в небо взвился жуткий волчий вопль, и де Монтур бросился вперед. Туземцы замерли в ужасе. Прежде чем кто-либо из них успел пошевелиться, он оказался среди них. Раздались дикие крики — не ярости, а ужаса.

Застывшие в изумлении защитники замка не открывали огня.

Де Монтур прорвался прямо сквозь отряд чернокожих. Когда те дрогнули и бросились врассыпную, многим искалеченным было уже не до бегства. Сделав дюжину шагов вслед за дикарями, де Монтур замер — и затем, осыпаемый градом копий, развернулся и бросился бежать к реке.

В нескольких шагах от реки путь ему преградил еще один отряд черных. Ненасытное пламя, пожиравшее горящие дома, прекрасно освещало эту сцену. Брошенное копье попало нормандцу в плечо. Не замедляя шаг, он вырвал копье из раны, насадил на него, точно на пику, ближайшего негра, перескочил через его труп и кинулся на остальных.

Дикари не могли противостоять белому человеку, управляемому дьяволом. С криками они бежали, и де Монтур, налетев на спину одного из них, повалил жертву на землю. Когда с ней было покончено, он поднялся, пошатнулся и бросился к берегу реки. На мгновение он остановился там, а затем исчез в тени.

— Во имя дьявола! — выдохнул дон Винсенте за моим плечом. — Что же это за человек? Ведь это де Монтур?

Я кивнул. Дикие вопли туземцев едва не заглушали треск выстрелов. К складу на том берегу стекалась многолюдная толпа.

— Похоже, — произнес дон Винсенте, — они задумали все разом ринуться на штурм и перевалить за частокол…

И тут грохот буквально поглотил его слова; этот сокрушительный звук будто вспорол сам небосвод и изрыгнул искры навстречу затрепетавшим звездам. Даже сам замок — добротный, основательно построенный — пошатнулся от взрыва. Эхо прокатилось по округе и сгинуло в растревоженных джунглях, истончилась пелена дыма… Там, где была пороховница, осталась лишь огромная воронка в земле.

Я мог бы рассказать о том, как раненый дон Винсенте нашел в себе силы собрать всех солдат, повел войско по склону и обрушился на объятых ужасом черных — тех, что еще не погибли и не оглохли при взрыве. Мог бы рассказать о том, как он перебил большую их часть, как победоносно гнал их до самых джунглей.

Я мог рассказать, господа, о том, как я отделился от группы и забрел далеко в джунгли, не в силах найти дорогу обратно на побережье, и как меня захватила бродячая банда похитителей рабов, и как я сбежал. Но это не входит в мои планы. Рассказ получился бы слишком длинным, а я сейчас говорю именно о де Монтуре.

Я много думал о том, что произошло, и гадал, действительно ли де Монтур добрался до пороховницы, чтобы взорвать ее, — или это было лишь делом случая.

То, что человек мог переплыть эту бурную реку, кишащую рептилиями, каким бы дьяволом он ни был, казалось невозможным. И уж если он взорвал хранилище, то должен был исчезнуть с лица земли вместе с ним.

И вот однажды ночью, продираясь сквозь джунгли, я увидел берег, а рядом с ним — маленькую полуразвалившуюся хижину из соломы. Я пошел к ней, думая переночевать там, если позволят вездесущие насекомые и ядовитые рептилии.

Я вошел в дверной проем и тут же остановился. На импровизированном табурете сидел мужчина. Он поднял голову, когда я вошел, и лучи луны упали на его лицо.

Я попятился, трепеща от ужаса. Это был де Монтур, и луна была полной!

Я стоял, не в силах бежать; он поднялся и подошел ко мне. Лицо его, хотя и изможденное, как у заглянувшего в ад, было лицом… здравомыслящего человека.

— Входите, друг, — сказал он, и в его голосе звучало великое спокойствие. — Входите и не бойтесь меня. Волчий демон покинул меня навсегда.

— Но скажите мне, как такое произошло? — воскликнул я, схватив его за руку.

— Я выдерживал страшный натиск, когда бежал к реке, — ответил он, — ибо бесплотная тварь обуздала меня и призывала впутаться в кровавое побоище против туземцев. Но душой и разумом я на краткое время смог одержать победу — и этого времени мне хватило, чтобы воплотить замысел в жизнь. И я верю, что добрые святые в тот момент пришли мне на помощь, ибо я жертвовал собой во имя других. Я прыгнул в реку и поплыл, и крокодилы вмиг окружили меня; вновь оказавшись во власти демона, я дрался с ними в воде… но затем, совершенно нежданно, его хватка на мне ослабла!

Выбравшись на берег из воды, я запалил склад. Взрыв отшвырнул меня прочь на сотни футов, и несколько дней я просто блуждал по джунглям в беспамятстве. И когда наступило полнолуние… неизбежная пора… я не ощутил на себе гнета волчьего изверга. Так что я теперь свободен — свободен! — Чудесная нота возвышенного ликования прозвучала в его словах: — Моя душа вольна — и теперь, как это ни невероятно, демон лежит утопленным на дне реки в туше одного из тех аллигаторов!

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1925 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, апрель 1926-го. Был написан после «Случая в Вильферском лесу», прямым продолжением которого и является. С текстом была связана интересная история из биографии автора: 20 января 1926 года Говард получил от редактора “Weird Tales” Фарнсворта Райта письмо, в котором тот сообщал, что номер журнала за апрель готов почти полностью, в том числе и обложка с иллюстрацией к рассказу Говарда. Однако сам текст художник не прислал, поэтому Райт запросил у автора черновик истории. У Говарда не осталось черновика, однако он, обладавший фотографической памятью, в течение нескольких дней написал рассказ заново и выслал редактору.

На начальном этапе существования “Weird Tales” (основан журнал был в 1923 году) истории об оборотнях были очень популярны и попадали чуть ли не в каждый номер, однако «Волкоглава» редактор Фарнсворт Райт отметил особо еще на стадии предпечатной подготовки, анонсировав эту публикацию еще в декабре 1925 года в разделе писем: «Те, кому по нраву истории о вервольфах, <…> предвкушайте великолепную историю Роберта И. Говарда “Волкоглав”. В ней мистер Говард пишет об оборотнях с точки зрения, которая никогда ранее не использовалась в литературе». Трудно сказать, действительно ли новаторство Говарда столь существенно, но стоит отметить, что подход к фигуре оборотня как к животному, способному превращаться в человека (или, как в настоящем случае, — к мстительному духу животного, способного превращать человека в зверя), действительно не встречался ни в одном из подобных рассказов, публиковавшихся в “Weird Tales”, и близок скорее не к популярной трактовке образа тех лет, а к древнеазиатской мифологии, где оборотни изначально являются некими потусторонними существами полуживотной природы, а не людьми, обращенными при помощи укуса, знахарства или проклятия. Также в этом рассказе отмечаются те характерные черты изложения, которые исследователями его творчества в конце ХХ — начале XXI века будут оцениваться как «проявления крайней степени расизма» (см. комментарий к рассказу «Черный Ханаан»). Так или иначе, согласно читательскому голосованию, «Волкоглав» занял второе место среди всех рассказов в апрельском выпуске “Weird Tales” за 1926 год. Для молодого писателя, который опубликовал в журнале всего лишь третью свою работу, это было значительным успехом.

Ночь была странно тихой. Когда мы сидели на широком крыльце, глядя на обширные тенистые пастбища, эта тишина проникала в самое сердце, и долгое время никто ничего не говорил.

Долго ли, коротко ли, над темными горами, раскинувшимися на восточном горизонте, опустилась слабая светящаяся дымка, и совершенно неожиданно взошла большая золотая луна, осветив сцену призрачным светом. Черные стволы могучих деревьев в этом свете напоминали зияющие узкие проемы, уводящие незнамо куда. Легкий ветерок дул с востока, превращая нескошенную траву в море, полное длинных мягких волн, смутно различимых в лунном свете. На крыльце кто-то вздохнул — отрывисто, хрипло, будто даже с отзвуком болезненного стона, — и мы все вздрогнули и огляделись.

Фейминг наклонился вперед и вцепился в подлокотники кресла. Его лицо выглядело странно чужим и бледным в призрачном свете; он прикусил губу так, что по подбородку стекало несколько капель крови. Мы посмотрели на него с изумлением, и вдруг его сотряс короткий, рычащий смех.

— Не надо пялиться на меня, точно стадо глупых овец! — раздраженно сказал он и резко, как и начал, перестал смеяться. Мы все больше пугались и не знали, что сказать в ответ, и в следующее мгновение он снова выпалил: — Прежде чем прозовете меня за глаза сумасшедшим, выслушайте-ка мою историю! И не вздумайте перебивать — это касается всех! Я просто хочу выкинуть все это из головы. Знаете, я человек простой, и мне до заправского фантазера далеко, но кое-что — плод воображения, так ведь говорят? — меня преследовало с самого детства. Этот сон!..

Он нервно поерзал на стуле и пробормотал:

— Сон! Ей-богу, какой сон! В первый раз… Нет, на самом деле я не могу вспомнить, когда мне это приснилось в первый раз. Сколько себя помню, мне снился этот адский сон. Ну, выглядит в нем все так. Стоит на пригорке этакий домик с верандой — посреди, значит, широ-о-окого луга. Вполне в здешнем духе, да только сон мой происходит не у нас, а в Африке. Живу я в том доме с индусом — он, кажется, слугой мне приходится. Как, значит, меня в Африку угораздило забраться — наяву никогда не помню, хотя во сне точно знаю, как свои пять пальцев. Вообще, если в сон попадаю — помню, кто я там и как жил… А вот как проснусь — забывается вот эта вся подноготная, выветривается из головы — хоть тресни. Но одну подробность вроде помню: и сам я с законом во сне не в ладах, и индус мой. Оба мы от кого-то, значит, прячемся. Где точно в Африке наш дом стоит — опять же, только во сне и знаю. Домишко мелкий, всего-то пара комнатушек в нем, и стоит на холме — ну, я уж упомянул. Других холмов таких нет рядом — пастбища аж до самого горизонта тянутся, сколько глаз хватает, и в одних местах там трава по колено, а в других — по пояс.

Сон всегда начинается с того, что я поднимаюсь на холм, пока солнце медленно садится. Я несу сломанное ружье и только что вернулся с охоты, которую отчетливо помню во сне, но напрочь забываю наяву! Как будто занавес какой поднимается — и все, я на сцене, я в игре, и мне подсовывают роль совершенно другого человека, которую я никогда спецом не учил, но во что бы то ни стало должен вспомнить. Вспомнить, что там у этого персонажа моего было, какой он был в прошлом и что привело его к такому настоящему.

И — черт возьми! Сами же знаете, у большинства людей сны происходят в глубине их сознания, и они прекрасно понимают, что это всего лишь сны. Каким бы ужасным ни был кошмар — знают ведь, что он закончится и не будет грозить им ни помешательством, ни смертью. Но в этом конкретном сне такой уверенности нет. Говорю вам, в нем все так живо, так подробно, что я иногда задаюсь вопросом, не моя ли это настоящая жизнь… Может, вот это всё, что сейчас, — сон? Но нет, быть такого не может — иначе я был бы мертв много лет назад!

Итак, как я уже сказал, я поднимаюсь на холм… Первое, что бросается мне в глаза, — что тропа довольно необычная, потому что на самом деле это какая-то неровная борозда, по которой я иду вверх по склону, и выглядит она так, будто осталась после чего-то очень тяжелого, которое туда, наверх, сволокли. Но мне-то до таких мелочей во сне особого дела нет — я, значит, хожу, горюю, что винтовке моей кранты, а это ж единственное при мне оружие, и теперь покуда новую не добудешь — не поохотишься… В общем, я помню отдельные мысли, впечатления — но это же все отрывки, кусочки, из них никак мне целой картины не сложить, пусть даже и хочется так, что невмоготу! Ладно… Значит, дохожу я во сне до вершины холма, захожу к себе в дом — двери распахнуты, а индуса моего нет. В гостиной кавардак, стулья поломаны, стол опрокинут. Кинжал слуги в половице торчит, но крови нигде не видать.

Дело такое — в каждом отдельно взятом сне я не помню, как у меня дела в других, прежних снах складывались, как порой бывает у людей. Все всегда происходит словно в первый раз. И все события я воспринимаю так же ярко, будто мне впервой. И вот стою я посреди жуткого этого погрома и ничегошеньки не понимаю. Индуса нет, но кто ж его у меня увел? Будь это набег черномазых — они бы тут все растащили, а сам дом подожгли бы. Будь это лев, из саванны набежавший, — кровь бы осталась! И вдруг вспоминаю я ту борозду, что по холму наверх волочилась, и волосы дыбом встают — ясное дело, гадина это была, огромная змеюга! Наверх вползла, не иначе! И как только вспоминаю я ко всему, каких эта борозда была размахов, — на лбу пот холодный проступает и руки дрожат, что ту бесполезную сломанную винтовку держат…

Бегу я в дикой панике к двери, и единственная мысль — поскорее убраться подальше. Но солнце уж село, сумерки укрыли мраком пастбища… где-то там, в высокой траве, таится этот ползучий ужас, выжидая. Боже правый!

С несвойственной ему истовостью Фейминг разразился бессвязной молитвой, и все мы подпрыгнули, только теперь осознав, насколько захватил и напряг нас его рассказ. Тем временем он продолжил:

— Я запираю двери и окна, зажигаю лампу, встаю посреди комнаты. Стою что твоя статуя, жду и слушаю. И вот, долго ли, коротко ли — всходит луна, ее слабый свет проникает в окна. А я все стою, стою… Ночь очень тихая — почти как сегодня. Время от времени по траве бежит этакий ветерок-шепоток, и каждый раз я от него весь напрягаюсь, кулаки до боли стискиваю, аж ногтями кожу на ладонях вспахиваю — капает кровь… Стою я так, жду и слушаю, но нет — этой ночью она не приползет, не бывать тому! — Эти последние слова он почти что выкрикнул во весь голос, но они-то и разбили оторопь — напряжение покинуло нас, заставив облегченно выдохнуть.

— Я решил так: ежели ночь переживу, рано утром пойду искать гадину. Но вот утро за окном, а у меня уж былой удали нет. Понятия не имею, куда эта огромная тварь уползла, и уж точно не хватит мне духа встретиться с ней без всякого при себе оружия. Так что застрял я у себя дома, прямо как в капкане, — застрял и смотрю, как солнце ползет неумолимо по небу, клонится к горизонту. Бог мой, да если бы я только мог попросить светило так не торопиться! И вот небосвод гаснет, длинные тени стелются по траве. У меня кружится голова от страха, и задолго до того, как пропадает последний луч, я снова запираю двери, окна, зажигаю лампу… Свет в окнах наверняка приманит змею ко мне, но стоять в полной темноте я подавно не смогу… просто вот так стоять посреди своей комнаты — и ждать.

Фейминг сейчас выглядел так, словно наяву попал в лапы какой-то ужасной силы, и его рассказ после мнимого спада напряжения снова заставил нас ощутить тревогу. Он выдержал невыносимо долгую паузу, облизал губы и продолжил голосом чуть громче шепота:

— Я понятия не имею, как долго я стою там, время течет, и каждая секунда — это век, каждая минута — маленькая вечность, и каждая новая вечность длиннее прежней. И вот тогда — о боже! — что это?

Он наклонился вперед, так что лунный свет нарисовал на его лице ужасную маску. Испуганное выражение, с которым он глядел в ночь, заставило всех нас задрожать, и мы через одного стали украдкой оглядываться через плечо.

— На этот раз — не просто ночной ветер шелестит, — прошептал Фейминг. — Что-то эту траву заставляет шуршать — будто по полю тащат что-то большое… длинное… тяжелое. И вдруг — шорох, прямо где-то у крыши дома, а потом — чуть тише — перед дверью… Скрипят петли, дверь медленно прогибается вовнутрь… сперва чуть-чуть… потом еще немного…

Фейминг вытянул руки перед собой, как будто пытался опереться на что-то, и тяжело задышал.

— Я знаю: надобно мне налечь на дверь и всеми правдами и неправдами держать ее запертой, да вот только не могу я шелохнуться! Стою там, как корова на убой, а дверь все скрипит и скрипит… но не поддается! Не попасть гадине просто так в дом!

Снова облегченный вздох прошел среди нас, слушателей. А рассказчик протер потный лоб дрожащей рукой.

— Всю ночь посреди комнаты торчу, неподвижный, как картина, разве что иногда поворачиваюсь на звук — пытаюсь понять, где эта гадина теперь шуршит. Слежу за звуком не только ушами, но и глазами — да, оказывается, бывает и такое! Иной раз совсем его не слышу, вроде как даже на несколько минут он стихает. Но я тогда совсем уж от страха весь обомлеваю — а ну как она пробралась-таки ко мне, сюда? Верчу головой по сторонам, хотя — уж не знаю, с чего вдруг — страшно боюсь шуметь, и не оставляет чувство, будто отродье это где-то прямо за спиной. И снова где-то что-то шуршит, и снова я на месте замираю…

А потом наступает такой момент, когда я сам себя осознаю во сне, — когда разум, что по яви меня ведет, первый и единственный раз прорезается в этом мороке. До этого я вовсе не понимаю, что сплю, все для меня реально — а потом вдруг отстраняюсь, подмечаю, что не все тут гладко, и буквально вижу эти тропинки, по которым откуда-то издалека приходят ко мне все эти змеиные наваждения. И сам я — эго мое, или как там говорят? — как бы надвое разваливаюсь: обе половины друг от друга не зависят, и рука правая не ведает, что творит левая, хоть они и из одного тулова растут. Вот только я-спящий с собой-бодрствующим-во-сне повязан, и дела наши плохи… это уже не просто тропинки, это цепи, узлы — по ним от меня к другому себе и жизнь, и мысль течет… знаю-знаю: не так-то просто это уразуметь и объясняльщик из меня не ахти какой… в общем, я чувствую — и та моя часть, что во сне, и тот я, что сейчас перед вами, — что оба мы можем умереть от этой гадины, вот настолько крепко сцеплены.

Пока я стою во сне, меня охватывает непреодолимый страх, и я уверен, что скоро змея поднимется и будет смотреть на меня через окно. Во сне я знаю, что если такое произойдет — я сойду с ума. И это впечатление закрепляется в моем реальном уме с такой силой… не всегда оно одинаково, не всегда одним путем приходит, но я вам скажу одно: если когда-нибудь во сне эта гадина поднимет уродливую башку и уставится на меня — не миновать того, что проснусь я окончательно свихнувшимся, буйнопомешанным.

Слушатели беспокойно всколыхнулись.

— Боже упаси! Разве не чудовищная перспектива, — пробормотал Фейминг, — уступить сумасбродству — и навек застрять в одном и том же сновидении! В нем стою я, и век уходит за веком — ужасно много времени проходит, покуда в окна не вползает слабый серый свет, покуда не стихает вдалеке шорох… и вдруг — алое, истощенное солнце лезет по небу на восток. Я оборачиваюсь, смотрю в зеркало — и вижу, что мои волосы стали совсем белыми. Я натыкаюсь на дверь, рывком открываю ее. Перед глазами — ничего, кроме только широкой борозды, вниз по холму от дома — и дальше, через пастбище. Не сюда, на холм, а в обратном направлении — смекаете почему? Я бросаюсь бежать вниз по склону — и дальше, и дальше, через травянистые поля. Бегу и хохочу как безумный, пока ноги у меня не подламываются от изнеможения. Тогда валяюсь на земле, пока силенок не подкопится бежать дальше…

…Я бегаю так весь день, подгоняемый ужасом позади, на пределе таких сил, каких отродясь у человека не бывало. В моменты отдыха смотрю на солнце, напряженный, как часовая пружина. Как быстро оно движется, когда бежишь, спасая себе жизнь! Моя гонка, конечно, проиграна — это понятно, когда край светила гаснет за краем мира, а те холмы, что хотел я одолеть до захода солнца, все так же далеки, как прежде…

Голос Фейминга с каждым словом звучал слабее, и все мы невольно подались вперед. Пальцами он крепко-накрепко вцепился в подлокотники, и из его прокушенной губы по-прежнему слабо сочилась кровь.

— Смеркается… Я все бреду вперед, падаю и снова встаю. И хохочу, хохочу, хохочу! Но недолго мне веселиться… взошедшая луна превращает луга в какой-то призрачный, окутанный серебристой дымкой морок… заливает землю молочно-белым светом — а сама она красна, как кровь! Я оглядываюсь — и далеко позади…

Мы еще сильнее подались вперед — ведь голос Фейминга упал до еле слышного, призрачно-безжизненного шепота.

— …Далеко позади… вижу… ходит волнами трава. Воздух недвижим… высокие стебли расступаются и раскачиваются в свете луны, по темной уклончивой линии… Она все еще далеко, но с каждым мгновением все ближе и ближе…

Фейминг стих. Не сразу кто-то из нас осмелился нарушить молчание:

— И что, что же потом?

— Потом я просыпаюсь, так и не увидев это чудовище. Этот сон преследует меня с ранних лет — всю мою жизнь. В детстве я кричал как резаный, когда он меня застигал, — с натуральными воплями вскакивал. Да и сейчас не лучше: дергаюсь, весь холодным потом покрываюсь. Снится эта напасть мне нерегулярно, но что-то в последнее время… — Голос Фейминга дрогнул, однако он продолжил: — В последнее время гадина с каждым разом подползает близко. Ближе, ближе — я могу судить по ряби на траве. И как только она меня… того…

Тут он осекся, встал, не говоря ни слова, и пошел в дом. Остальные некоторое время сидели молча, а потом последовали за ним, потому что уже было поздно.

Не знаю, сколько я проспал, но вдруг пробудился, воображая, что слышу где-то в доме смех — протяжный, громкий, страшный смех сумасшедшего. Когда я встал, то подумал, что, может быть, мне это только снится, — но, рванувшись откуда-то из верхних покоев, по дому прокатился действительно ужасающий крик. Захлопали двери, в коридор высыпали другие разбуженные люди — и вместе мы побежали в комнату Фейминга, откуда, похоже, и шел нестерпимый звук.

Он лежал на полу — мертвый. Выглядел так, словно перед смертью побывал в жесточайшей схватке. Мы не увидели на его теле никаких повреждений, но лицо Фейминга было ужасно искажено… как лицо человека, раздавленного чудовищной силой.

И если так оно и было, почему бы той силе не родиться из удушающей хватки колец какой-нибудь непомерной гадины… гигантской, ползающей в ночных африканских полях змеи?

Перевод Г. Шокина

Кэл Рейнольдс перебросил порцию жевательного табака в другой уголок рта, прищурившись над тускло-синим дулом своего винчестера. Его челюсти методично работали. Их движение прекратилось, когда он нашел свою цель.

Он застыл в полной неподвижности; затем его палец лег на спусковой крючок. Грохот выстрела заставил эхо прокатиться по холмам, и, более громким эхом, раздался ответный выстрел. Рейнольдс отшатнулся, прижимаясь поджарым телом к земле и тихо ругаясь. С камня рядом с его головой сорвалась серая пыль. Пуля, срикошетив, со свистом ушла в молоко. Рейнольдс невольно поежился. Звук не сулил ничего хорошего — почти как трещотка гремучей змеи.

Он осторожно приподнялся — достаточно высоко, чтобы выглянуть между камнями перед собой. Отделенная от его убежища широкой грядой, поросшей мескитовой травой и опунцией, впереди возвышалась груда валунов, похожая на ту, за которой он прятался. Над валунами вилась тонкая струйка беловатого дыма.

Зоркие глаза Рейнольдса, привыкшие к выжженным солнцем пустошам, заметили меж скал небольшое кольцо тускло поблескивающей голубоватой стали. Дуло винтовки ни с чем не спутаешь, и ему было хорошо известно, чьи руки держат сейчас оружие.

Вражда между Кэлом Рейнольдсом и Исавом Бриллом была слишком долгой по меркам техасских нравов. В горах Кентукки семейные войны могут продолжаться из поколения в поколение, но географические условия и темперамент местного населения отнюдь не способствовали затяжным вендеттам. Здесь междоусобицы обычно кончались с ужасающей внезапностью. Сценой им выступал салун, проулок маленького пастушьего городка или даже сам открытый всем ветрам выпас. Засадам в зарослях лавра предпочитали яростную перестрелку из шестизарядных пушек и обрезов дробовика на короткой дистанции, быстро решающую дело в чью-либо пользу.

Случай с Кэлом Рейнольдсом и Исавом Бриллом был несколько необычен. Во-первых, вражда касалась лишь их самих. Ни друзья, ни родственники не были втянуты в это. Никто, включая участников, точно не знал, с чего все началось. Кэл Рейнольдс просто знал, что ненавидел Исава Брилла бóльшую часть своей жизни и что тот отвечал ему взаимностью. Когда-то в юности они схлестнулись с жестокостью и напористостью двух соперничающих молодых катамаунов[3], и после этой встречи Рейнольдс унес с собой шрам от ножа поперек ребер, а Брилл лишился глаза. Это ничего не решало. Они сражались до кровавого исхода, и ни один из них не испытывал никакого желания пожать другому руку и помириться — это лицемерный шаг для «цивилизованных» людей, не имеющих смелости биться не на жизнь, а на смерть. После того, как один из них почувствовал нож противника, скрежещущий по костям, а другой — большой палец, давящий на глазное яблоко, покуда то не лопнуло; после того, как оба наелись земли из-под сапог врага, — не шла речь ни о каком прощении, пусть даже и затерялся в песчаных бурях времени смысл первоначального разлада.

Таким образом, Рейнольдс и Брилл перенесли свою взаимную ненависть в зрелость; будучи ковбоями конкурирующих ранчо, оба нашли возможность вести свою личную войну. Рейнольдс угонял скот у босса Брилла, и Брилл платил ему той же монетой. Каждый из них был взбешен тактикой другого и считал себя вправе уничтожить своего врага любым доступным способом. Брилл застал Рейнольдса без оружия одной ночью в салуне в Кау-Уэллсе, и лишь позорное бегство черным ходом, когда пули свистели у него за спиной, спасло шкуру Кэла.

В свою очередь он, засев в кустах, аккуратно выбил своего врага из седла на расстоянии пятисот ярдов патроном калибра 30–30 — и, не случись несвоевременного появления почтового фургона, вражда на том бы и окончилась. Не будь свидетелей, ничто не отвратило бы Рейнольдса от первоначального намерения покинуть укрытие и выколотить раненому Бриллу мозги прикладом винтовки.

Но враг, обладавший жизненной силой длиннорогого быка, оправился от раны и, едва встав на ноги, отправился с удвоенной силой чинить разные неприятности человеку, сумевшему застать его врасплох.

И вот теперь, после всех этих засад и стычек, враги сошлись на хорошей дистанции стрельбы, среди одиноких холмов, где постороннее вмешательство было маловероятным.

Больше часа они пролежали среди скал, стреляя при каждом намеке на движение. Ни один из них не попал в цель, хотя пули калибра 30–30 проходили порой в миллиметрах.

В висках Рейнольдса бешено стучал пульс. Солнце изливало жар аккурат на него, и вся рубашка промокла от пота. Мошки роились вокруг его головы, попадая в глаза, и он злобно ругался на них. Мокрые волосы прилипли к голове, глаза горели от яркого солнца, а ствол винтовки накалился в руках. Правая нога начинала неметь, и он осторожно двигал ею, стараясь проделывать это так, чтобы не звякала шпора, — хотя, конечно, Брилл был слишком далеко, чтобы услышать этот звук. Весь этот дискомфорт подпитывал гнев Рейнольдса: во всех своих страданиях он винил врага. Солнце ослепительно играло на сомбреро Кэла, мысли слегка путались — среди этих голых скал было жарче, чем в адском очаге. Его сухой язык облизывал запекшиеся губы.

Сквозь путаницу в его мозгу пробивалась ненависть к Исаву Бриллу, ставшая уже не просто эмоцией, а навязчивой идеей, чудовищной блажью. Рейнольдс содрогнулся от щелчка винтовки Билла, но его пугала не смерть, а мысль о том, что он может погибнуть от рук своего врага, — столь невыносимая и непотребная, что при одном ее проблеске сознание утопало в багряном мареве. Он бы безрассудно пожертвовал жизнью, если бы знал, что Брилл отправится в вечность хотя бы на три секунды раньше его.

Кэл Рейнольдс не анализировал эти чувства. У мужчин, пробивающих себе дорогу в жизнь через техасские прерии, обычно нет времени на самоанализ. Он не осознавал силу своей ненависти к Исаву Бриллу, — так люди не задумываются над тем, как работают их руки и ноги. Гнев сделался частью его существа — даже больше, чем частью. Он окутывал его, поглощал; его разум и тело были не более чем материальным воплощением гнева. Кэл Рейнольдс стал чистой ненавистью — она заменила ему и все порывы души, и, похоже, саму душу.

Его инстинкты, не скованные изнуряющими оковами утонченности и интеллекта, произрастали прямо на голой почве примитива — и вот из них выкристаллизовалась почти осязаемая абстракция по имени Ненависть, слишком сильная, чтобы даже смерть ее угасила, и достаточно мощная, чтобы воплотиться сама по себе, без участия материальной субстанции.

Примерно четверть часа ни один из них не произнес ни слова. Инстинктивно сражаясь со смертью, как гремучие змеи, затаившиеся среди скал, впитывая яд солнечных лучей, соперники лежали, ожидая своего шанса, участвуя в смертельной игре на выносливость, пока нервы одного из них не натянутся до опасного предела.

И первым сломался Исав Брилл. Его крах не принял форму крайнего безрассудства, слепого и бездумного броска вперед — осторожные инстинкты, унаследованные от дикой природы, слишком въелись в него. Все, что сделал Исав, — процедив проклятие, приподнялся на локте и выстрелил туда, где, как ему казалось, щель в нагромождении камней открывает доступ к злосчастному негодяю Кэлу. Лишь на мгновение показался край плеча в синей рубахе — но и этого было достаточно. В этот решающий миг Кэл Рейнольдс нажал на спусковой крючок, и страшный вопль сказал ему, что его пуля нашла свою цель. В крике поверженного противника прозвучала смертельная боль — и инстинкты Кэла были сметены безумным потоком ужасной радости. Он не завопил ликующе и не вскочил на ноги, но его зубы обнажились в волчьем оскале, и он невольно поднял голову. Проснувшийся инстинкт снова дернул его вниз, но — запоздало; такая блажь губила многих до него. Он не успел снова укрыться за камнем — ответный выстрел Брилла прогрохотал среди холмов.

Но Кэл Рейнольдс его не услышал, ибо одновременно со звуком что-то взорвалось в его голове, погрузив в кромешную тьму, прореженную красными искрами.

Однако тьма не объяла его навсегда. Кэл Рейнольдс дико огляделся по сторонам и с ужасом осознал, что лежит на открытом месте. Удар пули заставил его откатиться от камней; это было не прямое попадание. Шальной снаряд отскочил от камня, очевидно, мимоходом задев его скальп. Это было не так уж важно. Куда важнее было то, что он лежал на виду, и Исаву Бриллу ничто не мешало нашпиговать его свинцом… Диким взглядом Кэл нашарил винтовку — упав на камень, та прикладом уперлась в землю, а ствол нацелила в небо. Еще один беглый взгляд показал, что его враг стоит прямо среди камней, которые прежде скрывали его.

Кэл Рейнольдс разглядел подробно высокую, худощавую фигуру: черные брюки, все в пыли, пояс, обвисший под тяжестью шестизарядного револьвера в кобуре, поношенные кожаные ботинки — и алая полоса на плече синей рубашки, прилипшей к телу владельца. По взъерошенным черным волосам на небритое лицо стекал пот. Рейнольдс углядел блеск желтых от табака зубов, сверкнувших в дикой ухмылке.

Из дула винтовки Брилла все еще шел дым.

Эти знакомые и ненавистные детали проступили с поразительной ясностью в течение мимолетного мгновения, пока Рейнольдс безумно боролся с невидимыми цепями, которые, казалось, приковывали его к земле. Как только он подумал о параличе, который вполне может вызвать скользящий прилет по голове, ему показалось, будто что-то хрустнуло во всем теле, и он откатился в сторону. И не просто откатился: Кэл буквально примагнитился к своему оружию, лежавшему поперек скалы. Сила и прыть сами отправили его в этот полуполет.

Нырнув за камень, он схватил винтовку. Ему даже не пришлось поднимать ее: дуло уже было направлено прямо на человека, приближавшегося к нему.

Рука Кэла внезапно дрогнула из-за странного поведения Исава Брилла. Вместо того, чтобы выстрелить или отскочить в укрытие, мужчина шел прямо на него, держа винтовку на сгибе руки, с этой проклятой ухмылкой на небритом лице. Он сошел с ума? Неужели не видит, что его враг снова встал, полный жизни, со взведенным курком у сердца? Брилл, казалось, смотрел не на него, а в сторону, на то место, где только что лежал Рейнольдс.

Не тратя времени на раздумья о действиях Брилла, Кэл Рейнольдс выстрелил. Из широкой груди Брилла брызнула кровь. Он отшатнулся, раззявив рот, и выражение его лица снова заставило Рейнольдса замереть. Исав Брилл был из породы тех, кто сражается до последнего вздоха. Не стоило сомневаться, что он продолжал бы слепо нажимать на спуск до тех пор, пока жизнь не уйдет из него с последней каплей крови. Но грохнувший выстрел стер с его лица гримасу свирепого торжества — ее сменило изумление. Он не попытался поднять свою винтовку, выскользнувшую из пальцев, и не схватился за рану. Раскинув руки в беспомощном жесте, он отшатнулся назад на медленно подгибающихся ногах. Его черты застыли в маске тупого изумления, которая заставила Кэла содрогнуться от ужаса.

Сквозь приоткрытые губы Брилла хлынул поток крови, окрашивая влажную рубашку. Подобно дереву под топором лесоруба, которое сперва только качается, но потом внезапно устремляется к земле, Исав рухнул в мескитовую траву и остался лежать неподвижно.

Кэл Рейнольдс поднялся, оставив винтовку там, где она лежала. Холмы, поросшие травой, плыли перед его взором, туманные и расплывчатые. Даже небо и пылающее солнце обрели вдруг мглистый нереальный вид. Но душа его ликовала.

Долгая вражда наконец закончилась, и независимо от того, получил он смертельную рану или нет, он послал Исава Брилла вперед себя — протоптать дорожку в пекло!..

Рейнольдс вздрогнул, бросив взгляд в то место, куда он перекатился после удара. Он пару раз моргнул; может, зрение сыграло с ним злую шутку? Вон там, в траве, лежит мертвый Исав Брилл, а всего в нескольких футах от него — еще одно распростертое тело…

Застыв от удивления, Рейнольдс впился взглядом в сухопарую фигуру рядом со скалами. Та лежала частично на боку, словно искореженный судорогой манекен, — руки раскинуты, пальцы скрючены, тщетно цепляясь за воздух. Коротко остриженные волосы песочного цвета забрызганы кровью, а через ужасную пробоину в виске виднеется мозг. Из уголка рта мертвеца сочилась тонкая струйка табачного сока, пачкая пыльный шейный платок.

И пока Кэл Рейнольдс смотрел, ужасное стало для него очевидным. Он сразу понял, кому принадлежали кожаные браслеты на запястьях, и с пугающей уверенностью знал, чьи руки застегивали этот пояс с оружием, а привкус табачного сока все еще ощущался у него во рту.

В одно короткое разрушительное мгновение Кэл понял, что взирает на собственное безжизненное тело. И вместе с осознанием этого на него снизошло истинное забвение.

Перевод Г. Шокина

Стив Брилл не верил ни в демонические, ни в призрачные силы; а вот Хуан Лопес, напротив, нимало не сомневался в их реальности. И все же ни упорный скептицизм первого, ни истовая вера второго не уберегли их от ужаса, с коим довелось этим двоим столкнуться, — ужаса, о существовании которого в тех краях позабыли за три с лишним века, покуда он сам не напомнил вдруг о себе, воспрянув из мрачной бездны древности.

Когда в тот последний вечер Стив Брилл сидел на своем ветхом крыльце, его мысли были весьма далеки от зловещих угроз и являлись сугубо практичными; он хмуро оглядел свои поля и выругался. Брилл был высоким, длинноногим и крепким, как кожа ботинка, истинным сыном первооткрывателей стали, вырвавших землю Западного Техаса у Матери-Природы. Вечно загорелый, он был силен, точно длиннорогий бык; его тощие ноги были обуты в ковбойские сапоги. Теперь он проклинал себя за то, что покинул седло мустанга и занялся сельским хозяйством. Все-таки он не был рожден для фермерства!

Впрочем, в неудачах была не только его вина. Всю зиму шли сильные дожди — сущая невидаль по меркам Западного Техаса, — поэтому он надеялся на действительно хороший урожай. Но, как водится, ему не повезло: вскоре сильная буря почти уничтожила посевы кукурузы, а те ростки, что всё-таки взошли, сначала пострадали от засухи, а потом были побиты градом.

Хлопок, каким-то образом переживший самые трудные времена, в конце концов пал жертвой нашествия саранчи, почти за одну ночь уничтожившей поля Брилла. И теперь Брилл сидел, радуясь про себя тому, что не владеет землей, отнявшей у него столько сил. Продлевать договор аренды он, конечно, не будет — в западной стороне есть еще горы и широкие холмы, где сильный молодой человек всегда может преуспеть, зарабатывая себе на жизнь лассо и лошадью.

Пока Брилл был занят этими угрюмыми мыслями, он увидел, что к нему приближается его ближайший сосед. Хуан Лопес был молчаливым старым мексиканцем, который жил в хижине за холмом и трудился поденщиком на соседних фермах. Сейчас он перекапывал участок земли на одной из них; чтобы вернуться в свою хижину, ему надо было пройти через пастбище Брилла.

От скуки Брилл смотрел, как он перелезает через забор из колючей проволоки и бежит по низкой сухой траве. Лопес работал на соседней ферме уже больше месяца: рубил жесткие, сучковатые мескитовые деревья и выкапывал их невероятно длинные корни; Брилл знал, что он всегда идет домой одним и тем же путем. Хуан сделал крюк — вероятно, пытаясь обойти округлый холм, возвышающийся над пастбищем; старый мексиканец всегда обходил холм стороной. Брилл вспомнил, что он к тому же всегда ускоряет шаг, проходя мимо, и старается миновать холм до захода солнца, хотя мексиканские рабочие обычно трудятся от рассвета до заката, когда им платят утром, а не днем. Любопытство Брилла было возбуждено.

Он встал, не спеша спустился по пологому склону и помахал измученному мексиканцу.

— Эй, Лопес, обожди минутку!

Лопес оглянулся и остановился без особого энтузиазма, увидев идущего к нему белого человека.

— Лопес, — сказал Брилл, — это не мое дело, но я хотел спросить тебя: почему ты все время обходишь стороной этот старый индейский пригорок?

— Моя твоя не понимать, — буркнул тот.

— Старый лжец, — ласково сказал Брилл. — Ты очень умный, и твой английский так же хорош, как мой. В чем дело? Думаешь, на холме обитают привидения или что-то в этом роде? — Хотя Брилл говорил и мог читать по-испански, но, как большинство англичан, предпочитал общаться на родном языке.

Лопес только пожал плечами.

— Это нехорошее место, no bueno, — пробормотал он, избегая смотреть Бриллу в глаза. — Гиблые вещи не стоят внимания, si?

— Я думаю, ты боишься привидений, — поддразнил Брилл. — Но если мы предположим, что это индейское капище, — краснокожих давно уж нет в этих краях. Они мертвы, так что и духи, которым они поклонялись, ушли.

Брилл знал, что неграмотные мексиканцы испытывают суеверное отвращение к таким насыпям, которые усеивают Юго-Запад, — памяти ушедшей, забытой эпохи, где покоятся гниющие кости вождей и воинов забытого народа.

— Не подобает тревожить то, что зарыто в земле, — прорычал Лопес.

— Чепуха, — ответил Брилл. — Я и пара моих дружбанов копали один из тех курганов в Пало-Пинто — доставали кости, бусы, наконечники кремневых луков и тому подобную ветошь. Я сохранил пару индейских зубов на память — долго с ними ходил, покуда в конце концов не посеял где-то. Как видишь — жив, здоров…

— Индейцы? — резко огрызнулся Лопес. — Кто говорит об индейцах? В этой стране были не только индейцы. Странные вещи происходили здесь в древние времена. Я слышал всякие истории своего народа, мы передаем их из поколения в поколение. И мои люди были здесь задолго до тебя, сеньор Брилл.

— Да, это верно, — признал Стив. — Первыми белыми в этой стране были, конечно же, испанцы. Говорят, что Коронадо прошел недалеко отсюда и что экспедиция Эрнандо де Эстрады тоже сюда добралась. Это было давно, когда именно — знать не знаю…

— Одна тысяча пятьсот сорок пятый год, — просветил его Лопес. — Они разбили лагерь там, где сейчас стоит твой загон.

Брилл повернулся и посмотрел на свой огороженный загон, где стояли его верховая лошадь, пара ломовых и тощая корова.

— Откуда ты так много знаешь об этом? — спросил он с любопытством.

— Один из моих предков был в экспедиции де Эстрады — солдат Порфирио Лопес. Он рассказал своему сыну об этой экспедиции, тот рассказал своему сыну — и так эта история дошла до меня через несколько поколений. А у меня нет сына, чтобы поделиться ею.

— Однако, ты у нас знаток! Случаем не в курсе, где золото, которое, как говорят, здесь припрятал де Эстрада?

— Золота не было, — проворчал Лопес. — Солдаты де Эстрады несли только свое оружие, и им приходилось пробиваться через вражескую территорию — очень многие погибли по пути. Позже — много лет спустя — караван мулов из Санта-Фе подвергся атаке команчей. Те люди, что его вели, спрятали золото, надеясь спастись. Эти две истории перепутались. Но и того золота тоже давно уж нет, потому что пара гринго, охотников на буйволов, нашла его и выкопала.

Брилл рассеянно кивнул, почти не слушая Лопеса. Ни в одном другом месте на континенте не ходит столько легенд о спрятанных сокровищах, как на Юго-Западе. Неисчислимые богатства кочевали взад и вперед по холмам и равнинам Техаса и Нью-Мексико в древние времена, когда золотые и серебряные рудники Нового Света принадлежали испанцам, которые также контролировали прибыльную торговлю мехом на Западе, — рассказы о той роскоши до сих пор потрясают воображение, и у Брилла родилась зыбкая мечта найти сокровище; череда неудач и гнетущая нищета лишь подпитывали ее.

Вслух он сказал:

— А знаешь, раз мне больше нечего делать — думаю, раскопаю я этот старый холм, ну и посмотрю, что там найду.

Это заявление повергло Лопеса в настоящий шок. Он попятился, его темное лицо стало пепельным. Его черные глаза вспыхнули, а затем мужчина вскинул руки вверх в яростном жесте протеста.

— Dios mio, нет! — воскликнул он. — Не делай этого, сеньор Брилл! Проклятое там место — мне о нем дедушка такое рассказывал…

— И что он рассказал тебе?

Лопес погрузился в мрачное молчание.

— Я не могу поделиться этим, — наконец пробормотал он. — Я клялся хранить молчание. Я могу довериться только своему старшему сыну. А ты просто поверь мне, когда я говорю, что лучше перерезать себе горло, чем копать этот поганый холм!

— Ну, — сказал Брилл, недовольный мексиканской суеверностью, — если все так ужасно, почему бы тебе не рассказать, чем мне грозят раскопки? Хоть одну разумную причину приведи, по которой мне нельзя заняться этим прямо сейчас!

— Не могу я об этом болтать! — отчаянно возопил мексиканец. — Я только знаю, что все это — правда! Но я поклялся Святым Распятием, что буду хранить молчание; так поклялся каждый мужчина в моей семье. Тут замешаны настолько темные силы, что я под проклятие себя подвожу, просто упоминая о них! Если разболтаю тебе — прощай, спасение души! Я дал клятву — и раз у меня нет сына, то и уста мои запечатаны навеки!

— Тогда, — саркастически заметил Брилл, — почему бы тебе не написать об этом?

Лопес вздрогнул, глядя на него, — и, к удивлению Стива, согласился с предложением.

— Напишу! Благодарение Богу, хороший священник научил меня писать, когда я был ребенком. В моей клятве не упоминалось о запрете на запись. Я лишь поклялся не говорить вслух… Я все запишу для тебя, если ты поклянешься, что не будешь говорить об этом и сожжешь бумаги, как только прочтешь их.

— Конечно, приятель, что за вопрос! — ответил Брилл благодушно, и старый мексиканец вздохнул с облегчением.

— Bueno! Я немедленно пойду домой и все запишу. Я принесу тебе бумаги завтра, когда пойду на работу, и тогда ты поймешь, почему никому не разрешено копать чертов холм! — С этими словами Лопес поспешил домой с необычной прытью. Стив с ухмылкой посмотрел ему вслед, пожал плечами и пошел обратно в хижину. Но потом снова остановился и оглянулся на невысокий округлый холм, поросший травой со всех сторон. Это могла быть только индейская могила, потому что возвышенность была симметричной и в остальном очень походила на подобные природные погосты, которые Стиву довелось повидать. Он призадумался, силясь понять потенциальную связь между таинственной насыпью и предком Хуана Лопеса.

Брилл снова глянул на удаляющуюся прочь фигуру старого мексиканца. Неглубокая долина, разделенная почти пересохшим ручьем и окаймленная деревьями и кустарниками, лежала между пастбищем и невысоким пологим холмом, за которым стояла хижина Лопеса. Когда старый мексиканец исчез между деревьями, растущими вдоль ручья, Брилл принял спонтанное решение.

Он поспешил вверх по склону и принес кирку и лопату из сарая за своей хижиной. Солнце еще не зашло, и Брилл рассудил: если начать копать прямо сейчас — еще останется достаточно светлого времени, чтобы успеть рассмотреть извлеченную из земли добычу. А если там окажется что-нибудь интересное, он вполне может продолжить рыть и при свете фонаря. Стив был из той породы людей, которые полностью готовы отдаться минутному порыву, — теперешний требовал немедленно взяться за таинственный холм, чтобы выяснить, что же в нем все-таки сокрыто. На самом деле уклончивые и невнятные ответы Лопеса лишь укрепили Брилла в мысли о том, что здешняя земля таит в себе золото. Необработанная руда из позабытых шахт, чеканные монеты древней Испании — почему бы и нет? Возможно, молодчики де Эстрады сами насыпали этот холм на сокровище, которое не могли взять с собой, и придали ему форму индейской могилы, чтобы ввести в заблуждение охотников за кладами! Знает ли об этом старый Лопес? Если мексиканцу действительно известно о наличии там сокровищ, неудивительно, что он не хочет нарушать их покой. Движимый мучительным суеверным страхом, он, вероятно, предпочитает жить в аскезе, чем рисковать гневом скрывающихся там духов и дьяволов, ибо мексиканцы говорят, что спрятанное золото всегда проклято, — и, конечно же, осквернение этого схрона неизбежно приведет к ужасным последствиям. Что ж, подумал Брилл, англичане не боялись латиноамериканских индейских дьяволов — их только мучили демоны засухи, бурь и неурожаев.

Стив усердно принялся за работу. Задача была не из легких; земля, спекшаяся под безжалостным солнцем, была тверда, как металл, пересыпана камнями и галькой. Брилл обильно потел и стонал от напряжения, но лихорадка охотника за сокровищами уже давно овладела им. Он утирал пот с глаз и вонзал уступ лопаты в землю такими могучими ударами, что твердая земля раскалывалась и рассыпалась.

Когда солнце уже садилось, Стив продолжал трудиться в долгих летних сумерках, забыв обо всем на свете. Он нашел следы древесного угля в земле — и решил, что холм был настоящей индейской гробницей: мужчине доводилось слышать, что древние племена зажигали на погостах костры и поддерживали горение несколько дней и ночей кряду. Во всех захоронениях, которые до этого видел Стив, на небольшой глубине располагался черный пепельный слой; тут он был меньше и залегал неравномерно. Брилл понял, что испанский клад ему вряд ли светит, но продолжал копать. Кто знает, может быть, древнее племя не жалело сокровищ для своих мертвецов?

Стив радостно вскрикнул, когда под лопату попался небольшой кусок металла. Он поднял его и поднес к глазам. Находка, сплошь изрытая ржавчиной, была не толще листа плотной бумаги, но он почти сразу понял, что это — колесико шпоры. Судя по характерным острым зубцам, оно некогда крепилось к сапогу какого-нибудь испанца. Но ни один испанец никогда не прикасался к этому схрону — он, несомненно, был индейского происхождения. Почему же реликвия испанских кабальеро была зарыта так глубоко в эту твердую землю?

Брилл покачал головой и вернулся к работе. Он знал, что в центре могилы — если это действительно могила аборигенов — есть узкая камера из тяжелых камней; в ней должны лежать кости вождя, в честь которого был построен погост, и тех несчастных, кто был принесен в жертву на холме.

В сгущающейся темноте Стив Брилл почувствовал, как его лопата ударила во что-то твердое. Он ощупал находку, а затем рассмотрел так внимательно, как только мог в набегающих сумерках; осмотр показал, что Стив нашел твердую, грубо отесанную плиту — без сомнения, это был вход в камеру смерти. Попытки разбить камень оказались безуспешными. Брилл бил и рубил плиту острым краем лопаты, сбивая грязь и камешки с углов. В конце концов ковбой понял, что расчистил ее настолько, что стоит поддеть лопатой и как следует поднажать — и огромный камень съедет в сторону.

Только теперь он заметил, что его окружает полная темнота. В свете молодой луны все вокруг казалось призрачным, туманным. Его мустанг тихонько заржал в загоне — и захрустело зерно, разминаемое челюстями скотины. Песня козодоя зловеще изливалась из черных теней, залегших вдоль узкого извилистого ручья. Брилл с неохотой встал: он решил принести фонарь и продолжить работу при свете.

Стив принялся шарить по карманам, разыскивая спички, — и вдруг замер. То ли его воображение сыграло с ним дурную шутку, то ли под каменной плитой и вправду раздался негромкий зловещий шорох? Неужели змеи? Без сомнения, их норы были где-то внизу холма; возможно, дюжина гигантских гремучих змей с ромбовидным узором чешуи свернулась клубочком внутри сырой норы в земле, терпеливо ожидая, когда он сунет в их логово руку… Он невольно вздрогнул при мысли об этом и отступил от вырытой им ямы.

Вслепую ковыряться в земле смысла не было. Стив почувствовал слабый неприятный запах, идущий из щелей в земле, — причина вони, стоило признать, могла быть как рептильного свойства, так и любого другого… но точно — недоброго, зловещего. Внутри склепа, опять же, не могли не копиться трупные газы, опасные для живых.

Стив положил кирку и спустился с холма, досадуя на негаданную задержку. Он вошел в темную хижину, чиркнул спичкой и потянулся к керосиновой лампе, висевшей на гвозде, вбитом в стену. Мужчина встряхнул ее; убедившись, что там еще достаточно керосина, закурил и поспешил назад к холму. Раскопки так увлекли ковбоя, что он не хотел ни есть ни пить, а рассказ Лопеса и найденная испанская шпора подстегнули его и без того не в меру развитое любопытство.

Он выскочил из хижины. Покачивающийся фонарь отбрасывал длинные искаженные тени, ложащиеся впереди и позади него. Он усмехнулся, представляя себе реакцию Лопеса на следующее утро, когда тот поймет, что заповедная насыпь раскопана и обыскана. «Все-таки я правильно сделал, решив заняться этим сегодня, — подумал Брилл, — а то ведь Лопес мог бы помешать, проведай он о моих планах».

В мечтательной тишине летней ночи Брилл добрался до холма, поднял фонарь — и тут же ошеломленно выругался. В свете фонаря он увидел вырытую яму, разбросанные всюду инструменты — и черную зияющую дыру, ведущую в самое нутро холма! Большой камень лежал неподалеку от нее — будто его просто выбили изнутри и откинули прочь.

Брилл осторожно посветил лампой в отверстие и, заглянув в маленькую пещеристую полость, понял, что там ничего нет — лишь голые каменные стены длинной узкой ниши, достаточно большой, чтобы уложить туда человеческое тело. Очевидно, ее изнутри сплошь выложили грубо отесанными под квадратную форму валунами — хитроумно, прочно.

— Вот же… Лопес! — сердито воскликнул Стив. — Эта лиса драная! Наблюдал, как я тут работаю, а как за фонарем пошел — подкрался, убрал валун и все вычистил! Ну, я ему сейчас устрою веселую жизнь! Живьем шкуру спущу! — В ярости он погасил фонарь и посмотрел на плоскую, поросшую кустарником долину. И вдруг увидел нечто такое, что заставило его замереть. Тень промелькнула над краем холма позади хижины Лопеса. Тонкий серп луны уже медленно опускался, и в свете зари игра теней была тем более обманчивой. Но зрение Стива было натренировано ярким солнечным светом и свирепым ветром бесплодного ландшафта, и он разглядел двуногую фигуру, исчезнувшую на плоском склоне холма за мескитовыми деревьями.

— Бежишь назад в хижину, а? — прорычал Брилл. — Наверняка утянул что-то из склепа — стал бы ты иначе так торопиться!

И вдруг Бриллу сделалось не по себе — он и сам не понял почему. По хребту пробежала дрожь. Было что-то странное и противоестественное в фигуре старого латиноса, бегущего домой со своей добычей. Да и мчался он какой-то нечеловеческой рысью. Только какая-то очень веская причина могла заставить неуклюжего старика Хуана Лопеса нестись с такой бешеной скоростью.

— Все, что он нашел, принадлежит мне так же, как и ему, — подбодрил себя Брилл, пытаясь выбросить из головы неестественную походку убегающего. — Я арендовал эту землю и раскопал холм. Нет никаких проклятий! Не зря, ох не зря он мне все это понарассказывал — мол, держись, друг, подальше, чтобы мне побольше досталось! Удивительно, и как это он раньше оттуда все не выудил? Кто ж знал, что за каша варится в этой хитрой башке…

Стив побежал по плоскому склону пастбища к руслу ручья. Он нырнул в тень деревьев и густой подлесок. Пересекая пересохший ручей, он подметил отстраненно, что в темноте не слышно ни крика козодоя, ни уханья совы. Все живое словно затаилось, а Стив знал: такое случается неспроста. Стволы деревьев будто придвинулись друг к другу, загораживая путь, и темень среди них воцарилась совершенно непроглядная — Стив пожалел, что погасил лампу, которую все еще нес, и был рад, что взял кирку; он крепко сжимал ее в правой руке, как боевой топор. Ковбою захотелось свистнуть, чтобы нарушить тишину, но он просто выругался и отбросил эту мысль.

Он поднялся по склону и остановился на вершине холма. Отсюда Брилл мог видеть поросшую мескитом равнину, на которой стояла ветхая хибара Лопеса. В одном из окон мелькал отблеск света.

— Полагаю, кто-то собирает вещи, чтобы сбежать, — проворчал Стив. — Ну, что за…

Он пошатнулся, как будто его сильно толкнули: чей-то испуганный крик прорезал тишину, словно нож. Ему хотелось закрыть уши руками, чтобы спастись от этого ужасного звука, который становился все более и более невыносимым, пока наконец не сошел на нет с ужасным бульканьем.

— Бог мой! — Стив почувствовал, как на теле выступил холодный пот. — Лопес… что же это такое творится…

Он помчался вниз по холму. Что-то ужасное учинили в этой одинокой хижине, и он узнает, что это такое, даже если встретит там самого дьявола! На бегу он крепче сжал кирку. Видать, на Лопеса напали снующие по равнинам мародеры — так думалось ему, и ковбой даже забыл про свой гнев на старика. Тот, кто поднял руку на его соседа Лопеса, вот-вот увидит самую страшную сторону ковбоя Стива: хоть латинос и завзятый хитрюга, жестоко обходиться с ним Стив Брилл не позволит.

Удалый земледелец прибавил скорость. Свет в хибаре погас. Стив споткнулся — и врезался в мескитовое дерево с такой силой, что искры из глаз посыпались. Грубая кора ободрала ему руки. С тихим проклятием он поднялся на ноги и снова поспешил к жилищу соседа. Ковбой пытался подготовиться к тому, что его там ждало, — и волосы на затылке вставали дыбом, когда он думал о том жутком крике…

Брилл толкнул дверь хижины. Она была заперта. Он позвал Лопеса, но не получил ответа. Внутри хижины слышался приглушенный шум. Ковбой приноровился — и с размаху опустил кирку на дверь. Хлипкие дощечки так и разлетелись во все стороны. Брилл ступил за порог; кирку он держал высоко над головой, в любой момент готовясь нанести новый отчаянный удар. Но зловещую тишину не нарушал ни один звук. Ничто не шевелилось в темноте, хотя живое воображение Брилла рисовало в темных углах хижины бесчисленные устрашающие фигуры.

Вспотевшей рукой он нашарил спичку и зажег ее. Кроме него самого, в хижине был только старый Лопес — мертвый, точно кирпич в стенной кладке, с раскинутыми руками, будто перед распятием. Разинутый рот придавал лицу покойника почти идиотское выражение, а широко раскрытые глаза таращились в пространство так испуганно, что Брилл с содроганием отвернулся от тела.

Единственное окно было открыто — значит, убийца скрылся. Возможно, тем же путем, каким сюда проник. Ковбой подошел к окну и осторожно выглянул наружу. Он видел только плоский склон холма с одной стороны и равнину мескитовых деревьев — с другой. Мужчина вздрогнул — не шевелилось ли что-то меж чахлых стволов и тенистых кустов? Или ему только показалось, что он увидел темную проворную фигуру в той редкой чаще?

Когда спичка догорела до кончиков пальцев, Стив Брилл обернулся. Он зажег старую керосиновую лампу, стоявшую на прочном столе, и коротко выругался, обжегши себе руку. Стекло лампы было очень горячим, как будто она простояла зажженной несколько часов.

Нерешительно он повернулся к трупу на полу. Какая бы смерть ни постигла Лопеса, он перед нею набрался такого страха, какого врагу не пожелать. Ковбой очень внимательно осмотрел убитого, но не нашел следов ни от ножевого ранения, ни от сильного удара дубинкой. Но погодите-ка! Брилл заметил тонкую полоску крови на руке, которой обшаривал тело. Через некоторое время он нашел причину: на горле Лопеса было три или четыре крошечных, но, по-видимому, глубоких прокола, из которых сочилась густая темная кровь. Сначала Брилл подумал, что эти ранки нанесены стилетом — тонким кинжалом с шиповидным лезвием, — но потом покачал головой. Видал он стилет в действии, да и сам когда-то пользовался этой штукой. Нет, раны больше походили на укусы животного — скажем, следы чьих-то острых клыков. Но вряд ли они доконали старого Лопеса — скорее всего, он преставился от сильного испуга, а кусали его уже либо в момент смерти, либо сразу после.

На полу валялись несколько грязных листов бумаги, на которых старый мексиканец что-то нацарапал своим корявым почерком, — точно, ведь он обещал записать историю проклятой насыпи! Вот листы бумаги, на которых он писал, вот огрызок карандаша, вот еще горячая лампа — все говорило о том, что несколько последних часов старый мексиканец провел в хижине, делая записи. Значит, он не открыл погребальную камеру и не украл ее содержимое — но кто же тогда, во имя Бога, это был? И кого — или что — видел Брилл у подножия холма?

Ему оставалось только оседлать своего мустанга и проехать десять миль до Койот-Уэллс, ближайшего города, чтобы сообщить об убийстве шерифу.

Брилл собрал листки. Последний был зажат в кулаке старика, и Брилл с трудом вытащил его. Повернувшись, чтобы погасить свет, он снова ощутил ползучий страх перед каким-то призрачным существом, которое, как ему казалось, он видел проносящимся мимо окна как раз перед тем, как в хижине погас свет. Не было ли в этом существе чего-то ненормального, нечеловеческого, чего-то странного, не имеющего ничего общего с тусклым светом лампы и тенями? Словно вспоминая подробности кошмара, Стив попытался собраться с мыслями и разобраться, почему этот краем глаза пойманный проблеск так расстроил его.

Он снова выругался, как бы ободряя себя, затем зажег фонарь, задул лампу на старом столе и решительно направился к двери с киркой наперевес. Почему его вообще должны беспокоить какие-то, казалось бы, ненормальные обстоятельства гнусного убийства? Такие преступления были ужасающими — но далеко не редкостью, особенно среди мексиканцев, склонных к открытой вражде.

Когда он вышел в тихую звездную ночь, что-то вдруг остановило его. Из-за ручья донесся леденящий кровь рев испуганной лошади, за которым последовал сбивчивый стук копыт, вскоре затихший вдалеке.

— Что за чертовщина! — выкрикнул ковбой, настороженно оглядываясь. Мысли путались. В горах притаилась пантера? Неужели могучая кошка убила старого Лопеса? Но тогда почему на теле убитого не было никаких следов от ее ужасных изогнутых когтей? А кто потушил свет в хибаре?

Задавая себе эти вопросы, Брилл стремглав помчал к темному ручью: ни один ковбой не оставит свой скот в беде. Продираясь сквозь кусты в темноте по берегу высохшего ручья, Стив понял, что во рту у него страшно пересохло — как бы сейчас пригодилась порция жевательного табака! Он поднял фонарь повыше — свечение мало что могло противопоставить чернильной ночи и, казалось, лишь сгущало темень. По какой-то необъяснимой причине Бриллу в этот момент пришло в голову, что эта страна, относительно новая для англичан, на самом деле невероятно стара. Раскопанная, оскверненная гробница была немым доказательством того, что люди уже очень давно знали эту землю, — и вдруг ночь, холмы и тени навалились на Брилла всей тяжестью своей ужасной древности. Поколения людей жили и умирали здесь задолго до того, как предки ковбоя услышали об этой земле. Берега этого ручья, без сомнения, видели смерть множества людей… В таких мрачных думах Брилл поспешил сквозь рощу густых деревьев.

Он вздохнул с облегчением, когда вышел из нее на своей стороне ручья. Ковбой поспешил вверх по пологому склону к ограде загона, поднял фонарь и внимательно огляделся. Загон был пуст; даже ленивой коровы не было видно. Ворота были открыты — значит, здесь побывал человек; это придавало делу серьезный оборот. Кто-то явно хотел помешать Бриллу сегодня вечером поехать в Койот-Уэллс. Это могло означать только то, что убийца был в бегах и боялся угодить в руки закона, или… Брилл криво усмехнулся. Ему казалось, что он до сих пор слышит стук копыт, разносившийся по равнине мескитовых деревьев. Что, во имя Бога, так напугало животных? Холодный перст страха пронзил его насквозь — и заставил содрогнуться.

Стив вернулся в свою хижину, но не решился сразу войти внутрь. Он прокрался широкой дугой вокруг сарая, с дрожью вглядываясь в затемненные окна, с болезненным напряжением прислушиваясь к любому шуму, который мог бы выдать убийцу, таящегося внутри. В конце концов он набрался смелости и решил войти. Ковбой толкнул дверь так сильно, что она ударилась о стену, — он хотел убедиться, что никто не прячется за ней. Стив вошел, высоко подняв фонарь. Его сердце бешено билось; Брилл сжимал рукоять кирки со смесью страха и яростного гнева. Однако никто не набросился на него, и краткий обыск в сарае ничего не дал.

Со вздохом облегчения Брилл запер двери и окна и зажег керосиновую лампу. Мысль о старом Лопесе, о его трупе с остекленевшими глазами, лежащем в одиночестве в хижине на другом берегу ручья, беспокоила его, но он не собирался идти в город посреди ночи.

Ковбой вытащил из укромного места свой верный ветеранский кольт 45-го калибра, покрутил голубой стальной цилиндр и грустно улыбнулся. Убийца, верно, планировал не оставлять в живых свидетелей своего преступления. Ну что ж, пусть приходит! Он — или она — вскоре обнаружит, что молодой ковбой с шестизарядным револьвером не такая легкая добыча, как безоружный старый мексиканец. Тут Брилл вспомнил бумаги, которые захватил из хибары Лопеса. Осторожно, чтобы не оказаться перед окном, через которое могла бы вдруг влететь пуля, он сел и стал читать, чутко прислушиваясь к любому малейшему звуку.

По мере того как он расшифровывал каракули Лопеса, холодный ужас медленно рос внутри него. История, написанная старым латиносом и передававшаяся из поколения в поколение — история древняя и необычная, — оказалась полна ужасов.

Брилл читал об экспедициях благородного Эрнандо де Эстрады и его вооруженных наемников, отправившихся в пустыни Юго-Запада, когда территория была еще совершенно чужой и неразведанной. Вначале, как писал Лопес, группа состояла примерно из сорока солдат, не считая слуг. Кроме того, в состав экспедиции входил сам капитан де Эстрада, священник, молодой Хуан Завилла и дон Сантьяго де Вальдес. Последний был загадочным дворянином, спасенным с корабля, дрейфующего в Карибском море. Де Вальдес утверждал, что все члены экипажа и пассажиры умерли от гриппа и он выбросил их тела в море. Де Эстрада взял его на борт корабля испанской экспедиционной группы, удостоверившись, что новый пассажир абсолютно здоров.

Брилл узнал об их скитаниях, которые старый Лопес пересказывал в своей неуклюжей манере, ничуть не умалявшей эффект текста. Ужасны были лишения первооткрывателей: засуха, жажда, наводнения, песчаные бури в пустыне, копья враждебных краснокожих. Но старый Лопес говорил и о другой угрозе — о роке, постигшем одинокий караван, несущийся рысью по бескрайним просторам дикой природы. Один за другим члены экспедиции становились его жертвами, но никто не знал, кто был убийцей. Страх и черное суеверие терзали сердца участников экспедиции, как лютый нарыв, и их руководитель не знал, что и предпринять. Все знали лишь одно: среди них был дьявол в человеческом обличье.

Мужчины постепенно отдалялись друг от друга. Их взаимное недоверие и попытки искать безопасности в одиночестве только облегчали задачу врагу. Остатки экспедиции, спотыкаясь, брели по дикой местности — потерянные, невменяемые и беспомощные, — а невидимый ужас все еще был рядом с ними, увлекая за собой странников, преследуя дремлющих часовых и спящих путников. На глотках всех бледных, обескровленных жертв были обнаружены острые раны от клыков, так что выжившие знали, с каким злом они имеют дело. Люди брели по пустыне, взывая к своим святым, в ужасе призывая Бога и изо всех сил борясь со сном.

Вскоре большинство путников стали подозревать высокого чернокожего мужчину, раба-каннибала из Калабара. Но даже после того, как его заковали в цепи, очередной жертвой нападавшего стал юный Хуан Завилла, а затем смерть настигла священника. Однако тому удалось отбиться от своего дьявольского противника, и он продержался достаточно долго, чтобы на последнем издыхании назвать де Эстраде имя демона.

Брилл снова вздрогнул и продолжил водить по строкам широко раскрытыми глазами.

…Итак, де Эстрада убедился, что добрый священник сказал правду. Убийца — дон Сантьяго де Вальдес, вампир, питавшийся кровью живых, нежить. Де Эстрада вспомнил одного особо гнусного дворянина, который еще с мавританских времен скитался по горам Кастилии, питаясь кровью своих беспомощных жертв, даровавшей ему бессмертие. Этот дворянин был изгнан; никто не знал, куда он бежал, но было очевидно: он и дон Сантьяго — один и тот же человек. Судя по всему, злодей бежал из Испании на корабле, и теперь де Эстрада знал, что люди на этом корабле погибли не от гриппа, как уверял монстр, а от вампирских клыков.

Де Эстрада вместе с чернокожим и несколькими оставшимися в живых солдатами отправились на поиски и нашли де Вальдеса спящим, распластавшимся в густых зарослях и напитавшимся человеческой кровью своей последней жертвы. Хорошо известно, что перенасыщенный вампир впадает в глубокий сон, как большая змея, и его можно безопасно одолеть. Но де Эстрада понятия не имел, как избавиться от монстра, ведь как убить нежить? Вампир — это человек, который давным-давно умер, но ведет странное, отвратительное существование.

Мужчины потребовали, чтобы благородный кабальеро вонзил кол в сердце врага, отрубил ему голову и произнес слова, которые окончательно рассыплют в прах давно мертвое тело, — но священника, знавшего эти слова, с ними уже не было, и де Эстрада опасался, что чудовище может проснуться во время ритуала.

Итак, люди схватили дона Сантьяго, осторожно подняли его и отнесли к древнему индейскому погосту неподалеку. Они разрыли погост, извлекли кости, которые нашли внутри, а затем поместили туда вампира и снова запечатали гробницу, надеясь, что Господь будет держать ее запертой до Судного дня.

«Это проклятое место, — написал в заключение Лопес, — и лучше бы я умер с голоду где-нибудь давным-давно, задолго до того, как приехал в эту часть страны в поисках работы, — потому что я знал об этом ручье и том холме с его ужасной тайной. Знал о них с детства. Надеюсь, теперь тебе ясно, добрый мой сосед сеньор Брилл, почему не дóлжно тревожить землю на холме — чтобы ненароком не пробудить страшное чудовище». Далее следовал резкий карандашный штрих, порвавший бумагу; на этом записи оканчивались.

Брилл был бледен; его сердце тяжко колотилось, а язык присох к нёбу. Он прокашлялся. Значит, найденная им шпора была потеряна кем-то из выживших испанцев при спешных раскопках. Стоило догадаться еще тогда, когда эта не столь древняя вещица попалась в мешанине из земли и однозначно более старого прогоревшего угля… Стив невольно сжался, пытаясь представить, как же выглядит нежить. Вот кровососущий труп начинает шевелиться во мраке могилы, вот он сильно ударяет по каменной глыбе, которую ковбой, не ведая, на чем стоит, сковырнул. Вспомнилась и призрачная фигура, вприпрыжку несущаяся по холму на свет в окне хибары, и немыслимо длинная рука, протянувшаяся по ту сторону замызганного стекла…

— Что за блажь! — выдохнув, выпалил Стив Брилл. — Лопес, видать, сбрендил! Никаких вампиров не существует! Если кто-то из той могилы и вылез — почему он напал не на меня в первую очередь, а на старика? Если только он не хотел осмотреться и почувствовать себя в безопасности, прежде чем валить крупную дичь… Черт! Все равно — какой-то бред!

Он поперхнулся последними словами. Через окно на него глядело внезапно явившееся лицо, беззвучно шевелящее губами. Стылые немигающие глаза впивались, казалось, в самую суть души. Брилл заорал благим матом, и отвратительное видение исчезло. Но воздух в хижине наполнился гнилостным трупным запахом — таким же, как на вскопанном холме. Дверь затрещала, медленно прогибаясь под напором того, кто ломился в хижину снаружи…

Наконец дверь скрипнула — и приоткрылась. Брилл отступил к стене; пистолет в его руке сильно трясся. Ковбою и в голову не пришло выстрелить — охваченный смятением, он думал лишь о том, что от древнего богохульного ужаса, рожденного в недрах ночи, его отделяет только эта тонкая деревянная перегородка. Глаза Брилла полезли на лоб, когда он увидел, что дверь открылась шире, и услышал заунывный стон, делавшийся все громче и громче…

Затем дверь окончательно распахнулась. Брилл не закричал. Его язык прилип к нёбу, как замороженное мясо — к палашу. Испуганными глазами он глядел на высокую, похожую на стервятника фигуру: ледяные огоньки зрачков, длинные черные ногти, гниющая старая одежда: высокие сапоги со шпорами, продавленная шляпа с оторванным пером… Только мешковатый плащ сохранился лучше остальных предметов гардероба, ставших черными лохмотьями.

Теперь эта ужасная тварь из прошлого стояла в темном дверном проеме, и у Брилла закружилась голова. От фигуры исходил ужасный холод; от нее воняло землей и отбросами бойни. Внезапно с поистине нечеловеческой прытью нежить прыгнула прямо на него.

Брилл выстрелил в монстра в упор и увидел, как из его груди, в том месте, куда пуля угодила, взметнулась пригоршня праха. Вампир пошатнулся — и только. Видя, что тварь снова направляется к нему, Брилл издал сдавленный крик и отпрянул к стене; револьвер вывалился из его онемевших пальцев. Значит, темные легенды были правдивы: человеческое оружие не способно навредить мертвецу — нельзя убить того, кто уже много веков как мертв. Мог ли ходячий труп познать смерть второй раз?

Почувствовав, как когтистые лапы сдавливают ему горло, молодой ковбой пришел в себя — и принялся изо всех сил сопротивляться. Как его предки сражались голыми руками, когда их шансы были ничтожны, так и Стив Брилл теперь давал отпор холодному, мертвому, потустороннему существу, намеренному поживиться его кровью.

Брилл потом почти не мог припомнить эту жестокую схватку. Остались в памяти лишь собственный оглушительный крик и то, как он, словно дикая кошка, вырывался, царапался, кусался, молотил кулаками нелюдя, чудом уклоняясь от страшных длинных острых ногтей, напоминавших когти пантеры, и зубов, готовых вонзиться в шею. Двое катались по полу, сцепившись в дикой схватке; во все стороны летели обломки мебели, прах, клочья ткани. Ярость вампира была такой же неотступной, как отчаяние его обезумевшей жертвы.

В конце концов они оба со всего маха рухнули на стол, опрокинув его, и керосиновая лампа, слетев со столешницы на пол, разбилась. Бесчисленные маленькие языки пламени брызнули на стены. Брилл почувствовал, как бок обдало горящим маслом, но в пылу битвы не придал этому значения. Черные когти рвали его, а нечеловеческие глаза с горящими потусторонней голубизной зрачками опаляли душу холодным огнем. Под отчаянной хваткой Стива плоть монстра казалась твердой и сухой, как древесина. Волны слепого безумия захлестывали Брилла; словно человек, борющийся с кошмаром, он кричал и метался, а огонь продолжал бушевать вокруг него, распространяясь на стены и крышу.

Среди искр и пламени они продолжали борьбу — демон и смертный на пороге геенны огненной. Брилл почувствовал, что в сгущающемся дыму ему все труднее дышать, и берег силы для последнего решающего удара. Ковбой оттолкнул монстра, немного перевел дух, утер кровь с лица и вновь отчаянно бросился на врага. Смертный сурово вцепился в нежить. Вампир брыкался и пытался вырваться из захвата Брилла, но тому удалось поднять врага высоко над полом — и обрушить спиной на торчащую кверху ножку перевернутого стола. Хребет мертвого отродья переломился, будто толстая ветвь, и кровососущий труп, упав на пол, застыл в искривленной позе. Но конец ему не настал — глаза по-прежнему полыхали адским голодом, и, как раздавленная мокрица, чудовище на руках поползло к ногам Стива, щелкая пастью.

Оступаясь и задыхаясь в дыму, Стив Брилл на ощупь пробрался к двери и выбежал на улицу. Вытирая залитые потом и кровью глаза, он припустил через мескитовую чащу так, будто за ним все силы ада отправились в погоню. Он бежал и бежал через кусты и тернии, покуда не свалился наземь в сильном изнеможении. Увидев горящую хижину, он всячески возблагодарил Бога за то, что огонь сожжет ее полностью и пожрет не только кости дона Сантьяго де Вальдеса, но и последние записи Лопеса, таким образом навсегда стерев сраженную им гнусную нечисть из людской истории.

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1931 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, май 1932-го. Входит в выделяемый исследователями творчества автора условный подцикл «Сверхъестественный Юго-Запад». Стивен Джонс, британский составитель тематических антологий рассказов ужасов, охарактеризовал данное произведение как «первый в истории жанра вампирский вестерн». Рассказ был адаптирован сценаристом Гарднером Фоксом для второго выпуска комиксов «Комната страха» (Chamber of Chills) и вышел в январе 1973 года под названием «Монстр с холма» с иллюстрациями художника Фрэнка Браннера.

Додж-Сити, штат Канзас,

3 ноября 1877 года.

Мистеру Уильяму Л. Гордону,

в Антиохию, штат Техас

Стук моего старомодного дверного молотка зловещим эхом разнесся по всему дому, пробудив меня от беспокойного, охваченного кошмарами сна. Я посмотрел в окно. Джо Конрад — мой друг, на чье лицо падал угасающий свет заходящей за тучи луны, делая его неестественно белым, — смотрел на меня.

— Можно к тебе, Кирован? — Его голос звучал напряженно.

— Конечно! — Я услышал, как он поднимается по лестнице. Едва я успел надеть халат, как он уже стоял передо мной; включив свет, я увидел, что его руки трясутся, а сам он бледен как смерть — даже безо всяких лунных подсветок.

— Старый Джон Гримлан умер час назад, — проговорил он.

— Серьезно? Я и не знал, что он заболел.

— Его разбил припадок — почти как эпилептический, если не сильнее. Он страдал от этих внезапных приступов уже несколько лет, ты разве не знал?

Я кивнул. Я кое-что слышал о старике, который жил отшельником в большом темном доме на холме. Однажды я даже был свидетелем одного из таких припадков: он корчился, выл, стонал и извивался на земле раненой змеей, извергая дикие проклятия и богохульства, пока его голос не сорвался в безмолвный крик и пена не брызнула изо рта. Тогда я понял, почему люди верили, что такие бедняги одержимы демонами.

— Это у него наследственное было, — продолжал Конрад. — Доброму старому Джону, видать, от какого-то далекого предка перепал подарочек — так иногда случается. Ну или не в этом дело — слышал же, старик по молодости скитался в далеких краях, исходил вдоль и поперек весь Восток. Вполне возможно, где-то там заразу и подхватил. Что на Востоке, что в Африке до сих пор полно неизученных болезней.

— Ты так и не сказал, что тебя привело ко мне в такое время, — уже ведь за полночь!

Мой друг казался совершенно сбитым с толку.

— Ну, Гримлан умер в одиночестве — с ним не было никого, кроме меня. Он отказался от медицинской помощи. В его последние минуты я хотел все же пойти за помощью, но он так ужасно плакал и кричал, что я не мог отказать ему в мольбах — он не хотел меня отпускать, не хотел остаться без единой живой души рядом. Я видел, как умирали другие люди… — Конрад вытер испарину с бледного лба, — но смерть Джона Гримлана — это самая ужасная кончина из всех, засвидетельствованных мною.

— Он долго страдал?

— Он, безусловно, переживал сильную физическую боль, но она как бы поглощалась какой-то чудовищной психической мукой. Боль в его вытаращенных глазах и сумасшедшие крики выходили за рамки любого мыслимого ужаса. Поверь, Кирован, испуг Гримлана был больше и глубже той боязни загробного мира, которую обычно демонстрирует на смертном одре любой, кто когда-либо был в чем-то виновен.

Я неловко переступил с ноги на ногу. Зловещий смысл этих слов ничего хорошего не сулил; у меня невольно пробежал по коже мороз.

— Я знаю: жители деревни всегда говорили, что он продал душу дьяволу в молодости и что его внезапные эпилептические припадки были лишь видимым признаком власти, которую Сатана имел над ним… но эти разговоры — просто вздор прямиком из Средних веков. Все мы знаем, что жизнь Джона Гримлана была наполнена насилием и злобой даже в его последние дни. Его ненавидели и боялись все по уважительной причине — не знаю, сделал ли он хоть когда-нибудь что-нибудь хорошее. Ты был его единственным другом, — заметил я.

— И это была странная дружба, — сказал Конрад. — Меня привлекала его необычная сила. Несмотря на свой лютый норов, Джон Гримлан был высокообразованным человеком. Он полностью посвятил себя изучению оккультизма — так я с ним и познакомился (тебе известно, что я очень интересуюсь этой областью исследований). Но и здесь, как и в прочих делах, Гримлан предпочитал самые темные и скверные стороны — поклонение дьяволу, вуду, анималистические культы. Он обладал поистине обширными и зловещими познаниями в этих темных искусствах и науках. Слушая, как он пересказывает свои опыты на данной ниве, я не мог не испытывать ужас и гадливость — будто по мне ядовитая гадина проползла! Не было таких запретных вод, в которых не замочил этот человек пят, хотя о некоторых вещах он говорил лишь намеками. Да, Кирован, легко смеяться над историями о потустороннем, когда их рассказывают при свете солнца и в приятной компании. Но если бы ты долгими часами сидел в безмолвной и диковинной библиотеке Гримлана, глядя на древние заплесневевшие тома и слушая его жуткие повествования, твой язык прилип бы к нёбу, как было со мной, и все сверхъестественное показалось бы тебе реальным и близким!

— Бога ради, Джо! — воскликнул я, раздраженный его драматизмом. — Лучше вернись к началу и скажи, чего ты хочешь от меня!

— Я хочу, чтобы ты пошел со мной в дом Джона Гримлана и помог мне выполнить его возмутительные инструкции относительно участи тела.

Я был не в настроении для приключений, но оделся наспех, временами дрожа от страшных предчувствий. Одевшись, я последовал за Конрадом; мы прошли по мертвой тихой улице, которая вела к дому Джона Гримлана. Дорога шла в гору, и всякий раз, глядя вверх или вперед, я видел большой темный дом, сидящий на холме, как злобная птица, — черный и неподвижный, почти полностью закрывающий звезды. На западе, где серп луны недавно скрылся за низкими черными холмами, еще сияло одинокое бледно-красное пятнышко. Зло, казалось, таилось повсюду в ту ночь, и постоянный шелест крыльев летучих мышей над головой заставлял меня вздрагивать, бередя мои несчастные нервы.

Сквозь стук собственного сердца я спросил:

— Ты тоже думаешь, что Гримлан был просто… сумасшедшим?

Мы прошли еще несколько шагов, прежде чем Конрад — как ни странно, с очевидной неохотой — ответил:

— Если не считать одного инцидента, я бы сказал, что ни один человек не владел своим разумом лучше, чем Гримлан. Но однажды ночью — дело было в его кабинете — он вдруг будто сошел с ума. Он часами говорил на свою любимую тему — черная магия, — когда его лицо вдруг покрылось зловещим румянцем. Он зарычал: «Почему я сижу здесь и мелю всю эту детскую чепуху? Ритуалы Синто — пернатые змеи — культы вуду, что приносят в жертву младенцев, “безрогих козлят” — культы черного леопарда — ба! Все это лишь прах, который сдует ветер! Они ничто по сравнению с поистине неизведанным — с глубинными тайнами! Ничто, кроме слабого эха из самых недр! Я мог бы рассказать тебе такие вещи, которые взорвут твой жалкий мозг! Мог бы нашептать тебе на ухо имена, которые иссушили бы тебя, как сгоревшую травинку! Что ведомо тебе о Йог-Сототе, Ктулху и их безымянных городах? Ни один подобный номен не принадлежит ни к одной известной тебе мифологии. Даже во сне ты никогда не видел черных циклопических стен Кофа, не дрожал от ядовитых ветров, дующих на Югготе! Но я не стану вываливать на тебя весь объем убийственных знаний, что мне вéдомы. Я не вправе ожидать, что твой ребячий мозг усвоит все, что улавливаю я. Пожил бы ты с мое, повидал бы с мое — падение империй, смерть поколений, — было бы о чем говорить». Его все больше сносило в дебри памяти, безумный взгляд едва ли делал его похожим на благоразумного джентльмена. Однако, поняв мое явное замешательство, он вдруг разразился ужасным, раскатистым смехом. «Боже, — воскликнул он глухим, каким-то совершенно ему не свойственным голосом, — я тебя напугал, да? Но это и неудивительно — в тонком искусстве науки о жизни ты не более чем голый дикарь. Ты думаешь, я стар, да? Ха! Ты, негодяй, упадешь замертво, если я скажу тебе, сколько поколений людей я застал». В эту минуту мне стало так страшно, что я выбежал из его темного дома — и пронзительный, бесноватый гогот старика еще долго преследовал меня. Через несколько дней я получил письмо, в котором он извинялся за свое поведение и прямо — подозрительно прямо — винил в нем злоупотребление гашишем. Я не поверил ни единому его слову, но после некоторого колебания возобновил наши дружеские отношения.

— Звучит как совершеннейшее безумие, — пробормотал я.

— Так и есть, — нерешительно сказал Конрад. — Но, Кирован… ты когда-нибудь встречал человека, знававшего старика Гримлана в его молодые годы?

Я отрицательно покачал головой.

— Я приложил некоторые усилия, чтобы разузнать о нем, не привлекая внимания, — сказал Конрад. — Он живет здесь уже почти двадцать лет — не считая этих его таинственных отлучек, когда он месяцами не появлялся дома. Старожилы до сих пор живо помнят, как он приехал сюда и выкупил старый дом на холме, и все они твердят, что он заметно не постарел за эти годы. Когда он попал сюда, то выглядел как мужчина лет пятидесяти, точно так же, как сейчас, — до самой смерти! Я встретил в Вене старого фон Бенка, который знал Джона Гримлана пятьдесят лет назад, во время учебы в Берлине. Он был удивлен, что старик еще жив, — сказал, что Гримлану и тогда было на вид около пятидесяти лет!

Я недоверчиво рассмеялся, когда понял, что имел в виду Конрад.

— Ну и вздор. Профессору фон Бенку самому за восьмой десяток перевалило. В таком возрасте люди частенько путаются в фактах. Он просто спутал его с кем-то другим. — Пусть эти слова и звучали разумно, на сердце у меня скребли кошки, а волосы на затылке дыбом вставали.

— Быть может. — Конрад развел руками. — А, вот мы и на месте!

Впереди и впрямь зловеще высилась громада особняка. Когда мы подошли к входной двери, порывистый ветер пронесся со стоном сквозь деревья, растущие неподалеку, и снова я вздрогнул, едва заслышав, как хлопочет где-то крыльями нетопырь. Конрад вставил большой ключ в старинный дверной замок; когда мы ступили за порог, мимолетный сквозняк прошел над нами — затхлый и ледяной, будто из-за двери склепа, — нагоняя мурашки.

Мы пробрались через затемненное фойе в кабинет, где Конрад зажег свечу, потому что в доме не было ни газового, ни электрического освещения. Я огляделся, заранее боясь того, что могу увидеть при свете свечи, но комната, украшенная тяжелыми гобеленами и мебелью причудливой восточной отделки, была пуста, если не считать нас двоих.

— Где же… где тело? — спросил я хриплым шепотом — у меня пересохло в горле.

— Наверху, — тихо ответил Конрад. Таинственная тишина дома нервировала и его. — В библиотеке… там он и умер.

Невольно я посмотрел на потолок. Где-то над нашими головами в своем последнем сне лежал одинокий хозяин этого дома, совершенно неподвижный, чье белое лицо застыло в ухмыляющейся посмертной маске. Я запаниковал и изо всех сил пытался не потерять контроль над своими чувствами. Это всего лишь труп старца с дурным нравом, который больше никому не сможет причинить вреда… но этот аргумент показался откровенно жалким — как слова испуганного ребенка, подбадривающего себя.

Я повернулся к Конраду. Он вынул из внутреннего кармана пожелтевший конверт.

— Это, — объявил он, вынимая из конверта несколько плотно исписанных страниц пожелтевшего пергамента, — фактически последние слова Джона Гримлана, хотя Бог знает сколько лет назад он их написал. Он вручил мне этот конверт десять лет назад, сразу после того, как вернулся из Монголии. Вскоре после этого у него случился первый припадок. Он дал мне этот конверт запечатанным и заставил поклясться, что я буду хорошо его прятать и не открою, покуда он не умрет. Только тогда я должен буду прочитать написанное там и точно последовать его инструкциям. Более того, Гримлан заставил меня пообещать, что, независимо от его слов или действий после передачи мне конверта, я не отступлю от нашего первоначального соглашения. «Потому что, — промолвил он тогда с тревожной улыбкой, — плоть слаба. Я человек слова, и даже если в минуту слабости захотел бы все нарушить — поздно уж, назад пути нет. Ты, может статься, никогда не уразумеешь всех причин, но ты должен сделать так, как я тебе повелел».

— И?..

— Что ж, — Конрад снова вытер пот со лба, — этой ночью он бился в агонии, и безумные его вопли перемежались гневными приказами — мол, принеси конверт и сожги у меня на глазах! Он выл, приподнимаясь на локтях, и страшно проклинал меня, его глаза были полны ужаса, седые волосы вставали дыбом… ох, ну и натерпелся я рядом с ним! Да, он просил меня уничтожить это письмо, не открывая. Один раз в этом бреду он даже выдал, что мне нужно расчленить его труп и разбросать на все четыре стороны!

С моих пересохших губ невольно сорвался испуганный возглас.

— Наконец, — продолжил Конрад, — я сдался. Вспоминая его предупреждение десятью годами ранее, я сначала стоял на своем, но в конце концов, когда старик сорвался на дикий, отчаянный визг… да, я повернулся и пошел за конвертом, хоть это и значило бросить его одного. Когда я вернулся, Гримлан содрогался в последних ужасных конвульсиях. Алая от крови пена сползала изо рта старца, и в судорожном спазме жизнь покинула его несчастное, изломанное страданиями тело.

Конрад развернул листки пергамента.

— Я сдержу свое обещание. Может, все эти инструкции и составлены сумасшедшим. Может, они — лишь капризы спутанного ума. Но я дал слово! Итак… я должен положить его труп на большой стол из черного дерева в библиотеке и поставить вокруг семь горящих черных свечей. Двери и окна должны быть плотно закрыты и заперты. Затем, незадолго до рассвета, когда еще темно, я должен прочитать формулу или заклинание, содержащееся в еще одном, маленьком, запечатанном конверте — вложенном в этот, основной. И этот маленький конверт я пока еще не открывал.

— Это все? — спросил я. — Ничего о том, что делать с его состоянием, этим имуществом или его телом после этого?

— Ничего. В своем завещании, которое я также видел, он передает свое имущество и состояние одному восточному джентльмену по имени Мелек Таос!

— Что? — вскричал я, потрясенный до глубины души. — Конрад, это верх безумия! Ни один нормальный человек никогда не носил это имя! Мелек Таос — это ужасный бог, и ему поклоняются таинственные езиды, живущие на проклятой горе Аламаунт. Говорят, восемь их латунных городов-башен возвышаются в неизведанных пустынях глубинной Азии. Их жертвенным символом был латунный павлин. А мухаммаддины, которые ненавидят их как дьяволопоклонников, говорят, что Мелек Таос есть источник зла в мире — он Принц Мрака, Ариман, древний Змий и воплощение Сатаны! И ты говоришь, что Гримлан называет имя этого мифического отродья в своем завещании?

— Это правда. — У Конрада пересохло в горле. — Взгляни… на полях этого пергамента старик нацарапал кое-что совсем уж странное: «Мне могилы не надобно — о теле моем позаботятся иным способом»!

И снова я содрогнулся от волны нутряного холода.

— Бога ради, — выпалил я почти в бешенстве, — давай покончим с этим делом — мне от этого дома чертовски не по себе делается!..

— Да, думаю, нам не помешало бы выпить, — сказал Конрад, облизывая губы. — Если я правильно помню, где-то тут Гримлан хранил свое вино… — Он нагнулся к дверце искусно вырезанного шкафа из красного дерева и с трудом открыл ее. — Нет, здесь вина нет, — бросил он разочарованно. — Эх, вот всегда, когда мне хочется чем-нибудь взбодриться… так, а это еще что? — Он достал из шкафчика пожелтевший свиток пергамента, наполовину покрытый паутиной. Все в этом доме действовало мне на нервы. Все было пронизано таинственным, неочевидным смыслом в этих стенах. Но именно поэтому, когда Конрад развернул свиток, я бесстрашно склонился над его плечом: тайны — не тот материал, который ирландский сын Кирован готов просто так упустить.

— Это семейный реестр, — сказал Конрад после осмотра. — Долго тянущийся род в таких бумагах в старину перечислял все рождения, смерти и тому подобное. Порой попадаются такие образцы, где есть записи аж с шестнадцатого века!

— И какая фамилия указана в этом реестре? — поинтересовался я.

— Грим… а, понял теперь! Ну конечно, Гримлан! Это фамильные записи нашего старца — он, оказывается, из пэрского рода Гримланов, обитавших в поместье Вересковая Пустошь в графстве Саффолк! Какое, однако, необычное название для семейного надела. Взгляни-ка на последнюю запись…

Мы вместе прочли: «Джон Гримлан, родился 10 марта 1630 года». А под этой строкой — тут мы оба не сдержали изумленный выдох — была приписка, сделанная свежими чернилами, весьма странным витиевато-каллиграфическим почерком: «Упокоился 10 марта 1930 года». Ниже стояла восковая печать, оттиснутая в виде странного стилизованного изображения павлина с распущенным хвостом.

Конрад безмолвно уставился на меня; краски схлынули с его лица. Все мое тело тряслось от страха и гнева.

— Это все — посмертный спектакль безумца! — отрезал я. — Декорации были с таким тщанием подготовлены, что актеры превзошли самих себя. Кем бы они ни были, применили они столь много невероятных трюков, что весь глобальный замысел перестал иметь толк. Все это — глупейшее, совершенно посредственное фокусничество.

Но пока я говорил эти слова, из моих пор катился ледяной пот, а тело сотрясалось, как от лихорадки. Не говоря ни слова, Конрад повернулся к лестнице и схватил большую свечу, стоявшую на столе из красного дерева.

— Полагаю, — прошептал он, — Гримлан думал, что я один возьмусь за эту кошмарную обязанность. Но мне не хватило на это силы духа и мужества — и я очень тому рад…

Несмотря на атмосферу ужаса, по-прежнему довлевшую над молчаливым домом, мы начали подъем вверх по ступеням. Сквозняк, налетавший откуда-то, шелестел тяжелыми портьерами, и я невольно представлял себе когтистые пальцы, раздвигавшие гобелены, и красные глаза, пылающие злобой и следящие за каждым нашим шагом. Однажды мне даже почудилось, будто где-то над нами я услышал чью-то тяжелую поступь. Но, видимо, виной тому был громкий стук моего собственного сердца.

Лестница заканчивалась широким мрачным коридором, где слабый отблеск свечи бросал свет только на наши бледные лица и усугублял власть теней. Мы остановились перед тяжелой дверью, и я услышал, как Конрад глубоко вздохнул — как человек, столкнувшийся с едва ли посильной физической или умственной задачей. Я невольно стиснул кулаки, пока мои ногти не впились в ладони. Затем Конрад толкнул дверь.

Резкий крик сорвался с его губ. Свеча выпала из его онемевшей руки и погасла.

Библиотека Джона Гримлана была залита светом, хотя, когда мы вошли, во всем доме было темно!

Свет исходил от семи черных свечей, равномерно расставленных по большому столу из черного дерева, и на этом столе, между свечами… ох, я-то наивно полагал, что уже готов к подобному зрелищу! Но теперь, при жутком свете и при виде тела на столе, почти вся удаль покинула меня. Джон Гримлан не был привлекательным мужчиной при жизни, а уж после смерти сделался совсем безобразен. Да, он был ужасен на лицо — благодарение Богу, что все его остальное тело скрывал странный шелковый плащ с фантасмагорическим павлиньим узором! Из-под подола торчали только заскорузлые старые пятки, да из широких рукавов свисали руки в коросте, скрюченные предсмертной мукой.

— Боже мой! — воскликнул Конрад. — Что здесь происходит? Я положил старика на этот стол… поставил свечи… но я не зажигал их! И этот плащ — не я обрядил его! Еще он был в шлепанцах, когда я ушел…

Он внезапно осекся — до него дошло, что мы в библиотеке, превратившейся в нечто вроде ритуально-секционного зала, не одни.

Сначала мы не заметили незнакомца — он сидел в большом кресле с подлокотниками в дальнем углу комнаты, и мы, видать, приняли его за тень на гобелене. Однако стоило мне его увидеть — нахлынула отвратительная дурнота. Первое, что бросилось мне в глаза, — его живые раскосые желтые глаза, немигающе изучающие нас. Загадочный мужчина встал и поприветствовал нас глубоким поклоном. Определенно, гость был выходцем откуда-то с Востока. По прошествии времени я осознал, что не могу воскресить в памяти его точный образ, упомнить черты. Все, что со мной осталось, — его пронизывающий взгляд и экзотический желтый плащ, который он носил.

Мы машинально поприветствовали его, и он сказал тихим, ясным голосом, говоря по-английски будто бы вовсе без запинки:

— Господа, я должен просить у вас прощения. Я взял на себя смелость зажечь свечи. Теперь мы приступим к исполнению предсмертного желания нашего общего друга?

Он указал на труп на столе. Конрад кивнул, явно не в силах говорить. В то же время нам пришло в голову, что этот человек, видимо, тоже получил запечатанный конверт — но как он мог так быстро добраться до дома Гримлана? Джон Гримлан умер менее двух часов назад, и, насколько нам известно, никто больше не знал о его кончине. И как он мог попасть в запертый на замок дом?

Обстоятельства складывались совершенно гротескные, сюрреалистичные. Мы сами не представились и не спросили у незнакомца имени. Он принял командование ритуалом с твердой решимостью. Мы были настолько поглощены нашим ужасом и дикими догадками, что двигались словно в трансе и невольно выполняли инструкции, которые он произносил тихим, почтительным тоном.

Мне было велено встать с левой стороны от трупа напротив Конрада. Незнакомец, склонив голову, занял место во главе стола. Несколько мгновений я удивлялся, что именно он находился там, а не мой друг, который должен был читать последнюю волю Гримлана. Но затем мой взгляд упал на образ, украшавший мантию незнакомца: на вышитую черным шелком фигуру, похожую на павлина, летучую мышь или летящего дракона. Вздрогнув, я понял, что те же образы имелись и на материи, прикрывавшей тело мертвого старца.

Мы заперли двери и окна. Конрад дрожащими руками открыл маленький конверт и встряхнул, расправляя, пергамент, лежавший внутри. Листы оказались намного старше тех, что были в большом конверте с инструкциями для Конрада. Мой бедный товарищ начал читать написанное монотонным голосом, еще более вводящим в транс. Свечные огоньки тускнели у меня перед глазами; комната стала утопать в серой тягучей дымке или слизи и из места, твердо зафиксированного в пространстве и во времени, стала превращаться в диковинную галлюцинацию. Бóльшая часть того, что озвучивал Конрад, ко мне долетала в искаженном виде, будто из трубы. Слова теряли смысл — и тем не менее сухой и здравый, изложенный архаичным языком посыл наполнял меня невыносимым ужасом.

— …Во исполнение завета, написанного в другом месте, я, Джон Гримлан, настоящим клянусь от имени Безымянного, что готов подкрепить свою веру. По этой причине я пишу здесь кровью эти слова, которые когда-то были сказаны мне в темной, безмолвной комнате в мертвом городе под названием Коф, который никогда не видел ни одной смертной души, кроме моей. Эти самые слова, которые я сейчас записываю, должны быть произнесены над моим мертвым телом в избранный час, чтобы я мог исполнить свою часть соглашения, которое я заключил по своему свободному желанию, со всесторонним знанием и в полном обладании всеми моими духовными силами, в возрасте пятидесяти лет в год Господень одна тысяча шестьсот восьмидесятый. Се изреките: допрежь Человека были Старейшины, владыка оных бысть и поныне середь теней, в кои шагнув единожды, не обретет пути назад ни един смертный…

Текст превращался в примитивную тарабарщину, когда Конрад спотыкался на словах незнакомого языка, смутно напоминавшего финикийский, чье потустороннее звучание во мне пробуждало сильную дрожь — ничего подобного не последовало бы в случае с любым иным древним наречием. Один из свечных огней затрепетал, взвился вдруг высоко — и угас. Я потянулся было снова зажечь погасшую свечу, но восточный гость, не проронив ни слова, остановил меня — жестом и взглядом. Лишь на этот короткий миг отвел он глаза от мертвой фигуры на столе. Вскоре текст рукописи стал понятнее, хоть и звучал архаично:

— …и всяк смертный, достигший черных твердынь Кофа и заговоривший с Владыкой Темным, чей лик всегда сокрыт, волен будет просить всего, что дух его алкает: богатств без счета, знаний без постижимой меры и жизни дольше той, что положена смертному, равной двум сотням годов и еще пятидесяти.

И снова на время голос Конрада заскрежетал незнакомым гортанным наречием.

Погасла еще одна свеча.

— …и да не уклонится смертный, когда пробьет час уплаты по долгам его и когда во чреве его разгорится адский костер, знаменуя: пора платить. Князем Тьмы в конце да будет взято причитающееся ему, и да не будет он любым путем обманут. Обещанное да будет отдано. Augantha ne shuba…

При первых звуках этого варварского языка холодная рука ужаса сомкнулась на моем горле. Я поспешно взглянул на свечи и не удивился, обнаружив, что еще одна прогорела. И все же сквозняка не ощущалось, тяжелые гобелены не шевелились. Голос Конрада дрожал, он приложил руку к горлу и прокашлялся. Взгляд восточного гостя все это время оставался неподвижным.

— …средь сынов человеческих снуют от века тени странные. Люди зрят следы когтей, но не лапы когтящие, и неохватные крыла черные простерты над общностью всех людских душ. Есть лишь один Темный Господин, хоть люди и зовут его по-разному: Сатана, Вельзевул, Ариман, Абаддон, Ариман, Мелек Таос…

Испуг обрушился на меня, отнял способность видеть происходящее четко. Я слышал, как голос Конрада вдалеке продолжает барабанить вверенный текст — смесь из понятных слов и вокабул на другом языке, ужасную суть которых я не осмеливался бы никогда постичь. На моих глазах свеча гасла за свечой, с каждым мигом горькая тьма вокруг нас сгущалась, а мой ужас рос. Я не мог говорить, не мог двигаться; мои широко распахнутые глаза с мукой и напряженностью устремились на последнюю живую свечу.

Незнакомец, безмолвно стоявший во главе стола, тоже стал слагаемой моего страха. Он не двигался и не говорил, но его застывшие раскосые глаза пылали в темном триумфе. Я знал, что под его непроницаемым фасадом скрывается адское ликование, — но почему, почему?

Я знал, что в момент, когда погаснет последняя свеча и комната погрузится в полную темноту, должно произойти что-то неописуемо ужасное. Конрад подходил к концу записей. Его голос достиг сильного крещендо.

— Итак, настал момент уплаты. Воронье кружится; кодлы нетопырей взмывают к небу, где черепа парят среди звезд. Душа и тело были обещаны, и теперь они должны быть переданы. Они никогда не обратятся во прах и не вернутся к элементам, из коих нарождается жизнь…

Свеча слегка мерцала. Я хотел закричать, но с моих губ сорвался только безмолвный вопль. Я хотел бежать — но просто стоял, не в силах даже закрыть глаза.

— …Пора платить, бездна разверзлась. Колеблется свет, сгущаются тени. Добро есмь зло, свет есмь тьма. И упованья есмь горький рок…

По комнате разнесся глухой гул. Казалось, он исходил от того, что лежало на столе. Ткань павлиньего плаща покойного беспокойно трепетала.

— О крыла в самой черной тьме!

Я был неимоверно напуган. В скопище теней раздался слабый свист. Шорох темных портьер? Нет, звук походил на шелест гигантских крыльев…

— О алые глаза во мраке! Что обещано — и о чем договор скреплен кровью, — оное да исполнится! Свет есмь тьма — о восславься, Коф!

Тут погасла последняя свеча. По библиотеке прокатился страшный нечеловеческий крик, который потряс нас до глубины души. Он не исходил из моей или конрадовой глотки, да и человек с Востока по-прежнему хранил молчание. Ужас нахлынул на меня ледяной черной волной, и в слепой тьме я услышал, как теперь-то точно кричу сам.

Нечто вихрем пронеслось по комнате, срывая подвешенные предметы, громя столы и стулья, которые, разлетаясь в щепки, оседали на пол. На мгновение отвратительный едкий запах обжег нам ноздри, и из темноты до нас донесся низкий хрип. И вдруг тишина пала на нас, точно погребальная вуаль.

Где-то Конрад нашел свечу и запалил ее. В ее слабых отсверках мы увидели ужасный беспорядок в комнате, увидели ужас на лицах друг друга и черный стол из черного дерева — он был пуст! Окна и двери все еще были заперты, но гость восточной внешности исчез, равно как и тело Джона Гримлана.

Закричав, мы распахнули дверь и очертя голову бросились бежать по уже знакомой лестнице. Темнота хватала нас липкими мерзлыми пальцами. Когда мы достигли нижнего коридора, сквозь мглу прорвалось страшное зарево. В носу защекотало от запаха горевшего дерева. Входная дверь лишь на мгновение задержала наше неистовое бегство: она поддалась под натиском двух тел, и мы наконец выбежали под звездное небо. Пока мы мчали вниз по дороге, за нашими спинами с треском и ревом взметнулось кверху пламя. В какой-то миг Конрад оглянулся через плечо и резко остановился. Вскинув руку вверх, он заревел:

— Двести пятьдесят лет назад Гримлан пообещал Мелеку Таосу тело и душу — сегодня была ночь расплаты — Боже мой, смотри, смотри! — Дьявол забрал то, что его по праву!..

Я оглянулся, застыв в шоке. За невероятно короткое время пожар, разгоравшийся в ночи, охватил весь дом, и огромное здание теперь напоминало кроваво-малиновое горнило. Гигантская черная тень зависла над огнем; походила она на чудовищную летучую мышь, со страшных когтей которой свисало что-то белеющее — тело человека, безвольно болтавшее всеми конечностями. Тень исчезла в мгновение ока, и все, что осталось у нас перед глазами, — стены и крыша дома старого Гримлана, осыпающиеся в разбушевавшееся ревущее пламя.

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1930 году. Первая публикация — посмертно, в журнале “Weird Tales”, в феврале 1937-го. В этом рассказе впервые фигурирует ирландец Джон Кирован — сквозной персонаж, который постоянно сталкивается с мистикой.

Обычно причисляется негласно к рассказам, входящим в межавторский цикл «Мифы Ктулху», созданный вокруг вселенной богов и монстров Говарда Филлипса Лавкрафта. Однако упоминаемый в рассказе Мелек Таос — вполне «реальный» исторический объект поклонения у гностической мусульманской секты неочевидного генезиса, распространенной у этнических курдов; это секта езидов, для которых Таос — демиург огня. Распространенное в северо-восточном Ираке учение характеризовалось тем, что адептам нельзя было произносить вслух некое имя — «Мелек Таос», «Ангел-Павлин», имя «Духа Власти и Второго после Бога Господина Мира».

Исследователь эзотерических движений Аркон Дарауль (настоящее имя — Идрис Шах, 1924–1996) утверждал, что культ Павлина был привезен в Лондон в 1913 году и утвердился в шестнадцати тайных британских ложах. Ритуалы основаны на арабской нумерологии, и эти ложи ставят перед собой социальные и гуманитарные цели, подобно масонам.

Мусульманские и христианские критики езидизма часто ассоциируют Мелек Таоса с Иблисом, падшим ангелом. Именно из-за этого езидов причисляли к поклонникам «злого духа» (по-русски езидов даже нередко называли «чертопоклонниками»). В свою очередь, русский археолог и востоковед Н. И. Веселовский отмечал, что «новейшие исследователи секты решительным образом отвергают обоготворение ею дьявола», ссылаясь на то, что «функциональный аналог» Мелек Таоса — скорее всего, архангел Гавриил, у которого также имеется титул «райский павлин».

Рассказ Говарда представляет самую классическую интерпретацию езидского божества как христианского дьявола, способного в обмен на бессмертную душу обеспечить телу дьяволопоклонника долголетие.

Старый Адам Фаррел лежал мертвый в доме, где он жил один последние двадцать лет. Молчаливый, грубый отшельник, в своей жизни он не знал друзей, и только двое мужчин наблюдали за его уходом.

Доктор Штайн встал и посмотрел в окно на сгущающиеся сумерки.

— Значит, думаешь, что сможешь провести здесь ночь? — спросил он своего спутника.

Спутник, которого звали Фальред, подтвердил это.

— Да, конечно. Полагаю, мне это по силам.

— Довольно бесполезный и примитивный обычай — сиживать в компании мертвеца, — прокомментировал доктор, собираясь уходить. — Но, думаю, из соображений приличия нам придется подчиниться заведенному порядку. Может, я смогу найти кого-нибудь, кто придет сюда и поможет тебе с твоим бдением.

Фальред пожал плечами.

— Что-то сомневаюсь. Фаррела не любили, с ним вообще мало кто знался. Да и сам-то я был едва знаком с этим человеком… но с его трупом я, в принципе, не прочь побыть.

Доктор Штайн снимал резиновые перчатки, и Фальред наблюдал за этим процессом с интересом, почти граничащим с восхищением. Легкая непроизвольная дрожь сотрясла его при воспоминании о прикосновении к этим перчаткам, таким скользким, стылым, липким. Каким-то таким, верно, и должно быть касание самой смерти.

— Тебе будет довольно одиноко этим вечером, если я никого не найду, — пробормотал доктор, открывая дверь, и добавил, повысив голос: — Ты ведь не суеверен, мой мальчик?

Фальред рассмеялся.

— Уж кто-кто, но точно не я. Говорю же: исходя из того, что мне известно о характере этого Фаррела, — охотнее посижу с его трупом, чем гостил бы у него, будь он живым.

Доктор рассеянно кивнул и вышел; дверь за ним закрылась, объявляя старт дежурству Фальреда. Усевшись в единственное кресло, которым могла похвастаться комната, Фальред бросил мимоходом взгляд на тело, потерявшее четкие очертания под укрывавшей его простыней, — оно лежало на кровати, прямо напротив. Пожав плечами, он придвинул поближе лампу под абажуром, стоявшую на грубо вытесанном столе, и начал читать.

Снаружи быстро сгущалась тьма, и наконец Фальред отложил журнал, чтобы дать отдых глазам. Он снова посмотрел на обезличенную вещь, бывшую еще недавно Адамом Фаррелом, и задумался о том, какая причуда человеческой природы делает образ мертвого тела не только неприятным, но еще и пугающим для столь многих людей. «Безмозглое невежество, находящее в мертвых телах напоминание о грядущей смерти», — лениво решил он для себя и пустился в столь же ленные размышления о том, что довелось пережить этому мрачному и раздражительному старику, у которого не было ни родственников, ни друзей, редко покидавшему дом, в котором он и умер. Вспомнились рассказы о богатстве, накопленном скупцами, но Фальред питал к этому так мало интереса, что у него не возникло искушения пошарить по дому покойника в поисках возможных припрятанных ценностей.

Он снова погрузился в чтение. Задача оказалась более скучной, чем он предполагал. Через некоторое время он осознал, что каждый раз, когда отрывает взгляд от журнала и смотрит на кровать с ее мрачным обитателем, он невольно вздрагивает, как будто за мгновение перед тем забыл о присутствии мертвеца и теперь неприятно удивляется, когда тот попадается ему на глаза. Осознав свой испуг, Фальред разозлился на себя. Он впервые обратил внимание на абсолютную, мертвящую тишину, окутавшую дом; такая же тишина, по-видимому, царила и снаружи, потому что через окно не доносилось ни звука. Адам Фаррел поселился как можно дальше от своих соседей, и в пределах слышимости не было никакого людского жилища.

Фальред встряхнулся, словно пытаясь избавиться от неприятных мыслей, и вернулся к чтению. Внезапный порыв ветра ворвался в окно; огонь в лампе затрепетал и внезапно погас. Фальред, тихо ругаясь, нащупал в темноте спички, обжег пальцы о горячее ламповое стекло. Он чиркнул спичкой, комната снова осветилась — и, взглянув на кровать, Фальред обмер. С лица Адама Фаррела на него слепо таращились мертвые глаза, по-рыбьи широко разинутые и совсем-совсем пустые. Грубые черты морщинистого лика еще больше заострились в смерти — но ведь еще недавно были скрыты простыней! Фальреда пробрала дрожь, но его рациональный ум быстро подобрал внушающее доверие объяснение: просто ткань, которой был накрыт труп, была небрежно наброшена поверх, и внезапный порыв ветра поддел ее и откинул в сторону.

И все же в этом было что-то жуткое, что-то пугающее, распаляющее фантазию: в окутавшей комнату тьме рука мертвеца отбрасывает покров — труп вот-вот привстанет со своего одра…

Фальред, человек рациональный, но все ж не обделенный воображением, пожал плечами и пошел поправить простыню. Труп смотрел на него будто со злобой, превосходящей даже ту, что отмечалась за Адамом Фаррелом при жизни. Фальред знал, что это не более чем домыслы, попытки фантазии распознать умысел там, где его уже точно не может иметься. Он снова набросил ткань на голову покойника, съежившись, когда его рука случайно коснулась холодной плоти. Та была скользкая, липкая от подсохшего последнего пота, «росы смерти». Недаром же в народе такое название дали — потрогаешь, так будто самой старухи с косой коснулся.

Фальред скривился от естественного отвращения живых к мертвым и поспешил вернуться к своему креслу и журналу.

Наконец, почувствовав сонливость, он лег на кушетку (по какой-то прихоти прежнего владельца она здесь тоже имелась, несмотря на наличие полноценной кровати) и приготовился отойти ко сну. Он решил не гасить свет, сказав себе, что это соответствует обычаю оставлять «путеводный огонь» усопшим. Фальред отчаянно не желал признаваться себе, что просто не хочет находиться рядом с трупом в полной темноте. Он задремывал, время от времени просыпался с дрожью, бросал быстрый взгляд на кровать. В доме царила тишина, и за окнами было очень-очень темно.

Близилась полночь с ее угнетающим влиянием на человеческий разум, помещенный в тягостные обстоятельства. Фальред снова взглянул на кровать, на которой лежало тело, и счел вид трупа, накрытого простыней, до боли отталкивающим. Фантастическая идея родилась в его голове — и стала крепнуть с каждой минутой, проведенной в обществе трупа. Что, если под простыней безжизненное тело, простое и безобидное, превратилось в дикую, богопротивную тварь — наделенное сознанием омерзительное существо, чьим глазам какая-то завеса из тонкой ткани (а может, и всякая материя — живая ли, неживая) нисколечко не помеха? Эту идею — конечно, всего лишь болезненную фантазию — Фальред объяснил себе знанием легенд о вампирах, нежити, призраках и тому подобном. С подобными монстрами живые связывали мертвых уж много веков кряду — с той самой доисторической поры, как первобытный человек впервые признал гибель соплеменника фактом необратимым и, как следствие, ужасающим. Ведь когда с ним такое же произойдет, он исчезнет, канет навсегда, вот он был — и вот на его месте ничего нет, кроме не откликающейся на раздражители и не ведущей себя так, как раньше, оболочки.

«Человек очень боится смерти, — подумал Фальред, — и часть этого страха перенесена на мертвых. Их тоже стали бояться. Вид мертвого тела наталкивает на ужасные мысли, дает пищу смутным страхам из глубин наследственной памяти, захороненной в темных уголках сознания».

В любом случае, мертвец, лежащий на кровати, действовал ему на нервы. Фальред подумал о том, чтобы открыть трупу лицо, — надеясь, что вид спокойного и неподвижного тела прогонит все те дикие догадки, которые преследовали его помимо воли. Но мысль о том, что мертвые глаза будут блестеть в свете лампы, сказываясь живыми, оказалась невыносима; наконец Фальред погасил свет и лег. Страх закрадывался в его сердце до того коварной и размеренной поступью, что он даже не осознавал, как это чувство растет в нем.

Впрочем, в темноте, когда труп исчез из поля зрения, все приняло свой истинный характер и пропорции; Фальред почти сразу заснул. На его губах проступила слабая улыбка — будто в насмешку над собственными недавними опасениями.

…Он сел на кушетке, слепо шаря руками перед собой. Долго ли он проспал, ему было неясно. Фальред чувствовал, как отчаянно участился пульс, как холодная влага выступает из пор на лбу. Сразу же вспомнилось, где он находится, вспомнился и второй человек — то, что было человеком, — в комнате. Но что же потревожило его? Сон. Да, теперь он помнил: ему привиделся отвратительный сон, в котором мертвец поднялся с кровати и неуклюже прошелся по комнате, поблескивая выпученными глазами, кривя серые губы в чудовищном натужном подобии улыбки. Фальред во сне лежал совсем как сейчас, неподвижный и беспомощный. Когда ходячий труп протянул скрюченную руку, чтобы дотронуться до его лица… тогда-то он и проснулся.

В комнате царила темнота, да и снаружи стояла такая темень, что ни проблеска света не проникало в окно. Фальред протянул дрожащую руку к лампе, затем отдернул ее. Сидеть здесь во тьме с коченеющим трупом было достаточно неприятно, но он не осмеливался зажечь лампу, опасаясь, что его разум погаснет, как свеча, от того, что он может увидеть. Фобия, суровая и беспричинная, полностью овладела его душой; он больше не подвергал сомнению инстинктивные предчувствия, кошками скребущие душу.

Все те легенды, которые он слышал, вернулись к нему — и вдруг показались реальными. О да, смерть была отвратительным явлением, ужасом, разрушающим мозг, наполняющим людей, подвергшихся ей, чем-то потусторонним и зловещим. Адам Фаррел при жизни был грубоватым, но, в сущности, безобидным стариканом, а теперь он монстр, упырь, скрывающийся в тени кошмара, готовый прыгнуть на человечество с когтями, наточенными об иррациональные тревоги и поводы для безумия.

Фальред сидел около трупа, чувствуя, как кровь стынет в жилах, и вел свою безмолвную борьбу. Слабые проблески рассудочности начали пробиваться за покров его испуга, но внезапно негромкий скребущий звук заставил его вновь обомлеть. Он не смог признать в нем дребезг жестяного подоконника на ночном ветру — его распаленное воображение истолковало это как гибельную шаркающую поступь сухих пят мертвеца.

Фальред вскочил с дивана, затем остановился в нерешительности. Он думал о побеге, но был слишком ошеломлен, чтобы попытаться хотя бы разработать его план. Даже чувство направления исчезло. Испуг настолько затуманил разум, что он был не в состоянии мыслить ясно. Темнота окружала со всех сторон, и такой же пустой и безотрадный мрак царил в его голове. Движения сделались инстинктивными, бездумными. Он казался самому себе скованным могучими цепями, и его конечности реагировали вяло, как у слабоумного.

И эта оторопь только росла, укрепляя уверенность в том, что мертвец подкрадывается к нему сзади. Фальред теперь даже и помыслить не мог о том, чтобы запалить лампу. Страх заполнил все его существо, и ни для чего другого не осталось места.

Он медленно попятился в темноту, заложив руки за спину, ища себе дорогу ощупью. Неимоверным усилием он частично прогнал от себя липкий туман испуга и, чувствуя, как холодный пот (совсем как у мертвеца!) покрывает его тело, попытался сориентироваться. Он ничего не мог разглядеть, как ни старался, но кровать точно находилась в другом конце комнаты, прямо перед ним. Он отступал от нее — а на ней и должен сейчас лежать мертвый человек, согласно всем законам природы. Но если вдруг тот находился, как подсказывали Фальреду чувства, не впереди, а позади него, то все эти старые легенды оказались правдой. Упыри, ходячие трупы — все это есть, это правда; нежить бродит в тени, претворяя ужасную злую волю и неся погибель сынам человеческим. Тогда — добрый Боже! — кем счесть живого человека, как не плачущим ребенком, заплутавшим в ночи и окруженным дикими тварями из непроглядных бездн, ужасных неизведанных нор, прорытых в пространстве и времени? К этим выводам Фальред пришел не путем каких-либо рассуждений — они сами полностью сформировались в его ошеломленном мозгу. Он медленно пятился назад, ощупью, цепляясь за мысль, что мертвец должен быть перед ним…

Затем его откинутые назад руки наткнулись на что-то — что-то скользкое, холодное и липкое, будто касание самой смерти. Надсадный вопль заметался меж стен, и сразу за ним последовал грохот падающего тела.

На следующее утро те, кто пришел проведать Фальреда, обнаружили в комнате уже не один, но целых два трупа. Накрытое простыней тело Адама Фаррела неподвижно лежало на кровати, где ему и положено, а вот в другом конце комнаты покоился мертвый ночной соглядатай — аккурат под прибитой к стене полкой, где доктор Штайн по невнимательности оставил лежать свои перчатки. То были резиновые перчатки, такие глянцевитые, холодные, липнущие к протянутой во мрак руке человека, который, как ни старался, так и не сумел сбежать от собственного первобытного страха.

В конце концов бедный Фальред взаправду прикоснулся к собственной смерти.

Перевод Г. Шокина

Когда я добрался до прямоугольного трехэтажного здания киновии[8], отмеченного явственной печатью англосаксонской архитектуры, солнечный диск ярко сиял поверх крон деревьев. Восхищенный открывшимся передо мной зрелищем, я сбавил шаг. Много раз доводилось мне посещать руины часовен и костелов, но редко попадалось так прекрасно сохранившееся заброшенное здание. Насколько я мог видеть, ни какая-либо ограда, ни крытая галерея, обегающая периметр, не затрудняли проход к нему. На арочных сводах лежали тени высоких дубов; в стороне от киновии обнаружился почти идеально круглый прудик, мощенный булыжниками, скользкими от наросшего мха, — очевидно, рукотворный. Может, кто-то до сих пор посещает это место и ухаживает за ним? В округе разливалась тишина, и ни одной живой души не наблюдалось поблизости.

Найдя главный вход, я робко ступил под прохладные своды постройки. Выглядело все так, будто жители киновии по какой-то причине вдруг быстро оставили эту обитель, бросив всю грубо сколоченную мебель на привычных местах. На огромном письменном столе, за которым, если верить гравюрам, монахи-киновиты работали над иллюстрированием своих трактатов и писанием на пергаментных свитках, лежал бумажный лист — по его виду можно было подумать, что его совсем недавно в спешке позабыли тут. Подобная находка не могла меня не заинтриговать, так что я подошел к столу и осторожно взял ее, питая ребяческую надежду на то, что увижу какие-нибудь оккультные знаки или древнюю тайнопись. Увы, текст, представший моим глазам, был писан на обычном английском, да еще и явно женской старательной рукой. У него не было внятного начала, хотя до строки, с которой я вынужден был читать, явно предполагалось что-то еще.

Многие, вероятно, помнят «Туза» Йессела, негритянского боксера-тяжеловеса, чьей подготовкой я занимался несколько лет назад. Он получил такое прозвище за то, что был цветом кожи черен, как туз пик. Его рост на четыре дюйма побивал планку в шесть футов[9], и проходил он по супертяжелой весовой категории — все двести тридцать фунтов[10] живой массы! Он двигался с плавной легкостью гигантского леопарда, и его гибкие мускулы так и перекатывались под блестящей кожей. Обладая ловкостью, удивительной для столь крупного мужчины, он нес в каждом огромном кулаке сокрушительную силу отбойного молотка.

Я считал, что он способен на равных соперничать с любым боксером, который мог в те времена выйти против него на ринг. Во всем, кроме одного — у парня напрочь отсутствовал инстинкт убийцы. Да, смелости ему было не занимать, и он доказывал это неоднократно, но Туз довольствовался в основном тем, что во время боя переигрывал своего оппонента по очкам, набирая только достаточное преимущество, чтобы не проиграть.

Время от времени зрители освистывали его, но от этих насмешек его добродушная ухмылка только становилась шире. Впрочем, его бои неизменно привлекали большое внимание, потому что в тех редких случаях, когда он был выведен из игры в обороне или когда ему противостоял равный по смекалке боец, которого Туз просто вынужден был нокаутировать, чтобы победить, фанаты наблюдали настоящий бой, который будоражил их кровь. Однако снова и снова Туз отступал от ослабевшего противника, давая побежденному время прийти в себя и вернуться к атаке, — тем временем толпа бесновалась, а я рвал на себе волосы.

Единственной неизменной преданностью в беззаботной жизни Туза было фанатичное поклонение Тому Молинау — первому чемпиону Америки и крепкому цветному бойцу; по мнению некоторых авторитетов, величайшему чернокожему боксеру, который когда-либо жил.

Том Молинау умер в Ирландии сто лет назад, но память о его доблестных подвигах в Америке и Европе стала прямым стимулом Туза Йессела к действию. Мальчишкой работая на пристани, он услышал рассказ о жизни и сражениях Тома, и эта история подтолкнула его к кулачным боям. Самой ценной вещью Туза был рисованный портрет старого бойца. Он обнаружил эту реликвию (ведь даже резные гравюры с изображением Молинау — большая редкость) в коллекции одного лондонского спортсмена, и для того, чтобы владелец просто согласился продать ее, одолел того в бою. Чтобы заплатить за картину, он выложил все, что сумел заработать за четыре боя, но все равно посчитал цену слишком низкой. Туз заменил оригинальную раму на посеребренную — и это тоже обошлось недешево, если учесть, что портрет боксера был написан в полный рост.

Но никакие почести не могли быть чрезмерными для «миста Тома»; чтобы покрывать их стоимость, Туз увеличил количество проводимых боев.

Наконец мои мозги и бронебойные кулаки Туза расчистили нам дорогу на самый Олимп. Мой подопечный превратился в настоящую грозу среди тяжеловесов, и менеджер чемпионской лиги был готов подписать с нами контракт не глядя… но внезапно на нашем пути встало неожиданное препятствие.

На горизонте появился небывалый титан, затмивший всех иных кандидатов на титул — и моего парня заодно. Титана того прозвали «Живодер» Гомес, и прозвище это явно прилипло к нему не в шутку. «Гомес», как оказалось, — тоже часть псевдонима; так его впервые объявили на ринге. Подсказал это имя испанец, который нашел Живодера, чистокровного сенегальца, в западных районах Африки и привез этот дикий талант в Америку.

Наверное, лишь раз в столетие в бокс приходит человек, похожий на Гомеса в бою, — прирожденный убийца, прорывающийся сквозь «золотой» состав бойцов подобно быку, ломящемуся через сухостой. Гомес был подлинным дикарем, зверюгой, и всю недостачу боксерского мастерства восполнял яростью атак, непрошибаемостью каркаса и бесовской мощью рук. С того часа, как он появился в Нью-Йорке с длинным шлейфом побед в Европе за спиной, никто не сомневался, что любого бросившего ему вызов Гомес разобьет наголову играючи. Наконец против него, горделиво возвышающегося над отправленными в нокаут соперниками-тяжеловесами, выставили белого чемпиона. Тот не соглашался, чуя, что станет лишь одним из имен в списке бывших победителей, однако публика требовала проведения судьбоносного матча.

Туз Йессел стал единственным изо всех претендентов первой лиги, кто не встречался с Гомесом в бою, — он выбыл из соревнований. В Нью-Йорке как раз начиналось раннее лето, и чемпионский титул сменил обладателя. Живодер Гомес, отродье черных джунглей, стал королем кулачного боя.

Спортивный мир и все фанаты бокса ненавидели и боялись нового чемпиона. Когда речь шла о жестокости на ринге, они были не против, однако Гомес и в жизни вел себя как немыслимо кровожадный тип. Сама его натура была черной и злобной. Он был первобытен, как примат, — настоящее воплощение варварства, из ямы которого человечество так мучительно долго выкарабкивалось и куда люди ныне взирали с трепетом и недоверием.

Продолжался поиск Белой Надежды, но результат был всегда одинаков. Претендент за претендентом падали под ужасными ударами Живодера, и наконец остался всего один-единственный человек, с которым не скрещивал перчатки Гомес, — Туз Йессел.

Я не решался бросать своего парня на бойца, подобного Гомесу, поскольку чувства, которые я испытывал к этому бóльшому добродушному негру, не исчерпывались лишь дружеской симпатией менеджера к своему боксеру. Туз был для меня гораздо большим, чем просто средством заработка, ибо я знал: в его черной груди бьется поистине благородное сердце. Мне претила сама мысль о том, что его превратит в бесчувственную отбивную тип, которому, как я нутром чуял, Йессел был далеко не ровня. Я хотел подождать немного, пока Гомес не выдохнется в своих триумфальных боях и разгульных кутежах, которые как пить дать последуют за его успехом. Такие бойцы слишком долго на ринге не задерживаются — и, разумеется, родившийся в джунглях дикарь был недостаточно искушенным, чтобы устоять против соблазнов цивилизации.

Однако затишье, последовавшее за огромным наплывом претендентов отбить пояс у обладателя титула, затянулось, бои устраивались очень редко. Народ требовал новых битв за титул чемпиона, спортивные писаки раздували скандалы и обвиняли Туза в трусости, антрепренеры предлагали неслыханные гонорары, и в конце концов я все-таки подписался на пятнадцатираундовый поединок между Живодером Гомесом и Тузом Йесселом.

В тот день в тренировочном зале я обернулся к Тузу:

— Туз, как думаешь, сможешь его побить?

— Миста Джон, — ответил Туз, посмотрев мне в глаза серьезно. — Я-то сделаю все что смогу, но шибко боюсь, что не справлюсь. Этот мужик — он же не человек!

Плохи дела — боец уже наполовину сражен, если выходит на ринг с таким настроем.

Чуть позже я зашел к Тузу, желая подбодрить его, и застыл в дверном проеме, безмерно удивленный. Я слышал, как он говорит что-то тихим голосом, и был уверен, что с ним в комнате кто-то из угловых или спарринг-партнеров, — но оказалось, что он там один. Негр стоял перед своим фетишем — портретом Тома Молинау.

— Миста Том, — говорил он робко. — Я еще не встречал человека, который мог бы сбить меня с ног, но, кажется, этот — может. Мне будет очень нужна помощь, миста Том.

Я почувствовал себя так, словно нарушаю какой-то религиозный ритуал. Не будь так очевидна бездна искренности Туза, я бы счел его занятие попросту глупым. Но для Туза Том Молинау был фигурой даже более важной, чем какой-нибудь святой.

Молча стоял я в дверях, наблюдая за этим странным зрелищем. Неизвестный автор необычайно искусно выписал Молинау на своей картине. Невысокая черная фигура очень четко выделялась на пожухшем холсте. Одетый в боксерский комбинезон тех времен, он казался олицетворением давно ушедших дней; могучие ноги широко расставлены, жилистые руки подняты высоко, кулаки крепко сжаты — именно так Молинау выглядел сто лет назад, во время своего боя с англичанином Томом Криббом.

Туз Йессел стоял перед нарисованной фигурой, его голова склонилась на могучую грудь, словно он прислушивался к какому-то тихому шепоту в своей душе. И пока я на это смотрел, необычная мысль пришла мне в голову — воспоминание о древнем суеверии.

Понимаете, по словам адептов оккультных наук, статуи и портреты обладают силой, способной притягивать обратно из вечной пустоты души умерших. Мне стало любопытно, а не слыхал ли Туз об этих суевериях и не пытается ли призвать дух своего идола из мира мертвых, чтобы тот смог помочь ему и дать совет. Я пожал плечами, отгоняя эту нелепую мысль, отвернулся — но напоследок еще раз украдкой взглянул на картину, перед которой застыл Туз, напоминая огромную статую из черного базальта. Странное видение посетило меня: холст будто покрылся легкой рябью, как озерная гладь, по которой пронесся слабый ветерок…

В день боя я сильно нервничал, наблюдая за Тузом. Мне было страшно как никогда из-за того, что я допустил ошибку, позволив обстоятельствам вынудить моего парня выйти на ринг против Гомеса. Несмотря на это, я поддерживал Туза как только мог и был готов сделать все на свете, чтобы помочь ему победить в этой схватке.

Огромная толпа аплодисментами приветствовала Туза, когда он взошел на ринг; снова зааплодировала, но уже не так охотно, когда явился Гомес. Они чудным образом между собой контрастировали, эти два негра — одного цвета кожи, но такие разные во всех прочих отношениях! Туз был высок, строен и гибок, обладал длинными и гладкими мускулами, ясными глазами и высоким лбом. В сравнении с ним Гомес казался приземистым, и это несмотря на то, что было в нем шесть футов с лишним[11]. Мышцы Йессела казались толстыми канатами — у него же они были вздутыми и узловатыми. Его икры, бедра, руки и плечи состояли из огромных комков хаотичной мускульной ткани. Его маленькая круглая голова сидела меж громадных плеч, а лоб был настолько низок, что курчавые волосы словно бы росли прямо над маленькими, налитыми кровью глазами. На груди его торчали густые заросли спутанных черных волос.

Он нагло ухмылялся, колотил себя в грудь и сгибал могучие руки с дикарской самоуверенностью. Туз в своем углу широко улыбался толпе, однако его колени дрожали, а смуглое лицо залила пепельная бледность.

И вот прошла пора стандартных формальностей: рефери озвучил правила, объявил вес бойцов — 230 фунтов у Туза, 248 у Гомеса. А потом в огромном зале потухли все лампы, кроме тех, что горели над рингом, где два черных гиганта стояли напротив друг друга, — так, как если бы никого, кроме них, не существовало во всем белом свете.

Ударили в гонг, и Гомес вышел из своего угла, издав оглушительный рев, полный нескрываемой кровожадности. Туз, хоть он и был как пить дать перепуган, бросился ему навстречу со смелостью пещерного человека, атакующего гориллу.

Они встретились лицом к лицу в центре ринга.

Первый удар нанес Живодер — махнул левой, и та пересчитала ребра Туза. Туз ответил длинным ударом левой же в лицо и жалящим выпадом правой по корпусу. Гомес бросился вперед как бык, размахивая руками, и Туз, после одной безуспешной попытки ответить ему, отступил назад. Чемпион теснил его вдоль ринга, жестко пробивая левой, когда Туз сошелся с ним в клинче; а когда разорвали захват, Гомес нанес страшный удар правой в подбородок, и Туз был отброшен на канаты.

Толпа громко ахнула, когда чемпион прыгнул за ним, словно изголодавшийся волк, но Туз сумел прорваться сквозь его молотьбу и войти в клинч, тряся головой, чтобы прояснить сознание. Гомес ударил левой — стойка Туза «поплыла», и рефери осадил сенегальца.

После брейка Туз отступил, быстро и умело нанося левой прямые короткие удары. Раунд закончился тем, что чемпион с гортанным ревом пытался прорваться сквозь удары, которыми его с грацией фехтовальщика осыпал противник.

Между раундами я предупредил Туза, чтобы он как можно дольше удерживался от ближнего боя, где превосходящая сила Гомеса может серьезно ему навредить, и больше двигался, уклоняясь от ударов.

Второй раунд начался почти идентично первому — Гомес напирал, а Туз использовал все свое мастерство, чтобы держать его на расстоянии. Очень сложно загнать в угол такого ловкого боксера, как Туз, когда он свеж и полон сил, и на большом расстоянии он имел над Гомесом безусловное преимущество — ведь единственной внятной стратегией оппонента тут выступал жесткий ближний бой, для которого требовались лишь напор и звериная мощь. Но несмотря на скорость и мастерство Туза, Гомес успел до удара гонга сократить дистанцию и нанести ужасный хук левой, втопив кулак в диафрагму Туза. Того слегка «штормило», когда он шел обратно в свой угол.

Я понял: разгром близок. Энергия и сила Гомеса казались неисчерпаемыми; ничто не указывало на его утомление, и ясно как божий день было, что ему даже не приходится выкладываться на все сто. В прямом бою, на который вполне может обязать Туза рефери, ему быстро наступит конец.

Когда в третьем раунде Гомес устремился вперед, в его глазах горела ясная жажда убийства. Он поднырнул под выпад левой, нарвавшись лицом на тяжелый апперкот правой, и обеими руками нанес два хука по корпусу Туза, затем выпрямился, одновременно нацелив в подбородок противника сильнейший удар правой рукой, всю силу которого Туз погасил, уклонившись и прописав ответный удар.

Пока чемпион не восстановил равновесие, Туз хладнокровно оценил его состояние и нанес страшный хук правой прямо в подбородок. Голова Гомеса откинулась назад, точно балда клоуна на пружинке, руки на миг опустились. Народ вскакивал с мест, потрясая кулаками и горланя, будто понукая его опрокинуться и сдаться, — но чемпион только потряс своей круглой головой и с рычанием пошел вперед. Раунд закончился тем, что оба бойца сцепились в клинче на середине ринга.

В начале четвертого раунда Гомес гонял Туза по рингу, как служанка со шваброй — крысу. Испытывая сильную боль и отчаяние, Туз сумел закрепиться в нейтральном углу и повергнуть Гомеса на колени правым и левым ударами в корпус, но получил в ответ от дикаря левой в лицо. Затем чемпион вдруг ломанулся вперед, нанес сильнейший удар левой в солнечное сплетение Туза и, пока тот шатался, с убийственной силой выстрелил правой ему в подбородок. Туз завалился на канаты, инстинктивно закрывшись руками. Короткие яростные удары Гомеса были частично блокированы о перчатки — и тут, будучи прижатым к канатам, все еще не придя в себя после атаки Живодера, Туз перешел в наступление и, в упор обменявшись с чемпионом ударами, отбил его от себя и погнал назад через ринг!

Толпа неистовствовала. Туз дрался так, как никогда, но я печально ожидал конца. Никто не смог бы поспеть за темпом, который задал чемпион.

Ведя атаку вдоль канатов, Туз послал левую руку в корпус дикаря, а затем левую и правую — тому в лицо, но был наказан за это, получив правым кулаком по ребрам. За две-три секунды до гонга Гомес нанес по корпусу Туза очередной из своих похоронных ударов левой.

Угловые Туза быстро его обработали, но я видел, что мой подопечный устал.

— Туз, ты сможешь держаться подальше от этих пробоев по корпусу? — спросил я.

— Миста Джон, сэр, я постараюсь! — ответил он, стиснув зубы.

Гонг!

Туз стремительно бросился вперед, его великолепное тело вибрировало от рвущейся наружу энергии. Гомес встретил его, железные мышцы сенегальца уподобились натянутой пружине. Удар, удар, еще удар!.. Клинч!.. Когда бойцы разошлись, Гомес завел назад свою огромную правую руку и засадил по зубам Туза. Тот, покачнувшись, упал. Затем, не дожидаясь начала счета, хотя я уже кричал ему подниматься, он согнул свои длинные крепкие ноги и рывком встал. Кровь текла ему на черную грудь. Гомес прыгнул к нему, и Туз с яростью, которую придало ему отчаяние, встретил его страшнейшим ударом правой в челюсть. И Гомес рухнул на пол, на лопатки.

Толпа с ревом вскочила. В течение десяти секунд оба бойца упали на пол, да еще и каждый из них — впервые в своей карьере!

— Один! Два! Три! Четыре! — поднималась и опускалась рука рефери.

Гомес встал — целый и невредимый, полный злобы. Он с ревом прыгнул вперед, отбил удары Туза и обрушил свой правый кулак, в который вложил всю силу своего могучего плеча, на солнечное сплетение Туза. Мой боец побледнел, закачался, как высокое дерево, и Гомес тут же поверг его на колени правым и левым ударами, родившими звук, похожий на стук молотка о деревянный клин.

— Один! Два! Три! Четыре!..

Туз извивался на полу, силясь встать. Гвалт зрителей, казалось, заглушал все звуки мира.

— Пять! Шесть! Семь!

Туз встал!

Гомес ринулся к нему по залитому кровью полу, бормоча языческие проклятия. Его удары градом обрушились на шатающегося претендента. Левой, правой, левой еще раз — и от этого животного гнева Тузу никак не удавалось уклониться. Он упал вновь.

— Один! Два! Три! Четыре! Пять! Шесть! Семь! Восемь…

И снова Туз стоял на ногах, качающийся, уставившийся пустым взглядом в никуда, беспомощный. Крученый удар левой отбросил его на канаты; отпружинив от них, он упал на колени — а затем прозвучал гонг!

Когда его угловые, и я сам заодно, выскочили на ринг, Туз ощупью, как слепой, вполз в свой угол и безвольно рухнул на табурет.

— Туз, он слишком силен для тебя, — сказал я.

Слабая улыбка скривила губы Туза, неукротимый дух воссиял в оплывших глазах.

— Миста Джон, пожалуйста, сэр, доверьтесь мне. Если я должен попасть под удар, то я приму его стоя. Этот парень не сможет всю ночь держать такой темп, сэр.

Не сможет конечно, — но и Туз Йессел тоже не сможет, несмотря на его поразительную живучесть и удивительную способность возобновлять запасы энергии, что помогали ему выходить на следующий раунд с таким видом, будто ему сам черт не страшен!..

Шестой и седьмой раунды прошли весьма пресно. Возможно, Гомес и впрямь устал от того нечеловеческого темпа, который до недавнего времени сохранял. В любом случае, Туз сумел добиться более-менее ровного боя на длинной дистанции, и толпа удостоилась представления, показавшего, как долго умный боксер может держать на дистанции дикаря, которого реально остановить могла только пуля промеж глаз. И хотя я был в восторге от образцового бокса, который демонстрировал Туз, я, тем не менее, видел, что Гомес бьется для него слишком осторожно. Чемпион прочувствовал силу десницы Туза в бешеном пятом раунде — и, возможно, опасался какого-нибудь фокуса. Первый раз в жизни его заставили растянуться на полу ринга. Он был согласен отдохнуть пару раундов, подождать и собрать силы для финального наступления.

Едва прозвучал гонг к началу восьмого раунда, Гомес разразился своей стандартной всесокрушающей молотильней, прогнавшей Туза по рингу и заставившей его сникнуть в нейтральном углу. Стиль боя сенегальца я бы назвал «игра на уничтожение» — мастерство, скорость и физическая подготовка могли лишь отсрочить неотвратимый конец. Туз выждал счета до девяти и поднялся, клонясь назад. Но Гомес был тут как тут; чемпион дважды промахнулся левой, а затем зарядил правой прямо под сердце противника, отчего тот чуть ли не побелел вмиг. Левый в челюсть заставил его колени подогнуться, и он вошел в клинч — по сути, безнадежный.

После брейка Туз послал прямой левый по лицу и правый хук в подбородок, но его ударам недоставало силы. Гомес только отмахнулся от них и с силой погрузил свой кулак Тузу глубоко в область желудка. Туз снова попытался войти в клинч, но чемпион отбросил его от себя и погнал направо по рингу дичайшими хуками в корпус. На момент звона гонга они ожесточенно сцепились возле канатов.

Туз, спотыкаясь, побрел не в тот угол — и, когда угловые привели его в нужный, рухнул на табурет. Его ноги ходили ходуном, огромная смуглая грудь тяжело вздымалась. Я глянул на чемпиона напротив — тот сердито таращился на своего противника. Его тоже потрепало — и все равно он был в гораздо лучшем состоянии, чем мой боец.

Подошел рефери, с сомнением посмотрел на Туза и заговорил со мной.

Сквозь мрак, покрывший его затуманенный мозг, Туз осознал смысл нашего разговора — и попытался встать. Нечто вроде страха промелькнуло в его глазах.

— Миста Джон, не позволяйте ему остановить это все, сэр! Не нужно отбоя — мне не так плохо, как кажется!

Рефери пожал плечами и отошел обратно в центр ринга.

Не было никакого смысла давать Тузу советы. Он был слишком помят, чтобы понять их, и в его помутившемся разуме оставалась только одна мысль — драться и драться до победного. Таков древний первобытный инстинкт, который сильнее всего, кроме смерти.

Когда прозвучал гонг, он неверной походкой направился навстречу своей судьбе с необузданной храбростью, подбросившей на ноги орущую толпу. Он ударил левой — сильно, но неточно, — и чемпион прыгнул на него, отбивая обеими руками до тех пор, пока Туз не упал. На счет «девять» он поднялся, инстинктивно отступая, и Гомес достал его длинным прямым правым, отправившим его обратно на землю. И снова он дождался девяти перед тем, как с трудом встал, и на этот раз толпа была безмолвна. Ни один голос не требовал убийства. На ринге и так разворачивалась форменная бойня, примитивнейшее действо — но бесстрашие Туза Йессела захватило дух зрителей и заставило мое сердце сжаться.

Туз слепо свалился в клинч — снова и снова, пока Живодер в ярости не стряхнул его и не ломанул правой в корпус. Ребра Туза поддались, словно прогнившее дерево, и сухой треск отчетливо прозвучал по всему залу. Толпа исторгла сдавленное «ах», и Туз задышал тяжело, захрипел и упал на колени.

— Семь! Восемь!..

Его огромная черная фигура все еще извивалась на полу.

— Девять!

И тут — новое чудо: Туз стоит на ногах, поводя челюстью, поигрывая руками.

Гомес посмотрел на него так, словно не в состоянии был понять, как его противник снова сумел очухаться, а затем рванулся к нему, чтобы прикончить. Туз был в отчаянном положении. Кровь слепила его. Оба глаза были почти закрыты, а когда он выдыхал через разбитый нос, у ноздрей надувались алые пузыри. Глубокие ссадины пролегли по его щекам и скулам, а левая сторона лица была один сплошной синяк. Его держал на ногах только боевой инстинкт, и больше ни один человек не смел усомниться в том, что у Туза Йессела сердце воина.

Но одного лишь этого мало, когда тело доведено до предела, а сознание затуманено. Еще до того, как Гомес бросился в ужасающую атаку, Туз упал, весь изломанный, и толпа знала, что этот раз — последний.

Когда человек переживает такое напряжение, нужно, чтобы в бой вмешалось нечто гораздо большее, чем тело и дух, поддерживающий его. Тут требуется что-то способное вдохновить и подстегнуть — заставить работать за гранью человеческих сил!

Ранее, без ведома Туза, я вынул картину с Томом Молинау из рамы, аккуратно ее свернул и пронес с собой в зал. И теперь я вытащил ее — и когда взгляд Туза упал в наш угол, поднял портрет к ореолу света от софитов над площадкой боя. Можно винить меня в том, что я поступал нечестно и эгоистично, стремясь таким образом вдохновить сломленного бойца встать на ноги под новые удары, — но тот, кто вне спорта, тому не понять, что происходит в душах сыновей бокса, для которых победа важнее жизни, а проигрыш хуже смерти.

Часть взглядов была обращена на человека, распластавшегося в центре ринга, часть — на утомленного и обозленного чемпиона, откинувшегося на канаты… Рука рефери взлетала и опускалась с неумолимостью судьбы. Я сильно сомневался в том, что хоть кто-то смотрел на меня и видел, что я делаю, — но, самое главное, Туз Йессел увидел!

Он стиснул зубы, яростно и своевольно тряхнул головой — и медленно начал вставать на длинных ногах, пока монотонный счет рефери становился все громче, приближаясь к последней цифре. А затем — и я помню это так ясно, как будто дело было вчера, — холст у меня в руках пошел волнами! Температура воздуха рядом со мной вдруг упала градусов на пять, и стоявший неподалеку болельщик зябко повел плечами, закутался поплотнее в плащ. Но не этот неизвестно откуда налетевший холод сотряс меня до основ, а зрелище на ринге, от которого нельзя было оторвать глаз.

Туз невероятным усилием подтянул под себя локти. Кровавый туман стоял у него перед глазами; а затем он увидел, как далеко от него в тумане начинает проявляться фигура и приближается все ближе и ближе. Человек — невысокий, но крупнотелый черный мужчина с бочкообразной грудью и мощными конечностями, одетый боксером давно ушедших лет, — встал рядом с ним на ринге! Это был Том Молинау, явившийся помочь поклоннику, — Том Молинау, одетый и готовый к бою, как в тот день, давным-давно, когда он дрался с Томом Криббом!

И Йессел поднялся на ноги! Публика вошла в раж, раскричалась. Сверхъестественная сила наполнила усталые конечности моего бойца и прояснила его затуманенный мозг. Пусть Гомес делает сейчас все, на что он способен, — как он может победить человека, за которого бьется призрак величайшего черного воина?

Туз Йессел обрушился на изумленного Живодера как снег на голову; могучие руки Тома Молинау были на его запястьях, глаза призрака-чемпиона направляли его удары, кулаки Тома вместе с Тузовыми падали на голову и тело противника.

Живодер был ошеломлен неожиданным возвращением своего оппонента — и, похоже, впервые в жизни испугался. И это решило исход битвы — он был напуган потусторонней силой человека, которому давно уже положено было валяться на ринге в отключке. Он не успел воспринять этот факт — и был повержен длинными прямыми ударами, нанесенными с силой и скоростью гидравлического молота для забивки свай. Последний удар, прямой правый, свалил бы и вола — и уж точно он свалил Гомеса, да так, что тот не трепыхался до самого конца счета и еще долго после.

Когда потрясенный рефери поднял вверх руку Туза, провозгласив его чемпионом, высокий негр улыбнулся и упал на колени, бормоча себе под нос:

— Спасибо, миста Том.

Знахарю Сенекозе я не доверял с того момента, как впервые увидел его, и это безотчетное недоверие со временем превратилось в ненависть.

Я только недавно перебрался на восточное побережье, африканский образ жизни был для меня все еще в новинку, и я руководствовался не рассудком, а импульсами. Приехав из Вирджинии, я был полон предубеждений по поводу всего, что было мне чуждо; вдобавок при каждой встрече Сенекоза пробуждал во мне чувство неполноценности — это, разумеется, способствовало моей антипатии к нему.

Он был удивительно высок, около двух метров, но его худощавое тело было настолько тренированным и развитым, что весило более девяноста килограммов — вес почти невероятный при таком субтильном телосложении: этот чернокожий великан словно сплошь состоял из мускулов. Чертами лица Сенекоза не походил на негритянского чистокровку и смахивал скорее на бербера, чем на банту: высокий куполообразный лоб, тонкий нос, узкие прямые губы. Но волосы вились, как у бушменов, и он был даже чернее любого масаи[12]. Его блестящая кожа отличалась цветом от оттенков других туземцев, и я предположил, что он принадлежал к какому-то неизвестному мне племени.

Мы редко видели его на ранчо. Обычно он появлялся без предупреждения, или мы встречали его гуляющего по степи в высокой траве. Иногда Сенекоза был один, иногда его сопровождали на почтительном расстоянии несколько более диких масаи — те, как правило, держались на некотором расстоянии от построек, нервно сжимая копья и подозрительно поглядывая в нашу сторону.

Сенекоза всегда приветствовал нас с выдающимся изяществом; вообще он казался вежливым и чинным, но это выглядело как-то наигранно. У меня всегда было смутное ощущение, что этот черный мужчина насмехается над нами. Голый великан бронзового цвета приходил к нам, чтобы выменять самые простые вещи — медный котел или мушкет, — потом передавал привет от вождя и исчезал.

Он мне не нравился, и, невзирая на молодость и неопытность, я высказал это мнение Людвигу Штролвауссу, очень дальнему родственнику — десятиюродному брату или что-то вроде того, — на чьем ранчо я остановился.

Людвиг лишь усмехнулся в свою светлую бороду и ответил, что знахарь — это «свой человек».

— Это правда, что он имеет некоторую власть над туземцами, — заявил он. — Они все побаиваются его. Но для белых людей он — друг. Серьезно.

Людвиг долгое время жил на восточном побережье. Он знал туземцев так же хорошо, как и австралийский скот, который выращивал; впрочем, я считал его человеком, лишенным воображения, если не сказать — ограниченным.

Здания ранчо были огорожены забором и стояли на склоне холма, откуда открывался вид на лучшие пастбища Африки. Забор был очень прочен и даже напоминал крепостную стену; в случае восстания масаи за ним можно было полностью укрыть тысячное стадо, которым Людвиг так гордился.

— Сегодня — тысяча, — приговаривал он, сияя, как новенький грош, — уже целая тысяча. А скоро… да, скоро, наверное, будет десять тысяч, а потом еще столько же. У меня хорошее начало, но это только начало, о да!

Должен признаться, что сам я не был в восторге от крупного рогатого скота. Туземцы ухаживали за ним и сбивали в стада; все, что Людвиг и я должны были делать, — разъезжать по ранчо и отдавать приказы. Ему была по душе такая работа, и я позволял ему делать бóльшую ее часть.

Моим любимым развлечением были конные прогулки по степям — в одиночку или в сопровождении оруженосца. Я был плохим стрелком и не смог бы попасть даже в слона с близкого расстояния; впрочем, в любом случае я вовсе не считал пустой отстрел животных достойным делом, скорее уж наоборот — позорным. Если передо мной останавливалась антилопа, я просто сидел и смотрел на нее, любуясь стройным, гибким телом и загипнотизированный грациозной красотой животного, а бесполезная винтовка оставалась за лукой седла.

Туземный парнишка, служивший мне оруженосцем, стал подозревать, что я нарочно не стреляю в зверей, и втайне насмехался над моей нехваткой мужественности. Я был молод, поэтому мне было важно мнение даже неопытного туземного мальца. Это, конечно, было в высшей степени глупо, но его молчаливое неодобрение задевало мою гордость, и однажды я сбросил его с лошади и лупил до тех пор, пока он не взмолился о пощаде. С тех пор мой авторитет больше не ставился под сомнение.

Однако в присутствии знахаря я все еще чувствовал себя неполноценным. Я не мог заставить других туземцев рассказать мне побольше о нем. Они складывали пальцы в знак, отводящий дурной глаз, и ограничивались отговорками — дескать, знахарь живет среди племен, которые обосновались в глубине суши, он «не из наших». Все, казалось, сходились на том, что Сенекозу лучше оставить в покое.

Однако вскоре произошло событие, которое придало таинственности знахаря довольно мрачный оборот.

В Африке вести распространяются быстро, но очень редко доходят до белых; тем не менее мы узнали, что Сенекоза рассорился с одним из младших вождей. Новость звучала расплывчато и походила на ничем не подтвержденный слух, однако вскоре обнаружили труп этого вождя, наполовину растерзанный гиенами. Само по себе это не было чем-то необычным, но, когда туземцы узнали об этом, их обуял страх. Вождь ничего для них не значил — на самом деле он был настоящим негодяем. И все же его смерть напугала и ошарашила людей до степени, опасной для широких масс: когда примитивный люд охвачен таким страхом, он не менее опасен, чем загнанная в угол пантера. В следующий раз, когда Сенекоза пришел к нам, все негры в испуге вскочили и разбежались — они вернулись только после его ухода.

Мне казалось, что между этим страхом, тем фактом, что вождя растерзали, и знахарем есть скрытая связь — я просто еще не мог ее уловить.

Чуть позже это предположение подкрепилось еще одним случаем. Я ускакал далеко в степь в сопровождении моего слуги. Когда мы остановились возле небольшого холма дать лошадям передышку, я увидел там гиену, наблюдающую за нами. Весьма удивленный — эти животные отнюдь не славятся тем, что так смело и близко подходят к людям в разгар дня, — я поднял винтовку и прицелился, потому что всегда ненавидел этих зверей. Однако мой слуга схватил меня за руку.

— Не надо, бвана, не стреляйте! — вскричал он в исступлении, возбужденно бормоча на своем родном языке, которого я не понимал.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил я.

Он продолжал бормотать и дергать меня за руку, пока я наконец не понял, что гиена была каким-то идолом.

— А, ладно, что за вопрос, — наконец сдался я, опуская винтовку. Гиена повернулась и скрылась из виду. В этом тощем, отталкивающем звере и его неуклюжей, но грациозной, гибкой походке было что-то такое, что навело меня на глупую аналогию. Смеясь, я сказал, указывая на животное: — Ну точно сам знахарь Сенекоза оборотился в гиену!

При этом простом замечании страх туземца, казалось, усилился еще больше. Он развернул своего пони, оглянулся на меня с испуганным выражением лица и молниеносно поскакал обратно к ранчо.

Разозлившись, я последовал за ним. По пути я размышлял: гиены, знахарь, растерзанный вождь, целое племя перепуганных туземцев — какая связь между всем этим? Я был озадачен и сконфужен, но я был новичком в Африке, молодым и нетерпеливым, — и вскоре выбросил это из головы.

В следующий раз, когда Сенекоза пришел на ранчо, он стоял прямо передо мной. На мгновение его блестящие глаза встретились с моими. Я невольно вздрогнул и сделал шаг назад, чувствуя себя так, будто смотрю прямо в глаза змее. Казалось, знахарь ведет себя со мной обыкновенно, вовсе не ища ссоры, однако я ясно почувствовал скрытую угрозу. Когда во мне снова проснулась нордическая жажда битвы, его уже не было. Я никому не сказал про тот случай, но уяснил, что Сенекоза обозлился на меня и тайно замышляет мою смерть, — но почему? С того дня недоверие к знахарю переросло в глухую ярость, а затем и в горькую неприязнь.

А потом на ранчо прибыла Эллен Фарел. Почему она выбрала факторию на востоке Африки, чтобы отдохнуть от Нью-Йорка, я не знаю. Африка — не место для женщины. Людвиг, приходившийся ей двоюродным братом, тоже намекнул ей на это, но все равно был сам не свой от радости видеть ее. Женщины меня никогда особенно не интересовали — обычно рядом с ними я чувствовал себя дураком, а потому радовался, когда удавалось избежать их соседства. Однако белых в этом районе было немного, к тому же я начал уставать от однообразного общества Людвига.

Когда я впервые увидел ее, Эллен стояла на широком крыльце: стройная, славная молодая женщина с румяными щеками, золотыми волосами и большими серыми глазами. Краги, холщовые брюки, авиаторская куртка и легкий шлем — в этом откровенно мужском наряде она смотрелась на удивление очаровательно. Сидя на жилистом африканском пони и глазея на нее, я чувствовал себя крайне неуклюжим, грязным и глупым.

Она, в свою очередь, увидела перед собой коренастого парнишку среднего роста, с волосами соломенного цвета и водянистыми глазами за стеклами очков, в запыленной от частой верховой езды джинсовой куртке, перепоясанного патронташем, за которым торчали охотничий нож и крупнокалиберный кольт.

Я слез с лошади, и она подошла ко мне с протянутой рукой.

— Я Эллен, — представилась она, — а вы, должно быть, Стив. Кузен Людвиг рассказал мне о вас.

Я пожал ей руку и удивился тому, как занервничал от одного только прикосновения.

Ранчо ей сразу понравилось. Ей вообще, казалось, нравится все на свете. Редко видал я кого-то с бóльшим интересом к жизни и энтузиазмом, кто получает столько радости от любых повседневных впечатлений. Жизнерадостность буквально исходила от нее этакой золотистой аурой. Людвиг выделил ей лучшего скакуна из своих конюшен, и мы часто ездили верхом по ранчо и в степь.

Быт черных тоже заинтересовал Эллен — а те, со своей стороны, боялись ее, будучи абсолютно не привычными к виду белых женщин. Она охотно играла с негритятами, если те не разбегались при ее чудном виде, и не понимала, почему к неграм стоит относиться не более как к грязи под подошвами. Мы долго спорили с ней об этом. Мне не удалось ее переубедить, поэтому я прямо сказал ей, что она мало что смыслит в жизни — да и вообще, лучше ей прислушаться к бывалому человеку вроде меня. В ответ она бросила с укором:

— Ты ужасный чурбан, Стиви.

Когда я стал возмущаться такой несправедливой оценкой, она пришпорила скакуна — да так, что он понес с грацией антилопы, — и, заливисто смеясь, канула в вельд[13]. Ее волосы, свободно падавшие на плечи, развевались на ветру.

Будь я проклят, если ей не удалось очаровать меня! Как ни странно, мне и в голову не приходило, что я могу стать ее возлюбленным, — и не потому, что она была на несколько лет старше меня, и не потому, что у нее уже был любовник (или даже несколько, как я подозревал) в Нью-Йорке. Я просто обожал Эллен, ее присутствие опьяняло меня, и я не мог придумать ничего другого, чем просто исполнять ее прихоти, как преданный раб.

Однажды я чинил седло, когда она подбежала ко мне.

— О, Стиви! — воскликнула она. — К нам нынче пожаловал такой интересный человек из местных! Подойди скорее и скажи мне, как его зовут.

Она вывела меня на крыльцо.

— Вот он, — она простодушно указала в его сторону. Там стоял, скрестив руки и высоко, не без надменности, подняв голову, Сенекоза. Людвиг, который разговаривал с ним, не обращал внимания на девушку, пока не заключил со знахарем сделку. Затем он повернулся и схватил ее за руку, и они вместе вернулись в дом.

Я снова оказался один на один с этим дикарем, но на этот раз он смотрел не на меня. Невозможно описать охватившую меня ярость, когда я понял, что глядит он на Эллен, и его колкий, цепкий взгляд выражал такое…

В следующий момент мой пистолет был уже у него под носом. Меня охватил такой необузданный гнев, что рука дрожала, как лист на ветру. Надобно застрелить Сенекозу, этого змея подколодного, — да не просто застрелить, а колесовать, размотать в ворох тряпья!

Мимолетное выражение исчезло из его глаз; теперь они сосредоточились на мне — и не выражали никакого беспокойства. Просто так взять и застрелить спокойного, безоружного человека я не мог!

Мы смотрели друг на друга мгновение. Затем он повернулся и ушел, а я смотрел ему вслед и скрежетал зубами в бессильном гневе.

Я уселся прямо на крыльцо. Каким загадочным был этот дикарь! Какими особыми способностями он обладал? Не ошибся ли я, уловив в его взгляде на Эллен мужской интерес? В моем юношеском пылу казалось невероятным, что чернокожий, какое бы положение он ни занимал, может вот так смотреть на белую женщину. Но удивительнее всего для меня было то, что я не смог выстрелить в него…

Я подпрыгнул, когда кто-то взял меня за локоть.

— Что у тебя на уме, Стиви? — спросила Эллен с улыбкой и, прежде чем я успел ей ответить, добавила: — Ну разве не великодушен этот вождь — или кто он там, — благородный этот дикарь? Пригласил нас в гости к себе в крааль[14] — так это, кажется, зовется? Это где-то в степях, и мы туда отправляемся.

— О нет! — в ужасе воскликнул я, вскакивая. — Нечего там делать!

— Но, Стив, — удивилась она, — как ты груб! Вождь настоящий джентльмен, не так ли, кузен Людвиг?

— Да-да, — спокойно кивнул тот, — возможно, скоро мы навестим его в краале. Действительно, это славный дикарь. Может быть, я смогу заключить хорошие сделки и с его верховным вождем.

— Нет! — сердито повторил я. — Если кому-то позарез нужно поехать туда, тогда пусть это буду я, — а Эллен и близко не подойдет к этому шельме!

— Что еще за новости! — вскричала Эллен возмущенно. — Похоже, этот благородный юноша возомнил, что он — мой босс!

Настолько же красива, сколь и упряма! Хоть я долго отговаривал ее, на следующий день она все же решила посетить деревню вместе с Людвигом.

Ночью я сидел на крыльце в лунном свете, когда девушка вышла из дома и присела на подлокотник моего кресла.

— Ты не злишься на меня, правда, Стиви? — грустно спросила она, обнимая меня за плечи. — Ты не сердишься, не так ли?

Сердился ли я?.. Нет, едва ли. Но меня чуть с ума не сводило ощущение ее нежного тела — я чувствовал безоговорочную рабскую преданность к ней. Мне хотелось ползти по грязи перед ней и целовать ее изящные туфли. Неужто женщины никогда не поймут, какое влияние они оказывают на мужчин?

Я нерешительно взял ее руку и прижал к своим губам. Я подозреваю, что она могла чувствовать то же, что и я, — хотя бы отчасти.

— Мой дорогой Стив, — пробормотала она, и ее слова показались мне усладой для ушей. — Давай немножко прогуляемся при лунном свете.

Мы отошли от забора; следовало лучше подготовиться к этой прогулке: у меня не было с собой оружия, кроме большого турецкого кинжала, который я всегда носил с собой, так как использовал его как охотничий нож, — но ее желание было для меня законом.

— Расскажи мне об этом Сенекозе, — попросила она, и я решил воспользоваться такой оказией. Но в следующий же момент я задался вопросом, что я мог бы сказать ей на самом деле. Что гиены растерзали вождя масаи? Что туземцы боялись знахаря? Что он явно питал к ней неподобающий интерес?

Внезапно девушка громко вскрикнула, когда из высокой травы выскочила неясная фигура. В лунном свете она была видна лишь наполовину.

Затем тяжелое мохнатое нечто врезалось мне в плечи, и агрессивные клыки впились в мою вытянутую руку. Я упал на землю и стал отбиваться с необузданной силой, которую придал мне ужас. Исполосовав куртку в лохмотья, клыки уже были близки к тому, чтобы зарыться мне в горло, — но тут моя рука нащупала нож, вытащила, рубанула вслепую. Враг почти сразу отпрянул, улепетнул черной тенью — я отчетливо почувствовал, как лезвие вошло в его тело. Я вскочил на ноги и встал, покачиваясь. Эллен обняла меня и помогла мне кое-как отдышаться.

— Что это было? — выдохнула она, ведя меня к забору.

— Гиена, — ответил я. — Эту тварь легко узнать по запаху. Но я впервые сталкиваюсь с тем, чтобы она вот так бросалась на человека…

Эллен вздрогнула. Позже, когда моя разорванная рука была перевязана, она подошла ко мне очень близко и сказала красивым приглушенным голосом:

— Стив, я решила не ходить в деревню, если ты этого не хочешь.

Когда раны на моей руке зажили, мы с Эллен снова стали регулярно кататься верхом. Однажды мы ушли довольно далеко в степь, и она вызвала меня на скачки. Ее лошадь легко обогнала мою. Наконец она остановилась и подождала меня, смеясь. Она встала на небольшой холм и указала на группу деревьев поодаль.

— Смотри, там лесок! — сказала она. — Поехали туда. В степи так мало деревьев.

Вскоре она уже мчалась вниз по склону. Я последовал за ней, но инстинкт подсказал мне быть осторожным, поэтому я расстегнул кобуру и вытащил нож, сунув его в ботинок, чтобы он не был на виду. Мы были на полпути к деревьям, когда из высокой травы появились Сенекоза и человек двадцать воинов; они бросились на нас.

Один схватил под уздцы коня Эллен, остальные атаковали меня. Напавший на мою спутницу почти сразу упал с пулей между глаз, и следом я вырубил еще одного, пальнув вдогонку, — но потом метко брошенная боевая дубина выбила меня из седла, наполовину оглушив. Меня обступили черные, и я увидел, как лошадь Эллен, обезумев от удара копьем, громко заржала и встала на дыбы; негр, державший ее, отскочил в сторону, и животное поскакало с острием в пасти.

Сенекоза ловко запрыгнул на моего скакуна и помчал вдогонку, бросив через плечо какой-то приказ своим дикарям. Вскоре оба всадника скрылись за холмом.

Воины связали меня по рукам и ногам и поволокли в рощу. Там, среди деревьев, стояла лачуга из коры и соломы. Вид ее почему-то напряг меня. Лачуга казалась мрачной, отталкивающей, неописуемо зловещей; при взгляде на нее на ум невольно приходили развращенные ритуалы вуду и прочие кошмары вельда. Не знаю почему, но один вид одинокой, укромной туземной хижины вдалеке от деревни или кочевья вызывал у меня дурные предчувствия — возможно, по той причине, что так уединенно живут лишь чернокожие, повредившиеся в уме или же столь порочные, что собственное племя отреклось от них.

У самого входа меня швырнули на землю.

— Когда Сенекоза вернуться с девушка, ты будешь войти, — сообщили похитители на ломаном наречии, а затем с гоготом удалились, оставив одного воина стеречь меня. Страж злобно пнул меня в бок. То был звероподобный негр, вооруженный мушкетом.

— Твоя — тупица, — насмешливо сказал он. — Они идти убивать белых! Идти на ранчо и фактории. Сначала — к тот самодовольный шишка, англичанин. — Он явно имел в виду Смита, чье ранчо находилось неподалеку от нашего.

Негр продолжал, выкладывая все больше и больше подробностей. Он хвастал, что замысел принадлежит самому Сенекозе и что все белые на побережье будут изловлены и убиты.

— Сенекоза — он не просто человек, — произнес негр. — Твоя, — тут он понизил голос и оглянулся по сторонам, сверкнув белками из-под густых черных бровей, — будешь увидеть волшебство знахаря Сенекозы. — Он ухмыльнулся, обнажив сточенные клыки. — Моя есть людоед, выгнан прочь из племя. Но Сенекоза не против меня!

— Сенекоза, по-моему, не против и белых, — решил поддеть стража я.

Он свирепо посмотрел на меня темными глазами:

— Я убью твоя, белый человек.

— Не посмеешь.

— Это правда, — признал он, сердито добавив: — Так как Сенекоза убьет твоя лично.

Эллен тем временем мчала вперед с отчаянным мужеством. Ей удалось увеличить отрыв от знахаря, но она не могла повернуть в сторону ранчо, потому что он преграждал ей путь и заставлял все дальше и дальше уходить в степь.

А черный страж развязал мои путы. Его логика была настолько легко читаема, что казалась почти абсурдной. Возможно, ему нельзя убить пленника знахаря, но если вдруг тот попытается сбежать, он сможет это сделать! Жажда крови довела его до безумия. Он сделал несколько шагов назад и нацелил мушкет, наблюдая за мной, как змея за кроликом.

Должно быть, примерно в это же время, как позже сказала мне Эллен, ее лошадь оступилась и скинула ее. Прежде чем девушка смогла снова подняться на ноги, знахарь схватил ее своими сильными черными руками. Она кричала и боролась, но Сенекоза лишь крепче прижимал ее к себе. Она беспомощно висела у него на руках, пока он смеялся над ней. Знахарь разорвал ее куртку и связал полосами ткани руки и ноги пленницы, затем посадил девушку в полубессознательном состоянии в седло и взобрался на лошадь позади нее.

Тем временем я медленно поднялся с земли перед хижиной. Я потер свои только что освободившиеся запястья, прошел немного в сторону негра, потянулся, наклонился вперед и растер ноги — а потом кошачьим прыжком бросился на стража, быстро выхватив нож из-за голенища.

Мушкет выстрелил, однако я успел ударить ногой по стволу, и заряд просвистел над моим ухом. В честной рукопашной схватке я бы, конечно, не справился с таким великаном, — но при мне был нож. Я подобрался слишком близко, и он не успел оглушить меня прикладом — да он и не сразу сообразил, что мог так поступить. Пока сторож безуспешно пытался размахнуться, я отчаянным толчком вывел его из равновесия и по самую рукоять вонзил нож в его черную грудь.

Я тут же рванул лезвие назад, ибо патронов к мушкету не нашлось, — нож оставался моим единственным оружием. Я понятия не имел, в каком направлении умчалась Эллен, но предположил, что она повела лошадь к ранчо, — и бросился туда: надо было предупредить Смита. Воины были далеко впереди меня; возможно, они уже рыскали по ранчо, захватив его.

Не успел я пройти и четверти пути, как услышал сзади топот копыт и обернулся. Лошадь Эллен скакала ко мне — без седока. Я поймал поводья, когда она пробегала мимо, и сумел остановить ее. Я вполне мог предположить, что произошло. Либо Эллен удалось спастись и отпустить лошадь, либо — и эта возможность показалась мне гораздо более вероятной — девушку схватили, а лошадь сбежала.

Взгромоздившись в седло, я помчался к ранчо Смита: до него было недалеко, черные дьяволы наверняка еще не успели расправиться с хозяином, а мне, если уж я намеревался спасти Эллен от Сенекозы, следовало раздобыть ружье.

Примерно в полумиле от ранчо Смита я нагнал мародеров и промчался сквозь них, словно сквозь облако дыма. Рабочие на ранчо Смита, зуб даю, были поражены, завидев, как какой-то дикий всадник мчится прямо к частоколу с криками: «Масаи! Масаи! Масаи! Бунт, дурачье!», а затем выхватывает у первого попавшегося человека оружие и, заложив разворот, уносится обратно в степь.

Когда дикари добрались до ранчо, то обнаружили группу воинственных охранников, которые оказали им такой радушный прием, что после первой же атаки нападавшие развернулись и бежали обратно в степь. Я тем временем гнал так, как никогда раньше себе не позволял. Моя кобыла была совершенно истощена, но я неустанно толкал ее вперед, дальше и дальше!

Я подъехал к месту, которое казалось наиболее вероятным: к той хижине в рощице; я предполагал, что знахарь вернется туда. Задолго до того, как показалась эта недобрая лачуга, в высокой траве появился стремительный всадник, несшийся прямо на меня сбоку, и в следующее мгновение наши измученные лошади столкнулись и упали на землю.

— Стив! — Это был крик радости, смешанной со страхом. Эллен лежала неподалеку на земле со связанными руками и ногами и испуганно смотрела на меня.

Сенекоза набросился мгновенно. Его изогнутый нож ярко блестел в свете африканского солнца. Довольно долго мы топтались на месте, ударяя и парируя, нападая и уклоняясь, и никто не имел шанса на быструю победу — ведь мои ярость и увертливость противостояли его свирепости и ловкости.

Наконец знахарь решился сделать сильнейший выпад, но я был начеку — отбросил его руку в сторону и быстрой контратакой и резким поворотом обезоружил его. К сожалению, прежде чем я успел воспользоваться своим преимуществом, он отпрянул в высокую траву и где-то там исчез.

Разрезав путы Эллен, я помог ей подняться. Бедняжка крепко держалась за меня, и за руку я отвел ее к лошадям. Но расслабляться было рано. Как оказалось, Сенекоза залег в траве с винтовкой — пуля вдруг свистнула точно у меня над головой.

Я схватил поводья — и увидел, что моя кобыла совершенно измотана; тогда я помог Эллен взобраться на другую лошадь.

— Езжай на ранчо, — приказал я ей. — Мародеры где-то там, но ты прорвешься, уверен. Скачи быстрее, но постарайся, чтоб не заметили!

— А как же ты, Стиви?

— Пошла, пошла!

Я подхлестнул ее лошадь. Скача прочь, Эллен бросила на меня обеспокоенный взгляд через плечо. Я взял винтовку и пригоршню патронов, которые прихватил на ранчо Смита, и бросился в высокую траву. Итак, в тот безумный жаркий день в Африке мы с Сенекозой решили поиграть в прятки на выживание. Мы ползали и скользили по сухим кустам степи, приседали в высокой траве и по очереди стреляли друг в друга. Движение в траве, хруст веточки или шорох травинки тотчас сопровождались выстрелом, которому в свою очередь отвечал другой.

Патронов у меня было мало, и я старался их экономить, но настал момент, когда я дослал самый последний в свою довольно громоздкую одностволку, заряжающуюся с казенной части (увы, на ранчо у меня не было времени выбрать себе что-то получше).

Я таился в своем укрытии, ожидая, когда знахарь неосторожным движением выдаст себя. Между травинками — ни единого звука… Где-то в дальнем конце степи гиена издала свой дьявольский смех, и тут другая, чуть поближе, ответила ей. Холодный пот выступил у меня на лбу.

Но что это?.. Топот множества конских копыт! Неужели мародеры вернулись? Я рискнул взглянуть — и чуть не закричал от радости: ко мне скакали не менее двадцати мужчин — белые и работники ранчо, и Эллен возглавляла этот отряд! Расстояние между нами стремительно сокращалось. Скользнув за высокий куст, я поднялся из него во весь рост и начал размахивать руками, привлекая внимание кавалькады всадников.

Они громко кричали и указывали на что-то позади меня. Я резко обернулся — и увидел огромную гиену примерно в сотне футов от себя. Она надвигалась с невиданной прытью. Я окинул быстрым настороженным взглядом степь кругом — где-то там, среди травы, все еще укрывался Сенекоза. Выстрел мог выдать меня с головой, да и патрон — последний. А мои спасители все еще слишком далеко, за пределами досягаемости…

Я снова посмотрел на гиену. Она гнала прямо на меня, не оставляя сомнений в своих намерениях. Ее глаза блестели, как у демона прямо из ада; по шраму на ее шкуре я понял, что это то самое животное, которое уже нападало на меня раньше.

В этот самый момент меня пронзила ужасная дрожь — и я, закинув на локоть старую винтовку-слонобой, с грохотом всадил последнюю пулю в чудовище.

С криком, прозвучавшим до одури по-человечески, гиена повернулась и на быстрых, но нетвердых лапах ретировалась в кусты.

В следующее мгновение меня окружили мои спасители. Залп из винтовок растрепал кусты, откуда Сенекоза произвел последний выстрел. На этот раз ответки не последовало.

— Будем охотиться на этого вероломного гада до победного конца, — заявил кузен Людвиг с отчетливым бурским акцентом, проступившим от сильного волнения.

Мы рассредоточились по степи и тщательно прочесали ее до последнего закутка, однако не нашли никаких следов знахаря — лишь его винтовку, уйму стреляных гильз и — что было действительно странно — следы гиены, удалявшиеся от оружия.

Невероятный ужас вдруг обуял меня. Я почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Мы переглянулись — никто не сказал ни слова, — и в молчаливом согласии пошли по следам гиены.

Они водили нас туда-сюда по траве высотой до плеч, и по ним я понял, как животное подкралось так близко ко мне — совсем как тигр, выслеживающий свою добычу. Наконец мы нашли место, где я его подстрелил, — здесь охотница скрылась в кустах. Кровавый след показал нам, куда она уползла. Мы последовали за ней.

— А следы-то ведут к хижине, — пробормотал один из англичан. — Тут, джентльмены, какой-то чертовщиной попахивает…

После того кузен Людвиг велел Эллен не ходить дальше и оставил с ней для охраны двоих мужчин.

Мы углубились по тропе через холм в рощу. Она вела прямо ко входу в хижину. Мы осторожно прокрались вокруг постройки, но никаких следов, уводящих от нее, больше не было. Зверь должен был находиться в хижине. С оружием наготове мы выбили дверь.

Никакие следы не вели ни от хижины, ни внутрь нее, кроме следов гиены, и все-таки зверя в хижине не оказалось. Там на земляном полу лежал знахарь Сенекоза — и черная его грудь была разворочена тяжелой пулей, пущенной из моего слонобоя!

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1924 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, март 1928-го. На русском языке был напечатан единственный раз в 1999 году в рамках собрания сочинений издательства «Северо-Запад» («Гиена Сенекозы», пер. Дм. Старкова); публикация в настоящем сборнике — вторая по счету. Рассказ кажется обреченным на странную непопулярность и в зарубежных изданиях: он редко включается в подборки лучшего, хотя, по историческим свидетельствам, был написан вторым по счету, сразу после «Копья и клыка». Возможно, историю считают вторичной по сравнению с «Волкоглавом» (в «Гиене» отрицательным персонажем вновь выступает оборотень-ликан, но уже чуть более «классический») и с «Луной Большого Зимбабве», где также фигурирует злодей-негр, пожелавший заполучить белую женщину.

Роберт Говард обычно принимался за работу над новым произведением, когда получал сообщение, что предыдущее утвердили к публикации. Таким же образом была начата и «Гиена» еще в 1924 году; в самом начале 1925-го рукопись приняли в “Weird Tales”, но на страницах журнала по неизвестному стечению обстоятельств рассказ появился лишь три года спустя.

Помнится, мы вшестером сидели у Конрада в его кабинете, полном всяких занятных штуковин из разных уголков света и уставленном книжными шкафами, в которых можно было найти самые разнообразные книги — от Боккаччо, изданного «Мандрейк Пресс», до “Missale Romanum”, переплетенного в дубовые дощечки и отпечатанного в Венеции в 1740 году. Еще помню, что Клеменс и профессор Кироуэн ввязались в какой-то спор на антропологическую тему, приведший ко взаимному раздражению. Клеменс отстаивал теорию, четко вычленявшую отдельную альпийскую расу, профессор же именовал эту расу «так называемой» и видел в ней лишь ответвление основной и изначальной арийской, образованное, вероятно, в результате смешения нордических и средиземноморских народов.

— Ну и каким образом, — спрашивал Клеменс, — вы в таком случае изволите объяснять их брахицефалию? Как известно, средиземноморцы — такие же длинноголовые, как и арийцы. По-вашему, два долихоцефальных народа, смешавшись, произвели круглоголовый промежуточный тип?

— Специфические условия жизни вполне могли изменить изначально длинноголовую расу, — отрезал Кироуэн. — Боаз, да будет вам известно, уже показал, что у американских иммигрантов форма черепа, бывает, разительно изменяется уже в следующем поколении. А согласно изысканиям Флайндерса Петри, ломбарды в течение нескольких веков сделались из длинноголовых круглоголовыми!

— Но что могло привести к таким переменам?

— Науке еще многое неизвестно, — ответствовал Кироуэн, — так что не будем цепляться за жесткие догмы. К примеру, до сих пор не установлено, отчего люди британского и ирландского происхождения, живущие в австралийской области Дарлинг, достигают необычайно высокого роста, так что их даже прозвали «кукурузными стеблями». А их родичи, переселившиеся в Новую Англию, спустя несколько поколений демонстрируют утоньшение челюстных костей. Вселенная полна явлений, до сих пор остающихся непознанными!

— То есть, если верить Махену, не особенно интересных, — рассмеялся Тэверел.

Конрад покачал головой.

— Вот с этим я не могу согласиться. Лично меня непознанное именно в силу своей природы завораживает и влечет…

— Ага, так вот откуда все эти труды по ведовству и демонологии, которые я вижу на полках в ваших шкафах, — указывая на ряды корешков, сказал Кетрик.

Тут разрешите вставить несколько слов касаемо Кетрика. Все мы шестеро были, так сказать, соплеменниками, то есть британцами либо американцами британского происхождения. Под «британцами» я здесь разумею всех коренных обитателей Британских островов. В наших жилах текли разные сочетания английских и кельтских кровей, но различий между ними, по сути, было немного. Кетрик являлся единственным исключением. Лично мне этот человек всегда казался каким-то чужаком среди нас. Внешнее различие проявлялось особенно четко, если присмотреться к глазам. Они были янтарными, почти желтыми, и едва заметно раскосыми. А при взгляде под определенным углом Кетрик выглядел чуть ли не китайцем. Вот так.

Не только мое внимание привлекала эта черта его внешности, весьма удивительная в человеке ничем не разбавленных англосаксонских кровей. Обычно его объясняли какими-то факторами воздействия, имевшими место еще до рождения Кетрика. Профессор Хендрик Брулер однажды обмолвился, что наружность Кетрика, несомненно, объяснялась атавизмом — в нем, мол, проявились черты невероятно далекого монголоидного предка; явление тем более своеобразное и уникальное, что подобные черты не были замечены ни у одного из членов семьи.

Все это при том, что Кетрик происходил из уэльской ветви сассекских Кетриков, его фамильное древо подробно расписано в «Книге пэров». Там можно проследить непрерывную линию его предков, уходящую по крайней мере во времена короля Канута. Никаких монголоидных вливаний нет и в помине, да и откуда бы им взяться в старой Англии, населенной племенами англов и саксов? Учтем также, что «Кетрик» — современная форма древнего имени Седрик, и, хотя данная ветвь семьи укрылась в Уэльсе во дни нашествия датчан, ее наследники мужеска пола постоянно женились на представительницах английского приграничья, оставаясь, таким образом, могущественной линией сассекских Седриков — Сетриков — Кетриков, то есть практически чистых саксов. Что же касается конкретно нашего собеседника, упомянутый дефект — если это позволительно назвать дефектом — глазного устройства да изредка проявлявшаяся шепелявость речи являлись его единственными недостатками. Это был человек не среднего ума и добрый товарищ — если не считать слегка отчужденной манеры держаться и временами черствого безразличия, которые, как всем известно, иной раз скрывают под собой исключительно чувствительную натуру.

Ответить на его замечание, касавшееся книг по демонологии, выпало мне, и я сказал со смешком:

— Конрад у нас весь устремлен в непознанное и странное, как иные — в сферы любовной романтики. То-то у него в шкафах теснятся собрания восхитительных ужасов всевозможного свойства…

— Здесь, — кивнул хозяин кабинета, — гурман в самом деле найдет немало изысканных блюд. Махен, По, Блэквуд, Матюрэн — чем не роскошный пир для утонченного вкуса? Вот, к примеру, «Кошмарные тайны» маркиза де Гросса. Подлинное, кстати, издание восемнадцатого века.

Тэверел обвел взглядом полки.

— Фантастика ужасов, — проговорил он, — тесно соседствует с трудами по колдовству, темной магии и практикам вуду…

— Верно, — сказал Конрад. — Историки и хронисты зачастую бывают скучны, новеллисты же — никогда… Мастера, я имею в виду. Например, жертвоприношение вуду может быть описано настолько занудно, что вся духовно-религиозная сторона начисто улетучится, оставив лишь убийство, столь же грязное, сколь и заурядное. Я готов признать, что к истинным высотам ужаса приближаются лишь очень немногие из фантастов. Большинство предпочитает оперировать материями слишком земных категорий и форм. Однако в таких произведениях, как «Падение дома Ашеров» По, «Черный парус» Махена или «Зов Ктулху» Лавкрафта — эти трое, на мой взгляд, являются ведущими мастерами ужасного, — читателя буквально уносит в темные области запредельного, куда не может дотянуться наша, так сказать, дневная фантазия… Однако гляньте, — продолжал он, — во-он туда! Там, втиснутая между кошмарами Хусмана и уолполовским «Замком Отранто», стоит книга фон Юнцта «Безымянные культы». Вот что с гарантией способно обеспечить вам бессонную ночь!

— Читал я ее, — сказал Тэверел. — И пришел к выводу, что у автора не все дома. Так и кажется, что взялся беседовать с ненормальным. То он потрясающе ясно и четко все излагает, то вдруг раз! — и пошел какой-то бред, бессмысленный и бессвязный…

Конрад покачал головой.

— А вам не приходило в голову, что писать в подобной манере его заставила именно величайшая ясность рассудка? Что, если автор просто не решается доверить бумаге все, что ему стало известно? Что, если фразы, кажущиеся бессвязными, на самом деле суть таинственные намеки, ключи к загадкам, — и предназначены для других знающих?

— Пфуй! — отмахнулся Кироуэн. — Уж не хотите ли вы нас уверить, будто какие-то из чудовищных культов, упоминаемых фон Юнцтом, существуют в живой традиции до сего дня? Если они вовсе когда-либо существовали в реальности, а не только в воспаленном мозгу лунатика от поэзии и философии…

— Не он один склонен пользоваться намеками и скрытыми смыслами, — возразил Конрад. — Перечитайте работы известнейших поэтов: очень многое у них имеет двойное значение. Мало ли на какие тайны мироздания люди наталкивались в прежние времена — и зашифровывали постигнутое в поэтических строках, невразумительных для простецов? К примеру, помните фразу фон Юнцта, содержащую намек на «город среди пустыни»? Ну и как вам в таком случае строки Флекера:

Каково? Это я к тому, что, в отличие от иных, случайно натолкнувшихся на запретные вселенские тайны, фон Юнцт глубоко в них проник. Кстати, он был одним из очень немногих, читавших «Некрономикон» в наиболее раннем греческом переводе…

Тэверел на это лишь передернул плечами, а профессор Кироуэн, хоть и фыркал вовсю и пыхтел трубкой, но так ничего напрямую и не возразил, ибо он, как и сам Конрад, заглядывал лишь в латинскую версию упомянутой книги и обнаружил там вещи, которые даже самый беспристрастный ученый не мог ни опровергнуть, ни подтвердить.

— Ну ладно, — сказал он в конце концов. — Предположим, мы признаем былое существование культов, связанных с поклонением таким невнятным и таинственным существам, как Ктулху, Йог Сотот, Цатоггва, Гол-горот и им подобные. Но даже тогда я не допускаю и мысли, чтобы подобные религии могли еще и теперь практиковаться где-то в затерянных уголках мира!

К нашему общему удивлению, ответил ему Клеменс. Он был рослым, худощавым и очень неразговорчивым. В юности ему пришлось сражаться с отчаянной нищетой, и тяготы прежних дней избороздили его лицо морщинами не по возрасту. Как многие люди искусства, он вел литературную жизнь сразу в двух ипостасях. Довольно-таки хулиганские повести Клеменса приносили ему неплохой доход, а положение редактора в «Раздвоенном копыте» давало простор для самовыражения. Пестрая и новаторская начинка этого поэтического журнала временами повергала консервативных критиков в форменный шок, но и интерес у них пробуждала неизменно.

— Позволю себе напомнить о так называемом культе Брана, который упоминает фон Юнцт, — сказал наш товарищ, набивая свою трубку особо злодейской разновидностью грубого табака. — Кое-кто из вас, наверно, слышал, как мы с Тэверелом его обсуждали намедни…

— Насколько я понял из туманных намеков автора, — огрызнулся Кироуэн, — фон Юнцт заносит данный конкретный культ в графу еще существующих. Какая чепуха!

Но Клеменс вновь отрицательно покачал головой.

— Когда я мальчишкой грыз гранит науки в одном университете, со мной в комнате жил парень — такой же нищий, как я, и такой же честолюбивый. Назови я вам его имя, вы бы, право, весьма удивились… Он происходил из очень старинного рода скоттов Гэллоуэя, но, несмотря на это, внешность имел далекую от арийского образца…

Должен предупредить — то, что я сейчас расскажу, должно остаться строго между нами. Так вот, мой сосед по комнате нередко разговаривал во сне. Я невольно прислушивался… и постепенно вычленил кое-что связное из его бормотания. Вот тогда-то я в самый первый раз и услышал о поклонении, упоминаемом фон Юнцтом. О короле, который правил Темной Империей — наследницей более древней и малоизвестной империи, существовавшей в каменном веке. О затерянной и безымянной пещере, где хранится статуя Темного Человека — прижизненный образ Брана Мак Морна, великого короля минувших времен. К этому изваянию каждый верный Брану единожды в жизни совершает паломничество… Вот вам и культ, доныне практикуемый мужчинами и женщинами, потомками племени Брана. Молчаливое, никому не ведомое течение в колоссальном океане нашей жизни… Эти люди ждут, чтобы статуя Брана в одночасье наполнилась жизнью и обрела речь и движение, дабы выйти из пещеры на свет и восстановить былую империю во всем ее древнем величии…

— Что же за народ создал такую империю? — спросил Кетрик.

— Пикты, — ответил Тэверел. — Не подлежит сомнению, что племя, известное позже как «дикие пикты Гэллоуэя», было в основном кельтского происхождения. Там смешались гэлы, кимры и какие-то аборигены, дополненные, возможно, тевтонскими элементами. То ли они назвали себя именем предшествующей расы, то ли, наоборот, перенесли на нее свое собственное название — еще не выяснено до конца. Но когда фон Юнцт пишет «пикты», он имеет в виду невысоких, смуглых, едящих много чеснока людей средиземноморской крови, — тех, что принесли в Британию неолитическую культуру. То есть, по сути, это были самые древние поселенцы, которым мы обязаны всеми этими историями о гоблинах и духах земли…

— Вот это последнее утверждение позволю себе оспорить, — сказал Конрад. — Легенды вполне определенно говорят об уродствах и не вполне человеческой внешности данных персонажей. В пиктах же не было ничего такого, что вызвало бы ужас и неприятие со стороны арийских народов. Вот если предположить, что средиземноморцам предшествовали какие-то монголоиды, стоявшие на очень низкой ступени развития, — все обретает смысл…

— Совершенно верно, — вмешался Кироуэн. — Только, на мой взгляд, едва ли они проникли в Британию раньше субъектов, которых вам угодно называть пиктами. Легенды о троллях и гномах имеют хождение по всему континенту, и я склонен предполагать, что к нам их с материка занесли как арийцы, так и средиземноморцы. Еще следует предположить, что эти ранние монголоиды если и напоминали людей, то весьма отдаленно…

— По крайней мере, — сказал Конрад, — вот вам каменный топор, который нашел в холмах Уэльса и передал мне один шахтер. Эта находка так и не получила внятного объяснения. Артефакт никак не назовешь типичным неолитическим изделием. Начнем с того, что по сравнению со сходными инструментами каменного века он удивительно мал. По виду — чуть ли не детская игрушка, но на удивление увесистая. Это оружие, вполне способное нанести смертельный удар. Я сам приделал к нему деревянную рукоять… Кто бы знал, до чего трудно оказалось подобрать форму и размер топорища, добиваясь гармонии и баланса с головкой!

Мы долго разглядывали топор. Вещицу отличала искусная обработка, она была гладко отполирована, как и другие известные мне неолитические изделия… но, как и обещал Конрад, разительно отличалась от всех виденных мной. Скромные размеры топорика вселяли смутное беспокойство, ибо ничем иным, кроме размеров, детскую игрушку он не напоминал. Наоборот, весь облик его дышал чем-то смутно зловещим — примерно как жертвенный ацтекский кинжал. Конрад с немалым искусством вырезал дубовое топорище и, прилаживая его к каменной головке, сумел сохранить присущую ей ауру неестественности. Он даже воспроизвел приемы соединения деталей, использовавшиеся первобытными мастерами: головка топора, зажатая в расщепе рукояти, удерживалась полосками сыромятной кожи.

— Бог ты мой!.. — Тэверел неуклюже замахнулся топориком на воображаемого врага и едва не раскрошил драгоценную вазу династии Шань. — Как сбалансирована эта штука? Где у нее вообще центр? Чтобы с ней управляться, лично мне бы потребовалось пересмотреть все понятия о равновесии и механике движений…

— Дай-ка сюда… — Кетрик потянулся к топорику и стал вертеть его в руках, пытаясь примериться. В конце концов, в явном раздражении, он размахнулся и с силой ударил по старинному щиту, висевшему поблизости на стене. Случилось так, что я стоял рядом; я своими глазами увидел, как проклятый топорик вертанулся у него в руке, словно живая змея, и увел ее далеко от намеченной траектории. Я еще успел услышать чей-то предупреждающий вскрик… а потом топорик соприкоснулся с моей головой, и перед глазами взорвалась тьма.

Я медленно выплывал из ниоткуда, возвращаясь к реальности… Сперва пришло тупое ощущение слепоты и полное непонимание того, кто я и что я такое. Потом — смутное осознание существования и жизни… и еще — чего-то твердого, упиравшегося мне в ребра. И наконец туман, окутавший разум, рассеялся, и я пришел в себя полностью.

Я лежал на спине, половину тела прикрывали какие-то кусты, а в голове пульсировала свирепая боль. Мои волосы свалялись и слиплись от крови, потому что кожа на голове была располосована. Скосив глаза, я оглядел свое тело… Я лежал почти обнаженным, если не считать набедренной повязки из выделанной оленьей кожи и сандалий из того же материала. Еще я увидел, что других ран на мне не было. А предмет, доставивший столько неудобств моим ребрам, оказался моим собственным топором, на который меня угораздило свалиться.

В это время моего слуха коснулось какое-то ужасающее бормотание, и от этого звука сознание прояснилось окончательно. Бормотание определенно содержало смысл, но очень мало напоминало язык в том смысле, в каком привыкли понимать его люди. Гораздо больше оно было похоже на шепелявую перекличку множества огромных змей.

Я присмотрелся… Я лежал в глубине огромного, угрюмого леса. В лощине царила тень, здесь и среди бела дня было довольно-таки темно. Да, этот лес следовало назвать воистину темным — холодным, молчаливым, громадные деревья казались зловещими. Я вгляделся в сумрак лощины…

Передо мной было побоище. На земле неподвижно лежало пять человек… верней, то, что осталось от пяти человек. При виде жутких увечий, нанесенных обезображенным телам, моя душа содрогнулась. А кругом толпились… эти. Твари. В какой-то мере — люди, хотя все во мне противилось и не желало признавать их человеческими существами. Это были коренастые коротышки, с головами, слишком крупными для тощих костлявых тел. Сальные косицы волос, широкие квадратные рожи с плоскими носами, раскосыми щелями глаз и узкими прорезями ртов… Довершали облик остроконечные уши. Существа были одеты в звериные шкуры, как и я сам, только шкуры, служившие им одеждой, едва изведали обработку. Твари держали в руках маленькие луки и стрелы с кремневыми головками, дубинки и каменные ножи. И они переговаривались на языке, столь же уродливом, как и они сами. Звук их шипящей, змеиной речи наполнил меня ужасом и отвращением…

О да! Лежа там, я испытывал жгучую ненависть. Мой мозг пламенел добела раскаленной яростью. К тому же и память вполне вернулась ко мне. Мы отправились на охоту — мы, шестеро юношей из племени Меча. И далеко забрели в этот сумрачный лес, который люди нашего народа имели обыкновение избегать. Утомленные погоней, мы расположились на отдых, и мне досталась самая первая стража, — ибо в те дни ложиться спать, не выставив дозорного, было небезопасно. И теперь все мое существо корчилось от стыда, ибо я задремал и тем предал своих товарищей. Они лежали истерзанные, жутко изуродованные — их прикончили, покуда я спал. И сделали это никчемные существа, никогда не дерзнувшие бы встать против них в равном бою. И всему виной был я, Ариара, не сумевший исполнить свой долг!

Да, теперь я все вспомнил… Я спал, мне снилась охота, и прямо посреди этого сна в моей голове полыхнули огненные искры — и я провалился в еще более глубокую черноту, где уже не было никаких сновидений. А теперь я принимал кару за это. Тот, кто подкрался ко мне в лесной темноте и оглушил ударом по голове, отчего-то не задержался, чтобы растерзать мое тело. Меня бросили, посчитав мертвым, — и поспешили к своей кровавой отвратительной трапезе. Возможно, обо мне на какое-то время просто забыли. Я сидел чуть в стороне от своих товарищей, а когда меня ударили — закатился под эти кусты. Что ж, в скором времени твари обо мне вспомнят. Так что больше мне не охотиться. Не танцевать танец охоты, любви и войны. И плетеных хижин племени Меча мне тоже никогда больше не видать…

Но я даже не думал о том, чтобы улизнуть потихоньку и вернуться домой. Куда мне было возвращаться с такой-то повестью стыда и позора? Выслушивать страшные слова поношения, которыми закидает меня племя, смотреть, как девушки станут презрительно тыкать пальцами в парня, который заснул в дозоре и отдал своих товарищей на расправу ничтожному сброду?

Слезы обожгли мне глаза. Яростная ненависть медленно закипала у меня в сердце, затопляя мозг. Мне никогда уже не носить меча, не называть себя воином. Мне не побеждать достойных врагов, и славная смерть под стрелами пиктов, под топорами племени Волка или племени Реки — не для меня. Меня свалит с ног толпа тошнотворных существ, которых пикты давным-давно загнали, точно крыс, в глубину непроходимых лесов…

Вот тут меня обуяла жуткая ярость, которая разом осушила мои слезы и взамен наделила меня неистовством берсерка. Если людям-змеям суждено было прикончить меня, уж я позабочусь, чтобы они надолго запомнили мою гибель. Если только эти твари были способны что-нибудь помнить…

Очень, очень осторожно я начал передвигать руку, пока она не легла на рукоять топора. А потом я воззвал к Ил-маринену — и вскочил, взвившись с места, как тигр. И, точно тигр, одним прыжком оказался в гуще врагов — и разнес чей-то плоский череп, как человек раскалывает змеиную голову. Мои жертвы разразились невнятными воплями ужаса, а в следующий миг — взяли меня в кольцо, нанося удар за ударом. Каменный нож рассек мне грудь, но я не обратил на рану никакого внимания. Перед глазами у меня плавал багровый туман, мое тело, руки и ноги в точности повиновались приказам бешено работавшего разума. Я рычал, я вертелся, я разил — тигр, окруженный ползучими гадами! Еще немного — и они шарахнулись прочь, а потом побежали, покинув у меня под ногами с полдюжины уродливых тел. Только мне было этого мало.

Я мчался по пятам за самым рослым из них, чья голова доходила примерно мне до плеча. Кажется, это был их предводитель. Он удирал вниз по тропинке, вереща, точно ящерица-переросток, а когда я оказался прямо у него за спиной, — нырнул в кусты, словно уползающая змея. Я, однако, был для него слишком проворен. Я нагнал его, выволок из кустов и убил. Самым жестоким и кровавым способом, какой только успел прийти мне на ум.

А за кустами виднелась дорожка, которой он пытался достичь. Она вилась между деревьями, узенькая, почти непроходимая для человека обычного роста. Я отрубил мерзкую голову предводителя и, держа в левой руке кровавый трофей, а в правой — обагренный топор, двинулся по дорожке змеелюдей.

Быстро шагая вперед — а каждый мой шаг отмечали пятна крови, щедро плескавшей наземь из разорванных жил убитого, — я думал о тех, кого взялся преследовать. Да, мы их ни во что не ставили. До такой степени, что при свете дня охотились в посещаемом ими лесу. Мы даже не знали, как эти существа называли сами себя, потому что никто из нашего племени не озаботился понять шипящие звуки, служившие им речью. Мы называли их по-своему — Детьми Ночи.

И это имя соответствовало истине, потому что плоскоголовые были ночными существами и таились в темных дебрях лесов, укрываясь в подземных пещерах и выходя в холмы лишь ночами, когда победоносные завоеватели спали. Вот тогда, под покровом тьмы, они и творили свои гнусные злодеяния. Быстрый полет стрелы с каменным наконечником — и падала мертвой корова, а то и замешкавшийся человек. Заигравшийся ребенок выбегал из деревни — и потом никто его никогда больше не видел…

Но не только поэтому мы дали им такое название. Они по самой сути своей были народцем ночной тьмы. Жуткой тенью, задержавшейся на земле из давно прошедших веков. Ибо эти существа были немыслимо древними; они воистину пережили свое время. Когда-то они владели всей этой землей. Их загнали во тьму маленькие, смуглые, свирепые пикты — народ, с которым мы теперь враждовали. Объединяли нас только жгучая ненависть и презрение к змеелюдям.

Пикты очень отличались от нас внешне. Они уступали нам ростом, были темноволосыми, темноглазыми и темнокожими, а мы — рослыми, светлоглазыми, могуче сложенными, с желтыми волосами. И все же мы признавали друг друга за людей… а вот Дети Ночи людьми в нашем понимании не были. Эти уродливые недомерки с желтой кожей и змеиными мордами… Сброд, дрянь!

Мой мозг чуть не лопался от ярости при мысли, что этой-то дрянью мне предстояло досыта накормить свой топор — и потом умереть. О-о-о!.. Невелика честь передавить множество змей, после чего испустить дух от укусов! Неутоленное бешенство желало скорее излиться на вызвавших мою ненависть, и, бредя вперед сквозь алый туман, волновавшийся перед глазами, я призывал в свидетели всех Богов, каких только знал, и клялся устроить змеелюдям такой кровавый разгром, что уцелевшие меня надолго запомнят!

Мое племя не станет воздавать мне почестей. Для этого оно слишком презирало Детей Ночи. Но те из карликов, что избегнут моего топора, станут вспоминать меня и содрогаться…

Так я твердил себе, бешено сжимая рукоять бронзового топора, вставленного в расщеп дубового топорища и крепко примотанного сыромятным ремнем…

И вот моего слуха коснулись звуки свистящей, шипящей речи, а обоняния достиг гадостный запах — вроде бы человеческий, но все-таки не совсем. Еще несколько мгновений — и я покинул густую тень леса, выйдя на широкое открытое пространство. Я никогда еще не видел поселений Детей. Передо мной было скопище земляных куполов с низкими дверными отверстиями, заглубленными в землю; грязные полуземлянки, о которых я когда-то слышал от стариков. Те же старики утверждали, будто жилища Детей соединялись подземными коридорами, так что деревня напоминала то ли муравейник, то ли сплетение змеиных нор. Не было ли там более длинных тоннелей с выходами далеко в стороне от селения? Оставалось только догадываться…

Перед куполами виднелась обширная толпа тварей. Они оживленно шипели, бормотали, несли какой-то вздор на своем языке.

Я загодя ускорил шаги и, вырвавшись из тени, помчался со всей скоростью, присущей моему быстроногому племени. Заметив приближение мстителя, плоскоголовые разразились криком. Я вылетел из леса — рослый, весь окровавленный, с пылающими глазами. Издав свирепый боевой клич, я швырнул в них отсеченную голову предводителя — и сам прыгнул следом, точно раненый тигр!

Вот теперь им больше некуда было бежать, негде спастись. Попытайся они укрыться в своих тоннелях, я ворвался бы за ними туда и преследовал бы их до самых недр преисподней. Они сообразили, что им оставалось только убить меня, — и сомкнулись вокруг, числом не менее сотни.

Я сражался, не мечтая о славе, как в бою против достойных врагов. Но древнее боевое бешенство, унаследованное от предков, кипело в моей крови, и запах крови и смерти щекотал мои ноздри.

Я не знаю, скольких убил. Я только помню, что они клубились вокруг меня и были подобны змее, опутавшей волка, а я рубил и рубил, пока не затупилось лезвие топора и он не превратился в простую дубину, но и тогда я продолжал сплющивать черепа, проламывать головы, крошить кости, разбрызгивать кровь и мозги, творя кровавую жертву Ил-маринену, богу племени Меча.

Кровь текла из полусотни ран, что нанесли мне враги, я почти ничего не видел из-за удара, пришедшегося по глазам, я почувствовал, как глубоко в пах мне вонзился каменный нож, а удар дубинки рассек кожу на голове. Я упал на колени, но, шатаясь, вновь поднялся. В густом багровом тумане плавали косоглазые, оскаленные в ухмылках, гнусные рожи врагов. Я ударил не целясь, точно умирающий тигр, — и еще несколько змеиных морд растеклись кровавыми пятнами.

Этот яростный удар заставил меня потерять равновесие, и тотчас татуированная лапа вцепилась мне в горло, а в ребра вошло кремневое лезвие и злобно провернулось в ране. Я вновь свалился под градом ударов, но тварь с ножом оказалась как раз подо мной — и моя левая рука нащупала шею врага и сломала ее, не дав гадине уползти.

Жизнь быстро покидала меня… Сквозь шипение и завывание Детей Ночи я внятно услышал голос Ил-маринена. И я упрямо поднялся еще раз — невзирая на сущий водоворот дубинок и копий. Теперь я уже совсем не мог видеть врагов. Я лишь чувствовал их удары и знал, что они совсем рядом. Покрепче утвердившись на ногах, я цепко перехватил скользкое от крови топорище… И, вновь призвав Ил-маринена, я высоко вознес топор и вложил всю силу в последний страшный удар. Должно быть, я умер прямо стоя, ибо ощущение падения мне не запомнилось. Прежде чем тьма и небытие окончательно захлестнули меня, я испытал последний миг свирепого восторга — черепа еще крошились под моими руками, я еще мог убивать…

…Я очнулся как от толчка. Я лежал, раскинувшись, в большом кресле, и Конрад брызгал на меня водой. Голова раскалывалась от боли, кожу на лице стянула полузасохшая струйка крови. Кироуэн, Тэверел и Клеменс взволнованно суетились вокруг… а Кетрик стоял прямо передо мной, еще держа в руках топорик и натянув на лицо выражение вежливого смятения, в котором, впрочем, не участвовали глаза.

При виде этих чертовых глаз меня вновь охватила багровая ярость.

— Ну вот, — говорил между тем Конрад. — Я же сказал, что сейчас он очнется. Подумаешь, легкий ушиб! Ему и покрепче доставалось, и ничего. Ну что, О’Доннел, как ты, в порядке?

Тут я растолкал их всех и, тихо зарычав от ненависти, бросился на Кетрика. Захваченный врасплох, он не имел возможности защититься. Мои руки сомкнулись у него на шее, и мы вместе упали, разнеся в щепы диван. Остальные разразились возгласами изумления и ужаса и бросились нас разнимать… Вернее — отрывать меня от моей жертвы, ибо косоватые глаза Кетрика уже лезли из орбит от удушья.

— Бога ради, О’Доннел! — силясь разомкнуть мою хватку, вскричал Конрад. — Что на тебя такое нашло? Кетрик совсем не хотел тебя ударить… Да отпусти же, идиот!

Невозможно передать словами гнев, обуявший меня. И это были мои друзья! Мужчины моего племени!.. Как же я клял и их, и их несчастную слепоту, пока они отдирали от горла Кетрика мои пальцы!.. Наконец он сел, пытаясь отдышаться и ощупывая синие пятна, оставленные моими руками. А я все бранился на чем свет стоит и рвался к нему, и, правду молвить, едва не расшвырял четверых державших меня.

— Глупцы!.. — кричал я. — Руки прочь! Пустите! Дайте мне исполнить долг перед племенем! Близорукие глупцы!.. Да какое мне дело до этого удара, что он нанес! Он и его народ творили худшие дела во тьме минувших веков! Глупцы, он помечен числом зверя, числом рептилии! Он из тех змеелюдей, которых мы искореняли много столетий назад! Я должен его растоптать, истребить, стереть с земли, чтобы он ее не поганил!..

Так я бредил, вырываясь, и Конрад шепнул Кетрику через плечо:

— Вон отсюда, скорей! Видишь, он не в себе… Поди прочь, пока он в помрачении чего похуже не натворил!

…И вот я смотрю на спящие склоны, на лес за дальними холмами — и размышляю. Каким-то образом случайный удар древнего каменного топора отбросил меня далеко в прошлое, в иную эпоху. Я в самом деле стал Ариарой, и, пока был им, ни о какой иной жизни я даже не подозревал. Сон? О нет, это был не сон… Это был шальной осколок реальности, в которой я, Джон О’Доннел, когда-то жил и погиб и в которую меня нечаянно занесло сквозь бездны времен. Эпохи подобны плохо подогнанным шестерням, скрежещущим во мраке. Редко — очень редко! — но все же случается, что их зубцы совпадают. Тогда части головоломки на мгновение складываются воедино, и людям удается бросить взгляд за пелену будничной слепоты, которую мы называем реальностью.

Будучи Джоном О’Доннелом, я в то же время был Ариарой, мечтавшим о славе на охоте, на пиру и на войне — и умершим на куче окровавленных вражеских тел… когда-то очень давно, в незапамятную эпоху. Когда же это могло произойти? И где?

На последний вопрос я могу вам ответить. Горы и реки изменяют свой облик, пейзажи становятся неузнаваемыми… но безлесных холмов перемены касаются в самую последнюю очередь. Я смотрю на них сегодня — и вспоминаю, и вижу их глазами не Джона О’Доннела, но Ариары. Они не слишком-то изменились. Лишь громадный лес съежился, а во многих местах и вовсе исчез. Но не подлежит сомнению, что именно здесь, на этих холмах жил, сражался и любил Ариара, а вон в том лесу встретил свою гибель. Кироуэн ошибался… Маленькие, смуглые, свирепые пикты не были самым первым народом, населившим острова. И до них здесь жили… да-да, те самые Дети Ночи. И мы уже знали о них, когда настал наш черед завоевывать земли, позже названные Британскими островами. Мы с ними встречались за много столетий до переселения. О них рассказывали наши легенды и мифы. И здесь, в Британии, мы вновь увидели Детей Ночи, потому что пикты не смогли их начисто уничтожить.

Да и пикты — кто бы что ни говорил по этому поводу — нас не так уж сильно опередили. Мы теснили их перед собой, продвигаясь вперед из дебрей Востока. Я, Ариара, знал стариков, хорошо помнивших этот путь, измерявшийся столетиями. Желтоволосые женщины рожали их среди лесов и степей. Становясь юношами, они шагали впереди переселенческих орд…

Что касается «когда», на этот вопрос ответить сложнее. Но я, Ариара, был совершенно точно арийцем, как и все мое племя. А оно было капелькой в одном из бесчисленных ручейков, распространивших по белому свету желтоволосых голубоглазых людей. Кельты были не первыми, кто явился в западную Европу. Я — Ариара — по крови и внешности соответствовал людям, разрушившим Рим, но моя ветвь была куда старше. Бодрствующий разум Джона О’Доннела не сохранил даже эха наречия, которым я пользовался, но я знал, что родной язык Ариары имел такое же отношение к древнекельтскому, как сам древнекельтский — к современному гэльскому.

…Ил-маринен! Я помню древнего бога, к которому взывал Ариара, — древнего, древнего бога, учившего людей обработке металлов. Тогда это была бронза. Ибо Ил-маринен являлся одним из основных арийских божеств, от которого произошла уйма других; в эпоху железа он был Виландом и Вулканом. Но для Ариары это был Ил-маринен.

А сам Ариара? Его племя являлось частицей множества, ибо племя Меча прибыло в Британию не в одиночку. Племя Реки жило здесь прежде нас, а племя Волка появилось позже. Они были арийцами, как и мы, — светлоглазыми, рослыми и белокурыми. Мы с ними воевали. Просто по свойству разных ветвей арийцев враждовать между собой. Так ахейцы дрались с дорийцами, так резали друг другу глотки кельты с германцами. Уместно вспомнить и эллинов с персами — это ведь некогда был единый народ, который столетия переселений разделили надвое. Их встреча, случившаяся через века, залила кровью и Грецию, и Малую Азию.

Поймите правильно: будучи Ариарой, я ничего этого, конечно, не знал. Ариара понятия не имел о вековых миграциях, волнах и ветвях своей расы. Я только знал, что мое племя живет здесь по праву завоевания, что сто лет назад мои предки обитали на широких равнинах где-то далеко на востоке, и там жило еще множество таких же свирепых, желтоволосых, светлоглазых людей, как я сам. Мои предки отправились на запад в ходе великой перекочевки. И в пути, сталкиваясь с людьми других рас и племен, мои соплеменники втаптывали их в пыль. А когда перед ними оказывались такие же светлоглазые и белобрысые, принадлежавшие то к более старым, то к более юным ветвям, — завязывался беспощадный яростный бой, диктуемый древним, лишенным всякой логики арийским обычаем. Вот что знал Ариара. И я, Джон О’Доннел, знающий так много и так мало по сравнению с я-Ариарой, сумел сложить воедино познания этих двух разных личностей и сделать выводы, которые наверняка удивили бы многих именитых историков и ученых.

Известный факт: в условиях мирной оседлости арийцы деградируют, причем быстро. Кочевой образ жизни — вот их стихия. Когда они садятся на землю и принимаются за сельское хозяйство, они своими руками прокладывают себе дорогу к упадку. Оградив же себя городскими стенами, арийцы тем самым подписывают себе приговор. Будучи Ариарой, я хорошо помнил рассказы стариков о том, как на путях великого кочевья сыны Меча обнаруживали деревни белокожих светловолосых людей, ушедших на запад многими веками ранее и отказавшихся от кочевой жизни, чтобы поселиться среди смуглых поедателей чеснока и, подобно им, добывать пропитание на земле. Старики рассказывали, какими мягкотелыми и слабыми оказывались те люди, как легко они уступали бронзовым клинкам племени Меча…

А теперь посмотрите-ка — разве не такова вся история сыновей ариев? Смотрите, как легко перс последовал за мидийцем, грек — за персом, римлянин — за греком… а за римлянином — и германец. А чуть позже путем германских племен проследовали и нордические — когда первые достаточно размякли, проведя столетие или около того в мирном безделье. И сделали своей добычей уже награбленное на юге.

Однако позвольте же наконец рассказать вам про Кетрика… Ха! У меня волоски сзади на шее встают дыбом от ненависти, стоит только произнести его имя!.. Ходячий атавизм? О да! Возврат к древнему, давно забытому физическому типу? Верно и это. Но не к типу какого-нибудь добропорядочного китайца или монгола позднейших времен. Датчане загнали его предков в холмы Уэльса; и вот там в какой-то несчастный день средневековой эпохи и подмешалась аборигенская струйка в чистую саксонскую кровь кельтского происхождения… чтобы долго, очень долго ничем себя не проявлять… Когда и как это могло произойти? Ни пикты, ни уэльские кельты никогда с Детьми Ночи не сочетались. Но среди тех наверняка нашлись уцелевшие; сброд, прятавшийся в угрюмых горах, пережил все времена и эпохи. Во дни Ариары они едва напоминали людей. Что же должна была сделать с ними еще тысяча лет вырождения и упадка?

Что за гнусная тень прокралась в замок Кетриков в какую-то позабытую ночь? Или выпрыгнула из тьмы, чтобы схватить женщину их рода, заплутавшую среди холмов?

Я едва могу заставить себя вообразить такую картину… Но мне совершенно точно известно: когда Кетрики поселились в Уэльсе, там еще водились пережитки отвратительной змеиной эпохи. А может, водятся и посейчас. Но это исчадие тьмы, носящее благородную фамилию Кетрик, отмечено знаком змеи — и мне не знать отдыха и покоя, пока оно не будет уничтожено. Ибо теперь я знаю, кто это есть на самом деле. Его дыхание поганит чистый воздух, а прикосновение оставляет на зеленой земле скользкий след. Звук шепелявого, шелестящего, шипящего голоса наполняет меня ужасом, а вид раскосых глаз будит в душе боевое безумие.

Ибо сам я происхожу из царственной расы. Существование таких, как он, — оскорбление и угроза для нас, оно сродни шипению змеи, прижатой сапогом, но еще не растоптанной. Моя раса — раса королей, хотя бы сейчас от беспрестанного прилития крови побежденных она и испытывала упадок. Эта-то кровь сделала темными мои волосы, а коже придала смуглость. Но величавую осанку и синие глаза царственного арийца я еще сохранил!

И, подобно предкам — подобно Ариаре, который давил ногами змееподобную дрянь, — я, Джон О’Доннел, искореню ползучую тварь, этого монстра, порожденного грязной капелькой рептильной крови, так долго дремавшей в чистых саксонских жилах, этого пережитка, продолжающего дразнить и тревожить сынов ариев. Кое-кто говорит, будто после удара по голове я чуточку повредился в рассудке; на самом деле все наоборот — тот удар открыл мне глаза, позволив узреть истину. Мой наследный враг часто в одиночку гуляет по пустошам, влекомый — пусть он сам того не осознает — древними побуждениями. Во время одной из таких прогулок наши пути обязательно пересекутся. И когда это произойдет, его гнусная шея хрустнет в моих руках — так же, как, будучи Ариарой, я ломал шеи нечистым порождениям ночи… давно, очень давно…

А потом пускай они хватают меня — и пускай уже мою шею сворачивает веревочная петля, если они пожелают. В отличие от моих друзей, я прозрел. И перед лицом древнейшего арийского бога я сохраню верность своему племени. И что за дело мне до суда слепцов?

Перевод М. Семеновой

Примечание

Рассказ написан в 1930 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, апрель-май 1931-го.

В 1930 году Говард через посредство Фарнсворта Райта заочно познакомился с Лавкрафтом и, как и многие писатели «лавкрафтовского круга», попал под очарование вселенной Мифов Ктулху. «Дети Ночи» созданы без попыток подражать концептуальному стилю «затворника из Провиденса», но под очевидным его влиянием — с вероятными отсылками к историям Джека Лондона о «памяти предков» и реинкарнации. К подобным темам, а также к образам представителей вырождающихся человеческих цивилизаций Роберт Говард возвращался еще не раз.

В этом рассказе также впервые упоминается говардовская мистификация — книга «Невыразимые культы» (нем. Unaussprechlichen Kulten) некоего барона Фридриха Вильгельма фон Юнцта, ставшая одной из пяти основных «запрещенных книг» в Пантеоне «Мифов Ктулху», наряду с гораздо более известным «Некрономиконом», «Книгой Эйбона», “Cultes des Goules” («Культы упырей») и “De Vermis Mysteriis” («Таинства Червя»). В письме к своему школьному товарищу Тевису Клайду Смиту Роберт Говард упоминает о письме от Лавкрафта, полученном им на днях: «Получил письмо от Лавкрафта, в котором он, к моему большому огорчению, сообщает, что Ктулху, Р’льех, Юггот, Йог-Сотот и многие другие боги и места — всего лишь плоды его собственного воображения. Он пишет: “Все они упоминаются в трудах доктора де Кастро [имеются в виду написанные в соавторстве с Лавкрафтом рассказы Адольфо де Кастро «Электрический палач» и «Последний эксперимент»] лишь потому, что этот джентльмен — мой клиент; в его рассказы я вставил этих персонажей просто для смеха. Если кто-либо еще из моих клиентов опубликует свои произведения в “Weird Tales”, вы, наверное, найдете в них еще больше упоминаний о культе Ктулху и ему подобных. «Некрономикон» и араб Абдулла Аль-Хазред — тоже мои выдумки. Абдулла вообще мой любимый персонаж, я сам называл себя так, когда мне было пять лет и я был в восторге от «Тысячи и одной ночи» в переводе Эндрю Лонга”. <…> И я собираюсь спросить Лавкрафта, нельзя ли мне использовать его мифологию в моих рассказах — в качестве дани уважения, конечно…» (Техас, Кросс-Плейнс, сентябрь 1930 года). В этом письме хорошо видно, как он задумывается о вымышленных книгах вымышленных авторов. Итогом этих размышлений Роберта Ирвина Говарда стала его собственная вымышленная книга, впоследствии ставшая черной книгой “Unaussprechlichen Kulten”, — то есть «Невыразимые культы» в известной степени были собственным авторским аналогом лавкрафтовского «Некрономикона». Наиболее вероятным представляется, что у «Культов» был реальный прототип (как и у самого фон Юнцта) — в «Детях Ночи» кроме всего прочего упоминается английское издание 1796 года готического романа под названием “Horrid Mysteries” («Ужасные таинства») авторства маркиза фон Гроссе (1768–1847), немецкого авантюриста, журналиста и естествоиспытателя. Книга “Horrid Mysteries” повествует об ордене иллюминатов и о якобинской конспирологии. Оригинальный немецкий текст Карла Фридриха Августа Гроссе, под названием “Der Genius”, вышел в четырех томах в 1791–1795 годах в городе Халле (первое русскоязычное издание — в «Литературных памятниках» под названием «Гений», в переводе С. Шика, 2009). На английском языке книга “Der Genius” была издана в Лондоне в 1796 году, в издательстве «Минерва Пресс», в переводе немецкого лютеранского пастора Петера Вилля под названием “Horrid Mysteries: A Story from the German of the Marquis of Grosse” («Ужасные таинства: История из Германии маркиза Гроссе»). Примечательно, что Говарду книга очень нравилась, а вот Лавкрафт в своем эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» оценил фон Гроссе крайне низко, добавив, что роман «затянут и тяжеловесен». Говард оспаривал эту оценку Лавкрафта тем, что «Ужасные мистерии» были плохо переведены на английский; лондонские редакторы добавили туда много «скандальных деталей», дабы привлечь массового читателя, а немецкий оригинал был гораздо более талантливым. История эта напоминает детали литературной легенды научного труда фон Юнцта, который также был в свое время издан на английском языке в «коммерческом» варианте, скомпрометировавшем мистическую ценность «Невыразимых культов». Роман Карла Гроссе очень интересовал Говарда, он даже обсуждал его с Кларком Эштоном Смитом, что косвенно следует из переписки Смита с Лавкрафтом в 1931 году.

Входя в студию Джона Кирована, я был слишком взволнован, чтобы обратить внимание на изнуренное лицо его гостя, красивого молодого человека.

— Здравствуйте, Кирован. Привет, Гордон. Давненько вас не видел. Как поживает Эвелин?

Не успели они и слова сказать, как я, не в силах сдерживать восторг, похвастал:

— Приготовьтесь, друзья: вы сейчас позеленеете от зависти! Я купил эту вещь у грабителя Ахмета Мехтуба, но она стоит тех денег, которые он с меня содрал. Взгляните!

Я извлек из-под пальто инкрустированный алмазами афганский кинжал — настоящее сокровище для собирателя древнего оружия.

Знавший о моем хобби Кирован проявил лишь вежливый интерес, но поведение Гордона меня просто шокировало. Он отпрыгнул со сдавленным возгласом, опрокинул стул, а потом стиснул кулаки и выкрикнул:

— Не приближайся, не то…

— В чем дело? — испуганно заговорил я, но тут Гордон, продемонстрировав совершенно неожиданную смену настроения, рухнул в кресло и спрятал лицо в ладонях. Его широкие плечи тряслись. — Он не пьян? — спросил я.

Кирован отрицательно покачал головой и, плеснув бренди в бокал, протянул его Гордону. Тот поднял несчастные глаза, схватил бокал и осушил одним глотком, как будто умирал от жажды. Затем встал и смущенно посмотрел на нас.

— Прошу прощения, О'Доннел, — сказал он. — Я очень испугался вашего кинжала.

— Ну… — произнес я в замешательстве. — Видимо, вы решили, что я хочу вас заколоть.

— Да, решил! — Видя недоумение на моем лице, он добавил: — На самом деле я так не думал — это был лишь слепой первобытный инстинкт человека, на которого идет охота.

У меня мороз пошел по коже от этих слов и отчаяния, с каким они были произнесены.

— Что вы хотите этим сказать? — удивился я. — Охота? С какой стати? Разве вы совершили преступление?

— В этой жизни не совершал, — пробормотал он.

— Что вы имеете в виду?

— Возможно, гнусное преступление в предыдущей жизни.

— Чепуха! — фыркнул я.

— Вы так считаете?! — воскликнул уязвленный Гордон. — А вы когда-нибудь слышали о моем прадеде, сэре Ричарде Гордоне Аргайле?

— Разумеется. Но при чем тут…

— Вы видели его портрет? Разве я не похож на него?

— Отчего же, вполне, — признал я. — За исключением того, что вы кажетесь честным человеком, а он — хитрым и жестоким, уж извините…

— Он убил свою жену, — сказал Гордон. — Предположим, гипотеза о переселении душ верна. В таком случае почему бы не допустить, что за преступление, совершенное в одной жизни, можно понести наказание в другой?

— Вы считаете себя воплощением прадеда? В таком случае, раз он убил свою жену, следует ожидать, что Эвелин убьет вас. Фантастика! — заключил я с сарказмом в голосе. Представить жену Гордона — эту милую, нежную девочку — в роли убийцы невозможно.

Ответ меня ошеломил:

— На этой неделе жена трижды пыталась меня убить.

Ответить мне было нечего, и я беспомощно посмотрел на Джона Кирована. Он сидел в своей обычной позе, подперев сильными, красивыми руками подбородок. Лицо ничего не выражало, но темные глаза блестели от любопытства. В тишине гулко, как над ложем мертвеца, тикали часы.

— Гордон, расскажите все с самого начала, — попросил Кирован. Словно острый нож полоснул по стягивающей нас удавке напряжения — так подействовал его спокойный, ровный голос.

— Как вы знаете, со дня нашей свадьбы не прошло и года, — начал Гордон. — Говорят, не бывает идеальных семейных пар, но мы никогда не ссорились, Эвелин самая спокойная женщина на свете.

Но неделю назад случилось нечто из ряда вон выходящее. Проезжая по горной дороге, мы решили сделать остановку, вылезли из машины и стали собирать цветы. На краю тридцатифутового обрыва Эвелин вытянула руку, показывая мне цветы, которых особенно много растет у подножия холма. Я глянул вниз и едва успел подумать, смогу ли спуститься, как сорвался от сильного толчка в спину. Катясь по склону, я весь покрылся синяками и ссадинами, а костюм превратился в лохмотья. Будь обрыв отвесным, я бы сломал шею. Подняв голову, я увидел наверху насмерть перепуганную Эвелин.

«О, Джим! — воскликнула она. — Ты не ушибся? Как это случилось?» У меня едва не сорвалось с языка, что ее шутки заходят слишком далеко. Но тут мне пришло в голову, что она могла толкнуть меня случайно и сама того не заметить. Я ответил какой-то глупой остротой, и мы отправились домой. Там Эвелин смазала царапины йодом и пожурила меня за неосторожность. Я не стал спорить.

Через четыре дня я снова едва не погиб! Жена подъезжала к дому на автомобиле, а я шел по дорожке навстречу. Когда Эвелин приблизилась, я сошел на траву. Увидев меня, она улыбнулась и притормозила, словно хотела что-то сказать. И вдруг ее лицо исказилось, а нога надавила на акселератор. Машина рванулась ко мне, как живая, и только стремительный прыжок спас меня от смерти под колесами. Пронесясь по газону, машина врезалась в дерево. Я побежал, распахнул дверцу… Эвелин была невредима, но билась в истерике, лепеча сквозь слезы, что не справилась с управлением. Я отнес ее в дом и послал за доктором Доннелли. Осмотрев мою жену, он счел истерический припадок результатом испуга и потрясения.

Через полчаса Эвелин пришла в себя, но с тех пор наотрез отказывалась садиться за руль. Как ни странно, за меня Эвелин испугалась больше, чем за себя. Кажется, она смутно сознавала, что едва не задавила меня, но стоило завести об этом разговор, как у нее опять начиналась истерика. Я сделал вид, будто ее объяснение меня вполне устраивает, и она приняла это как должное! Но я-то видел, как она выкрутила баранку! Я знаю: она пыталась меня сбить, хотя одному Богу известно почему.

Я старался гнать от себя страшные мысли. Прежде я не замечал за ней нервозности, она всегда держалась спокойно и естественно. Но чем черт не шутит — вдруг моя жена подвержена приступам безумия? Кто из нас не испытал желания ни с того ни с сего прыгнуть с крыши высокого дома? А иногда хочется причинить кому-нибудь боль — просто так, без причины. Ты берешь пистолет и думаешь, как легко одним нажатием на спуск отправить к праотцам друга, который сидит напротив и улыбается. Разумеется, ты спохватываешься, если психически здоров и способен держать себя в руках. А если нет?

— Чепуха! — возразил я. — Эвелин выросла у меня на глазах. Если она захворала, это случилось уже после вашей свадьбы.

Наверное, не стоило этого говорить. Гордон сразу ухватился за мои слова.

— Да-да, верно, после свадьбы. Это проклятие! Черное жуткое проклятие выползло из прошлого, как змея! Говорю вам, когда-то я был Ричардом Гордоном, а она — Элизабет, моей… его женой!

Голос его упал до шепота, от которого оставался неприятный осадок в душе. Я вздрогнул: страшно смотреть на человека, совсем недавно блиставшего умом и вдруг превратившегося в безумца. Но как, почему это случилось с моим другом?

— Вы говорили о трех попытках, — тихо напомнил Кирован.

— Взгляните! — Гордон задрал рукав и показал повязку. — Нынче утром иду в ванную и вижу, что Эвелин собралась кроить платье моей лучшей бритвой. Как и большинство женщин, она не видит разницы между бритвой, кухонным ножом и ножницами. Слегка осерчав, я говорю: «Эвелин, сколько раз тебе повторять: не трогай мою бритву! Положи на место, я дам складной нож». — «Извини, Джим, — отвечает она. — Я не знала, что лезвие от этого тупится. Держи…» — и приближается ко мне с раскрытой бритвой в руке. Я хотел было взять, но тут словно внутренний голос шепнул: «Берегись!» Наверное, меня испугали ее глаза — такими они были в тот день, когда она едва меня не задавила. Короче говоря, прежде чем я перехватил ее запястье, Эвелин рассекла мне руку — а пыталась перерезать горло. Несколько мгновений она вырывалась, как дикий зверь, потом сдалась, и на лице появилось изумление, а бритва выпала из пальцев. Я отпустил ее и отошел. Эвелин едва держалась на ногах. Из раны на моей руке хлестала кровь, и я поплелся в уборную, но едва достал из аптечки бинт, как услышал испуганный крик жены и оказался в ее объятиях. «Джим! — причитала она. — Как тебя угораздило так сильно порезаться?»

Гордон тяжело вздохнул.

— Боюсь, на сей раз я не сдержался. «Хватит, Эвелин! — вырвалось у меня. — Не знаю, что на тебя нашло, но на этой неделе ты уже в третий раз пытаешься меня убить». Эвелин съежилась, как от удара, прижала ладони к груди и уставилась на меня, будто на призрак. Она молчала, а из меня слова лились потоком. Наконец я махнул рукой и отошел, а Эвелин осталась на месте, бледная и неподвижная, как мраморная статуя. Кое-как перевязав рану, я поехал к вам, поскольку не знал, что еще делать. Поймите, Кирован и О'Доннел… Это проклятие! Моя жена подвержена припадкам безумия… — Он сокрушенно покачал головой. — Нет, не могу поверить. Обычно у нее ясные и умные глаза. Но, пытаясь меня убить, она превращалась в маньяка. — Он с силой ударил кулаком о кулак. — И все же это не болезнь рассудка! Я работал в психиатрической лечебнице и насмотрелся на душевнобольных. Моя жена в здравом уме.

— В таком случае… — начал было я, но замолчал, встретясь с жестким взглядом Гордона.

— Остается одно, — заявил он. — Старое проклятие, которое легло на меня в те годы, когда я жил с сердцем чернее ада и творил зло, презрев законы божеские и человеческие. Эвелин знает это, к ней иногда возвращаются обрывки воспоминаний, и в такие минуты она становится Элизабет Дуглас, несчастной женой Ричарда Гордона, убитой им в порыве ревности.

Он опустил голову и закрыл лицо ладонями.

— Вы говорили, что у нее были необычные глаза, — нарушил Кирован наступившую тишину. — В них была злоба?

— Нет. Из них полностью исчезали жизнь и разум, зрачки превращались в пустые темные колодцы.

Кирован понимающе кивнул и задал странный вопрос:

— У вас есть враги?

— Если и есть, мне о них неизвестно.

— Вы забыли Джозефа Рюлока, — вмешался я. — Вряд ли этот хлыщ задался целью вас извести, но, будь у него возможность сделать это без особых усилий и риска, он бы ни секунды не раздумывал.

Обращенный на меня взгляд Кирована стал вдруг пронизывающим.

— Кто такой Джозеф Рюлок?

— Некий молодой щеголь. Он едва не увел у Гордона Эвелин, но она вовремя опомнилась. Свое поражение Рюлок воспринял очень болезненно. При всей своей обходительности это очень напористый и темпераментный человек, что принесло бы свои плоды, не пребывай он в вечной праздности и меланхолии.

— Не могу сказать о нем ничего плохого, — возразил щепетильный Гордон. — Наверняка он понимал, что Эвелин его не любит. Просто ей слегка вскружила голову романтичная латинская внешность этого чудака.

— Джим, я бы не назвал его внешность латинской, — возразил я. — Рюлок больше похож на уроженца Востока.

— Не пойму, при чем здесь Рюлок, — буркнул Гордон. Чувствовалось, что нервы у него на пределе. — С тех пор, как мы с Эвелин поженились, он относился к нам по-дружески. Неделю назад даже прислал ей кольцо — символ примирения и запоздалый свадебный подарок, так говорилось в приложенной записке. Еще он писал, что отказ Эвелин — не столько его беда, сколько ее. Самонадеянный осел!

— Кольцо? — Кирован оживился. — Что за кольцо?

— О, это фантастическая вещица — чешуйчатая медная змейка в три витка, кусающая себя за хвост. Вместо глаз у нее желтые алмазы. Думаю, он приобрел это кольцо в Венгрии.

— Он бывал в Венгрии?

Удивленно посмотрев на Кирована, Гордон ответил:

— Кажется, да. Говорят, Рюлок весь свет объездил. Он ведет жизнь избалованного миллионера, не докучая себе работой.

— Но знает он очень много, — вмешался я в разговор. — Я бывал у него несколько раз и признаюсь — ни у кого не видел такой библиотеки.

— Мы все спятили! — крикнул Гордон, вскочив с кресла. — Я-то надеялся получить помощь, а вместо этого сижу и перемываю косточки Джозефу Рюлоку. Придется идти к доктору Доннелли…

— Погодите. — Кирован удержал его за руку. — Если не возражаете, мы поедем к вам домой. Мне хотелось бы поговорить с вашей супругой.

Гордон молча пожал плечами. Испуганный, томимый мрачными предчувствиями, он не знал, что делать, и был рад любой поддержке.

До особняка Гордона мы добрались на его машине. В пути никто не проронил ни слова. Гордон сидел, погруженный в скорбные думы, а где блуждали мысли Кирована, я мог только догадываться.

Он походил на статую: загадочные темные глаза устремлены в одну точку, но не в пустоту, а в какой-то далекий, одному ему видимый мир.

Считая Кирована своим лучшим другом, я тем не менее очень мало знал о его прошлом. В мою жизнь он вторгся так же внезапно, как Джозеф Рюлок — в жизнь Эвелин Эш. Мы познакомились в клубе «Скиталец», где собираются те, кому не сидится дома, кому не по душе разъезженная колея жизни. В Кироване меня привлекали удивительная сила духа и потрясающая эрудиция. Ходили слухи, что он — отпрыск знатного ирландского рода, не поладивший со своей семьей и немало побродивший по свету.

Упомянув о Венгрии, Гордон заставил меня призадуматься. Иногда в наших беседах Кирован касался одного из эпизодов своей жизни. В Венгрии, как можно было догадаться по его намекам, он испытал боль обиды и горечь утраты. Но как это случилось, он не рассказывал.

Эвелин встретила нас в прихожей. Она держалась радушно, но в словах приветствия и жестах сквозило беспокойство. От меня не укрылась мольба во взгляде, устремленном на мужа. Это была стройная, красивая молодая женщина; ее ресницы чудно трепетали, а в черных глазах светились живые искорки. И это дитя пыталось убить своего любимого мужа? Какая чудовищная нелепость! Я вновь решил, что у Джеймса Гордона помутился рассудок.

Мы пытались завести непринужденную беседу, как советовал Кирован: давненько, мол, собирались к вам заглянуть, — но не обманули Эвелин. Разговор скоро стал натянутым, и наконец Кирован не вытерпел:

— Какое замечательное у вас кольцо, миссис Гордон. Можно взглянуть?

— Придется отдать его вместе с рукой, — улыбнулась Эвелин. — Сегодня пыталась снять — не получается.

Она протянула изящную белую руку. Кирован внимательно рассматривал металлическую змейку, обвившую палец Эвелин. Лицо его оставалось бесстрастным, тогда как я испытывал необъяснимое отвращение к этой потускневшей меди.

— Какая она жуткая! — с содроганием произнесла Эвелин. — Сначала мне понравилась, но теперь… Если удастся снять кольцо, я его верну Джозефу… мистеру Рюлоку.

Кирован хотел что-то сказать, но тут позвонили в дверь, и Гордон вскочил как ужаленный. Эвелин тоже быстро поднялась.

— Я встречу, Джим. Я знаю, кто это.

Вскоре она вернулась в сопровождении двух наших знакомых — доктора Доннелли, чьи упитанность, веселый нрав и громовой голос удачно сочетались с острым умом, и Билла Бэйнса — худого, жилистого и необычайно ехидного старика. Эти преданные друзья семьи Эш всюду бывали вместе. Доктор Доннелли вывел Эвелин в свет, а Бэйнс всегда был для нее дядей Билли.

— Добрый день, Джим! Добрый день, мистер Кирован, — проревел доктор. — О'Доннел, надеюсь, вы сегодня без огнестрельного оружия? В прошлый раз вы едва мне голову не снесли из «незаряженного» кремневого пистолета…

— Доктор Доннелли!

Мы все обернулись. С лицом белее мела Эвелин стояла возле широкого стола, опираясь на него обеими руками.

— Доктор Доннелли, — повторила она, с усилием выговаривая слова. — Я позвала вас и дядю Билли по той же причине, по которой Джим привел сюда мистера Кирована и Майкла. Произошло нечто страшное и непонятное. Между мной и Джимом выросла зловещая черная стена…

— Помилуй Бог! Девочка, что случилось? — встревожился Доннелли.

— Мой муж… — голос ее прервался, но она собралась с духом и договорила: — …обвинил меня в покушении на его жизнь.

Наступившую тишину прервал яростный рев Бэйнса, который замахнулся на Гордона трясущимся кулаком.

— Ах ты, сопливый щенок! Да я из тебя дух вышибу!

— Сядь, Билл! — Огромная ладонь Доннелли уперлась в грудь старика, и тот рухнул в кресло. — Сначала выясним, в чем дело. Продолжай, милая, — обратился он к Эвелин.

— Нам нужна помощь. Это бремя нам одним не по плечу. — На лице Эвелин промелькнула тень. — Сегодня утром Джим сильно порезал руку. Он уверяет, будто это сделала я. Не знаю. Я протянула ему бритву, и тут, кажется, мне стало плохо. Придя в себя, я увидела, что он промывает рану и… Он сказал, что это я его ударила.

— Что ты затеял, болван? — прорычал воинственный Бэйнс.

— Молчи! — рявкнул Доннелли и повернулся к Эвелин. — Милочка, тебе в самом деле стало плохо? На тебя это непохоже.

— В последние дни такое случалось. Впервые — когда мы были в горах и Джим сорвался с обрыва. Мы стояли на самом краю, и вдруг у меня потемнело в глазах, а когда я очнулась, он катился по склону. — Она опять вздрогнула. — Потом возле дома, когда я вела машину и врезалась в дерево. Помните, Джим вас вызывал?

Доктор Доннелли кивнул.

— Насколько мне известно, раньше у тебя не бывало обмороков.

— Но Джим утверждает, что с обрыва его столкнула я! — воскликнула Эвелин. — А еще пыталась задавить его и зарезать!

Доктор Доннелли повернулся к несчастному Гордону.

— Что скажешь, сынок?

— Суди меня Бог, если я лгу, — мрачно ответил Гордон.

— Ах ты, брехливый пес! — опять вспылил Бэйнс. — Вздумал развестись, почему не идти законным путем, без грязных уловок?

— Проклятие! — взревел Гордон. — Еще слово, и я тебе глотку разорву, старый…

Эвелин закричала. Схватив Бэйнса за лацканы сюртука, Доннелли швырнул его в кресло. На плечо Гордона легла твердая ладонь Кирована. Гордон поник.

— Эвелин, ты же знаешь, как я тебя люблю, — произнес он с дрожью в голосе. — Но если так пойдет дальше, я погибну, а ты…

— Не надо, не говори! — воскликнула она. — Я знаю, Джим, ты не умеешь лгать. Если ты утверждаешь, что я пыталась тебя убить, значит, так оно и было. Но клянусь, по своей воле я не могла этого сделать. Наверное, я схожу с ума! Вот почему мне снятся такие дикие, страшные сны…

— Что вам снилось, миссис Гордон? — спросил Кирован.

— Черная тварь, — пробормотала она. — Безликая, жуткая. Она гримасничала, бормотала и хватала меня обезьяньими лапами. Она снится каждую ночь, а днем я пытаюсь убить любимого человека. Я схожу с ума. Может быть, я уже обезумела, но не замечаю этого?

— Не волнуйся, милочка. — При всей своей искушенности в медицине Доннелли не сомневался, что имеет дело с самой заурядной женской истерией. Его деловитый голос немного успокоил Эвелин. — Не надо плакать, все будет в порядке, — добавил он, доставая из жилетного кармана толстую сигару. — Дай мне спички, девочка.

Она машинально похлопала ладонью по столу, а Гордон так же машинально подсказал:

— Эвелин, спички в ящике бюро.

Она выдвинула ящик и стала в нем рыться. Внезапно Гордон, охваченный страшным предчувствием, вскочил на ноги.

— Нет, нет! — вскричал он, побледнев. — Задвинь ящик! Не надо…

Как раз в этот момент она напряглась, нащупав какой-то предмет. При виде перемены с ее лицом мы все, даже Кирован, застыли на месте. Искорки разума в зрачках молодой женщины угасли, глаза ее стали такими, как описывал их Гордон, — пустыми и темными.

Эвелин выпрямилась, и на Гордона уставилось дуло пистолета. Грохнул выстрел. Покачнувшись, Гордон застонал и упал с залитым кровью лицом.

Несколько секунд Эвелин непонимающе глядела на него, держа в руке дымящийся пистолет. Затем наши уши резанул дикий крик:

— Боже, я его убила! Джим, Джим!

Она оказалась рядом с ним раньше всех, упала на колени и обхватила руками окровавленную голову мужа. Ее глаза были полны горя и страха. Вместе с Доннелли и Бэйнсом я бросился было к нашему злосчастному другу, но Кирован остановил меня, схватив за рукав.

— Оставьте, вы ему сейчас не поможете, — сказал он, кипя от гнева. — Мы охотники, а не врачи. Везите меня в дом Джозефа Рюлока!

Ни о чем не спрашивая, я выбежал из дому и уселся в автомобиль Гордона. В выражении лица моего спутника было нечто такое, что заставило меня безрассудно нажать на газ. Мы помчались, лавируя среди встречных и попутных машин. Я казался себе участником трагического спектакля и чувствовал приближение страшного финала.

Я резко затормозил возле высокого здания, на верхнем этаже которого в причудливо обставленных апартаментах жил Джозеф Рюлок. Казалось, нетерпение Кирована передалось даже лифту. В мгновение ока мы очутились наверху. Я указал на дверь в квартиру Рюлока; распахнув ее плечом, мой друг ворвался в прихожую. Я не отставал ни на шаг.

Рюлок лежал на диване в расшитом драконами шелковом китайском халате и, часто затягиваясь, курил сигарету. При нашем появлении он поспешно сел, опрокинув бокал вместе с ополовиненной бутылкой, стоявшей у него под рукой. Прежде чем Кирован успел заговорить, у меня вырвалось:

— Джеймс Гордон застрелен!

— Застрелен? Когда? Когда она его убила?

— Она? — Я удивился. — Откуда вам известно…

Но тут сильная рука Кирована оттеснила меня, и я заметил мелькнувшую на лице Рюлока тревогу. Они разительно отличались друг от друга, эти двое: высокий, бледный от гнева Кирован и стройный, смуглый, темноглазый, с сарацинской дугой сросшихся бровей Рюлок. Они обменялись ненавидящими взглядами.

— Ты не забыл меня, Йозеф Вралок? — Лишь железное самообладание помогало Кировану говорить спокойно. — Когда-то в Будапеште мы вместе пытались постичь тайны черной магии. Но я не рискнул переступить черту, а ты пошел дальше, погрузился в мерзкие глубины запретного оккультизма и дьявольщины. С той поры ты стал меня презирать и отнял у меня единственную женщину, которую я любил. С помощью злых чар ты совратил ее и затащил в свою зловонную трясину. С какой радостью я бы убил тебя, Йозеф Вралок, вампир по природе своей и по имени, — не будь ты надежно защищен колдовством. Но сегодня ты попался в собственную западню. — В голосе Кирована звучали громовые раскаты. От утонченности и культуры не осталось и следа, рядом со мной стоял свирепый первобытный человек, жаждущий крови ненавистного врага. — Ты пытался погубить Джеймса Гордона и его жену, которую тебе не удалось соблазнить. Ты…

Рюлок вдруг засмеялся, пожав плечами.

— Ты спятил! Я не видел Гордонов несколько недель. С чего ты взял, что я виноват в их семейных неладах?

— А ты не изменился: все так же лжив! — прорычал Кирован. — Повторить слова, сказанные тобой минуту назад? «Когда она его убила?» Ты ждал этой вести, Вралок. Приобщенный к колдовскому могуществу, ты знал: дьявольский план вот-вот осуществится. Но и не проговорись ты, я бы не сомневался, что гибель Гордона — твоих рук дело. Чтобы обо всем догадаться, достаточно было увидеть кольцо на пальце Эвелин, которое она не сумела снять. Это древнее кольцо Тот-Амона, будь оно проклято! Его с незапамятных времен передают из рук в руки злобные служители колдовских культов. Я знал, что кольцо теперь твое, знал, какие чудовищные обряды пришлось тебе пройти, чтобы завладеть им. Знания магии тебе было недостаточно, и ты вступил в сговор с Повелителем Кольца, черным первобытным духом из глубин ночи и веков. Здесь, в этой проклятой комнате, ты совершал гнусные ритуалы, стремясь отделить душу Эвелин Гордон от тела, а тело отдать во власть богопротивного эльфа из чуждой людям вселенной. Но Эвелин слишком чиста и добродетельна, она преданна своему мужу, и демон не смог завладеть ее телом. Лишь изредка и ненадолго удавалось ему вытеснить душу Эвелин в пустоту и занять ее место. Но и того оказалось достаточно, чтобы осуществить твой замысел. И все же не радуйся: отомстив за поражение, ты навлек на себя погибель.

Голос Кирована стал пронзительным, он едва не срывался на крик:

— Какую плату запросил демон, которого ты вызвал из Бездны? Ага, Йозеф Вралок, ты пятишься! Не ты один познал запретные тайны! Когда я в смятении и тоске покинул Венгрию, то вновь стал изучать черную магию, решив любой ценой изловить тебя, мерзкая гадина! Я побывал на развалинах Зимбабве, в дальних горах Внутренней Монголии, на безлюдных, покрытых джунглями островках южных морей. От всего, что я открыл и разгадал, меня с души воротило, и я навеки проклял оккультизм. Но я узнал о существовании черного духа, который по велению волшебника, владеющего кольцом, убивает людей руками их возлюбленных. Не мни себя властелином нечисти, Йозеф Вралок. Тебе не одолеть демона, которого ты разбудил!

Рюлок судорожно рванул воротник. Его лицо вдруг оказалось очень старым, словно с него упала маска.

— Лжешь! — прохрипел он. — Я не обещал ему свою душу.

— Нет, не лгу! — кричал разъяренный Кирован. — Я знаю, какую цену приходится платить тому, кто появляется из темных пучин. Взгляни! За твоей спиной в углу шевелится сатанинская тварь. Она смеется! Она глумится над тобой! Она сделала свое дело и пришла получить по счету!

— Нет! Нет! — завизжал Вралок, разрывая влажный ворот. От его самоуверенности не осталось и следа, на наших глазах этот человек превратился в ничтожество. — Я обещал ему душу… но не свою, а девчонки или Джеймса Гордона…

— Дурак! — напирал Кирован. — Зачем ему невинные души? Неужели ты не знаешь, что он над ними не властен? Демон мог убить молодоженов, но поработить их души он не в силах. Зато твоя черная душа для него — сущий клад, и он не откажется от такой добычи. Посмотри! Вот он, за твоей спиной!

Внезапно я ощутил неземной холод; по коже побежали мурашки. Можно ли объяснить то, что я увидел под гипнотическим воздействием слов Кирована? Не знаю. Можно ли объяснить игрой света и теней появление смутных контуров антропоморфа за спиной у Вралока? Сомневаюсь. Тень на стене росла, колыхалась, а Вралок все не оборачивался. Он глядел на Кирована, выпучив глаза; волосы у него на голове стояли дыбом, а по мертвенно-бледной коже струился пот. Меня бросило в дрожь от слов Кирована:

— Обернись, глупец! Я его вижу! Он пришел! Он здесь! Он стоит, разинув пасть в немом хохоте! Он тянет к тебе уродливые лапы!

Вралок круто повернулся, взвизгнул и закрыл голову руками. И тут же его затмила огромная черная тень, а Кирован схватил меня за руку и потащил прочь из богомерзкой комнаты.

В той же газете, что сообщила о несчастном случае в доме семьи Эш, хозяин которого, неосторожно обращаясь с заряженным револьвером, нанес себе поверхностное ранение в голову, говорилось о скоропостижной кончине Джозефа Рюлока, состоятельного и эксцентричного члена клуба «Скиталец». По мнению врачей, Рюлок умер от разрыва сердца.

Эти заметки я прочитал за завтраком, чашку за чашкой глотая черный кофе, который ставили передо мной все еще дрожащие руки хозяйки дома. Напротив меня сидел Кирован. Как всегда, у него отсутствовал аппетит. Мой друг был погружен в раздумья, заново переживая события давно минувших лет.

— Гипотеза о переселении душ, выдвинутая Гордоном, выглядела фантастично, — произнес я наконец. — Но то, что мы с вами увидели, еще более невероятно. Скажите, Кирован, вы меня тогда не загипнотизировали? Может быть, это ваши слова заставили меня увидеть черное чудище, которое возникло невесть откуда и вырвало душу Йозефа Вралока из живого тела?

Кирован отрицательно покачал головой.

— Неужели вы думаете, что такого негодяя можно убить гипнозом? Нет, О'Доннел. За пределами нашего восприятия обитают жуткие уродливые создания, воплощения космического зла. Вралока прикончила одна из этих тварей.

— Но почему? — допытывался я. — Если они и впрямь заключили сделку, тварь поступила нечестно. Ведь Джеймс Гордон не погиб, а только лишился чувств.

— Вралок об этом не знал, — ответил Кирован. — А я убедил его в том, что он попал в собственную ловушку и теперь обречен. Упав духом, он стал легкой добычей для твари. Демоны всегда ищут слабину в партнере. В отношениях с людьми обитатели Тьмы никогда не были особо щепетильны. Тот, кто заключит с ними сделку, обязательно останется внакладе.

— Какой безумный кошмар! — пробормотал я. — И все же, мне кажется, вы тоже приложили руку к кончине Йозефа Вралока.

— Не знаю, — задумчиво произнес Кирован. — Но, откровенно говоря, мне самому хочется верить, что Эвелин Гордон спасена не без моего участия… и что я в конце концов отомстил за девушку, погибшую много лет назад в далекой стране.

Перевод Г. Корчагина

Тщательно нацелив вороненый ствол «Ли-Энфилда», Яр Али воззвал к Аллаху, как подобает правоверному, и послал пулю в голову налетающему всаднику.

— Аллаху акбар! — возликовал здоровяк афганец и взмахнул оружием над головой. — Всевышний велик! Сахиб, я отправил в ад еще одного пса!

Его спутник, долговязый, жилистый Стив Клэрни, осторожно выглянул из окопа, который они вырыли в песке голыми руками.

— Неплохая работа, старина, — похвалил он. — Осталось четверо. Гляди-ка, они подались назад.

И правда, всадники в белых одеждах отъехали на расстояние, лишь самую малость превышающее дальность выстрела. Там они остановились, сбились в кучку. Похоже, совещались. На путешественников напали семеро, но винтовочные пули из песчаного окопа летели метко.

— Смотри, сахиб! Никак они решили, что мы им не по зубам!

Яр Али бесстрашно встал во весь рост, и вслед уезжающим всадникам понеслись оскорбительные слова. Один седок обернулся и пальнул, взметнув песок футах в тридцати перед ямой.

— Так стреляют только собачьи дети! — тоном превосходства заявил Яр Али. — Сахиб, ты видел, как мой свинец вышиб из седла того негодяя? Давай догоним остальных и перебьем!

Клэрни пропустил мимо ушей столь нелепый призыв. Афганец не может без бахвальства, такова уж его натура. Стив встал, отряхнул бриджи, посмотрел вдогонку всадникам — теперь лишь крапинкам на горизонте — и задумчиво проговорил:

— Эти парни едут так, будто что-то задумали. Трусы после хорошей взбучки удирают совсем по-другому.

— Верно, — здравомысленно согласился Яр Али; и куда только делась еще миг назад обуревавшая его кровожадность. — Отправились за подкреплением. Эти ястребы не из тех, кто легко отказывается от добычи. Сахиб Стив, надо бы нам поскорее убраться отсюда. Бандиты обернутся за пару часов или несколько дней — зависит от того, как далеко отсюда оазис их племени. Они непременно снова будут здесь. У нас есть жизнь и оружие — им нужно и то и другое.

Афганец выбросил из патронника стреляную гильзу и перезарядил винтовку.

— Последний патрон, сахиб.

Клэрни кивнул:

— И у меня три штуки.

Искать боеприпасы на трупах было бесполезно — уцелевшие разбойники, прежде чем ретироваться, обшарили своих павших товарищей. Стив встряхнул флягу: воды осталось мало. Он знал, что у Яра Али ее чуть больше. Дородному афридию, выросшему в жарких бесплодных краях, требовалось меньше воды, чем американцу, хотя тот был поджарым и жилистым, как волк.

Клэрни свинтил колпачок с фляги. Делая скупые глотки, он восстанавливал в памяти цепь событий, которая привела его в этот дикий край.

Двое странников, искателей приключений, оказались вместе по воле случая, и теперь их связывала глубокая взаимная приязнь. Свой поход Стив и Яр Али начали в Индии, пересекли Туркестан, а затем Персию. Очень необычная получилась у них команда — и способная на многое. В каждом жила неуемная тяга к странствиям, каждый стремился к вожделенной цели. Они внушали себе, и довольно успешно, что разыскивают таинственное, неведомое миру сокровище. Может, горшок с золотом, зарытый у края еще не родившейся радуги?

В древнем Ширазе компаньоны услышали легенду о Пламени Ашшурбанипала. Дряхлый персидский купец сам едва ли верил в то, о чем рассказывал путникам. В далекой юности повстречал он безумца, с чьих лепечущих полубессмыслицу уст сорвалось это название. Тогда, пятьдесят лет назад, юный перс путешествовал с караваном скупщиков жемчуга по южному берегу Персидского залива. Услышав там легенду о редчайшей жемчужине, хоронящейся в сердце пустыни, торговцы вознамерились ее отыскать. Драгоценность, якобы поднятую с морского дна ныряльщиком и украденную шейхом одного из тамошних племен, они не нашли, зато встретили по дороге турка с пулей в бедре, едва живого от голода, жажды и кровопотери. В предсмертном бреду он говорил, что далеко на западе, среди ползучих песков, стоит безмолвный и безлюдный город из черного камня. А еще этот человек рассказал о пламенеющем самоцвете, который сжимают костлявые пальцы сидящего на древнем троне мертвеца. Турок не осмелился забрать камень. По его словам, в том городе царит необъяснимый ужас. Этот ужас, да еще жажда изгнали пришельца обратно в пустыню, и там он повстречал бедуинов. Они-то и ранили его. Турку все же удалось оторваться от преследователей, но он насмерть загнал коня.

Злополучный охотник за сокровищем испустил дух, не успев рассказать, как ему удалось добраться до мистического города. Но старый купец полагал, что этот человек пришел в Черный Город с севера. Скорее всего, дезертир из турецкой армии предпринял отчаянную попытку достичь залива.

Караванщики не рискнули пойти вглубь пустыни на поиски города. По словам старца, они были убеждены, что это древнее-предревнее обиталище зла, о котором упоминается в «Некрономиконе» безумного араба Аль-Хазреда, — град мертвых, в незапамятные времена зачарованный гнусными чарами. В легендах можно найти смутные упоминания о нем. Арабы называют его Белед-эль-Джинном, Городом Демонов, а турки — Кара-Шехром, Черным Городом. Светящийся же камень зачарован, он когда-то принадлежал царю, которого греки именовали Сарданапалом, а семитские племена — Ашшурбанипалом.

Восток богат на мифы, сказки и небылицы, их тысячи и тысячи, — какой только чепухи не услышишь! Но Стива эта история совершенно заворожила, и он убедил себя, что в ней сплошная правда, — а значит, у него и Яра Али появился шанс найти тот заветный горшочек у радуги. До афганца же и раньше доходили слухи о городе среди песков. Их приносили караваны, что шли на восток по холмам Персии и пустыням Туркестана, а затем пересекали страну великих гор. То были туманные и обрывочные упоминания — словно далекий шепот черного города джиннов, таящегося в мареве зачарованной пустыни.

И вот компаньоны пустились по следу легенды. Они вышли из Шираза, и добрались до деревни на арабском берегу Персидского залива, и там кое-что узнали от человека, который в молодости промышлял ловлей жемчуга, а на склоне лет сделался разговорчивым. Старик узнал немало легенд от побывавших в его деревне гостей из ближних и дальних племен, а до этих племен добирались вести от диких кочевников. Снова Стив и Яр Али услышали рассказ о Черном Городе с исполинскими каменными статуями зверей и о скелете султана с блистающим камнем в руке.

Вот тогда-то, молча кляня себя за безрассудство, и решил Стив добраться до этого города, а Яр Али, твердо веривший, что все на свете происходит по промыслу Всевышнего, согласился сопровождать друга. Оставшихся денег как раз хватило на двух ездовых верблюдов и скромный запас пищи. Карту заменяли россказни о предполагаемом местонахождении Кара-Шехра. А что еще нужно авантюристам, чтобы очертя голову ринуться в неизвестность?

День за днем преодолевали компаньоны трудный путь, погоняя измученных животных, экономя пищу и воду. А когда забрались в самую глубь пустыни, на них обрушилась слепящая песчаная буря. Тогда-то и лишились они верблюдов. Дальше шли пешком, увязая в песке, изнемогая под палящим солнцем, мучительно отмеряя долгие мили. Теперь жизнь зависела от воды в быстро пустеющих флягах и пищи, которую Яр Али нес в суме. Друзья уже не мечтали разыскать мифический город, просто брели наугад и чаяли наткнуться на источник. Знали, что невозможно добраться пешком до ближайшего оазиса, оставшегося позади. Шагать вперед и надеяться на чудо — отчаянный выбор, но другого все равно не было.

А потом из дымки на горизонте вынырнули ястребы пустыни и напали на путешественников. Те наскоро вырыли мелкий окоп; завязалась перестрелка. Дикие всадники носились кругами во весь опор, пули залетали в импровизированное укрепление, швыряли обороняющимся в глаза песок, вырывали клочья из одежды. Но благодаря случайности обошлось без ранений. «Единственная наша удача», — отметил Стив, кляня себя на все корки. Дернул же его черт пуститься в безумную авантюру! Мыслимое ли дело — вдвоем отправиться в пустыню и вернуться оттуда живыми, уже не говоря о том, чтобы вырвать из ее бездонного чрева тайны веков! А эти бредни о мертвом городе, о скелете, сжимающем в руке пламенный камень! Как же можно было соблазниться такой чепухой?! «Не иначе, у меня тогда был помрачен разум», — решил американец.

Получается, что лишения и опасности — отличное лекарство для рассудка.

— Ладно, старина, — сказал Стив, поднимая винтовку. — В путь. Может, мы умрем от жажды или нас подстрелят разбойники, но все равно надо идти. Здесь мы уж точно ничего хорошего не дождемся.

— Аллах милостив, — весело согласился Яр Али. — Солнце садится, скоро за нас возьмется ночной холод. Может, все-таки удастся найти воду. Взгляни, сахиб: на юге меняется земля.

Клэрни притенил ладонью глаза от закатных лучей. Впереди он увидел несколько миль голой равнины, а дальше и впрямь местность становилась пересеченной. Тут и там угадывались всхолмья.

Американец повесил винтовку на плечо и тяжело вздохнул.

— Идем вперед, если не хотим стать кормом для стервятников.

Солнце опустилось за горизонт, взошла луна, затопила пустыню призрачным серебром. Кругом мерцали песчаные волны, словно в один миг окоченело море. Стив, жестоко страдающий от жажды и не смеющий ее до конца утолить, тихо бранился. Пустыня под луной прекрасна, но это красота коварной нимфы, завлекающей мужчин в смертельную западню.

«Глупец, самонадеянный авантюрист!» — повторял изнуренный мозг снова и снова.

Стив едва переставлял ноги, и с каждым его шагом драгоценный камень по имени Пламя Ашшурбанипала все дальше отступал в лабиринты нереального. Окружающая путников пустыня утрачивала свою материальность, она превращалась в море серого тумана, море, в чьих глубинах дремлют минувшие тысячелетия и исчезнувшие цивилизации.

Клэрни оступился и выругался: он что, уже с ног валится? Яр Али шагал как ни в чем не бывало, горец вообще казался неутомимым, и Стив, сжав зубы, заставил себя брести из последних сил. Путешественники наконец добрались до пересеченной местности, и сразу стало труднее идти. Земля была покрыта мелкими ложбинами и узкими оврагами, словно некий разъяренный великан беспорядочно иссек ее ножом. Большинство этих углублений почти до краев полнились песком. И никаких признаков воды.

— Здесь когда-то был оазис, — определил Яр Али. — Его, как и многие города Туркестана, погубили пески. Лишь Аллах ведает, сколько веков назад это случилось.

Они поплелись дальше, точно мертвецы по блеклой долине смерти.

Луна, склоняясь к горизонту, окрасилась в зловещий багрец. На равнине поселились ночные тени. Все же до воцарения кромешной мглы путникам удалось достичь того места, откуда было видно, что лежит за участком пересеченного рельефа. Теперь даже двужильный афганец с трудом передвигал широченные ступни, а Стив держался лишь ценой невероятного напряжения воли.

Наконец они взобрались с северной стороны на невысокий кряж. Дальше к югу простирался пологий склон.

— Привал, — распорядился Стив. — Нет ни капли воды в этом аду, а значит, нет и смысла тащиться дальше. У меня ноги, что твои ружейные стволы, совсем не гнутся. Вот подходящий уступ, он человеку по плечо и обращен к югу. Можно переночевать под его прикрытием.

— Сахиб Стив, а кто караулит первым?

— Никто, — ответил Клэрни. — Обойдемся без караула. Если нам спящим арабы перережут глотку, так даже лучше. Все равно мы уже покойники.

Сделав этот оптимистический вывод, Клэрни с оханьем и кряхтеньем улегся на мягкий песок. Но Яр Али остался на ногах. Чуть наклонясь вперед, он вглядывался в коварную мглу, что превратила многозвездный небосвод в колодец, наполненный туманами и тенями.

— Там на южном горизонте что-то есть, — встревоженно пробормотал он. — Холм? Отсюда не разобрать. А может, просто мерещится.

— Уже видишь миражи? — раздраженно проговорил Стив. — Ложись спать.

И с этими словами он сам провалился в сон.

Его разбудило яркое солнце. Он сел, зевнул, и тотчас о себе напомнила жажда. Клэрни взял флягу, смочил губы. Остался один глоток. Яр Али все еще спал. Взгляд Стива добрался до южного горизонта. Американец вздрогнул, а в следующий миг толкнул ногой афганца.

— Эй, проснись! Али, похоже, ты вчера видел не мираж. Вон он, твой холм. И до чего же странно выглядит…

Афридий пробудился, как дикий зверь: миг — и сна ни в одном глазу. Рука скользнула к длинному кинжалу, взгляд пробежался по окоему в поисках врагов. Затем глаза обратились в ту сторону, куда показывал пальцем Стив, и тотчас полезли на лоб.

— Ля иляха илля Аллах! — воскликнул он. — Мы в стране джиннов! Это не холм, а каменный город среди песков!

Стив взвился на ноги — словно распрямилась стальная пружина. Затаив дыхание вгляделся, а через мгновение из его горла вырвался дикий крик. Прямо из-под ног вниз уходил широкий и ровный склон, а вдали, за этой желтой гладью, постепенно обретал форму «холм» — словно мираж вырастал из ползучих песков. Стив уже различал высокие неровные стены, массивные укрепления. И всюду заползал песок; будто щупальца живой, чуткой твари, он взбирался на стены, смягчал изломанные контуры. Неудивительно, что путешественники сначала приняли этот город за возвышенность.

— Кара-Шехр! — воскликнул донельзя взволнованный Клэрни. — Белед-эль-Джинн, Город Мертвых. Значит, это все-таки не морок, не сказка! Мы его нашли! Клянусь небом, мы его разыскали! Вперед!

Яр Али не разделял восторгов товарища. Он озабоченно покачал головой и что-то пробормотал насчет злобных демонов, но все же пошел следом. При виде руин Стив забыл про голод, жажду и усталость, от которой не избавился, проспав несколько часов. Он бежал со всех ног, презрев крепнущую жару; глаза светились исследовательским азартом. Нет, не только мечта о легендарном сокровище, не одно лишь стремление разбогатеть заставляло Стива рисковать жизнью в этих мрачных дебрях. Он нес многовековое бремя белого человека, в глубине его души дремало желание познать все тайны мира; разбуженное древними легендами, желание это сделалось нестерпимым.

Путешественники пересекли гладкий склон, что отделял погибший оазис от города, и полуразрушенные стены приобрели четкую рельефность; они как будто врастали в утреннее небо. Похоже, здесь все было построено из огромных блоков черного камня, но определить высоту стен не представлялось возможным, слишком много намело к ним песка. Он похоронил под собой обломки, заполнил многочисленные бреши.

Солнце достигло зенита, и жажда грозилась одолеть искательский раж, но Стив героически терпел мучения. У него запеклись, распухли губы, и все же он решил беречь последний глоток воды, пока не окажется на руинах. Яр Али поднес ко рту собственную флягу, но лишь увлажнил губы. Оставшуюся воду он предложил другу. Стив отрицательно мотнул головой, упорно шагая к цели. Посреди дня в убийственной жаре они добрались до стены, прошли через широкий пролом и увидели мертвый город.

Вездесущий песок затопил древние улицы, придал фантастические формы огромным рухнувшим колоннам. И так давно царила здесь разруха, так долго душила Кара-Шехр песчаными щупальцами пустыня, что о первоначальной его планировке можно было теперь лишь догадываться. Кругом наметенный песок да крошащийся камень, и над развалинами невидимым облаком висит аура древности.

Но прямо перед путешественниками лежала широкая улица; пескам и ветрам, этим губительным орудиям времени, не удалось стереть ее с лица земли. По сторонам улицы выстроились исполинские колонны. Они не казались особенно высокими из-за песка, в котором утонули их основания, но явно были чрезвычайно массивными. Венчала каждую колонну статуя, вырубленная из цельного камня, — огромная, зловещая, объединяющая человеческие черты со звериными. Скульптуры эти добавляли мрачности городским руинам.

Стив, увидев изваяния, ахнул:

— Крылатые быки Ниневии! Бычьи тела, человеческие головы! Али, клянусь всеми святыми, старые легенды не лгут, этот город возведен ассирийцами! Все правда, от первого слова до последнего! Должно быть, когда вавилоняне разрушили Ассирию, ее жители перебрались сюда! Я видел восстановленные постройки древней Ниневии, они точные копии здешних! Взгляни!

Он указал на другой конец улицы, на колоссальное, жуткого вида сооружение, чьи колонны и стены из черного камня устояли под натиском ветров и песков. Желтое ползучее море упиралось в фундамент, затекало в дверные проемы, но ему понадобятся еще тысячи и тысячи лет, чтобы затопить все здание.

— Логово демонов! — В голосе Яра Али угадывался страх.

— Храм Ваала! — возразил Стив. — Идем! Боюсь, здесь все дворцы и храмы засыпаны песком, и нам придется копать, чтобы добраться до самоцвета.

— Что проку, если и докопаемся? — прошептал Яр Али. — Все равно мы здесь погибнем.

— Похоже на то. — Стив откупорил флягу. — Давай допьем воду. Одно хорошо — арабы нам сейчас не опасны. Слишком они суеверны, чтобы сунуться в этот город. Наверное, жить нам осталось всего ничего, но давай все же разыщем Пламя Ашшурбанипала. Я хочу держать его в руке, отдавая Богу душу. Может, через несколько веков какой-нибудь удачливый искатель приключений наткнется на наши кости. Кем бы ни был этот парень, пусть камень достанется ему.

Высказав невеселое пожелание, Клэрни осушил свою флягу, и Яр Али последовал его примеру. Они сыграли последним козырем, а что будет дальше, пусть решит Всевышний.

Путники зашагали по широкой улице, и Яр Али, которого не устрашил бы никакой враг в облике человеческом, опасливо поглядывал вправо и влево, словно ожидал, что из-за колонны вдруг высунется кошмарная ухмыляющаяся башка. Стив всей кожей ощущал зловещую древность города. Пожалуй, он бы не удивился, если бы вдруг донесся грохот колесниц бронзового века или грозный рев медных рогов. «В мертвых городах, — подумалось ему, — безмолвие давит на психику сильнее, чем в открытой пустыне».

Они приблизились к порталам храма. По бокам проема высились ряды мощных колонн, а на пороге песка накопилось по лодыжку. От высоких и тяжелых дверей остался только покосившийся бронзовый переплет, полированное же дерево сгнило в незапамятные времена. Путешественники вошли в заполненный туманным сумраком огромный зал, чей темный каменный свод поддерживали колонны, как древесные стволы — лесную кровлю. Вся эта архитектура наводила благоговение, и дух захватывало от такой роскоши и величия, а на ум шли мысли о неких угрюмых великанах, построивших обитель для своих суровых кумиров.

Яр Али ступал осторожно, словно боялся разбудить этих богов. Стив, не разделявший суеверий афридия, тем не менее робел перед мрачным величием храма. Как будто чьи-то недобрые длани тяжко легли на душу.

На полу, обильно устланном пылью, не было видно никаких следов. Прошло уже полвека с того дня, как по этим тихим залам пробежал охваченный ужасом, преследуемый демонами турок. Что же до бедуинов, то понятно, почему эти суеверные дети пустыни сторонятся призрачного города. Он и впрямь населен призраками — пусть не людей, но утраченной пышности и могущества.

Пока компаньоны брели по песку через казавшийся бесконечным зал, у Стива в голове роились вопросы. Как удалось ассирийцам, бежавшим от мятежа, построить этот город? Как они ухитрились пересечь враждебную страну? Ведь Вавилон находился между Ассирией и Аравийской пустыней. А впрочем, куда еще они могли податься? На западе лежала Сирия и море, север и восток кишели «непокорными мидянами», этими свирепыми ариями, что помогли Вавилону повергнуть в прах его врага. Стив предположил, что Кара-Шехр, или как там на самом деле назывался город в далекие времена, еще до падения ассирийской империи был построен в качестве ее форпоста на приграничной территории, и впоследствии сюда перебрались уцелевшие ассирийцы. Судя по всему, Кара-Шехр пережил Ниневию на несколько столетий. Конечно же, сей загадочный град-отшельник был наглухо отрезан от остального мира. И Яр Али, безусловно, прав: когда-то это была плодородная страна с обеспеченными водой оазисами. На том пройденном ночью участке пересеченной местности остались следы карьеров, где добывался камень для строительства города.

Что же стало причиной падения Кара-Шехра? Может, ползучий песок засыпал источники, и людям пришлось их оставить? Явилась ли беда извне, зародилась ли в этих стенах? Погубила жителей гражданская война или их вырезали могущественные враги, напав из пустыни? Клэрни покачал головой, теряясь в догадках. Ответы на его вопросы таятся в лабиринте минувших веков.

— Аллаху акбар!

Они наконец добрались до противоположного конца сумрачного зала и увидели грандиозный алтарь, за которым угадывались черты древнего бога, черты звериные, страшные. Стив узнал чудовищный облик и пожал плечами: да, это Ваал. Когда-то здесь, на чернокаменном алтаре, ему отдавали свое окровавленное сердце бесчисленные вопящие, корчащиеся жертвы. Неописуемая жестокость, самое лютое зверство — вот чем полна душа демонического города, и эту адскую сущность олицетворяет идол Ваала.

«Да уж, — подумал Стив, — строители Ниневии и Кара-Шехра мало похожи на нас, современных людей. Тогдашние культура и искусство, при всей их помпезности и монументальности, с нашей точки зрения напрочь лишены человечности. Архитектура не радует глаз, а, напротив, вызывает отвращение. Конечно, надо отдать должное высокому мастерству зодчих, но мрачность и жестокость, которой дышат эти массивные сооружения, кажутся непостижимыми».

Компаньоны обнаружили в стене возле идола узкую дверь и прошли через ряд просторных, темных, пыльных комнат с колоннами. Шагая в сером призрачном свете, они добрались до широкой лестницы; массивные каменные ступени вели вверх и там исчезали во мраке. Перед этими ступенями Яр Али остановился.

— Сахиб, разумно ли будет идти дальше? — пробормотал он.

Клэрни понял, о чем думает афганец, и задержался, хоть и горел нетерпением.

— Считаешь, нам не надо подниматься по этой лестнице?

— У нее такой зловещий вид… Куда она ведет, в какие чертоги безмолвного ужаса? Джинны, что селятся в брошенных домах, обычно хоронятся в верхних покоях. В любой момент демон может накинуться и отгрызть нам головы.

— Мы все равно обречены, — проворчал Стив. — Но давай поступим так: ты вернешься в зал и постережешь, а то не ровен час явятся арабы, ну, а я поднимусь.

— Что толку следить за ветром на горизонте? — мрачно отозвался афридий, взяв ружье на изготовку и проверив, легко ли выходит из ножен длинный клинок. — Никакие бедуины сюда не придут. Пошли, сахиб. Ты сумасшедший, как и все франки, но я не отпущу тебя одного к джиннам.

Компаньоны двинулись вверх по массивному лестничному маршу, и при каждом шаге стопа полностью тонула в вековой пыли. Подъем казался бесконечным. Они взбирались на невероятную высоту. Внизу пространство давно заполнилось туманной мглой.

— Сахиб, мы слепо бредем навстречу року, — тихо проговорил Яр Али. — Ля иляха илля ллах Мухаммад расулю-Ллах! Я чую присутствие спящего зла. И сдается, больше никогда мне не услышать голос ветра на родном Хайберском перевале.

Стив не ответил. Ему тоже не нравилось дыхание тишины в этом доисторическом храме. Не нравился и серый призрачный свет, сочившийся непонятно откуда. Наверху отступил мрак, и компаньоны вошли в огромный круглый зал, тускло осиянный лучами, которые проникали через отверстия в высоком своде. Но были и другие лучи, вносившие свою лепту в освещение. С уст Стива сорвался возглас, и ему вторил крик Яра Али.

Друзья стояли на последней ступеньке широкой лестницы перед просторным залом с плитчатым полом и голыми черными стенами. В центре зала массивные ступеньки, покрытые вездесущим песком, примыкали к каменному возвышению, и на этом возвышении стоял мраморный трон. Над троном мерцал неестественный свет, и путешественники, увидев его источник, благоговейно ахнули. Там на престоле развалился человеческий скелет, почти бесформенная масса гнилых костей. На широком мраморном подлокотнике лежала вытянутая рука, и в ее мертвой хватке пульсировал, содрогался, как живое существо, небывалой величины красный самоцвет.

Пламя Ашшурбанипала!

Даже найдя забытый город, Стив не отваживался поверить, что они разыщут и драгоценный камень — или что тот хотя бы существует в действительности. Но как теперь усомниться в увиденном собственными глазами? Глазами, в которые льется невероятный злой свет?

С неистовым криком Стив устремился к возвышению, взбежал по ступенькам к трону. Яр Али, следовавший по пятам, остановил в последний момент его руку, не позволил схватить драгоценность.

— Постой, сахиб! — воскликнул магометанский богатырь. — Не спеши! На древних сокровищах всегда лежит проклятие, а эта вещь, несомненно, проклята трижды! Иначе как бы она оставалась здесь, в стране грабителей, нетронутой тьму веков? Не дело это — тревожить достояние мертвых.

— Чепуха! — фыркнул американец. — Предрассудки! Бедуины страшатся мифов, которые у них передаются из поколения в поколение. Вдобавок жители пустыни, кочевники, всегда недолюбливали города, и мы с тобой знаем, что этот город, пока был жив, приобрел дурную репутацию. Кроме бедуинов, его до нас видел только тот турок, а он, должно быть, помешался от пережитого в дороге. Кости могут принадлежать упомянутому в легенде царю — сухой воздух пустыни способен хранить мощи вечно. Но вряд ли это монарх. Скорее всего, простой ассириец или даже араб. Нищий бродяга завладел камнем, а затем помер на троне по той или иной неизвестной причине.

Его слова едва доходили до сознания афганца. Тот неподвижно взирал на Пламя Ашшурбанипала — так загипнотизированная птица смотрит в змеиный глаз.

— Сахиб, — прошептал он, — что же это за диво? Уж точно руки смертного нипочем бы не создали такую вещь. Смотри, как она вздрагивает, как бьется — ни дать ни взять сердце кобры!

Американец смотрел, и его самого пробирала странная тревога. Он знал толк в драгоценностях, однако подобного камня не видел никогда. Поначалу предположил, что это чудо-рубин из легенд. А теперь вовсе не был в этом уверен да вдобавок с опаской подозревал, что Яр Али прав: сей камень ненормального, неестественного происхождения. И не определить, в какой манере он обточен, а до чего же ярко светится — нельзя смотреть долго в этот огонь…

Да и вся обстановка здесь явно не предназначена для успокоения нервов. Толстый слой пыли говорит о древности и забвении, серый сумрак бередит чувство нереальности, а мощные черные стены, возвышаясь угрюмо, будто намекают на замурованные в них клады.

— Берем камень и уходим, — пробормотал Стив, поддаваясь несвойственной ему панике.

— Погоди! — У Яра Али сверкали глаза, хотя он не на самоцвет смотрел, а ощупывал взглядом стены. — Мы мухи в паутине! Сахиб, клянусь Аллахом, в этом городе ужасов затаились не только призраки былых чудовищ! Я ощущаю присутствие зла. Со мной такое бывало и раньше — в джунглях перед норой с хоронящимся во тьме питоном, в храме тугов-душителей, готовых наброситься на нас из укрытий. И теперь то же ощущение, только десятикратно сильнее!

У Стива волосы встали дыбом. Яр Али — тертый калач, он бы не поддался беспричинному страху. Американец хорошо помнил те события, помнил и другие случаи, когда телепатический инстинкт предупреждал друга об опасности за миг до того, как она становилась видимой или слышимой.

— О чем ты, Яр Али? — прошептал Стив.

Афганец молча покачал головой. Его глаза были полны мистического света, разум пытался истолковать смутные оккультные предостережения подсознания.

— Не знаю… Одно могу сказать: враг рядом. Он очень древний и жестокий. Наверное…

Он умолк и резко повернулся кругом, из глаз исчезло загадочное сияние, сменившись волчьим блеском тревоги и подозрительности.

— Внемли, сахиб! — рявкнул он. — По лестнице взбираются привидения или мертвецы.

Стив окоченел — его слух уловил крадущиеся шаги обутых в сандалии ног по пыльным ступеням.

— Будь я проклят! — воскликнул он. — Али, там кто-то есть…

Древние стены отразили его слова эхом, которому вторил дикий рев многочисленных глоток, и в зал хлынула свирепая орда. На миг охваченный паникой Стив поверил, что его атакуют воскресшие воины былой эпохи, но хлопнул выстрел, и возле уха свистнула пуля, излечив его от наваждения. Запахло пороховым дымом, а значит, это вполне материальные супостаты. Конечно же, арабы, те самые преследователи. Клэрни выругался: надо же было так опростоволоситься! Они с Яром Али уверовали в безопасность — и угодили, как крысы, в ловушку.

Не успел американец вскинуть ружье, а уже грянула винтовка афганца. Яр Али стрелял от бедра, однако попал точно в цель. В следующий миг он швырнул разряженное оружие в толпу и ураганом ринулся вниз по ступенькам; в волосатой руке сверкал трехфутовый хайберский нож.

Будь перед афганцем не люди, а призраки, он бы не столь бесшабашно устремился в бой. Пуля сорвала с его головы тюрбан, но первый же рубящий удар горца раскроил арабу череп.

Высокий бедуин взял афганца на мушку, но не успел нажать на спуск — Клэрни пулей вышиб ему мозги. На афганца набросилось столько врагов, что они мешали друг другу. Вдобавок тот двигался с тигриной быстротой, пальнешь в него — уложишь кого-нибудь из своих. Толпа роилась вокруг Яра Али, каждый норовил достать его скимитаром или прикладом, а другая часть шайки хлынула по ступенькам к Стиву.

На такой дистанции промахнуться было невозможно. Американец просто ткнул стволом в бородатую башку и выстрелил; полетели кровавые брызги. Но остальные разбойники не устрашились, они напирали, завывая, как пантеры. Клэрни, у которого остался последний патрон, вдруг разом увидел две угрозы: бородатого, с занесенным скимитаром воина прямо перед собой и другого, опустившегося на колено, чтобы тщательно прицелиться в Яра Али. Стив моментально принял решение и выстрелил над плечом атакующего рубаки, уложив стрелка. Он добровольно жертвовал собой ради товарища. Араб уже крякнул, со всей силы нанося удар, но тот не достиг цели — нога в сандалии поскользнулась на мраморной ступеньке, и кривой клинок, резко отклонясь, лязгнул о винтовку. Стив мигом перехватил свое оружие и махнул, как дубиной, не жалея крепких мышц. Череп врага и винтовочное ложе дружно разлетелись на куски.

Но тут в плечо американцу ударила тяжелая круглая пуля, и он захлебнулся болью. Пока Стив шатался, силясь прийти в себя, бедуин обвил ему ноги размотанным тюрбаном и неистово рванул. Клэрни полетел со ступенек головой вперед, да так ударился, что едва не лишился чувств. Коричневая рука занесла приклад, чтобы выбить ему мозги, но вдруг раздалась команда:

— Не убивать! Связать по рукам и ногам.

В Стива вцепились со всех сторон, и он, слабо сопротивляясь, успел подумать, что этот властный голос кажется знакомым.

Через считаные секунды американец был повален. Когда грянул его второй выстрел, Яр Али рассек кочевнику руку, но и сам получил парализующий удар прикладом в левое плечо. Куртка из бараньей кожи, которую он носил в пустыне несмотря на жару, дюжину раз защитила его от клинков. Мушкет выстрелил перед самым лицом афганца, сильно опалив кожу; горец ответил на это бешеным ревом и замахнулся окровавленным ножом на стрелка. А тот, мигом побледнев от ужаса, вскинул над головой обеими руками ружье, чтобы защититься. Не тут-то было — афридий извернулся с проворством камышового кота и вонзил длинный клинок арабу в живот.

Однако тотчас на голову Яра Али обрушился приклад — со всей силой, какую только нашел в себе его озлобленный владелец, — и рассек кожу на темени, повергнув афганца на колени. Горец с молчаливым свирепым упорством своего племени кое-как поднялся и двинулся на врагов, слепо размахивая клинком, — кровь из раны заливала ему глаза. И снова рухнул под градом ударов, который не прекратился, даже когда избиваемый лишился чувств.

Его бы мигом прикончили, если бы не новый властный окрик вождя. Тогда Яра Али подтащили и бросили на пол рядом со Стивом, который оставался в полном сознании и страдал от жгучей боли в простреленном плече.

Клэрни с ненавистью смотрел на высокого араба, который стоял поблизости и взирал сверху вниз на пленников.

— А скажи-ка, сахиб, — раздался голос, и Стив окончательно убедился, что он принадлежит не бедуину, — узнаешь ли ты меня?

Американец скривился. Пулевое ранение — не лучший помощник, когда надо сосредоточиться.

— Вроде где-то тебя видел… Будь я проклят! Это ты! Нуреддин аль-Мекру!

— Сахиб меня не забыл! Я глубоко польщен. — Нуреддин отвесил насмешливый поклон. — И ты, конечно же, не запамятовал, при каких обстоятельствах я получил от тебя вот этот подарок?

В смоляных глазах зажглась лютая ненависть, и шейх дотронулся до подбородка, на котором сбоку белел шрам.

— Я все помню, — прорычал Стив; боль и гнев не располагали к восточным церемониям. — Это было в Сомалиленде, несколько лет назад. Ты тогда промышлял работорговлей. От тебя сбежал доходяга ниггер, и я дал ему приют. Однажды вечером ты нагло заявился в мой лагерь, устроил склоку и получил мясницким ножом по морде. Жаль, что я тогда не рассек твою грязную глотку.

— У тебя был шанс, — кивнул араб. — А теперь кости легли в мою пользу.

— Мне казалось, твои угодья находятся к западу отсюда, — проворчал Клэрни. — В Йемене и Сомали.

— Я уже давно не торгую рабами, — ответил шейх. — Не столь уж и прибыльное занятие. В Йемене у меня была шайка грабителей, но и оттуда пришлось убраться. Я отправился сюда с горсткой верных людей, и, клянусь Аллахом, эти дикари не хотели следовать за мной, они едва не перерезали мне горло. Но моя воля одержала верх над их предрассудками, и теперь у меня достаточно воинов — столько еще не бывало никогда. С несколькими ты дрался вчера, это была посланная вперед разведка. Я не охотился за тобой, наша встреча случайна. Много дней мы продвигались по пустыне к заброшенному городу, и, когда разведчики вернулись и сообщили о двух чужаках, я решил не отклоняться от выбранного пути — сначала побываю в Белед-эль-Джинне и выполню задуманное. Мы въехали в город с запада и увидели на песке следы. А вы, как слепые и глухие буйволы, даже не заметили нашего появления.

— Черта с два ты одолел бы нас так легко, — прорычал Стив, — если бы мы допускали мысль, что бедуины решатся войти в Кара-Шехр.

— Но я-то не бедуин, — ухмыльнулся Нуреддин. — Я много путешествовал, повидал уйму стран и народов, прочитал тьму книг. Уж мне-то известно, что страх — это слабость, что мертвец — это мертвец, а джинны, призраки и проклятия — всего лишь дымки, которые унесет ветер. В эту дремучую глушь меня влекла легенда о красном камне. Не один месяц я склонял моих людей к этому походу. И вот я здесь! Ты тоже здесь — какой восхитительный сюрприз! Наверняка ты уже догадался, почему я решил взять тебя живым. Твою персону, как и этого пуштунского черта, ждет множество самых разнообразных развлечений. Сейчас заберу Пламя Ашшурбанипала, и мы тронемся в обратный путь.

Шейх повернулся к трону, но его помощник, бородатый одноглазый великан, воскликнул:

— Стой, господин! Здесь царит древнее зло еще со времен, не знавших Мухаммеда! В этих залах завывали джинны, и люди видели в лунном свете пляшущих на крепостной стене призраков. Тысячу лет смертные не отваживались проникнуть в Черный Город. Единственный глупец, сделавший это полвека назад, умчался отсюда с безумным визгом. Ты приехал из Йемена; там не знают о древнем проклятии, лежащем на этом обиталище зла, и о гнусном самоцвете, что пульсирует, как алое сердце шайтана. Вопреки здравому смыслу мы отправились с тобой, потому что ты показал себя сильным вождем и вдобавок заявил, что имеешь амулет против всякой нечисти. Ты говорил, что всего лишь хочешь взглянуть на таинственный камень, но теперь нам ясно: ты решил прибрать его к рукам. Не делай этого, Нуреддин! Не буди джинна!

— Нуреддин, не буди джинна! — хором поддержали одноглазого бедуины.

Горстка отъявленных негодяев, с самого начала сопровождавшая шейха, стояла в стороне от бедуинов и помалкивала. Эти люди слишком очерствели душой в бандитских набегах, чтобы разделять суеверия жителей пустыни, которые из поколения в поколение слушали жуткие истории о прóклятом городе. И как бы ни сильна была ненависть к Нуреддину, Стив все же отдавал должное гипнотической власти этого человека. Надо быть прирожденным вождем, чтобы одержать верх над вековыми страхами и традициями.

— Проклятие предназначалось для неверных, которые угрожали городу, — ответил Нуреддин, — а не для истинных слуг Аллаха. Разве не в этом зале мы одолели наших врагов-кафиров?

Седобородый воин пустыни отрицательно покачал головой:

— Проклятие древнéе Мухаммеда, оно не делает разницы между народами и религиями. На заре времен этот город возвели дурные люди. Они угнетали наших предков, живших в темных шатрах, и враждовали между собой. Да, черные стены богомерзкого Кара-Шехра нередко пятнались кровью, среди них разносилось эхо омерзительных оргий и шепот подлых интриг. Рассказать тебе, как здесь появился светящийся камень? При дворе Ашшурбанипала жил волшебник, постигший недобрую мудрость веков. Жажда власти и почестей привела его в неведомый мрачный край, в безымянную пещеру, и у духов, кишащих в ее глубинах, он забрал самоцвет, высеченный из адского пламени. Сильный чародей, познавший все тонкости черной магии, он сумел усыпить охранявшего древнее сокровище демона и совершить кражу. А страж так и остался в пещере, не проснувшись и не узнав о содеянном.

Потом этот маг, носивший имя Ксутлтан, жил при дворе султана Ашшурбанипала, творил чудеса и предсказывал события, для чего ему было достаточно заглянуть в пылающие глубины камня. И только он один мог так делать, не рискуя ослепнуть. А люди назвали самоцвет Пламенем Ашшурбанипала — в честь своего царя.

Но вдруг на страну посыпались беды, и народ возопил, что причиной тому проклятие джинна. Устрашась, монарх повелел Ксутлтану отнести камень назад, бросить его в пещеру, откуда тот был добыт.

Но маг вовсе не желал расставаться с сокровищем, что делилось с ним заветными тайнами доадамовых времен. Он сбежал в мятежный Кара-Шехр, и там вскоре разразилась гражданская война: люди сражались друг с другом за обладание Пламенем Ашшурбанипала. Правитель города, взалкав колдовского камня, приказал схватить мага и предать мучительной смерти. Вот в этом самом зале государь следил за страданиями чародея — восседая на троне и держа Пламя Ашшурбанипала в руке. Так и сидит он уже многие века.

Араб указал пальцем на мраморный трон с полуистлевшими останками, и дикие сыновья пустыни съежились в страхе. Даже подручные Нуреддина отшатнулись и затаили дыхание. Сам же шейх остался невозмутим.

— Но прежде чем испустить под пытками дух, — продолжал старый бедуин, — Ксутлтан проклял камень, чье волшебство не спасло его, и прокричал роковые слова, тем самым сняв чары с пещерного демона, освободив чудовище. Он взывал к забытым богам Ктулху, Кофу и Йог-Сототу, ко всем Великим Древним, что обитают на дне морском и в пещерах земных, и молил забрать им принадлежащее. Так, умирая, он накликал беду на самозваного правителя, обрек сидеть на троне и держать в руке Пламя Ашшурбанипала, пока трубный глас не объявит о приходе Судного дня.

И камень вскричал, как кричит живая тварь. И увидели государь и его воины, как всклубилась над полом черная туча. И подул из нее смрадный ветер, и сгустился он в адское страшилище, и протянуло оно громадные лапы, и возложило их на правителя. А тот заверещал в ужасе — и умер от этого прикосновения. Охваченные паникой, воины разбежались, горожане с воплями кинулись прочь из города, чтобы частью погибнуть в пустыне, частью добраться до других городов, до спасительных далеких оазисов. А Кара-Шехр опустел, затих, и с тех пор в нем обитают лишь ящерицы да шакалы.

Когда же нашлись смельчаки среди детей пустыни, они пробрались в город и увидели на троне государя — он так и держал блистающий камень в неживой руке. Но никто из пришедших не рискнул присвоить драгоценность, ибо ведал: где-то рядом затаился демон, он веками сторожит Пламя Ашшурбанипала. Он и сейчас тут, следит за нами.

Разбойники содрогнулись, услышав эти слова, и тревожно заозирались.

— Почему же он не появился, когда сюда пришли франки? — осведомился Нуреддин. — Почему его не разбудил шум боя? Неужто он глухой как пень?

— Мы не дотрагивались до камня, — объяснил старый бедуин, — не посягали на него и франки. Узревший его останется жив, но любой смертный, прикоснувшийся к нему, обречен.

Нуреддин хотел было заговорить, но заглянул в мрачные, упрямые лица кочевников и осознал слабость своих аргументов. А потому резко сменил линию поведения.

— Здесь командую я! — рявкнул он, хватаясь за оружие. — В нелепые сказки не верю, при виде светящихся камней не трясусь от ужаса. Не для того я проделал такой трудный путь, чтобы теперь из-за ваших суеверий отказаться от добычи. Всем отойти назад! Кто посмеет заступить мне дорогу, лишится головы!

Он был сама ярость, глаза метали молнии. И банда уступила, почувствовав свирепую, беспощадную силу. Нуреддин отважно ступал по мраморным ступеням, арабы же пятились к выходу. Тишину нарушил лишь слабый стон пришедшего в себя Яра Али.

«О боже! — подумал Стив. — Какая варварская сцена! Мы лежим связанные на пыльном полу, кругом воинственные дикари с оружием в руках. Едко пахнет кровью и порохом, в жутких красных лужах лежат трупы, рядом разбрызганы их мозги и раскиданы кишки, а на возвышении — шейх с ястребиным лицом, и нет ему дела ни до чего, кроме багряного сияющего камня, что держит в руке покойник на мраморном троне».

В напряженной тишине Нуреддин протянул руку — очень медленно, словно загипнотизированный ритмичными алыми вспышками. А у Стива в голове содрогнулось слабое эхо — казалось, кто-то огромный и отвратительный пробудился вдруг от векового сна. Инстинктивно американец обежал взглядом мрачные циклопические стены. Странным образом изменилось сияние камня, став темно-красным, гневным, грозным.

— Сердце вселенского зла, — прошептал шейх. — Ответь, сколько князей пытались завладеть тобой от сотворения мира, сколько принцев поплатились за это жизнью? Несомненно, в тебе пылает кровь властителей. Султаны, царевны, полководцы, носившие на себе Пламя Ашшурбанипала, давно забыты, они теперь лишь пыль под ногами живых. Ты же, светоч земной, лучишься, как прежде, и не меркнет величие твое…

И Нуреддин схватил камень. Хором взвыли арабы, но их заставил умолкнуть пронзительный нечеловеческий вопль. Он был поистине ужасающим, и Стиву показалось, что это камень кричит, как живое существо.

Должно быть, шейх обронил его, но со стороны выглядело так, словно Пламя Ашшурбанипала по собственной воле соскользнуло с ладони Нуреддина и поскакало вниз по ступенькам. Главарь банды устремился следом, исторгая проклятия и безуспешно пытаясь схватить беглеца. Камень ударился об пол, резко свернул и огненным мячиком покатился к стене, и густая пыль не была для него помехой. Нуреддин уже почти догнал его. Вот самоцвет стукнулся о стену и отскочил; сейчас он окажется в руке шейха…

Напряженную тишину разорвал вопль, полный смертельного ужаса. Внезапно образовалось отверстие в толстой стене, из него вынырнуло щупальце и обвило Нуреддина, как обвивает свою жертву питон. Рывок — и человек головой вперед улетел во мглу.

Тотчас отверстие исчезло, стена опять сделалась глухой. Лишь доносился из ее глубины протяжный визг; хоть и приглушенный, он студил кровь в жилах у тех, кто его слышал. Охваченные ужасом арабы кинулись наутек, и мигом в проеме образовалась вопящая, безумно дергающаяся пробка. Тот, кому удавалось вырваться из нее, с нечленораздельным воем уносился вниз по широкой лестнице.

Вдали уже стихали звуки панического бегства разбойников, а беспомощные в своих путах Стив и Яр Али как завороженные смотрели на стену, в которой исчез шейх. Оба онемели от ужаса; у обоих волосы стояли дыбом. Вдруг раздался слабый шорох, как будто металл или камень скользил по желобу. Вновь отворилась потайная дверь, и Стив уловил блеск во мгле. Может быть, это сверкают глаза чудовища? Он закрыл собственные глаза, чтобы не видеть ужаса, подкрадывающегося из темноты. Стив знал: бывают потрясения, которых не выдержать человеческому рассудку. Все первобытные инстинкты кричали, что происходящее — бред сумасшедшего, кошмарный сон наяву. Он чувствовал, что Яр Али точно так же лежит зажмурившись и не дыша, точно мертвец.

Клэрни не слышал ни звука, но ощущал присутствие зла — кромешного, невыразимо и непостижимо страшного. Не иначе, эта адская тварь явилась из черной космической бездны. В зале воцарилась лютая стужа. Блеск чужих зрачков бурил Стиву веки, замораживал ему разум. И американец не сомневался: если открыть глаза, если взглянуть на чудовище, мигом окажешься во власти черного безумия.

Лица коснулось зловонное до тошноты дыхание, и Клэрни понял, что монстр склонился над ним. Американец не шелохнулся, он оцепенел, как спящий, которому снится ужасный сон. Разум держался за одну спасительную мысль: ни Стив, ни Яр Али не дотронулись до камня, охраняемого демоном.

И вдруг исчез мерзкий запах, холод ослаб до терпимого, и снова скрежетнула в пазу потайная дверь — нечисть возвращалась в свое логово. В этот момент все легионы преисподней не помешали бы Стиву размежить веки. Он успел лишь на долю секунды заглянуть в проем, прежде чем тот исчез. И этого взгляда хватило, чтобы сознание — все, до последней крупицы — покинуло мозг. Стив Клэрни — матерый искатель приключений, человек с железными нервами — впервые в своей богатой потрясениями жизни лишился от страха чувств.

Сколько времени продолжался обморок, он потом не узнал, но не похоже, что долго. Очнуться Стива заставил шепот Яра Али:

— Не шевелись, сахиб. Я чуть подвинусь и дотянусь зубами до твоей веревки.

Вскоре Клэрни ощутил, как заработали крепкие челюсти афганца. Сам он лежал лицом в толстом слое пыли. Напомнила о себе рана — в плече пульсировала острая боль. Американец мало-помалу приходил в чувство, собирал воедино клочья рассудка. Что из пережитого в этом городе правда, а что порождено жаждой, так сильно иссушившей горло? Схватка с арабами — это действительно было, подтверждением тому узы и раны. Но ужасная смерть шейха, тварь, выползшая из черного проема в стене, — не иначе как горячечные видения. Главарь разбойников провалился в колодец или яму…

Руки освободились. Стив сел, достал не замеченный арабами карманный нож. Он не смотрел вверх и по сторонам, когда перерезал веревки на лодыжках. Затем американец избавил от пут Яра Али. Работать пришлось одной рукой — раненая совсем не двигалась.

Наконец афганец поднялся и помог встать другу.

— А где бедуины? — спросил тот.

— О Аллах! — прошептал Яр Али. — Сахиб, не пострадал ли твой рассудок? Неужели ты забыл, что здесь произошло? Уходим поскорее, пока не вернулся джинн.

— Это просто дурной сон, — пробормотал Стив. — Гляди, камень как был на троне, так и…

Он не закончил фразу. Снова на древнем престоле пульсировало алое сияние, отражалось от черепа мертвеца; снова голые кости сжимали камень по имени Пламя Ашшурбанипала. Но у подножия трона лежал предмет, которого там раньше не было, — отделенная от туловища голова Нуреддина аль-Мекру смотрела невидящими очами на каменный свод, с которого падал в зал серый свет, и в этих очах отражался невыразимый ужас. Бескровные губы были растянуты в жуткой ухмылке, поблескивали зубы. И рядом в толстой пыли остались следы: самоцвета, что докатился до стены, шейха, что гнался за ним, и еще бесформенные, не звериные и не человеческие, — отпечатки когтистых лап огромной адской твари.

— Боже! — ахнул Стив. — Так это все правда… И демон… Я его видел собственными глазами…

Стиву запомнилось бегство из того храма, как запоминается кошмарный сон. Они с товарищем пронеслись сломя голову вниз по бесконечной лестнице, что казалась полным ужаса колодцем, вслепую промчались по пыльным галереям, миновали сияющего идола в просторном зале, и лишь очутившись под жгучим солнцем пустыни, рухнули без сил.

Чуть отдышавшись, Стив услышал радостный возглас афридия:

— Сахиб! Воистину Аллах милосерден!

Точно в трансе, Клэрни повернулся и взглянул на компаньона. Одежда на могучем афганце превратилась в лохмотья, пропитавшая ее кровь уже запеклась, голос звучал хрипло. Но в глазах ожила надежда. Яр Али показал дрожащим пальцем:

— Вон там, в тени полуразрушенной стены! Ля иляха илля Аллах! Кони убитых нами воинов! Я вижу фляги с водой, на седельных луках висят сумки со снедью! Псы удрали поджав хвост, они даже не забрали осиротевших лошадей!

У Стива откуда только силы взялись. Он встал, шатаясь, облизал сухим языком почерневшие губы и проговорил:

— Надо убираться отсюда, да побыстрее!

Точно ходячие мертвецы, они доковыляли до коней, отвязали их и кое-как уселись верхом.

— Возьмем запасных лошадей, — прохрипел Стив, и Яр Али энергичным кивком выразил согласие.

— Да, без них нам будет трудно добраться до побережья.

И как ни манила изнуренных путников плескавшаяся во флягах вода, они сначала развернули коней и проехали по длинной песчаной улице Кара-Шехра, между руинами дворцов и поверженными колоннами, пробрались сквозь стену и удалились в пустыню. И никто не оглянулся назад, на черное обиталище ужаса, пока развалины не скрылись в дымке на горизонте. Только тогда компаньоны натянули поводья и утолили жажду.

— Ля иляха илля ллах! — вздохнул Яр Али. — Эти собаки отдубасили меня на славу — кажется, не осталось ни одной целой кости. Прошу тебя спешиться, сахиб, я попробую вынуть проклятую пулю.

Перевязывая другу рану, афганец старался не встречать его взгляд.

— Сахиб, ты говорил… говорил, что видел кого-то? Ради Аллаха, скажи, как он выглядел?

Стальные мышцы Стива сотрясла крупная дрожь.

— Ты что, не смотрел, как… как эта тварь… вложила камень в руку скелета и бросила возле трона голову Нуреддина?

— Не смотрел, клянусь милостью Всевышнего! — воскликнул Яр Али. — Мои глаза не раскрывались — как будто шайтан залил их расплавленным железом.

Стив не отвечал, пока друзья не уселись снова в седла. Впереди лежал долгий и трудный путь к побережью, однако запасные лошади, вода и пища давали неплохой шанс его одолеть.

— А я видел, — угрюмо произнес американец. — О чем теперь очень жалею. Наверняка до конца жизни меня будут мучить кошмары. Лишь на секунду передо мной показалось это чудовище, и описать его, как описывают земное существо, я не возьмусь. Клянусь богом, оно не принадлежит нашему миру! Человек заблуждается, считая себя первым и единственным владетелем планеты Земля. Задолго до его появления здесь царили Древние; они и поныне живы, эти реликты жутких былых эпох. Быть может, иные, чуждые сферы незримо вторгаются в нашу материальную вселенную. С незапамятных времен чародеи умеют вызывать демонов и управлять ими с помощью магии. Отчего бы не предположить, что ассирийский заклинатель пробудил в недрах земли демонического элементаля, дабы тот отомстил за него?

Сейчас я попытаюсь описать тебе увиденное за кратчайший миг, и больше к этому разговору мы не вернемся. Гигантский силуэт чернее ночной тени. Монстр передвигается тяжело и неуклюже, на двух ногах, как человек, но прыжками, точно жаба. И у него крылья и щупальца. Видел я его только со спины; повернись он передом, я бы наверняка спятил. Правду сказал нам старый араб: это демон. Он вышел на зов Ксутлтана из чрева земного, из непроглядного мрака пещер — и с тех пор сторожит добытое колдуном в аду Пламя Ашшурбанипала!

Перевод Г. Корчагина

Впервые я прочел об этом в удивительной книге фон Юнцта, немецкого эксцентрика, чья жизнь была столь же занятна, сколь мрачна и таинственна смерть. Мне посчастливилось узнать о «Безымянных культах» из самого первого издания так называемой «Черной книги». Она вышла в Дюссельдорфе в 1839 году, незадолго до того, как ее автора настиг неумолимый рок. С «Безымянными культами» библиофилы знакомы в основном по дешевым и неряшливым переводам, пиратски изданным в Лондоне в 1845-м, а также по изуверски сокращенному тексту, выпущенному в 1909-м нью-йоркским «Голден Гоблин Пресс». Мне же в руки попал настоящий немецкий том, вместивший в себя труд фон Юнцта от первого до последнего слова, — увесистая книга в кожаной обложке с ржавыми стальными накладками. Вряд ли во всем мире сохранилось более полудюжины ее сестренок, поскольку тираж был мизерным, а вдобавок, когда по свету разнеслась весть о трагическом конце автора, многие обладатели его книг в страхе поспешили их сжечь.

Всю свою жизнь (1795–1840) фон Юнцт посвятил запретным темам. Он много путешествовал, посетив все части света; его приняли в бессчетные тайные общества; он прочел неисчислимое множество малоизвестных эзотерических книг и рукописей на самых разных языках. И в главах «Черной книги» (где поразительная ясность изложения то и дело сменяется двусмысленностью и маловразумительностью) попадаются утверждения и намеки, от которых у читателя с нормальным рассудком стынет в жилах кровь. Следя за умозаключениями, кои фон Юнцт не побоялся отразить на страницах своей книги, вы не избежите мучительных домыслов о том, чего он сказать не решился. К примеру, каким загадкам посвящались убористо исписанные страницы неопубликованной рукописи, над которой он, не разгибая спины, трудился несколько месяцев кряду, вплоть до своей кончины? От тех страниц остались только мелкие клочки на полу наглухо запертой изнутри комнаты, где нашли труп фон Юнцта со следами когтей на горле. Так и не удалось выяснить, что было в той рукописи, ибо ближайший друг покойного, француз Алексис Ладю, после всенощной состыковки клочков предал их огню, а затем полоснул бритвой себе по горлу.

Но и опубликованные откровения германского мистика — не самая удобоваримая пища для размышлений. Общее впечатление большинства читателей таково: «Черная книга» суть метания поврежденного ума.

Штудируя ее, я в числе всевозможных загадок то и дело встречал упоминания о Черном Камне — занятном и страшноватом монолите, с незапамятных времен известном горцам Венгрии. С ним связано немало мрачных легенд. Правда, фон Юнцт не слишком подробно о нем писал — его вызывающие дрожь и зубовный перестук исследования посвящены главным образом культам и атрибутам черной магии, с которыми он соприкасался в свое время. Похоже, Черный Камень — материальный след некой религии, исчезнувшей столетия назад. Фон Юнцт назвал его «одним из ключей» — эта фраза повторяется многажды и с вариациями, являя собой одну из головоломок, которыми изобилует книга. Автор вскользь намекает на загадочные явления вблизи этого монолита; они бывают в Иванов день — вернее, в Иванову ночь.

Он упоминал гипотезу Отто Достмана о том, что Черный Камень появился во времена нашествия гуннов, его возвели в память о победе Аттилы над готами. Эту идею фон Юнцт решительно отмел, но увы, не подкрепил свое возражение убедительными фактами, лишь заметил, что связывать происхождение Камня с гуннами не более логично, чем Стоунхендж — с походами Вильгельма Завоевателя.

Как бы то ни было, эта ссылка на монументы глубокой древности донельзя раздразнила мое любопытство, и я, преодолев некоторые затруднения, нашел-таки пострадавший от крыс и плесени экземпляр «Следов исчезнувших империй» Достмана (Берлин, 1809, «Дер Драченхауз Пресс»). И не без разочарования обнаружил, что Черному Камню Достман уделил еще меньше строк, чем фон Юнцт, сочтя этот артефакт слишком молодым по сравнению с греко-римскими развалинами Малой Азии, которые были его любимым коньком. Он признавался, что не может классифицировать монолит по внешним признакам, но без колебаний относил его к монгольской культуре.

Не скажу, что я почерпнул у Достмана много нового, но в памяти запечатлелось название села по соседству с Черным Камнем — Стрегойкавар. В переводе — что-то наподобие Ведьмина города. Не правда ли, жутковато звучит? Копание в путеводителях и путевых заметках ничего не дало. Я даже на картах не нашел Стрегойкавар — он лежит в труднодоступной глуши, в стороне от туристских маршрутов. Но кое-что любопытное обнаружилось в «Мадьярском фольклоре» Дорнли. В главе о мистических сновидениях упомянут Черный Камень, а также удивительные суеверия, с ним связанные. Согласно поверью горцев, если вы уснете рядом с этим монолитом, то вас потом всю жизнь будут мучить чудовищные кошмары. Дорнли цитировал рассказы крестьян о слишком любознательных, которые осмеливались посетить Черный Камень в Иванову ночь, а потом сходили с ума от страшных снов и умирали.

Книга Дорнли сама по себе весьма увлекательна, но еще больше меня заинтриговала явственная и зловещая аура Черного Камня. Вновь и вновь попадалось мне это название в старинных фолиантах, вновь и вновь находил я загадочные намеки на сверхъестественные явления в Иванову ночь, и в душе моей всякий раз пробуждался некий инстинкт — подобный инстинкту лозоходца, улавливающему ток черной подземной реки.

И вдруг я увидел связь между этим Черным Камнем и странной стихотворной фантазией безумца Джастина Джеффри «Люди монолита». Порасспросив знатоков литературы, я узнал, что стихи эти Джеффри написал, путешествуя по Венгрии, — мог ли я сомневаться, что Черный Камень — тот самый монолит, которому посвящены удивительные строфы?

Я еще раз внимательно прочитал стихотворение и вновь испытал смутное чувство, возникшее при первой моей встрече с названием «Черный Камень». Как раз в то время я подумывал, куда бы съездить на отдых, а посему недолго колебался в выборе. Я отправился в Стрегойкавар. В Темесваре сел на ветхий старомодный поезд и укатил в невообразимую глушь, а потом три дня трясся в допотопной карете, пока наконец не очутился в деревушке, что лежит в плодородной долине посреди заросших хвойными лесами гор.

Поездка не изобиловала впечатлениями, разве что в первый день путешествия я побывал на знаменитом поле Шомвааль, где доблестный польско-венгерский рыцарь граф Борис Владинов героически, но недолго сдерживал победоносную армию Сулеймана Великого в 1526 году, когда полчища турок затопили Восточную Европу. Возница показал мне груду камней на близлежащем холме — там, по его словам, покоились останки смелого графа.

Мне вспомнился отрывок из «Турецких войн» Ларсона. В очерке «После стычки» (той самой, в которой граф Борис и его крошечная армия выдержали атаку турецкого авангарда) сказано:

«Когда граф, стоя на холме у полуразрушенной стены старого замка, наблюдал за передислокацией своих отрядов, оруженосец принес ему лакированную шкатулку — ее нашли на теле знаменитого турецкого историка и летописца Селима Багадура, павшего в этой битве. Граф вынул пергаментный свиток, развернул, но успел прочесть лишь несколько фраз.

Лицо его обрело меловую белизну, без единого слова он вернул пергамент в шкатулку, закрыл ее и спрятал под полой своего плаща. И в тот же миг открыла шквальный огонь замаскированная турецкая батарея, и на глазах ужаснувшихся солдат стены древнего замка рухнули и погребли отважного рыцаря. Лишенная командира крошечная армия сопротивлялась недолго, героических венгров изрубили в куски. Наступили смутные, кровавые времена, и многие годы никому не было дела до останков благородного полководца. И теперь селяне показывают проезжим бесформенную груду камней — развалины замка Шомвааль, под которыми уже несколько веков тлеют кости Бориса Владинова».

Наконец я добрался до Стрегойкавара. На первый взгляд снулая бедная деревенька ни в коей мере не оправдывала свою грозную славу. Складывалось впечатление, будто прогресс решил во что бы то ни стало обойти ее стороной. Диковинные здания, диковинная одежда, диковинные манеры — Стрегойкавар безнадежно отстал от времени. Обыватели вели себя гостеприимно, быть может, оттого, что иностранный гость в тех краях — птица очень редкая.

— Тут уже был один американец, десять лет назад, — сообщил мне владелец таверны, где я снял комнату. — Задержался на несколько дней. Молодой совсем, чуток не от мира сего, все глядел в одну точку да бубнил под нос. Может, поэт?

Я не сомневался, что он говорит о Джастине Джеффри.

— Да, он был поэт, — ответил я, — и сочинил стихи о том, как побывал в вашей деревне.

— Да что вы говорите?! — с неподдельным интересом воскликнул селянин. — В самом деле? Должно быть, он теперь знаменит — все великие поэты чудаковаты в речах и поступках. А уж он-то был первейший чудак.

— Увы, как часто бывает с гениями, львиная доля славы пришла к нему после смерти, — посетовал я.

— Так он что, преставился?

— В лечебнице для душевнобольных, заходясь криком от ужаса. Пять лет назад.

— Эх, жалость-то какая, — опечалился хозяин таверны. — Вот бедолага. Зря он так долго смотрел на Черный Камень.

У меня екнуло сердце, но на лице не дрогнул ни один мускул. Я сказал с напускной беспечностью:

— Черный Камень? Что-то я о нем слыхал. Если не ошибаюсь, он где-то поблизости?

— Ближе, чем хотелось бы добрым христианам, — ответил мой собеседник. — Гляньте! — Он подвел меня к зарешеченному окну и показал на лесистые склоны хмурых синеватых гор. — Видите белый утес, точно собачий клык? На нем-то и стоит проклятый Камень. Эх, рвануть бы его, да размолоть в порошок, да сбросить в Дунай, чтобы унесло в море-океан! Находились тут смельчаки, стучали по нему кувалдами и молотками… Страшна была их доля. Нынче мы Камень за версту обходим.

— Чем же он так опасен?

— В нем демон живет, — неохотно ответил селянин, и его слегка передернуло. — Знал я в детстве одного залетку с равнины, он все потешался над нашими суевериями. В такой раж вошел, что затеял провести возле Камня Иванову ночь. А на зорьке воротился паренек — ноги заплетаются, язык не шевелится, умишко напрочь отшибло. Так и молчал до самой смерти, а уж она себя ждать не заставила. А вот еще случай с моим племянником. Он тогда совсем мальчонкой был. Пошел гулять, заплутал в горах — да и переночевал возле Камня, и с тех пор его мучат дурные сны, он аж вопит по ночам и в холодном поту просыпается. А впрочем, герр, давайте лучше о чем-нибудь другом потолкуем. Негоже это — всуе поминать Черный Камень.

Я высказался насчет преклонного возраста таверны и услышал гордый ответ:

— Фундаменту лет четыреста будет. Только он и остался целехонек, когда спустился с гор треклятый Сулейман и спалил дотла всю деревню. Говорят, здесь, на этой самой кладке, стоял штабной шатер писца Селима Багадура, когда басурманы разоряли округу.

Я узнал, что нынешние обитатели Стрегойкавара — вовсе не потомки людей, живших здесь до 1526 года, памятного турецким нашествием. Мусульманская коса беспощадно прошлась по этой земле, в кровавой бойне полегли все жители деревни, до последнего младенца. А когда турок выгнали, в разрушенном Стрегойкаваре поселились трудолюбивые и неприхотливые крестьяне с равнин.

Владелец таверны без особого почтения отзывался о вырезанных турками стрегойкаварцах; я пришел к выводу, что к горцам его предки относились едва ли не хуже, чем к туркам. На мои вопросы о причинах той вражды он отвечал неохотно, но я все же понял, что коренные стрегойкаварцы промышляли разбоем и похищением девушек и детей. Хуже того: они, по словам моего собеседника, были другой крови. Когда крепкие, статные мадьяро-славяне смешиваются с вырождающимся племенем аборигенов, стоит ли удивляться, что на свет появляются хилые уродцы? Кто были те аборигены — о том мой визави знать не знает и ведать не ведает. По слухам, они себя называли патанами и жили в горах с незапамятных времен, задолго до великого переселения народов.

Я не придал особого значения этой легенде, хоть и увидел в ней параллель со смешением кельтских племен и аборигенов Средиземноморья на холмах Галлоуэя, что привело к появлению нескольких смешанных рас (одна из них — пикты — заняла достойное место в шотландском эпосе). Время причудливо перелицовывает фольклор. Мифология пиктов сплелась с устными сказаниями пришедших им на смену монголоидов, в результате чего эпический пикт приобрел отталкивающие черты: этакое безликое ничтожество, свирепый низкорослый дикарь с куриными мозгами. Так отчего же не предположить, что жителей раннего Стрегойкавара можно найти, если постараться, в мифологии древних пришельцев с Востока — гуннов и монголов?

На другое утро я злоупотребил вежливостью хозяина таверны — уговорил объяснить, как добраться до Черного Камня. Оставив доброго венгра с великой тревогой на челе, я покинул гостеприимный кров и несколько часов поднимался по лесистому склону, пока не вышел к иззубренному голому утесу. Его огибала узкая тропка; карабкаясь по ней, я оглянулся на живописную долину Стрегойкавар. Казалось, синеватые горы охраняют, точно часовые, ее мирный сон. С того места я не увидел деревни (ее заслонял утес), зато различил рассеянные по долине пастбища и пашни; они будто съежились пред величием хмурой горы, служившей постаментом Черному Камню.

За гребнем утеса оказалось плато, покрытое густым лесом. Пришлось идти сквозь заросли, благо недалеко. Вот и широкая поляна, о которой говорил селянин, а в ее центре — громадное изваяние из черного камня, восьмиугольник футов шестнадцати в высоту и толщиной фута полтора. Когда-то он был превосходно отшлифован, а теперь на нем сплошь выбоины — следы упорных попыток расколоть. Но кувалды лишь сточили письмена, выстроенные по спирали от центра до краев. До высоты десять футов надпись исчезла без следа, выше дело обстояло лучше: иные письмена можно было разглядеть, если постараться. Вскоре я понял, что они не принадлежат ни одному из сохранившихся доныне языков. Более того, я отлично помню все иероглифы, известные археологам и филологам, и вполне уверен: с письменами Черного Камня они не имеют ничего общего. Разве что гигантские грубые царапины на загадочном симметричном камне в затерянной долине Юкатана чем-то схожи с ними… Помню, когда я показал те царапины своему спутнику, археологу, он был склонен объяснить их выветриванием или же тем, что какой-нибудь индеец от нечего делать решил попрактиковаться в наскальной живописи. Когда же я высказал предположение, что этот камень — основание давно исчезнувшей колонны, друг поднял меня на смех. По его мнению, колонна на таком огромном фундаменте должна быть не меньше тысячи футов в высоту, иначе нарушаются законы архитектурной симметрии. Но меня его довод не убедил.

Я не утверждаю, что буквы Черного Камня схожи с рисунками на том юкатанском колоссе, скажу лишь, что и те и другие представляют собой загадку. Как и материал, из которого вытесан восьмиугольник. Камень тускло отсвечивает; когда глядишь на те места, где нет выбоин, возникает иллюзия полупрозрачности.

Я все утро провел возле Черного Камня, а на обратном пути едва не вывихнул себе мозги. Откуда он вообще взялся? Где она, связь между ним и каким-либо другим артефактом моего мира? Такое впечатление, что Камень появился на свет без помощи землян. Его вытесали инопланетяне в своем далеком мире, а потом перевезли сюда, но не удосужились объяснить нашим предкам, с какой целью.

Терзаемый любопытством, я вернулся в деревню. Итак, я наконец-то увидел вожделенную диковину; что ж, теперь успокоиться на достигнутом? Ну уж нет, сказавши «а», надо говорить «бэ». Тем более что мне и самому не терпится сделать следующий шаг — выяснить, кто и для чего создал Черный Камень и водрузил на столовую гору. Я отыскал племянника хозяина таверны и расспросил о снах; он не боялся излагать свои сновидения, он просто мямлил и путался. Насколько я понял, сны повторялись и были невероятно ярки, но не запечатлевались в памяти. Он помнил только хаотичные кошмары с клубами дыма, гигантскими языками ревущего пламени и непрестанным уханьем черного барабана. А еще — Черный Камень, только не на лесистом плато, а на шпиле колоссального черного замка. Расспрашивал я и других жителей деревни, но они упорно не соглашались говорить о Черном Камне.

До откровенного разговора снизошел только школьный учитель — типичный сельский интеллигент, весьма любознательный и, в отличие от своих земляков, немало поездивший по свету. Меня поразила широта его кругозора и порадовал живой интерес, с каким он выслушал мой рассказ о фон Юнцте.

Насчет возраста монолита он был вполне согласен с немецким автором. По его предположению, в далеком прошлом у Черного Камня собирались ведьмы на шабаши, а все жители деревни поклонялись языческим богам плодородия; некогда этот культ угрожал распространиться на всю Европу и породил множество легенд и мифов о колдунах и ведьмах. Эту гипотезу, по его мнению, подтверждает то обстоятельство, что имя Стрегойкавар — не изначальное, многие века назад деревня называлась Ксутлтан, как и вся эта местность.

Услышав эти слова, я снова испытал необъяснимое беспокойство. Варварское название никак не вязалось со скифскими, славянскими или монгольскими нашествиями, какому же, спрашивается, народу принадлежали аборигены?

Несомненно, сказал учитель, что мадьяры и славяне окрестных равнин считали горцев язычниками и колдунами, — за что же еще могли они дать деревне такое название, пережившее даже турецкий геноцид и гибель всех прежних жителей и сохранившееся после того, как вполне добропорядочные католики отстроили деревню заново?

По мнению учителя, монолит, конечно, возвели не язычники, но они его сделали главным атрибутом своего культа. Опираясь на легенды дотурецких времен, он пришел к гипотезе, что вырождающееся племя пользовалось Черным Камнем как алтарем для заклания людей, чем и объясняется похищение девушек и детей в долинах.

Он не принимал всерьез поверья о жутких чудесах Ивановой ночи, а также любопытный миф о загадочном божестве, которое язычники Ксутлтана пробуждали своими заклинаниями и ритуалами с бичеванием друг друга и убийством жертв.

Сам он, по его словам, ни разу не бывал у Камня в Иванову ночь, однако вовсе не страх тому причиной. Все нечестивые деяния, связанные с монолитом, канули в глубь веков, он давно утратил свое значение и ныне всего лишь звено, связующее нас с далеким прошлым.

Однажды вечером, побывав в гостях у учителя, я возвращался в таверну, и вдруг меня как громом ударило: нынче же Иванова ночь! Та самая ночь, с которой связаны все страшные легенды о Черном Камне.

Не дойдя до таверны, я повернул и быстро пошел к околице. Стрегойкавар безмолвствовал, его жители рано укладывались спать; по дороге я не встретил ни души. Над долиной висела большая серебристая луна, поливала скалы и леса призрачным сиянием и четко обрисовывала тени. И ни единого ветерка в лесу, лишь таинственные, необъяснимые звуки: шорохи, шелест, хруст. Воображение красочно рисовало, как нагие средневековые ведьмы проносятся над долиной верхом на помельях, а их с диким хохотом и визгом преследуют демонические ухажеры.

Вот и утес. Мне стало слегка не по себе: в лунном сиянии он выглядел необычно, напоминая развалины циклопической зубчатой стены. Не без труда отделавшись от этой иллюзии, я поднялся на плато и после недолгих колебаний углубился во тьму леса. Казалось, весь мир затаил дыхание, как хищник перед броском на свою жертву. Э нет, так не годится, надо взять себя в руки. Впрочем, в таком страшноватом месте, да еще среди ночи, стоит ли удивляться дрожи в коленях?

Я пробирался через лес и не мог избавиться от ощущения, что за мной следят. Даже остановился разок, когда что-то холодное и влажное коснулось моей щеки. Или почудилось?

Наконец я вышел на поляну; посреди нее надменно и грозно возвышался над некошеной травой монолит. На краю поляны, ближе к обрыву, я увидел камень — вполне годится, чтобы присесть. Что я и сделал, обратившись к нему мысленно: не на тебе ли Джастин Джеффри сочинял мистические стихи? Хозяин таверны был уверен, что виновник его сумасшествия — Черный Камень, но на самом деле семена безумия проросли в мозгу поэта задолго до его приезда в Стрегойкавар.

Я глянул на часы: полночь близко. Сел поудобнее, прислонился спиной к камню. Посидим, подождем, может, и увидим что-нибудь занятное. Налетел ветерок, заиграл ветвями, и сразу почудилось, будто где-то вдали флейты затянули неземную и недобрую мелодию. Монотонный шелест ветра вкупе с моим неотрывным глядением на Черный Камень подействовали гипнотически — я клюнул носом. Как я ни боролся со сном, он все равно одолевал.

Монолит расплывался и качался, а затем и вовсе исчез.

Я открыл глаза и решил встать. Не тут-то было — ледяной ужас объял меня и удержал на месте. Я не один на поляне! Передо мной целая толпа! Как странно выглядят эти люди… И почему они молчат, будто воды в рот набрали? Мои зрачки, расширенные страхом, разглядели дивные варварские одеяния; потрясенный разум машинально заключил, что они слишком древние даже для этого захолустья.

Да ведь это жители деревни, у них тут что-то вроде маскарада!

Я пригляделся и понял, что передо мной вовсе не стрегойкаварцы. Эти люди гораздо ниже ростом, зато шире в кости, у них скошенные лбы, плоские, некрасивые лица. В облике некоторых заметны мадьярские или славянские черты, но — вырожденные, смешанные с незнакомыми мне. Костюмы не отличались красотой и сложностью покроя, доминировали шкуры диких животных. И мужчины, и женщины казались такими же грубыми и примитивными, как их одежда. Они внушали страх и отвращение, и слава Богу, что не замечали меня.

Образовав широкий полукруг перед монолитом, они затянули песнь, дружно взмахивая руками, ритмично кланяясь и выпрямляясь, не сводя глаз с вершины Камня, к которому, по всей видимости, они взывали. Но всего удивительнее были голоса. Не более чем в пятидесяти ярдах от меня сотни мужчин и женщин надрывали глотки в страстной молитве, а я едва слышал шепот, доносившийся, казалось, из глубин пространства… или времени.

Перед монолитом стояло нечто наподобие жаровни, а над ней клубился тошнотворный желтый дым, обвивал, как огромная беспокойная змея, черный столб. Радом с жаровней лежали двое — совсем молоденькая девушка, обнаженная и связанная по рукам и ногам, и грудной младенец. По другую сторону жаровни сидела на корточках мерзкая старая карга с диковинной формы черным барабаном на коленях и неторопливо постукивала по нему ладонями. Но я не слышал ударов.

Танцоры махали руками и раскачивались все быстрее. От полукруга поющих отделилась голая молодая женщина, глаза ее сверкали, длинные черные локоны взвивались и рассыпались по плечам. Бешено кружась на носках, она приблизилась к монолиту, простерлась ниц и более не шевелилась.

В следующий миг за ней последовал некто фантастический — набедренной повязкой ему служила козья шкура, лицо целиком пряталось под маской из огромной волчьей головы. Столь жуткое сочетание человеческих и звериных черт достойно горячечного кошмара. В руке этот человек держал вязанку лапника; в лунном свете поблескивала тяжелая золотая цепь на шее танцора. С нее свисала цепочка потоньше — видимо, для кулона, но его не было.

Люди неистово размахивали руками и, похоже, кричали вдвое громче. А чудовищный танцор в волчьей маске выделывал прихотливые коленца и приближался к Камню. Как только он оказался рядом с лежащей молодицей, принялся хлестать ее лапником, а она тотчас вскочила на ноги и вновь пустилась в умопомрачительный пляс. Ее мучитель танцевал рядом в бешеном ритме, повторяя все ее движения да еще осыпая ее обнаженное тело градом жестоких ударов. Каждый удар сопровождался исступленным возгласом, который тут же подхватывали остальные. Слово выкрикивалось вновь и вновь, но я не мог его разобрать, хоть и видел, как шевелятся губы пляшущих; для меня их голоса слились в один далекий шорох.

Двое кружились в бешеном темпе, а остальные по-прежнему раскачивались и взмахивали руками. И во всех глазах разгорались огоньки безумия. Все неистовей и бессмысленней движения танцоров, в них уже нет ничего человеческого, а старуха завывает и лупит в барабан как сумасшедшая, и летят в стороны ошметки лапника.

Молодица уже вся в крови, но удары дьявольской мощи и ярости лишь придают ей сил, и она вихрем кружится перед Камнем. А желтый дым протягивает к танцорам зыбкие щупальца, обнимает, ласкает; женщина так и льнет к нему, кажется, она хочет раствориться, бесследно исчезнуть в зловонном дыму. Вот она опять на виду, и человек в волчьей маске не отстал ни на шаг. Наконец — взрыв дикой, первобытной энергии, каскад неистовых движений, и на самом гребне этой волны безумия она вдруг падает на траву и хватает ртом воздух, и ее бьет крупная дрожь. Силы иссякли. А человек в маске все бьет и бьет, ярость его неуемна, и женщина ползет на животе к монолиту. Жрец (во всяком случае, я счел его жрецом) движется следом в танце и истязает беспомощную женщину. Та корчится, и я вижу на утоптанной траве широкую кровавую полосу.

Наконец женщина добралась до монолита и, задыхаясь от боли и изнеможения, приникла с распростертыми руками и осыпала страстными поцелуями холодный камень. И эта страшная, отталкивающая сцена слепого дикарского обожания подействовала на жреца как удар обухом. Он запнулся на месте и отшвырнул кровавый лапник, а остальные с воем и ревом вцепились друг в друга зубами и ногтями; клочья одежды полетели в стороны. Длинной рукой жрец схватил ребенка и выкрикнул имя божества; в тот же миг плачущее дитя полетело в монолит. На черной поверхности остались комочки мозга.

Холодея от страха, я смотрел, как жрец голыми руками рвет крошечное тельце и мажет кровью столб, как держит над жаровней истерзанный трупик, алым дождиком гася пламя, как озверевшие дикари за его спиной восторженно воют и снова и снова выкрикивают имя своего божества. Потом они вдруг все распростерлись на земле, а жрец торжествующе воздел кровавые руки. Я невольно открыл рот, но из горла вырвался не вопль ужаса, а только жалкий хрип. На вершине монолита восседала огромная тварь, похожая на жабу! Я видел ее плавные до тошноты черты, они колебались в лунном свете, пока не состроились в морду. Огромные мигающие глаза отражали бездну похоти, жадности, скотской жестокости и чудовищной злобы — иными словами, все пороки, доставшиеся сынам человеческим от их свирепых волосатых предков. Подобно городам, спящим на морском дне, те очи вобрали в себя гнусные действа и богомерзкие тайны; то были глаза гада, прячущегося от света дневного в глубинах затхлых и сырых пещер. И эта пакостная тварь, вызванная к жизни свирепым кровавым ритуалом посреди безмолвствующих гор, ухмылялась и моргала, взирая на своих бесноватых почитателей, что застыли в благоговении перед нею.

И тут жрец в звериной маске схватил слабо корчащуюся девушку и безжалостно повернул ее лицом к чудовищу на монолите. А оно сложило губы в дудочку и так плотоядно, так похотливо зачмокало, что в мозгу моем щелкнуло и я погрузился в спасительное беспамятство.

На белой заре я открыл глаза. Изумленно огляделся. Дул утренний ветерок, над поляной как ни в чем не бывало высился угрюмый и молчаливый Камень. Я поспешил к нему. Вот здесь танцоры вытоптали траву, а здесь женщина ползла к монолиту, кровью помечая свой путь.

Ни единого следа! Я с содроганием посмотрел на монолит, вспомнив, как жрец раскроил о него череп похищенного ребенка, — но и там не осталось ужасной отметины!

Сон! Все это — дичайший кошмар. А может?..

Я пожал плечами. Разве бывают сны такой поразительной четкости?

Я тихо вернулся в деревню и, никем не замеченный, вошел в таверну. И в своей комнате сел поразмыслить над удивительными событиями этой ночи. Чем больше я о них думал, тем меньше меня устраивала версия насчет сна. Да, никаких сомнений: это была иллюзия, мираж. Скорее всего, я заглянул в отражение тени минувшего, стал очевидцем действа, разыгравшегося в далекие дни. Но как узнать наверняка? Чем доказать себе, что тот шабаш на вершине столовой горы — сборище призраков, а не кошмарный сон перевозбужденного разума?

И тут словно в ответ полыхнуло в мозгу имя: Селим Багадур! По легенде, именно он, воин и летописец, командовал отрядом, который опустошил Стрегойкавар. Что ж, это вполне похоже на правду. А если так, то с этой выжженной земли он отправился прямиком к Шомваалю и там нашел свою погибель. Я так разволновался, что даже на ноги вскочил, с уст сорвался возглас. Манускрипт! Манускрипт, найденный на теле турка и заставивший содрогнуться графа Бориса! Не рассказывал ли он о том, что увидели в Стрегойкаваре турецкие завоеватели? Что еще могло напугать храброго поляка? И поскольку с тех давних пор никто не искал останки графа, вполне возможно, что лакированная шкатулка с таинственной рукописью все еще лежит под развалинами рядом с прахом Бориса Владинова.

Не теряя ни секунды, я начал собираться в дорогу.

Через три дня я остановился в деревушке в нескольких милях от поля битвы. Восход луны застал меня на вершине холма — не жалея сил, в лихорадочной спешке я раскидывал камни. Работенку я себе нашел каторжную: оглядываясь на прошлое, не возьму в толк, как я вообще с нею справился. Короче говоря, потрудился без передышки до самого рассвета. Когда над горизонтом показался край солнца, я откатил последний камень и увидел бренные останки графа Бориса Владинова — несколько раздробленных костей. А среди них лежала вожделенная шкатулка, вернее, то, во что ее превратили камни и время. За века лак сгнил без остатка.

Дрожа от волнения, я схватил находку и поспешил прочь, а в таверне, у себя в комнате, открыл шкатулку и достал весьма недурно сохранившийся пергамент. А затем и еще кое-что — вещицу, завернутую в шелк. Просто слов не подобрать, до чего мне не терпелось выведать тайны пожелтевшего манускрипта, но усталость взяла свое. Ведь я почти глаз не сомкнул после отъезда из Стрегойкавара. И вот я приказал себе лечь в постель и проспал мертвым сном до самого заката. Поужинал на скорую руку и наконец при трепетной свече уселся разбирать турецкую вязь.

Это оказалось нелегко, ведь я слабовато владел турецким, да и архаичный стиль сбивал с толку. Но я не сдавался и помаленьку разбирал слово за словом, фразу за фразой, — не замечая, как меня гложет подспудно растущий страх. Я не позволял себе отвлекаться даже на минуту, и по мере того, как легенда обретала все более четкую форму, в жилах моих леденела кровь, волосы поднимались дыбом и деревенел язык. В первых лучах рассвета я отложил рукопись, развернул шелк и достал вещицу. Глядя на нее красными от недосыпания глазами, я понял, что изложенная на пергаменте ужасная история не вымысел, хоть и кажется совершенно неправдоподобной.

Возвращая находки в шкатулку, я понимал, что не будет душе моей покоя и глаз я не сомкну, пока она, утяжеленная камнями, не отправится в глубины быстротечного Дуная, чтобы с божьей помощью вернуться в ад, откуда, несомненно, она появилась. В Иванову ночь под Стрегойкаваром я видел не сон! А Джастину Джеффри еще повезло, что подле Черного Камня он грезил при свете солнца, иначе его больной разум не выдержал бы ночных ужасов. Не пойму, как сам-то я не свихнулся.

Да, это не сон. Я воочию видел отвратительную оргию язычников, уже давно покойных. Они вышли из ада к своему капищу, чтобы свершить мерзостный обряд, как в стародавние времена. Духи поклонялись духу. Уж не знаю, что за гнусная алхимия или безбожное волшебство отворяет врата ада в Иванову ночь, но я своими глазами видел, что это происходит. И в ту ночь на вершине горы передо мною не было ни единой живой души.

Исписанный аккуратной рукой Селима Багадура пергамент поведал мне наконец о том, что обнаружили турецкий полководец и его конники в долине Стрегойкавар. В ужасающих подробностях там излагались богохульственные признания, слетавшие под пытками с губ язычников. А еще я прочел о затерянной высоко в горах сумрачной пещере, где перепуганные турки обнаружили чудовищную жабоподобную тварь, раздутую и колышущуюся. Под псалмы, которые были древними еще во времена юности Аравии, этого гада предали огню и благородной стали, освященной самим Магометом. И даже твердая рука старого Селима дрожала, когда описывала громовые, потрясающие земную твердь вопли и завывания чудовища, каким-то необъяснимым способом умертвившего напоследок полдюжины своих палачей. А маленький идол, оправленный в золото, висел на шее у жреца в волчьей маске, и Селим сорвал его с золотой цепочки.

Стоит ли осуждать суеверных турок за то, что прошлись огнем и ятаганом по богомерзкой долине? Такие зрелища, как тот шабаш на хмурой столовой горе, должны принадлежать мраку забвения, пучинам минувшей вечности. Нет, не страх перед демонической жабой заставляет меня дрожать в ночи. Она заточена в преисподней вместе со своей поганой ордой и лишь один раз в году, в самую колдовскую ночь, всего на час получает свободу. И не осталось на этом свете ее приверженцев. Но как одолеть навязчивые мысли о том, что некогда над душами людскими высились такие звероподобные существа? Все чаще я просыпаюсь в холодном поту, а днем боюсь листать тошнотворные откровения фон Юнцта. Ибо теперь мне ясен смысл многократно повторенной фразы о ключах! Он имел в виду ключи к Внешним Вратам, тем самым, что связывают наш мир с ненавистным языческим прошлым, а может быть, и с отвратительными сферами настоящего. Теперь я понимаю, почему племянник владельца таверны в неотвязных кошмарах видит Черный Камень над циклопическим черным замком. Если когда-нибудь в эти горы придут археологи, они, возможно, отыщут под лесистыми склонами кладезь самых невообразимых тайн. Сдается мне, пещера, в которой турки поймали адскую тварь, — не просто пещера. Страшно даже вообразить гигантскую реку вечности, текущую между нашим временем и эпохой, когда земля тряслась и вставала на дыбы, когда рождались эти синеватые горы и хоронили под собой немыслимое.

А может, и не найдется на свете храбреца, который вонзит кирку в землю под Черным Камнем и обнаружит шпиль и замок из снов…

Ключ! Да, это ключ, символ забытого ужаса. Ужаса, обреченного чахнуть, блекнуть в преисподней, откуда он тайно выполз однажды на черной заре мира. Но о каких еще дьявольских тварях упоминал фон Юнцт и чья чудовищная лапа сокрушила его горло? С той ночи, как мне удалось прочесть манускрипт Селима Багадура, я более не сомневаюсь: все сказанное в «Черной книге» — правда. Человек не всегда был царем земли. И ныне он разве не калиф на час? Не ждут ли в пучинах земных бесчисленные полчища адских гадов, когда на их улицу придет праздник?

Перевод Г. Корчагина

Позвольте начать мой рассказ с упоминания о том, что просьба Тассманна о встрече явилась для меня сюрпризом. С этим субъектом я никогда не дружил и даже не приятельствовал, меня раздражали его торгашеские замашки, а три года назад мы и вовсе сошлись в яростном диспуте — Тассманн пытался дискредитировать мой научный труд «Свидетельства существования на Юкатане культуры науа», плод кропотливых многолетних исследований. Так что наши отношения можно было назвать какими угодно, но только не любезными.

Все же я согласился принять Тассманна. По-прежнему его манеры оставляли желать лучшего, он изъяснялся отрывисто и резко, но на сей раз это нельзя было объяснить неприязнью ко мне. Бросалась в глаза рассеянность, словно его занимало нечто несравнимо более важное, нежели наш давний конфликт.

Цель визита выяснилась очень скоро. Тассманну понадобилась моя помощь в поиске первого издания «Безымянных культов», прозванного читателями «Черной книгой» — не из-за цвета обложки, а из-за мрачного содержания. С таким же успехом он мог бы попросить, чтобы я разыскал для него оригинальный греческий перевод «Некрономикона». И пусть коллекционирование книг — моя страсть, которой после возвращения с Юкатана я отдавал почти все свободное время, мне никогда не доводилось слышать о том, что дюссельдорфское издание «Безымянных культов» фон Юнцта все еще существует.

Следует сказать несколько слов об этой редкой книге. Местами она крайне сумбурна, ее тема — невероятна, и по этим причинам автора долго считали маньяком, а его сочинение — бредом сумасшедшего. Но факт остается фактом: фон Юнцт сорок пять лет путешествовал по самым необычным местам, раскрывая загадки исчезнувших цивилизаций, и большинство его суждений до сих пор не опровергнуты. Тираж первого издания был невелик, и почти все экземпляры оказались сожжены их перепуганными владельцами, когда автор погиб при таинственных обстоятельствах. Он был задушен у себя в комнате, наглухо запертой изнутри, однажды ночью в 1840-м, через полгода после возвращения из Монголии. Чем он занимался в этой стране — тоже вопрос, оставшийся без ответа.

Через пять лет некто Брайдуолл, лондонский издатель-пират, опубликовал труд фон Юнцта. Том изобиловал дрянными иллюстрациями, орфографическими ошибками, переводческими огрехами и прочими несуразицами, обычными для таких дешевых, непрофессионально изготовленных книг. Это еще сильнее опорочило фон Юнцта; издатели и читатели надолго забыли о его произведении, и лишь в 1909-м оно было опубликовано в Нью-Йорке издательством «Голден гоблин пресс».

На сей раз текст подвергся столь тщательному редактированию, что от первоначального объема осталось три четверти. Зато книга красиво оформлена внешне, украшена изысканными внутренними иллюстрациями Диего Васкеса, а уж тот дал волю своей недюжинной фантазии. Первоначально издательство рассчитывало на массового потребителя, но в последний момент возобладали эстетические инстинкты. Так что себестоимость книги оказалась весьма высока — пришлось увеличивать и отпускную цену.

Все это я попытался объяснить Тассманну, но тот бесцеремонно прервал меня: дескать, в подобных вопросах он не является полным невеждой. Один экземпляр книги, выпущенной «Голден гоблин пресс», украшает его библиотеку. Именно в нем мой гость обнаружил некую фразу, возбудившую его интерес. И если я помогу ему заполучить том, выпущенный в 1839 году, мне не придется жалеть о потраченном времени. Он безусловно понимает, что бесполезно предлагать мне деньги, но в любом случае не останется в долгу. Скажем, как насчет отказа от всех обвинений в связи с моими юкатанскими исследованиями и полновесного извинения в «Сайентифик ньюс»?

Должен признаться, что это предложение меня потрясло. Разумеется, я понял: раз Тассманн идет на столь серьезные уступки, у него и впрямь ко мне дело огромной важности. Но я считал, что полностью опроверг его доводы и реабилитировал себя в глазах общественности, о чем и сказал ему напрямик. Однако добавил, что не желаю ставить его в унизительное положение и сделаю все от меня зависящее, чтобы выполнить просьбу.

Он рассеянно поблагодарил и удалился, напоследок дав понять, что хочет найти в «Черной книге» полный эпизод, который явно был сокращен при подготовке позднего издания.

Я разослал письма друзьям, коллегам и книготорговцам и вскоре понял, что взялся решать не самую простую задачу. Лишь через три месяца мои усилия увенчались успехом — с помощью профессора Джеймса Клемента из города Ричмонд, штат Виргиния.

Я оповестил Тассманна, и тот первым же поездом прибыл в Лондон. Горящими от волнения глазами он впился в толстый пыльный том с массивной кожаной обложкой и ржавым железным окладом. Его пальцы дрожали, листая пожелтевшие от времени страницы.

И когда Тассманн восторженно вскрикнул и ударил по столу кулаком, я понял: он нашел то, что искал.

— Слушайте! — велел он и прочел мне отрывок о древнем-предревнем храме, затерянном в джунглях Гондураса.

С незапамятных времен племя индейцев поклонялось там своему жуткому богу. Оно почти вымерло еще до прихода испанцев. Из уст Тассманна я услышал историю мумии последнего верховного жреца этого исчезнувшего народа; мумия лежит в пещере, вырубленной в скале, к которой пристроено святилище. Сморщенная шея мертвеца опоясана медной цепью с крупным кулоном — жабой, вырезанной из красного драгоценного камня. Фон Юнцт утверждал, что этот камень — ключ к сокровищу, хранящемуся под алтарем, в глубокой подземной крипте.

У Тассманна сверкали глаза:

— Я был в этом храме! Я стоял перед алтарем! Я видел наглухо запертую дверь в подземелье, где, по словам туземцев, лежит мумия жреца. Это весьма необычный храм, он совсем не похож на руины доисторических индейских построек, уже не говоря про архитектуру современной Латинской Америки. Живущие в окрестностях индейцы отрицали какую бы то ни было связь их племени с храмом. Они утверждали, что люди, оставившие это сооружение, принадлежали к совершенно иной расе; их предки жили на Юкатане, когда туда прибыли предки индейцев. Я считаю, это реликты цивилизации, исчезнувшей за тысячи лет до испанского вторжения.

Конечно, я бы проник в подземное хранилище, если бы располагал временем и необходимыми инструментами. Но я спешил, надо было добраться до побережья. Раненный шальной пулей в ногу, я набрел на храм сугубо по воле случая.

Я рассчитывал вернуться туда, но помешали обстоятельства. Зато теперь уже ничто не остановит меня! Читая книгу, изданную «Голден гоблин пресс», я наткнулся на описание храма. Но там было лишь краткое упоминание о мумии. Я заинтересовался и приобрел перевод, опубликованный Брайдуоллом, — и, к великому моему разочарованию, наткнулся на глухую стену. Горе-переводчик ошибся даже в местонахождении Храма Жабы, как назвал это сооружение фон Юнцт, — оно-де в Гватемале, а не в Гондурасе. Описание постройки изобиловало несуразицами, но тем не менее в тексте упоминался камень и было сказано, что это «один из ключей». Ключ к чему? О том изданная Брайдуоллом книга умалчивала. Уверен, тогда я остановился в шаге от великого открытия — конечно, если допустить, что фон Юнцт, вопреки утверждениям многих, не был душевнобольным. Он провел некоторое время в Гондурасе, это несомненный факт. В «Черной книге» храм описан в высшей степени убедительно, на такое способен лишь тот, кто побывал в джунглях Центральной Америки и увидел древнее сооружение собственными глазами. Откуда он узнал о существовании камня, для меня загадка. Ни о какой драгоценности индейцы, рассказавшие мне о мумии, не упоминали. Могу лишь предположить, что фон Юнцт как-то пробрался в заветную крипту. Он вообще был мастер находить спрятанное и раскрывать тайное.

Насколько я знаю, кроме меня и фон Юнцта лишь один белый человек увидел Храм Жабы — испанский путешественник Хуан Гонсалес, в 1793-м исследовавший некоторые районы этой страны. Он вкратце описал своеобразное культовое сооружение, нисколько не похожее на другие индейские руины, и скептически отозвался о туземной легенде, будто бы под этим храмом что-то сокрыто. У меня нет никаких сомнений: он имел в виду Храм Жабы.

Завтра я сажусь на пароход и отправляюсь в Центральную Америку. Книга мне больше не нужна, так что оставьте ее себе. На сей раз я полностью подготовлен; я выведаю, что спрятано в храме. Выведаю, даже если ради этого придется его уничтожить. Наверняка там лежит огромный запас золота! Оно не досталось испанцам — Храм Жабы был заброшен еще до их появления в этих краях. Конкистадоры не интересовались мумиями неведомого происхождения, они искали живых индейцев, чтобы отнять у них золото с помощью пыток. Но я-то обязательно доберусь до сокровища…

С этими словами Тассманн удалился. Я раскрыл книгу на том самом отрывке, что зачитывал мой гость, и просидел до глубокой ночи, погрузившись в дикое, местами сумбурное, но тем не менее захватывающее повествование фон Юнцта. И найденные там детали описания Храма Жабы взволновали меня донельзя, утром я даже попытался связаться с Тассманном, но безуспешно — он уже отбыл.

А через несколько месяцев я получил письмо. Тассманн звал меня в Сассекс, предлагал провести несколько дней в его обществе. И просил захватить с собой «Черную книгу».

Жилище Тассманна находилось на отшибе; я добрался туда уже в темноте. Это было без преувеличения феодальное поместье: громадное здание, сплошь увитое плющом, с широкими газонами и высокой каменной оградой. Шагая между зелеными куртинами от ворот к дому, я отметил, что в отсутствие владельца за парком ухаживали плохо. Между деревьями разросся бурьян, почти заглушив газонную траву. Во внешней стене зияла брешь, в кустах по щебню бродила то ли лошадь, то ли корова — я слышал стук копыт.

Дверь открыл слуга. Оглядел меня, не скрывая подозрительности, но согласился впустить. Тассманна я нашел в его кабинете, он расхаживал, как лев по клетке. За время, прошедшее с нашей последней встречи, он похудел и окреп, кожа под тропическим солнцем покрылась бронзовым загаром. На суровом лице углубились складки, и глаза светились ярче, чем прежде. От этого человека веяло разочарованием — и гневом.

— Здравствуйте, Тассманн, — поприветствовал его я. — Ну, как успехи? Удалось найти золото?

— Ни крупицы, — прорычал он. — Все это обман… впрочем, за одним исключением. Я проник в комнату за альковом и нашел мумию…

— А камень?! — воскликнул я.

Он полез в карман и вручил мне извлеченный предмет.

Я с любопытством рассматривал вещицу, что лежала на моей ладони, — крупный самоцвет, прозрачный и чистый, но со зловещим алым отливом. Кристалл, как и утверждал фон Юнцт, был обточен в форме жабы. Я даже содрогнулся, настолько отвратительными показались ее черты. И переключил внимание на крепившуюся к жабе медную цепочку — тяжелую, необычной ковки.

— Это что за символы вырезаны на звеньях? Буквы?

— Не знаю, — вздохнул Тассманн. — Вообще-то надеялся получить ответ от вас. По-моему, есть некоторое сходство между ними и полустертыми иероглифами монолита, находящегося в горах Венгрии и известного как Черный Камень. Расшифровать эти символы мне не удалось.

— Хотелось бы послушать, как проходило ваше путешествие.

Отчего-то эта просьба не вызвала у Тассманна воодушевления, но он не отказал. Наполнил стаканы виски с содовой, кивнул на кресло.

— Мне не составило труда снова разыскать храм, хоть он и затерян в безлюдном, редко посещаемом месте. Долина, где он пристроен к каменной круче, отсутствует на картах, и бесполезно спрашивать о ней у географов. Я не пытался установить возраст постройки, но смею вас уверить, что столь прочного базальта не видел больше нигде. Чтобы он выветрился до такой степени, должны были пройти бесчисленные века.

Большинство колонн, составлявших его фасад, развалилось, лишь рыхлые пни торчат из фундамента — ни дать ни взять гнилые зубы ухмыляющейся старой карги. Но внутри и стены, и подпирающие кровлю колонны остались целы и невредимы, они способны простоять еще тысячу лет, как и стены подземелья.

Главный зал имеет круглую форму, его пол состоит из огромных каменных квадратов. В центре расположен алтарь — массивный, покрытый причудливой резьбой блок из того же камня, что и плиты пола. Сразу за алтарем в скальной толще вырублена комната, там взаперти лежит мумия последнего жреца этого храма.

Я без особого труда проник в это помещение и обнаружил мумию. «Черная книга» не лжет ни в чем. И хотя останки на удивление хорошо сохранились, они мало сказали мне. Черты сморщенного лица и общая форма черепа позволяли предположить, что их обладатель скорее европеоидной, нежели индейской расы. Точнее, он принадлежал к какому-то деградировавшему, нечистокровному племени из тех, что населяли Нижний Египет. Но для более строгих выводов у меня нет оснований.

Как бы то ни было, камень оказался на мертвеце, цепочка опоясывала иссохшую шею…

Далее повествование было настолько сумбурным, что мне едва удавалось следить за его нитью, и я даже забеспокоился, уж не повредило ли тропическое солнце ум рассказчика. С помощью драгоценного камня он ухитрился открыть потайную дверцу в алтаре; как именно это было проделано, я не понял; да похоже, Тассманн и сам не разобрался толком в принципе действия ключа. Но то, что он справился с дверцей, очень не понравилось сброду, который нанялся в его экспедицию. Эти сомнительные личности наотрез отказались идти вслед за Тассманном в черный проем, столь мистическим образом возникший после прикосновения самоцвета к алтарю.

Тассманн отправился туда один, с пистолетом и электрическим фонарем в руках. Он нашел узкую каменную лестницу, по спирали уходившую в земные недра, и спустился в просторный коридор; там во мраке угадывался слабый лучик света.

С непонятной досадой мой собеседник упомянул о жабе, прыгавшей перед ним, сразу за краем светового круга, все время, пока он находился внизу.

Пробравшись по мглистым тоннелям и лестницам, он наконец приблизился к массивной двери, покрытой фантастическими резными узорами. Будучи уверен, что за этой дверью хранится золото древних прихожан, он прикладывал к разным ее местам каменную жабу. Очередная попытка дала желаемый результат — впереди образовался проход.

— А что же сокровище? — нетерпеливо перебил я Тассманна.

Он рассмеялся. И это был злой, самоуничижительный смех.

— Не нашел я там ни золота, ни каменьев. Вообще ничего мало-мальски ценного. — Помедлив, он добавил: — Я вернулся с пустыми руками.

И снова его рассказ утратил связность и внятность. Но все же я понял, что Тассманн спешно покинул храм, не предприняв дальнейших попыток разыскать сокровища. Он рассчитывал увезти мумию и подарить какому-нибудь музею, но не обнаружил ее, когда выбрался из подземелья. Суеверные спутники не пожелали транспортировать к побережью столь жуткий груз и сбросили его то ли в колодец, то ли в пещеру.

— Так что это предприятие не обогатило меня ни на грош, — заключил он.

— У вас есть камень, — напомнил я. — Наверняка это ценная вещь.

Он взглянул на жабу, и что-то затлело в его глазах… Нет, не любовь. Скорее — сильная, даже неистовая алчность.

— Как думаете, это рубин?

Я помотал головой:

— Не возьмусь определить.

— Вот и мне не удалось. Однако позвольте заглянуть в книгу.

Он медленно переворачивал тяжелые страницы, шевелил губами, читая. Вдруг задумчиво наморщил лоб. Я заметил, что взор Тассманна застыл на одной из строчек.

— Этот человек слишком глубоко зарылся в запретные тайны, — пробормотал мой собеседник. — Стоит ли удивляться, что его постигла такая загадочная, поистине мистическая судьба. Должно быть, он получал какие-то предвестия, недаром же наказывал людям не тревожить спящих.

На минуту-другую Тассманн полностью ушел в свои мысли.

— Да, спящие, — пробормотал он. — Их считают умершими, а на самом деле они ждут, когда найдется глупец, который их разбудит. Надо было мне раньше прочесть об этом в «Черной книге», тогда, покидая храмовый тайник, я бы надежно запечатал его. Но для этого пришлось бы расстаться с ключом, а я, вопреки воле ада, увез его с собой…

Оторвавшись от раздумий, он хотел еще что-то сказать, но осекся. Откуда-то сверху, с лестницы, донесся необычный звук.

— Что это было? — Тассманн с подозрением уставился на меня.

Я недоуменно пожал плечами, и тогда Тассманн подбежал к двери и позвал слугу. Через несколько мгновений тот появился — бледный как смерть.

— Ты был наверху? — спросил Тассманн.

— Да, сэр.

— Что-нибудь слышал? — резким, обвиняющим, чуть ли не угрожающим тоном осведомился хозяин усадьбы.

— Слышал, сэр. — У слуги на лице отражалось недоумение.

— И что же ты слышал? — прорычал Тассманн.

— Сэр, я боюсь, — с виноватым смешком ответил слуга, — что вы сочтете меня не совсем нормальным, но все же отвечу честно: это было похоже на стук лошадиных копыт по крыше.

Внезапно в глазах Тассманна появился совершенно безумный блеск.

— Болван! — раздался рев. — Вон отсюда!

Слуга съежился от страха, а Тассманн схватился за поблескивающую каменную жабу.

— Какой же я идиот! — бушевал он. — Почему не прочел целиком?! Почему не запер дверь?! Но видит небо, этот ключ — мой! Ни человек, ни дьявол его у меня не отнимет!

С этими странными словами он повернулся и взбежал по лестнице. Через секунду хлопнула тяжелая дверь. Туда поднялся слуга, вежливо постучал, выслушал ответ, вернулся и сообщил, что его уволили. Хозяин в гневе, он ругается на чем свет стоит и грозит пристрелить любого, кто попробует войти в его кабинет.

Не будь на дворе глубокая ночь, я бы тотчас покинул усадьбу. В том, что ее владелец начисто лишился рассудка, не было никаких сомнений. Перепуганный слуга проводил меня в гостевую комнату, но я не лег в постель, а раскрыл «Черную книгу» на той странице, которую недавно читал Тассманн.

Либо он всегда был сумасшедшим, что маловероятно, либо его рассудок повредился в Храме Жабы. Сперва Тассманн открыл дверь алтаря, и какое-то сверхъестественное явление напугало его людей. А потом он спустился в подземелье и там обнаружил вовсе не то, что рассчитывал найти.

Напрашивается предположение: когда охотник за сокровищами возвращался из Центральной Америки, кто-то следовал за ним. И причина погони — камень, который он называет ключом.

Надеясь найти ниточку к разгадке, я перечитал отрывок о Храме Жабы, о таинственном народе, что задолго до появления индейцев отправлял там свои ритуалы, и о его божестве, огромном хихикающем чудовище с копытами и щупальцами.

Тассманн говорил, что не дочитал до нужного места, когда книга впервые оказалась у него в руках. Заинтригованный этими словами, я добрался до предложения, которое заставило его столь крепко задуматься. Строчки были подчеркнуты ногтем. Что это, очередная двусмысленность? Труд фон Юнцта изобилует таковыми. Тут сказано, что бог храма — это сокровище храма…

Вдруг до меня дошел зловещий смысл, и на лбу выступил холодный пот.

Ключ к сокровищу! И это сокровище — бог! И спящие проснулись, когда отворилась дверь в их темницу! Точно удар хлыста, невыносимо ужасная догадка заставила меня вскочить на ноги.

И в этот момент раздался грохот, а затем в мои уши ворвался смертельный крик человеческого существа.

В мгновение ока я выскочил из комнаты и взлетел по лестнице. И слышал при этом звуки, из-за которых с той ночи сомневаюсь в здравии своего рассудка. Вот и дверь кабинета. Я трясущейся рукой повернул ручку — заперто. Стоя в нерешительности, я услышал жуткое писклявое хихиканье. За ним последовали отвратительные хлюпающие звуки, словно громадное и мягкое, как студень, тело протискивалось в окно. Это хлюпанье прекратилось, и клянусь, я затем уловил слабый шелест исполинских крыльев.

Кое-как преодолев страх, я высадил дверь. В кабинете клубился желтый туман; меня затошнило от убийственного зловония. Но все же я вошел. В комнате все было разломано и разбросано, но ничто не похищено, кроме алого кулона в форме жабы, который Тассманн называл ключом; эта вещь пропала бесследно. Подоконник был покрыт неописуемо мерзкой слизью, а посреди комнаты лежал Тассманн с раздавленной в лепешку головой. И на том, что осталось от его черепа и лица, запечатлелся след громадного копыта.

Перевод Г. Корчагина

Я сидел на крыльце, когда дедушка прихрамывая вышел из дома, опустился в свое любимое мягкое кресло и принялся набивать табак в трубку из кочерыжки кукурузного початка.

— Ты что, на танцы собрался? — спросил он.

— Жду дока Блейна, — ответил я, — мы с ним собирались навестить старика Гарфилда.

Дед раскурил трубку и сделал пару затяжек, прежде чем заговорил снова:

— Что, плохи дела у старины Джима?

— Док говорит, у него практически нет шансов.

— Кто ухаживает за ним?

— Джо Брэкстон, вопреки желанию самого Гарфилда. Но кто-то ведь должен с ним оставаться.

Дедушка с шумом затянулся и долго смотрел на полыхающие далеко в холмах зарницы, потом произнес:

— А ведь ты думаешь, что старый Джим — самый отъявленный враль в нашем графстве, разве не так?

— Ну… он рассказывает очень славные истории, — признал я. — Но отдельные события, в которых он, по его словам, принимал участие, должны были происходить задолго до его рождения.

— Я перебрался в Техас из Теннесси в 1870 году, — голос деда неожиданно стал резким, — и видел, как этот городишко, Лост Ноб, вырос на пустом месте. Паршивой дощатой бакалейной лавки и той не было, когда я очутился здесь, но старый Джим Гарфилд уже поселился там, где и сейчас живет, только тогда его домом была немудрящая бревенчатая хибара. И сегодня он не выглядит ни на день старше, чем в тот момент, когда я впервые его увидел.

— Ты никогда не упоминал об этом! — Признаться, я был удивлен.

— Да решил, что ты воспримешь это как старческий маразм, — ответил он. — Старый Джим был первым белым человеком, осевшим в этих местах. Он построил свою хижину в добрых пятидесяти милях к западу от границы. Бог его знает, как он решился на такое в этих холмах, кишевших команчами.

В ту пору, когда мы с ним впервые встретились, его уже называли старым Джимом. Помню, как он рассказывал мне те же самые истории, которые потом довелось услышать и тебе: о том, как он участвовал в битве у Сан-Хасинто еще совсем юнцом, и о том, как он разъезжал по прерии с Юэном Кэмероном и Джеком Хэйсом… Только вот я верил ему, а ты — нет.

— Но это же было так давно! — запротестовал я.

— Последний рейд против индейцев в этих краях состоялся в 1874 году, — погрузился в воспоминания дедушка. — Был бой, я был там, и там был старый Джим. Я лично видел, как он сшиб старого вождя Желтую Косу с мустанга из ружья для охоты на буйволов с расстояния в семь сотен ярдов.

Но еще до того мы вместе с ним побывали в переделке у излучины Саранчовой реки. Банда команчей пришла из мескеталя, убивая и грабя всех на своем пути, перевалила через холмы. Когда они уже возвращались вдоль Саранчовой, наш кордон встретил их и принялся преследовать, наступая на пятки. Мы схватились на закате в низине, заросшей мескетом, убили семерых из них, а остальные еле унесли ноги, скрывшись в зарослях кустарника. Но и трое наших парней полегло в этом бою, а Джиму Гарфилду копье пронзило грудь.

Рана его была ужасной. Джим мало чем отличался с виду от мертвеца, и неудивительно — никто не смог бы выжить после такого ранения, как это. Но тут из кустов откуда ни возьмись вышел старый индеец. Мы навели на него ружья, а он знаками показал, что пришел с миром, и заговорил по-испански. Не знаю, почему мы не изрешетили его на месте, ведь кровь так и кипела от желания драться и убивать; но было в нем что-то такое, что удержало нас от стрельбы. Он сообщил, что родом не из команчей, он-де старинный друг Гарфилда и хочет ему помочь. Он попросил нас перенести Джима в рощицу мескета и оставить с ним наедине. По сей день не пойму, почему мы послушали его, и все-таки мы это сделали.

Ох, и ночка была: раненый стонет и молит о воде, вокруг лагеря трупы разбросаны, темно хоть глаз выколи, и один Бог ведает, не подкрадутся ли во тьме вернувшиеся команчи… Мы решили заночевать прямо там, потому что лошади совсем выбились из сил; никто за всю ночь так и не сомкнул глаз, но команчи не появились. Что происходило в это время в зарослях мескета, я не знаю и индейца этого странного больше не видал, но только до самого утра я слышал бросающие в дрожь завывания — и испускал их явно не умирающий, да еще в полночь принялась где-то кричать и ухать сова.

А на рассвете в лагерь приковылял Джим Гарфилд, изможденный и бледный, но живой, рана на его груди закрылась и уже начала заживать. С тех самых пор он никогда не упоминал ни об этом ранении, ни о самой стычке с краснокожими, ни об индейце, что появился и исчез столь таинственно. И он перестал стареть — сейчас Джим выглядит точно так же, каким был тогда: мужчина чуть за пятьдесят.

Дедушка, закончив рассказ, умолк, и в тишине стало слышно, как внизу на дороге урчит машина, а вскоре сумрак прорезали два ярких луча света.

— Это док Блейн, — сказал я. — Когда вернусь, расскажу, как там Гарфилд.

Пока машина преодолевала три мили поросших дубами холмистых склонов, отделяющие Лост Ноб от фермы Гарфилда, док Блейн поделился со мной своим мнением насчет больного старика:

— Буду весьма удивлен, если мы застанем его в живых, — заявил он, — на нем места живого нет. Вообще, у человека его возраста должно бы хватить здравого смысла не браться объезжать молодую дикую лошадь.

— Не такой уж он и старый, судя по виду, — заметил я.

— В следующем году я отмечу свое пятидесятилетие, — ответил док Блейн. — Так вот, я знаю его всю свою сознательную жизнь и могу точно тебе сказать: к моменту нашего знакомства ему было никак не меньше, чем мне сегодня. Внешность может быть очень обманчива.

Жилище старого Гарфилда было настоящим пережитком старины. Доски приземистого, вросшего в землю домишки отродясь не знали покраски. Ограда фруктового сада и загоны для животных были сработаны из железнодорожных рельсов.

Старый Джим лежал на своей грубо сколоченной кровати, под суровым, но умелым и эффективным присмотром человека, которого док Блейн нанял вопреки протестам старика. Едва взглянув на него, я снова поразился его удивительной, но тем не менее очевидной жизнеспособности. Годы согнули тело, но не иссушили его, все еще упруги и эластичны были мышцы, прикрывающие старые кости. Достаточно было посмотреть в лицо этого человека, со стоическим спокойствием терпящего боль, чтобы понять, сколько в нем таится жизненной силы.

— У него бред, — сказал Джо Брэкстон с присущей ему флегматичностью.

— Первый белый в этих местах, — пробормотал старый Джим вполне отчетливо. — Никогда раньше в холмах не ступала нога белого человека. Стал старым. Хотел осесть. Перестать бродяжничать, вот чего я хотел. Поселиться здесь. Чудесный был край, пока его не заполнили переселенцы и скваттеры. Видел бы Ивэн Кэмерон эти места. Мексикашки расстреляли его. Будь они прокляты!

Док Блейн покачал головой:

— У него все внутри переломано. Не пережить старику этого дня.

Гарфилд неожиданно поднял голову и поглядел на нас абсолютно чистым, незамутненным взором:

— Ошибаешься, док, — просипел он с натугой, дыхание с хрипом выходило из его горла. — Я выживу. Что сломанные кости и перекрученные кишки? Чепуха! Тут все решает сердце. Доколе качает этот насос, человек не умрет. А мое сердце… Послушай! Почувствуй, как оно бьется!

Скривившись от боли, он ощупью нашел запястье доктора, потянул к себе и прижал его руку к своей груди, пристально глядя в лицо дока Блейна с жадным ожиданием.

— Исправен моторчик, разве нет? — выдохнул он. — И мощный, как бензиновый двигатель!

Блейн подозвал меня:

— Приложи-ка руку, — сказал он, пристраивая мою ладонь на обнаженную грудь старика, — весьма замечательная сердечная деятельность…

В свете масляной лампы я заметил огромный белесый шрам, который могло бы оставить копье с кремневым наконечником. Я положил руку прямо поверх шрама, и с губ моих сорвалось невольное восклицание. Под моей ладонью пульсировало сердце старого Джима Гарфилда, но его биение настолько отличалось от работы любого другого сердца, которое мне доводилось слушать… Мощь его поражала, — ребра старика все вибрировали в постоянном ритме. Это больше напоминало деятельность отлаженной динамо-машины, нежели человеческого органа. У меня возникло ощущение, будто рвущаяся из его груди удивительная сила влилась в мою руку, поднялась вверх по ней и заставила мое собственное сердце мощно забухать в унисон с этим непостижимым живым мотором.

— Я не могу умереть, — с трудом выговорил Джим, — я буду жить так долго, как сердце в моей груди. Только пулей в голову можно убить меня. И даже тогда я не буду в полном смысле мертв, ведь сердце мое будет продолжать биться. Оно, впрочем, и не мое, а принадлежит Человеку-Призраку, липанскому вождю. То было сердце бога, которому поклонялись липаны до того, как команчи вытеснили их с родных холмов.

Я познакомился с Призраком еще на Рио-Гранде, где побывал вместе с Ивэном Кэмероном. Как-то раз я спас его жизнь от мексиканцев. Он протянул между нами нить вампума духов, и отныне один из нас мог видеть или чувствовать, когда другой нуждался в помощи. И он пришел, узнав, что я попал в переделку, — тогда, когда заработал этот шрам. Я, почитай, был мертв, как полено. Копье рассекло мое сердце пополам, как нож мясника — кусок говядины.

Всю ночь Призрак колдовал, призывая мой дух обратно из страны теней. Я даже немного помню этот полет: было темно, потом тьму сменил сероватый сумрак; я плыл сквозь серые туманы и слышал вой и причитания мертвецов позади во мгле. И вождь таки вытащил меня оттуда.

Он извлек из моей груди то, что осталось от моего смертного сердца, и вставил на его место сердце божества. Оно все еще принадлежит ему; когда я окончу свой путь, он вернется за ним. Это новое сердце дало мне силу и неуязвимость, года обходили меня стороной. И что мне до того, что некоторые болваны здесь зовут меня старым брехлом? Я знаю то, что знаю. Но слушай…

Словно когти зверя, его пальцы молниеносно стиснули запястье доктора Блейна. Из-под косматых бровей сверкнули глаза, бесконечно старые и одновременно удивительно молодые; на мгновение старик напомнил мне орла, спикировавшего на добычу.

— Если вдруг, по несчастной случайности, сейчас или когда-нибудь позднее я все-таки умру, пообещай мне: ты вскроешь мне грудь и вынешь сердце, что одолжил мне давным-давно Человек-Призрак! Оно принадлежит ему. Пока оно бьется в моей груди, дух будет привязан к телу, даже если голова моя лопнет, как раздавленное яйцо! Живой дух в гниющем теле! Обещай мне!

— Хорошо, хорошо, обещаю, — с готовностью согласился док Блейн, потворствуя старику, и старый Джим Гарфилд откинулся назад со свистящим вздохом облегчения.

Он не умер ни той ночью, ни следующей, ни спустя еще одну. Я хорошо запомнил следующий день, потому что в этот день у меня вышла стычка с Джеком Кирби.

Люди скорее готовы поддерживать хорошие отношения с задирами, нежели заниматься кровопролитием. И оттого, что никто не взял на себя труд пристрелить его, Кирби возомнил, что вся округа его боится.

Он приобрел бычка у моего отца; когда отец пришел к нему за платой, имел наглость заявить, что отдал деньги мне — это была чистейшая ложь! Я отправился разыскивать Кирби и обнаружил его в компании собутыльников, хвастающего своим ухарством и расписывающего толпе, как он вздует меня и заставит сказать, что я получил от него деньги и самолично опустил в свой карман. От услышанного кровь ударила мне в голову, и я бросился на него, размахивая своей скотоводческой винтовкой. Я бил его по физиономии и бокам, по шее, по животу и груди; и жизнь его спасло только то, что окружающие оттащили меня.

Потом были предварительные слушания, меня обвинили в неправомерном нападении и нанесении телесных повреждений, но вынесение решения суда было отложено на неопределенный срок. На Кирби, как и положено заправскому драчуну, все заживало как на собаке, и скоро до меня уже дошли слухи, что он собирается мстить. Еще бы, — ублюдок был патологически тщеславен, а я так повредил его репутации «крутого парня»…

И пока поправлялся Джек Кирби, старик Гарфилд поправлялся тоже, к вящему изумлению окружающих и дока Блейна в особенности.

Я хорошо помню тот вечер, когда док Блейн снова взял меня с собой на ферму старого Джима Гарфилда. Я только устроился поудобней в забегаловке Ловкача Корлана, пытаясь заставить себя выпить те помои, которые он почему-то именовал пивом, когда вошел док и принялся уговаривать меня поехать с ним.

Мы ехали по продуваемой всеми ветрами разбитой дороге в машине дока, и я спросил:

— Почему вы так настаивали, чтобы я отправился с вами, и именно сегодня? Ведь эта поездка не связана с выполнением ваших профессиональных обязанностей, не так ли?

— Нет, — ответил он честно. — Джима оказалось не так-то просто укокошить. Он уже вполне оправился от повреждений, которых с лихвой хватило бы, чтобы убить быка. Сказать тебе по правде, дело в том, что Джек Кирби разгуливает по Лост Ноб, твердя, что пристрелит тебя, как только увидит.

— Боже правый, вот так здорово! — воскликнул я, порядком разозлившись. — Теперь каждый болван будет думать, что я смылся из города из страха перед ним. Поворачивайте и везите меня назад, черт побери!

— Будь благоразумен, — призвал док. — Все знают, что ты не боишься Кирби; ты низверг его с пьедестала, вот он и бесится. Но ты сейчас не в том положении, чтобы снова попадать в неприятности с ним, — судебный процесс только закончился…

Я рассмеялся и сказал:

— Что ж, если он так уж упорно меня ищет, то найдет у старого Гарфилда так же легко, как и в городе, ведь Ловкач Корлан слышал, как вы сказали, куда мы едем. А Ловкач меня терпеть не может с тех самых пор, как я обставил его на скачках прошлой осенью.

— Об этом я как-то не подумал, — озабоченно сказал док.

— Да черт с ним, забудьте, — посоветовал я. — У Кирби кишка тонка на что-нибудь кроме болтовни.

Но я ошибался: затронуть тщеславие хвастуна и задиры — все равно что ранить его в самое чувствительное место.

Когда мы добрались до фермы, кровать Джима пустовала, а сам он сидел в комнате, прилегающей к крыльцу и являющейся одновременно гостиной и спальней, посасывал трубку и пытался читать газету в тусклом свете масляной лампы. Все окна и двери были распахнуты настежь для прохлады, и около лампы вилась и жужжала мошкара, но старика это не беспокоило.

Мы присели и первым делом обсудили погоду, — и это не было, как могло показаться на первый взгляд, пустопорожней болтовней, в стране, где жизнь и благополучие людей зависят от солнца, дождя да того, смилостивятся ли над ними ветры и засуха. Разговор плавно перетек в другое русло, а еще некоторое время спустя док Блейн напрямую заговорил о том, что давно его грызло:

— Джим, — осторожно начал он, — той ночью, когда я совсем было решил, что ты помираешь… ты тогда говорил много всякого о своем сердце, об индейце, который тебе его «одолжил». Я вот что хотел узнать: какая часть из сказанного тобой была бредом?

— Ничего, док, — сказал Гарфилд, глубоко затягиваясь. — Все — чистейшая правда. Человек-Призрак, липанский жрец Богов Ночи, заменил мое мертвое, разрубленное сердце на другое, принадлежащее одному из тех, кому он поклоняется. Я сам не очень-то представляю, что это за существо такое — нечто бессмертное из глубины веков, так он сказал, старый вождь, — но, будучи богом, оно могло некоторое время обойтись без сердца. А когда я умру — это может произойти, только если разнести мне башку в пух и прах, — сердце должно быть возвращено его владельцу.

— Ты хочешь сказать, что совершенно серьезно предлагал вырезать сердце у тебя из груди? — потрясенно спросил док Блейн.

— Это необходимо сделать, — ответил старый Гарфилд. — Так сказал Человек-Призрак. Живая сущность в мертвом теле — что может быть противоестественнее?

— Да что за дьявол этот Призрак?

— Я уже говорил тебе: колдун и знахарь племени липан, владевшего этой страной до прихода команчей, которые вытеснили его за Рио-Гранде. Я был с ним дружен. Думаю, он единственный из липан, оставшийся в живых.

— В живых? До сих пор?

— Я не знаю, — признался старик. — Не знаю, жив он или мертв. Не знаю, жив ли он был, когда явился ко мне после той заварушки на Саранчовой, или даже тогда, когда мы впервые встретились в южных краях. Я имею в виду, живой в том смысле, как мы понимаем жизнь.

— Что за галиматья?! — воскликнул док, совершенно сбитый с толку, а я почувствовал, как волосы зашевелились у меня на голове. Снаружи было безветренно и неестественно тихо, в черном небе подмигивали звезды, недвижимыми темными тенями замерли дубовые рощи. Лампа отбрасывала на стену гротескную тень старого Гарфилда. Глядя на нее, казалось, что обладатель тени начисто лишен человеческого облика, да и слова его были сродни тем, что можно услышать в кошмарном сне.

— Я знаю: тебе не понять, — сказал Джим. — Я и сам не понимаю, а просто чувствую и знаю, что это так, но не имею слов для объяснения. Липаны были ближайшими родственниками апачей, а к тем немало тайных знаний перешло от индейцев пуэбло. Человек-Призрак БЫЛ — вот и все, что я хочу сказать, — уж не знаю, живой или мертвый, но он БЫЛ. И более того, он ЕСТЬ.

— Интересно, кто из нас спятил: ты или я? — вставил док Блейн.

— Ну что ж, — сказал старый Джим, — тогда скажу тебе еще больше: Призрак знавал Коронадо.

— Так и есть, чокнулся, — пробормотал док Блейн. Вдруг он вздернул голову: — Что это?

— Лошадь свернула с дороги и остановилась, судя по звукам, — сказал я.

И как дурак подошел к двери и выглянул наружу. Представляю, как четко вырисовывалась моя фигура в свете горящей позади лампы! В сгустке теней, где, я знал, остановилась лошадь с седоком, сверкнуло, и раздался крик дока: «Осторожно!» — бросившись к двери, он сшиб меня с ног, и мы покатились по полу. В это же мгновение я услышал треск ружейного выстрела… Старый Гарфилд как-то странно хрюкнул и тяжело осел на пол.

— Джек Кирби! — пронзительно крикнул док Блейн. — Он убил Джима!

Я вскочил, слыша перестук копыт разворачиваемой лошади, сдернул со стены ружье старого Джима, без долгих раздумий выскочил на обветшалое крыльцо и разрядил оба ствола в размытые очертания движущейся цели на фоне звездного неба. Заряд был слишком легким, чтобы убить кого бы то ни было на таком расстоянии, но даже этот, опасный лишь для малой пичуги, выстрел ужалил коня — тот взбесился и понес, поднявшись на дыбы и крутанувшись на месте, через изгородь из рельсов прямо во фруктовый сад, не разбирая дороги. Толстый сук персикового дерева вышиб всадника из седла, он рухнул на землю и замер без движения. Я помчался туда и склонился над ним. Это и в самом деле оказался Джек Кирби, и шея его была сломана, как гнилая ветка.

Я оставил его валяться и побежал обратно к дому. Док Блейн уложил старого Гарфилда на скамью, которую затащил с крыльца, и лицо его было белее, чем я когда-либо видел. Старый Джим представлял собой жуткое зрелище: он был застрелен устаревшим патроном «45–70», и с такого расстояния тяжелая пуля буквально снесла ему полчерепа. Лицо и тело были забрызганы каплями крови и мозгов. Он располагался прямо за моей спиной, несчастный старый чертяка, и принял на себя свинец, предназначавшийся мне.

Дока Блейна трясло, как будто он был новичком в такого рода делах.

— Можешь ли ты утверждать, что он мертв? — спросил он.

— Вам виднее, — отозвался я. — Но даже самый полный осел сказал бы, что перед нами труп.

— Он ДОЛЖЕН БЫТЬ трупом, — голос дока был неестественно напряжен. — Уже явно наступило rigor mortis[15]. Но послушай его сердце!

Я повиновался — и невольно вскрикнул. Тело уже остыло и было каким-то влажным на ощупь, но в мертвой груди все так же равномерно бухало таинственное это сердце, словно динамо-машина в заброшенном доме. Кровь больше не текла по венам, а сердце все билось, и билось, и билось, как будто отстукивая пульс Вечности.

— Живая сущность в мертвом теле, — прошептал док Блейн, повторяя слова убитого; лицо его покрылось холодным потом. — Что может быть противнее природе? Знаешь, я собираюсь сдержать обещание, которое дал ему. Возьму на себя такую ответственность, — все это слишком чудовищно, чтобы просто проигнорировать.

Нашими хирургическими инструментами были нож для разделки мяса и слесарная ножовка. Звезды с небес взирали безмятежно на густые тени дубрав и на мертвеца, лежащего в саду. А внутри старинного дома в неярком свете масляной лампы двигались причудливые тени, дрожа и кривляясь, прячась по углам; тускло поблескивала кровь на полу и скамье, где покоилась залитая красным фигура. Единственными звуками в ночи были скрежет пилы по кости да уханье невидимой во тьме совы.

Док Блейн просунул окровавленную руку в сделанный им разрез и извлек наружу красный пульсирующий объект, попавший в полосу света от лампы. Он с криком отпрянул, вещь выскользнула из его пальцев и шлепнулась на стол. Я тоже невольно вскрикнул, ибо Это упало не с мягким чавкающим шлепком, какой издает брошенный кусок мяса, но с глухим инфернальным стуком ударилось о двухдюймовые доски. Движимый необъяснимым побуждением, я наклонился и осторожно поднял сердце старого Гарфилда. Ощущение было как от чего-то хрупкого, неподатливого, вроде стали или камня, но более округлого и эластичного, чем они. По размерам и форме это была копия человеческого сердца, только несколько более плавных очертаний. Красно-розовая поверхность блестела в свете лампы почище любого рубина. Оно продолжало биться, мощно вибрировать в моей ладони, гоня вверх по руке волны энергии и заставляя мое собственное сердце стучать в унисон. Это была какая-то космическая сила, выходящая за пределы моего понимания и заключенная в объекте, внешне напоминающем человеческое сердце.

Меня даже посетила мысль, что это — своеобразное динамо жизни, куда более близкое к бессмертию, чем подверженное разрушению человеческое тело, овеществление вселенского секрета, более удивительного, чем мифический фонтан, разыскиваемый Понсе де Леоном. На душу мою снизошло внеземное озарение, и я вдруг страстно пожелал, чтобы Это стучало и билось в моей собственной груди, на месте ничтожного сердчишки из мускулов и тканей.

Тут док Блейн что-то невнятно вскрикнул, я очнулся от своих грез и обернулся.

Шум от его появления был не больше, чем шорох ночного ветра в кукурузных стеблях. Еще секунду назад в дверях было пусто, а теперь там стоял он, высокий, смуглый, непроницаемо-таинственный — индейский воин преклонных лет, в боевой раскраске и головном уборе, в набедренной повязке и мокасинах. Его темные глаза горели, словно огни, сверкающие в глубине бездонных черных озер. Он безмолвно протянул руку, и я вложил в нее сердце Джима Гарфилда. Он без единого слова повернулся и двинулся в ночь. Но когда лишь мгновение спустя мы с доком Блейном, оправившись от потрясения, выбежали во двор, там не осталось ни единого следа человеческого присутствия. Он исчез, как ночной призрак, и только что-то похожее на большую сову промелькнуло в полоске света, летя в направлении встающей над холмами луны.

Перевод Г. Корчагина

Примечание:

Рассказ написан в 1933 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, декабрь 1933-го. Входит в выделяемый исследователями творчества автора условный подцикл «Сверхъестественный Юго-Запад». Основывается на историческом краеведческом материале (война с команчами в XIX веке и т. д.).

Черт возьми (фр.)

Джакри (итсекири) — этническая группа в Южной Нигерии, расселенная вокруг города Варри.

Самец пумы.

Фалинь — канат, которым шлюпка привязывается к пристани или к кораблю.

От лат. quartus, «четверть» — женщина, у которой один из предков во втором поколении (бабушка или дедушка) принадлежал к негроидной расе.

Уильям Барклай Мастерсон по прозвищу Летучая Мышь — американский страж закона времен Дикого Запада, скаут армии, игрок в покер, охотник на бизонов, рыбак, спортивный журналист.

Уайатт Эрп (1848–1929) — американский страж закона и картежник времен освоения американского Запада. Получил широкую известность благодаря книгам и кинофильмам в жанре вестерн.

Киновия — монашеское общежитие, братский монастырь, где все монахи, вплоть до настоятеля, не имеют права на личное имущество и всякий результат своего труда жертвуют общине.

Приблизительно 1 м 93 см.

Почти 104 кг.

Более 1 м 80 см.

Берберы, банту, бушмены, масаи — названия этнических групп и народностей, проживающих на разных территориях Африки.

Вельд — здесь: засушливое плато.

Крааль — поселение у африканских народов.

rigor mortis (лат.) — трупное окоченение.