«Как две капли воды», – говорит дедушка, стоит маме и бабушке повздорить. «Мы не ссоримся, мы всегда так разговариваем», – отвечает то одна, то другая на наши упреки. И лучше всего дать им самим во всем разобраться.

Как две капли воды они потому, что – теперь я это понял – они одинаковые. Объяснив это мне, дедушка тут же направился в родительский кабинет, а вернулся с запыленным альбомом, чтобы показать мне фотографии тех лет, когда бабушка была маминого возраста.

– Их клонировали! – сказал я.

С того дня мама и бабушка – клоники. Сами они об этом не знают, это один из наших с дедушкой секретов.

На одной из фотографий бабушка в фартуке сидит на каменной скамейке возле дома, а мама мелом рисует каракули на цементной дорожке. Рядом с ними нарисовано дерево, очень большое, почти в натуральную величину.

– Это моя верба, – сказал мне дедушка. – Когда-нибудь я тебе про нее расскажу.

– Жоан, сходи с ребенком за хлебом.

«Ребенок» – это я. В последнее время, что бы деду ни поручили, меня отправляют с ним в нагрузку. Иногда мне никуда идти не хочется, потому что я как раз сел играть, или читать, или даже делать уроки. Но с недавнего времени сопровождать деда стало для меня самым важным делом.

– Гляди-ка, за хлебом нас послали, Жан.

Когда мы выходим на улицу, дед крепко берет меня за руку и просит читать вслух названия всех улиц. Куда бы мы ни шли, он хочет, чтобы я как следует знал дорогу, потому что, по его словам, я уже большой и скоро буду везде ходить сам. Когда это говорит, глаза у него делаются какими-то остекленевшими, чужими, и мне становится трудно дышать. Но я не спорю – я с дедом никогда не спорю – и читаю таблички: улица Уржель, Боррель, Тамарит, Виладомат[3]…

– Магазины – штука ненадежная, не успеешь оглянуться, как они уже куда-то переехали. Все меняется, кроме улиц. – И он вглядывается в темные буквы на табличках из белого мрамора, как будто на каждом углу нас ждут тайные сообщения о том, как найти дорогу домой.

– Скажи своему деду, что пора ужинать.

Всем известно, что когда бабушка зовет его «своим дедом», пора бить тревогу.

В хорошем настроении бабушка Катерина бывает почти всегда. Заметьте, почти. А если настроение у нее плохое, расхлебывать кашу приходится деду, потому что с ним она тут же перестает разговаривать.

Дни бывают двух видов: «солнышко, ужин на столе, зови ребенка» и «скажи своему деду, что пора ужинать». Первое мы слышим чаще, чем второе. То есть раньше слышали чаще. А теперь я уже которую неделю слышу про «своего деда».

А клоники почти не спорят, только шушукаются на кухне. Дверь они закрывают плотно, как в те дни, когда мама жарит на сковородке сардины, или когда папе заблагорассудится сварить на ужин капусты. Но запирают они ее не для того, чтобы квартира не пропахла едой.

Пока они там заперты, дед глаз не сводит с дверной ручки, мне кажется, он даже не моргает, считая секунды, и с каждой секундой взгляд у него становится все более опустошенный.

А когда открывается дверь, бабушка всегда выходит первой и сразу же заглядывает деду в радостно сияющие от ее вида глаза.

Раньше дедушка Жоан был часовых дел мастером. «Как был, так и остался!» – бурчит он себе под нос. Часовщиком он был в родном поселке. Он любит повторять, что в Вилаверде благодаря ему все шло тютелька в тютельку. И я уверен, что так оно и было. Я в этом уверен и не могу понять, сгущаются ли и теперь в Вилаверде сумерки в назначенный час или же время ускользает оттуда, минута за минутой, с тех пор как бабушка с дедом переехали жить к нам.

Дедушку это смешит. Он говорит, что в нем уже нет никакой надобности. Но это неправда. Ему каждый день звонят из поселка, и когда он берет трубку, мама и бабушка бросают все дела и прислушиваются к разговору так внимательно, что мне становится не по себе.

А когда он кладет трубку, начинается допрос: кто это был? Зачем звонил? И что сказал? А ты ему что ответил? И дед с каждым разом все больше съеживается, все больше сжимается в комочек в огромном кресле, его глаза стекленеют, а клоники уходят шушукаться на кухню.

Когда дедушка берет газету, это уже не дедушка. Это пожилой человек, который читает новости. Выражение лица у него совсем другое. И я люблю за ним наблюдать. Я пристально на него смотрю до тех пор, пока он не станет совсем на себя не похож. И тут он доходит до страницы с кроссвордами, отрывается от газеты и смотрит на меня, шаря по столику в поисках ручки. «А ты уроки сделал?» – и снова превращается в дедушку.

Кроссворд он решает быстро. Сидит за ним недолго и всегда доводит дело до конца. Раньше всегда доводил до конца. А в последнее время он возится с ним чуть подольше и позавчера не дописал две буквы. Это папа заметил, когда вечером взял газету.

– Тесть, вы две буквы не дописали! – сказал ему папа, приподняв страницу с кроссвордом.

– Да.

Дед только это и сказал, две буквы. Папа тоже умолк и поглядел на меня остекленевшим взглядом, совсем как дедушка. Мама с бабушкой были на кухне, и от этого мне почему-то стало спокойнее.

Когда дедушка молчит, мне делается не по себе.

Раньше его всегда было слышно, как старинные часы, которые никогда не перестают тикать. Пока не сломаются.

Теперь он замолкает внезапно, и если мы с ним одни, я пытаюсь заполнить паузы, чтобы звуков хватило на нас обоих.

Но если рядом мама или бабушка, молчание давит на меня таким тяжким грузом, что мне приходится дышать глубже, чтобы не задохнуться. Молчат все трое, а мне трудно дышать. И когда они слышат, что я с шумом втягиваю в себя воздух, они натужно улыбаются и пытаются вернуться к прежним занятиям.

Но сколько бы я ни шумел, молчание надолго устраивается у ножек дедушкиного кресла, и мне кажется, что я вижу, как он дышит: совершенно спокойно, как будто совсем не скучает по мерному тиканью стрелок.

Полдничаю я теперь гораздо лучше. Бабушка готовит мне бутерброд за полчаса до окончания уроков, а дедушка мне его приносит, когда забирает меня из школы. Раньше бутерброд мне делала мама утром, а потом он целый день размякал у меня в портфеле.

Единственное, что большие перемены изменили к лучшему, это полдник. Я сам выбираю, с чем я хочу бутерброд, и ем его рядом с дедушкой, который кажется все счастливее с каждым куском, который я откусываю.

– Завидный у тебя, Жан, аппетит! – Он гладит меня по голове и ерошит мне волосы, и я стряхиваю его ладонь с головы, не переставая жевать.

– Хочешь кусочек?

– Нет-нет. В том-то и штука, что не хочу.

И я доедаю бутерброд за пару кварталов до дома, так и не понимая, зачем дедушке такой аппетит, как у меня, если он сам говорит, что, когда он был маленький, ему все время хотелось есть.

Как-то раз родители зашли ко мне в комнату, когда я делал домашнее задание, и поглядели на меня с таким видом, будто намеревались сообщить нечто чрезвычайно важное. Они присели ко мне на кровать.

– Иди-ка сюда, Жан, сынок, садись в серединку.

– Мы с папой должны сказать тебе одну вещь.

– Кое-что хорошее.

При этом у них был такой вид, что я решил, что ничего хорошего ждать не следует.

– Дедушка Жоан и бабушка Катерина в следующем месяце переедут жить к нам.

Я затаил дыхание, надеясь, что вот-вот они улыбнутся, но этого не произошло. Мне казалось, что это такая хорошая новость, что впору как минимум кричать «ура» и обниматься. Бабушка с дедушкой у нас дома, это же как поехать к ним летом на каникулы, только наоборот.

– А можно, я порадуюсь?

– Конечно, сынок.

– А вы почему не рады?

– Нам еще нужно время, чтобы привыкнуть к большим переменам, – сказал папа, крепко держа маму за руку.

Когда они ушли, я доделал домашнее задание по английскому языку каким-то чужим почерком: все буквы «А» и «О» съежились и сникли.

На следующий день у меня была куча вопросов про большие перемены, но мне почему-то не хотелось задавать их маме. И я решил подождать до тех пор, пока мы с папой не останемся наедине.

– Но ведь мы все равно будем проводить каждое лето в Вилаверде, как и раньше, правда?

– Посмотрим.

– «Посмотрим» значит, что не будем, правда?

– Скорее всего…

– Папа!

– Я думаю, не будем, Жан, сынок.

Когда мне говорят: «Жан, сынок», я всегда замираю и замолкаю на полуслове. «Жан, сынок» – это сигнал тревоги, это значит, хватит, доигрались. Мне еще никогда не доводилось ослушаться этого «Жан, сынок».

И я решил больше не задавать вопросов. Я больше не хотел ответов.

В тот день, когда к нам переехали бабушка с дедушкой, нагруженные узлами и чемоданами, меня отправили погостить к Мойсесу, моему школьному приятелю. Мне разрешили остаться у него ночевать, чтобы я не грустил.

– Во что будем играть?

– Во что хочешь.

И мы построили замок из конструктора Лего размером во всю комнату Мойсеса. Его мама заказала на ужин пиццу, а его папа разрешил нам посмотреть полфильма про супергероев. Все трое так старались меня порадовать, что я совершенно расклеился.

Когда подошло время ложиться спать, мама Мойсеса села в ногах дивана-кровати, который разложили для меня, и пока его папа читал нам сказку, растирала мне ноги.

– Жан, сынок, постарайся уснуть, – сказала она, поцеловав меня на ночь. И мне стало не по себе.

Мне приснилось, что дедушка решил завести старинные часы в столовой. Сначала пальцы старого часовщика двигались неторопливо и осторожно, как обычно. Но понемногу он принялся крутить заводную ручку все быстрее и быстрее и стал разгоняться, подпрыгивать и хрипеть, наращивая скорость. Он отталкивался ногами от пола, и стрелки бешено крутились по циферблату, а в это время за окном то вечерело, то светало, снова и снова, как будто бегом времени и вправду заведуют наши старинные часы в углу столовой.

– Гляди-ка, Жан. Мы на улице Уржель[4]. – Дедушка останавливается у таблички и указывает на нее. Мы некоторое время стоим и разглядываем ее. – Сейчас повернем на улицу Тамарит, видишь?

– Дедушка, а на деревья мы больше не будем смотреть?

– Ну а как же, будем.

И мы молча идем домой. Я гляжу на деревья и на дедушку, внимание которого полностью поглощено табличками с названиями улиц. Больше он не говорит ни слова.

Тени ветвей переплетаются на асфальте, и дедушка так шаркает ногами, что я начинаю опасаться, как бы одна из этих теней не уцепилась за его подошву и ему не пришлось повсюду таскать ее за собой. Хотя на самом деле тени движутся потому, что ветки колышет ветер, и они раскачиваются в печальном танце, потому что мы на них даже не глядим.

Дойдя до дома, дедушка облегченно вздыхает. Его отражение в зеркале лифта глядит на меня остекленевшими глазами и говорит:

– Завтра поглядим на деревья, Жан.

Я выбегаю из класса с мыслями о полднике. С чем, интересно, бабушка сделала бутерброд?

Я во всю прыть мчусь вниз по лестнице и, как в дремучем лесу, пытаюсь найти дедушкино лицо в толпе родителей, бабушек и нянечек. Раньше мне не нужно было его искать, он сам издалека меня видел. Мне непонятно, когда и почему мы поменялись ролями. И я начинаю подозревать, что суть больших перемен мне не ясна, что они состоят из уймы мелочей, за которыми скрывается что-то такое, что изменилось в корне, но что это такое, я до сих пор не знаю.

– Пять ноль-ноль. Так, на бегу, можно и нос расквасить, шалопай.

Дедушка ерошит мне волосы и смеется. Я гляжу на него и молчу. Он по глазам понимает, что я проголодался.

– Хочешь пополдничать? Тогда чмокни меня.

Я облегченно вздыхаю, бросаюсь ему на шею, и он лезет в карман пальто за бутербродом.

Напрасно я тревожился. Времени пять часов, вот дедушка, вот полдник. Все в порядке.

До того как к нам переехали дедушка с бабушкой, мама и папа по очереди забирали меня из школы. «Ты сможешь сегодня сходить за ребенком? У меня совещание…» Они распределяли, кто пойдет меня встречать, с понедельника по пятницу. И когда они за мной заходили, лица у них были такие, как будто они еще и не уходили с работы. А когда я им что-нибудь рассказывал, они начинали меня слушать только на полпути.

– А когда Ким меня ударил, я…

– Тебя ударил Ким? Как это так? Что у вас стряслось?

– Я же тебе сказал, на перемене, когда мы играли в футбол, и я был вратарем, а он пытался забить гол, но я кинулся на мяч, и вот тут-то…

С этого момента мне приходилось рассказывать все сначала, а мама и папа, оба они шли чуть сгорбившись, пригнувшись к земле, отчасти чтобы лучше меня слышать, отчасти под грузом одолевавшей их вины: из-за того, что они прошли первый отрезок пути, не обращая на меня внимания. Я вкратце повторял уже сказанное, без прежнего энтузиазма и не останавливаясь на деталях, а они расспрашивали меня обо всем в мельчайших подробностях. Мама даже чуть-чуть прикрывала глаза, а папа глядел в пространство, как будто они старались представить себе все то, что я им рассказываю, о чем бы ни шла речь.

А дедушка слушает все, что я говорю, стоит только к нему подойти, и не горбится. Я сам встаю на цыпочки, если мне хочется сообщить ему что-то особенно важное, и добавляю «слышишь?», а он сердится:

– Конечно, слышу! Как мне тебя не слышать?

Когда дедушка стал приходить меня встречать, он все время мне что-то рассказывал. Мы долго шли домой. Нам все вокруг хотелось разглядеть, особенно деревья.

– Гляди, какой широченный ствол! Иди сюда, прикоснись к нему.

И мы останавливались возле дерева на бульваре Ронда-де-Сант-Антони, чтобы к нему прикоснуться.

– Это старое дерево, даже старше меня.

– Ты вовсе не старый!

Так мы обнаружили отверстие в стволе одного из платанов на бульваре Ронда, обойдя дерево со всех сторон.

– Гляди-ка, Жан, оно размером с твою голову!

И дедушка сделал вид, что лезет в дупло, и я крепко ухватил его за рукав, чтобы удержать.

– Вылезай, вылезай, деда!

Сперва я не мог свыкнуться с тем, что к деревьям можно прикасаться, что дедушка останавливается, чтобы их погладить, чтобы и я прикоснулся к ним.

– Вы что тут стоите как вкопанные? – как-то спросил нас в шутку Мойсес.

– Здравствуйте, я мама Мойсеса, меня зовут Мелисса. Так, значит, Жан – ваш внук?

– Да-да, очень приятно: Жоан. А древесная тень, как я только что говорил Жану, может спасти человеку жизнь.

– Ничего себе! – Мойсес немедленно пристроился к нам поближе в тени платана на бульваре и завороженно уставился на дедушку.

А тот, как древний сказитель, поведал нам о том, как в детстве одно дерево спасало его от полуденного солнца и было ему укрытием, тайником и верным другом.

– Верным другом? – вскричали мы оба, а мама Мойсеса растроганно улыбнулась.

– Оно хранило все мои тайны.

– Где? – удивился Мойсес.

– Как? – изумился я.

У нас это вырвалось одновременно. Дедушка взглянул на часы и уже обычным голосом сказал, что пора домой. На прощание он трепетно провел ладонью по стволу платана, и мы с Мойсесом попрощались с деревом точно так же.

В тот день, когда дедушка впервые пришел за мной в школу, время тянулось бесконечно, и пять часов все никак не наступало. Мне казалось, что часы в нашем классе остановились, и я думал: «Вот придет дедушка и починит их!», но тут же понимал, что до пяти он прийти никак не может. На последнем уроке – это был урок природоведения – я сидел как на иголках, не сводя глаз с минутной стрелки, тик-так, тик-так. И когда в пять часов прозвенел звонок с урока – дзыыыынь, – я вскочил от неожиданности со стула и больно прикусил губу.

– Жан, интересно, в каких облаках ты витал сегодня весь урок…

Я поглядел на учительницу, мысленно прося у нее прощения, и, глотая кровь, вышел из класса.

– Что ж ты натворил, шалопай! – Дедушка отвел меня к фонтанчику в школьном дворе, чтобы я прополоскал рот, и я намочил воротник рубашки. Тут он погладил меня по голове, ероша волосы, и мне вспомнилось, что к пяти часам у меня просыпается волчий аппетит.

– Как мне всегда хотелось есть, когда я был маленький!

Дедушка глядит, как я ем бутерброд. Мне кажется, с каждым кусочком он молодеет лет на десять; в его зрачках отражается юность.

Я не сомневаюсь, что когда-нибудь вспомню о том, как ел бутерброд с хлебом и сыром, в котором еще остался солоноватый привкус крови из разбитой губы. Я принесу полдник внуку и на глазах у него помолодею.

Я расскажу ему о дереве своего детства: о платане с бульвара Ронда, я уже так решил, потому что беспрестанно думаю о нем с тех пор, как мы обнаружили дупло и дедушка пытался просунуть в него голову: я уверен, что это отверстие в сухом стволе мне пригодится для того, чтобы хранить в нем тайны, которыми я потом поделюсь с внуком.

– Куда ты помчался?

Дедушка за мной не успевает. Сегодня я иду так быстро, как мама с папой, когда они все еще погружены мыслями в работу.

– Сегодня ты ничего не замечаешь.

– Я и так прекрасно помню дорогу!

– Ошибаешься.

Он замирает и оглядывается вокруг. Потом подходит к платану. Разглядывает корни, ствол и поднимает взгляд все выше и выше, до самого предела запрокидывая голову.

Тогда я тоже запрокидываю голову, но ничего особенного не замечаю. Он все стоит, не шевелясь, и в конце концов я дергаю его за руку:

– Дедушка, что ты там нашел?

– Просто хотел посмотреть. Не нужно ничего искать.

По выражению его лица я понимаю, что эти слова я должен сохранить в памяти и что не стоит ничего больше говорить, лишь запрокинуть голову ввысь и ждать: ведь здесь и сейчас зарождается воспоминание.

Когда мы пришли домой в тот день, когда дедушка впервые пришел за мной в школу, на кухне горел свет. Я решил, что это мама пораньше вернулась с работы, но это была бабушка.

– Что ты готовишь?

– Ужин, королевич.

– Так рано? Ведь еще только полпятого.

– Есть блюда, которые наспех не приготовишь.

С того самого дня мы готовим к ужину большие ложки и тарелки для супа. Блюдам бабушкиной кухни нужно время, то время, которое показывают часы, которые чинит дедушка.

– Бабушкины блюда медленно готовятся, да быстро едятся!

Папа съел все без остатка, так что тарелка почти сияла, а мама водила ложкой вверх-вниз, рисовала веточки из овощей и смотрела на них невидящим взглядом, и я подумал, что дедушка прав, иногда не нужно ничего искать.

– А как же хлеб? – спросил дедушка, доев чечевичную похлебку.

Вот что еще изменилось с тех пор, как дедушка с бабушкой переехали к нам жить: появились не только большие ложки и тарелки для супа, но еще и хлеб.

На следующий день, вдоволь насмотревшись на деревья, мы зашли в булочную. А несколько дней спустя пекарь уже подшучивал над дедушкой, и они похлопывали друг друга по плечу, вместе смеясь над шутками.

– Что ж ты мне не сказал, Жан, что в пекарне возле вашего дома работает такой славный парень?

– Да я и не знал…

Не знаю, как это дедушке удается вести беседу с кем угодно, как будто они всю жизнь знакомы, и все тут же хотят с ним дружить и слушать его рассказы о часовых механизмах, деревьях и старых неторопливых временах.

На десерт мама поставила на середину стола вазу с фруктами, и дедушка взял апельсин. Он надрезал кожуру ножом в нескольких местах и очистил ее пальцами.

И вот уже это был не апельсин вовсе, а часы. Дедушкины руки орудовали так ловко, такими уверенными, с точностью рассчитанными движениями, что казалось, спелый плод вот-вот затикает.

– Хочешь? – И он протянул мне дольку оранжевыми от сока пальцами.

Теперь я знаю, что апельсины становятся гораздо вкуснее, если их чистит часовых дел мастер.

В первый день, после ужина, меня отправили чистить зубы, а дверь в столовой закрыли.

Со щеткой во рту, глядя в зеркало, я пытался вслушаться в неясный гул голосов бабушки, дедушки, мамы и папы, но так ничего и не разобрал.

Я подумал, что с того дня всякий раз, когда я чищу зубы, из столовой ко мне будут доноситься голоса дедушки и бабушки. И хотел было этому обрадоваться, но ничего у меня не вышло.

Мне нравилось, что дедушка встречает меня из школы, что бабушка готовит ужин на медленном огне, но зубы мне хотелось по-прежнему чистить в привычной тишине нашей квартиры, как в те времена, когда нас было только трое.

Я открыл кран, все голоса заглушила струя воды, и так я и стоял, пока мальчик в зеркале не начал казаться мне совсем незнакомым. Еще не ставшие чужими руки закрыли кран и почему-то впопыхах выключили свет.

Неясный говор стих, но дверь в столовую была еще закрыта, и я почувствовал, что в тот вечер у меня не хватит духу туда войти.

Я лег в постель и стал с нетерпением ждать папу. Он каждый вечер рассказывает мне сказку. Как-то раз мама спросила меня: «Разве не пора тебе уже начать читать самому?», но не успел я и рот открыть, как отец уже ответил: «Мы просто хотим побыть вдвоем».

– Хочешь, сегодня тебе дедушка расскажет сказку?

Я должен был сказать «хочу». Должен был прокричать «урааа» с тремя или четырьмя буквами «а». Должен был запрыгать на кровати так, что подушки полетели в разные стороны. Но не тут-то было.

Я поглядел на них обоих и, несмотря на то что мне до смерти хотелось побыть с папой вдвоем, в конце концов выдавил из себя:

– Согласен. Только пускай сегодня он, а завтра, папа, ты.

– Сейчас у нас сегодня, а завтра будет завтра. – Папа всегда так говорит, когда я начинаю строить планы о том, что запланировать невозможно.

Дедушка присел на краешек кровати и поглядел на меня. Мы немного помолчали, и я понял, что и ему тут тоже не по себе, что он предпочел бы, чтобы сказку мне рассказал папа, а теперь он сидит и думает, что бы мне такое сказать, потому что наши клоники отправили его ко мне насильно. Все это я прочел в его глазах.

– Когда папе не хочется рассказывать мне сказку, мы говорим о том, как у нас прошел день.

– Ты хочешь поговорить о том, как прошел день?

– Не знаю, а ты?

– А я хочу, чтобы мы подумали, что будем делать завтра.

Тут дедушкино лицо озарила улыбка, и я разглядел в ней ветвистые прутики всех деревьев, которые нам предстояло увидеть завтра.

Первую ночь дедушка с бабушкой провели в кабинете у родителей, как в те разы, когда приезжали к нам в гости. Мама разложила диван-кровать и медленно-медленно ее застелила, пристально вглядываясь в постельное белье, как будто что-то очень важное зависело от того, чтобы на простынях не было ни складочки.

Родительский кабинет расположен возле моей спальни, и когда бабушка и дедушка уже поцеловали меня на ночь, мне было слышно, как они переговариваются за стенкой. Я подумал, что теперь они, наверное, надевают пижаму, и тогда у меня под горлом, чуть выше груди, угнездилось какое-то болезненное счастье.

Потом я услышал, как мама зашла пожелать им спокойной ночи и сказала, что скоро мы им купим настоящую кровать, и я крепко ухватился за край простыни, чтобы не свалиться. Даже и не знаю куда, просто чтобы не упасть.

Назавтра дедушка целый день был как на иголках. Но мне было ясно, что на самом деле это волнение радостное, как бывает со мной, если я с нетерпением жду, когда же меня отпустят поиграть с Мойсесом.

По дороге из школы я шел вприпрыжку, и он остановил меня, чтобы поглядеть на вереницу муравьев посредине тротуара на улице Уржель.

– А ты знаешь, что такое басня?

– Что-то похожее на сказку, да?

– И да, и нет.

Тут он направился дальше как ни в чем не бывало. И все-таки даже по затылку его было ясно, что он улыбается. Мы быстро дошли до дома, и дедушка решил подняться по лестнице.

– Сегодня вечером я прочитаю тебе басню, Жан. А сказки пусть тебе папа рассказывает.

Папа, сказки. Дедушка, басни. И перемены уже не казались такими колоссальными.

На душе у меня стало так спокойно, что я едва не заснул раньше времени.

Я даже не подозревал, что сказка про стрекозу и муравья – это басня. Папа мне ее рассказывал когда-то, но в исполнении дедушки эти двое насекомых были мне гораздо более симпатичны.

– Выходит, нужно делать так, как муравей, так, деда? – спросил я напоследок, чтобы его порадовать.

– Что ты, неплохо быть и стрекозой.

– Но ведь тогда придет зима…

– Сдалась тебе эта зима, до зимы далеко. – И мне почудилось, что он немного рассердился.

Тогда я вспомнил про муравьев, которых мы видели по дороге из школы, они шли рядочком, нагруженные хлебными крошками.

– Деда, а вдруг их кто-нибудь раздавит, и они так и не доберутся до муравейника?

Было ясно, что дедушка понял по моим глазам, что я говорю не про муравьев, и не нужно было ничего больше растолковывать. Вместо ответа он пожал плечами.

Кажется, над баснями надо думать больше, чем над сказками.

Наутро в школу меня повел папа.

– Жан, не зевай. Что ты все время смотришь под ноги?

– Муравьев ищу…

И я рассказал ему про басню, про то, как дедушка говорил, что неплохо быть и стрекозой, и про то, что еще неизвестно, не раздавит ли нас кто-нибудь в самый неподходящий момент. И как мне хотелось отыскать вчерашних муравьев, чтобы узнать, добрались ли они до муравейника.

Папа остановился и пригладил двумя пальцами брови. Потом поглядел на меня, и мы вместе приступили к поиску муравьев.

Когда они нашлись, он усадил одного из них себе на ладонь, и мы присели на каменную скамью возле одного из еще не открывшихся магазинов.

– Человек может быть и стрекозой, и муравьем, Жан. Сейчас тебе пора быть муравьем, чтобы приготовиться к зиме. А дедушка, тот может петь сколько угодно: его зима уже прошла.

Все это было мне не особенно ясно, но по глазам отца я понял, что он не готов отвечать на вопросы, и решил не настаивать.

Ответы иногда приходят сами, неспешными рядами, как крошки хлеба на муравьиных спинках, или летят на крыльях ветра, как пение стрекоз.

В тот вечер я почистил зубы и с некоторым опасением готовился слушать новую басню. Тут я услышал, как папа тяжело вздохнул прямо перед тем, как войти в мою комнату:

– Жан, ты все еще думаешь про стрекоз и муравьев? Хочешь еще о них поговорить?

– Нет. Я хочу сказку про самолеты, такую, чтобы развеяла все мысли.

– Мне тоже очень не хватает такой сказки!

Он даже подпрыгнул от нетерпения и сел со мной рядом; эту историю он не вычитал из книги, мы сочинили ее вдвоем, как раз такую, какую хотели. В ней было полным-полно полетов и солнечных дней, и такой конец, что хотелось унестись в синее небо.

Бывают такие дни, когда нужны сказки про самолеты, которые позволяют нам полетать, не спускаясь с небес на землю.

Мне приснилось, что дедушка взгромоздился на растущую на участке в Вилаверде смоковницу и все пел и пел, а мои родители, бабушка и я рядком собирали с земли хлебные крошки и складывали их в корзину. Было очень жарко, и солнце пекло вовсю. И вдруг, ни с того ни с сего, пришла зима, и дедушка остался в поле один и замерз. А мы были уже дома, в квартале Сант-Антони, и ели хлебный мякиш. Из окна я видел, как дедушка дрожит от холода, сидя на смоковнице в Вилаверде, а папа говорил: «Его зима уже прошла». Бабушка жаловалась, что ей тоскливо без дедушкиных песен, я пытался вынести ему покушать, а мама хотела одеть его потеплее. Но папа нам не позволял и говорил, что нет, не надо, что дедушкина зима уже прошла, и заставлял нас доедать все до последней ложки и запахивал шторы, чтобы мы не видели дедушку, сидящего на смоковнице. Тогда бабушка сказала, а ну-ка помолчите, и, через силу глотая свой ужин, мы услышали, как дедушка поет, и у нас разыгрался аппетит.

– У тебя молоко остынет, засоня.

Пока я завтракал, мама пила кофе и читала газету. Папа ушел на работу пораньше, а дедушка с бабушкой все еще были у себя в комнате. Одеваясь, я слышал, как они разговаривают, но мама сказала, чтобы я их не беспокоил.

– Правда, здо́рово, что бабушка и дедушка к нам переехали?

Она процедила это сквозь зубы, и вышло так невнятно, будто рот у нее куда-то исчез. Я вопросительно посмотрел на маму, но глаз ее не нашел, она спрятала их в газете и не давала в них заглянуть.

Тогда мне захотелось рассказать ей про то, что мне приснилось, про басню, про папины слова о зиме и о дедушке, раз уж мы с ней были одни на кухне. Но мне показалось, что мама не хочет этого слышать и что ей больше по душе придется сказка про самолеты. Ее я и рассказал.

– Мы сочинили ее вместе с папой. Для таких дней, когда думать не хочется.

Тут мама оторвалась от газеты и впервые за утро посмотрела на меня, уже уносясь взглядом в синее небо.

Приближение дедушки и бабушки мы сначала почувствовали по запаху, а потом они и сами пришли на кухню. Я рассказывал маме сказку про самолеты, и взгляд ее уносился в синее небо.

Бабушка захлопала в ладоши. Она вся светилась:

– Времени без пятнадцати девять, ребенку в школу пора!

Мама допила кофе, поцеловала дедушку с бабушкой, а меня обняла крепко-крепко.

– Увидимся вечером!

И гордо шагая между бабушкой и дедушкой, я и думать забыл про муравьев и зимние холода.

Всех нас окутывал аромат духов бабушки Катерины, которой никто не решается сказать, что она их слишком много на себя брызгает. Запах был такой сладкий, что становился сиянием. И я не мог понять, почему прохожие не замедляют шаг, чтобы посмотреть, как мы идем по улице втроем, крепко держась за руки, в облаке света и аромата.

Уже целый месяц дедушка и бабушка живут у нас. Родительский кабинет уже стал их спальней, и вместо раскладного диванчика там стоит «настоящая кровать». Мама убрала все из шкафа, чтобы они разложили там свои вещи. В уголке столешницы стоят все их таблетки. В большой ванной теперь пять зубных щеток. А папа уже больше недели говорит, что пора бы купить диван побольше.

Меня они между собой уже распределили. Дедушка читает мне басни через день. А во все остальные дни очередь папы и сказок. С понедельника по четверг бабушка и дед провожают меня в школу, а в пятницу мама начинает работу позже и отводит меня сама.

Пока родители работают, а я в школе, дедушка с бабушкой ходят гулять, занимаются своими делами, а потом обедают дома одни. Это не укладывается у меня в голове: им, должно быть, неуютно сидеть совсем одним за большим столом у нас в столовой. «Вот мы и обедаем за столиком на кухне, мой королевич, – объясняет бабушка. – Там дедушка Жоан включает радио, когда передают новости: ты же знаешь, что мы больше любим их слушать, чем смотреть». Потом дедушка моет посуду, а бабушка ложится полежать на диване.

К пяти часам дедушка всегда приходит забирать меня из школы один, а бабушка остается дома почитать, потому что после обеда, по ее словам, у нее всегда болит не одно так другое. По дороге домой мы глядим на деревья, дедушка мне что-нибудь рассказывает, пока я полдничаю, а потом мы идем в булочную за хлебом.

Потом я делаю уроки, сидя рядом с дедушкой, на случай если мне понадобится помощь, а бабушка на кухне готовит ужин на медленном огне, который все мы впятером будем есть большими ложками, не включая телевизор, потому что с тех пор как к нам переехали дедушка с бабушкой, его почти никогда никто не смотрит.

Теперь за ужином мы разговариваем, папа и мама рассказывают, как прошел день у них на работе, а у бабушки и дедушки всегда находится занятная история о каком-нибудь происшествии во время утренней прогулки. А под конец, пока дедушка чистит апельсин, глаза мамы и бабушки затуманивают воспоминания, и они рассказывают что-то забавное из старых времен, чтобы его развеселить, а он как будто и не хочет их особенно слушать. Мы с папой молчим, но невольно представляем, как бы мы себя чувствовали на его месте, потому что нам кажется, что ему нужна помощь.

Папа уже несколько раз обрывал мамины и бабушкины грезы на полуслове: в особенности когда речь заходила о вербе, он быстро встает из-за стола и начинает собирать салфетки со словами: «Давайте-ка, мои дорогие, час поздний». Тогда я тоже встаю помочь, звеня стаканами, и дедушка идет у нас на поводу и уносит вазу с фруктами, держа ее обеими руками и громко шаркая ногами, и создается впечатление, что это ваза сама отправилась на кухню, а вовсе не он.

Мама – учительница, но меня учить не хочет, то есть говорит, что не может. Поэтому я хожу в другую школу, не в ту, где она работает. А то бы мы все время были вместе, с понедельника по пятницу. Я иногда думаю, что было бы удобнее всегда ходить в школу с мамой и возвращаться с ней домой. Но тут же выбрасываю эту идею из головы, как только представлю, что она сидит передо мной на каждом уроке и неотступно следит за каждым моим движением.

Теперь я еще больше люблю пятницу, потому что утро мы проводим с мамой вместе. И по дороге в школу мы беседуем. С тех пор как к нам переехали дедушка с бабушкой, у меня такое ощущение, что мы меньше бываем вдвоем, как будто она посвящает родителям часть того времени, что раньше проводила со мной. Такой у мамы характер.

– Расскажи мне что-нибудь! – почти упрашивает она меня, крепко держа за руку по дороге в школу.

Раньше я не любил, чтобы меня водили за ручку, ведь я уже не маленький, но с тех пор, как к нам переехали дедушка с бабушкой, я сам хватаю ее за руку, как только мы выходим на улицу. Я толком не знаю, что ей сказать, не нахожу слов, потому что, наверное, я их все раздал бабушке и деду, а потому я беру ее за руку и надеюсь, что это тоже общение. Так и сейчас, я крепко сжимаю ее пальцы, замедляю шаг и заглядываю ей в глаза:

– Про что тебе рассказать, мамочка? Я только что встал.

– Ну, может быть, про то, о чем вы вчера… о чем вы говорите с дедушкой. Ты любишь, когда он встречает тебя из школы, правда?

– Люблю. Мы говорим про деревья.

– И гладите их?

Тут уже останавливается она и улыбается, заглядывая мне в глаза, почти затуманившиеся от ее улыбки.

– Когда ты была маленькая, вы тоже так делали?

– Конечно. А про свою… вербу он тебе уже рассказывал?

– Нет еще. Говорит, что скоро расскажет.

– Напомни ему, чтобы он не забыл.

– Он не забудет!

Не знаю, почему эти слова у меня вырвались так громко. На этом разговор закончился, и мы шли молча, пока мама не поцеловала меня на прощание у школьных ворот.

В другую пятницу мама внимательно посмотрела на меня в зеркале лифта. Как будто хотела о чем-то предостеречь.

– Ты знаешь, почему тебя назвали Жаном?

Об этом-то она меня и предупреждала. В последнее время мне не нужны ответы на вопросы, и сказки про самолеты мне больше по душе.

– Почему? – Мне бы сейчас обхватить голову руками, защищаясь от удара, как на футболе, когда Мойсес слишком сильно пинает мяч, а я стою в воротах.

– В честь дедушки. Ему хотелось, чтобы мы назвали тебя его именем.

– Но ведь его зовут Жоан.

– Папа был против того, чтобы тебя звали так же, как дедушку. И мы с бабушкой нашли выход.

– Убрать одну букву.

– Букву О. – И рисует пальцем кружок у меня на щеке. Этот кружок как ожог, и, прежде чем выйти на лестничную площадку, я замираю у зеркала из опасения, что от него остался след. Мне не нужна такая буква на щеке, нет, не нужна. Я с силой тру ладонью щеку. Это не моя, а дедушкина, дедушкина буква.

В тетрадке по родному языку я написал два имени: свое и дедушкино.

Жан.

Жоан.

Я представил себе, как клоники пытаются заштриховать букву О, чтобы папа и дедушка не ссорились. Стирают ее. Мнут.

Я вижу, как они, шушукаясь на кухне, накрывают букву О тряпкой, прячут ее в картофельных очистках, в яичной скорлупе, в корзине для мусора. В кармане передника, в спичечном коробке, в крынке с деревянными ложками.

Буква О между тем растет и растет, и укрыть ее негде. Она становится пышнее, как пирог, набухающий в духовке. Буква О на дрожжах.

Бабушка ее поднимает, сует в раковину, открывает кран и в отчаянии замачивает ее в холодной воде, но буква О растет и растет, и мама выбросила салфетки из третьего ящика под столешницей и прячет букву О под кухонные полотенца, на которых вышиты фрукты, овощи и дни недели. Полотенца хоть выжимай, из ящика течет вода, бабушка и мама промокли до нитки, и…

– Жан, проснись! – Мойсес вовремя подтолкнул меня локтем и спас от нагоняя училки по каталонскому.

Когда до пяти оставалось уже совсем немного, я снова засмотрелся на часы на стене класса.

– Что тебя так развеселило, Жан?

Но тут прозвенел звонок, и я как угорелый помчался вниз по лестнице и бежал, покуда не отыскал дедушку в толпе.

– Буква О – это циферблат!

– Отдышись, шалопай. Что стряслось?

– Буква О, твоя буква, которую у меня отобрали. Это циферблат, деда.

Дедушка просиял и сказал, что теперь знает, каким полдником меня сегодня попотчевать: по пятницам мне всегда покупают что-нибудь сладкое.

По дороге в кондитерскую я чувствовал, что буква О, которую мама утром вывела пальцем, обжигает мне щеку. Мне захотелось снова потереть ее посильнее, чтобы дедушка случайно ее не заметил, но когда я дотронулся рукой до щеки, указательный палец сам начал обводить ее снова и снова и не перестал до тех пор, пока продавец из булочной не поздоровался с нами – «Дообрый день», – растягивая букву О, которую я ему по такому случаю одолжил.

Пальцами, липкими от сахарной пудры, которой был посыпан пончик, я указывал на все круглое, что попадалось нам на улице по дороге домой.

– Но твоя буква О, дедушка, это циферблат. Поэтому у меня ее и нет.

– Я тебе только что купил букву О, а ты ее тут же слопал, сладкоежка!

– Еще чуть-чуть на пальчиках осталось…

Мы подошли к входной двери смеясь, потому что кнопки лифта были как буква О и дверной глазок тоже.

– Катерина?

– Бабушка?

Пока я мыл руки, дедушка ушел к себе в комнату, чтобы посмотреть, чем занята бабушка.

– Спит. И рот раскрыла. Буквой О.

Когда бабушка проснулась, я спросил ее, как они с мамой убрали у меня из имени букву О. Еще лежа в постели, она взяла меня за руку и сказала, что маме в этом помог словарь.

– Мама сказала, что твое имя родом из Средневековья, что так Жоанов звали в Средние века, и папа согласился.

– В Средние века.

– Ну да. Твоего отца Средневековьем вокруг пальца обвести – это пара пустяков. Он до того любит всякие древности.

Бабушка качает головой, но на лице ее сияет улыбка, а взгляд туманит воспоминание. Наверное, ей вспомнилось, как мама рылась в словаре, чтобы назвать меня в честь дедушки, только без циферблата.

Когда папа пришел домой, я помчался ему навстречу:

– Почему ты мне раньше не говорил, что мое имя родом из Средневековья?

– Я думал, ты и так знаешь.

Такой у папы характер. Мама говорит, что семья и работа для него до такой степени разные вещи, что на работе он совсем о нас не думает, а дома напрочь забывает об университете. Хотя вечно твердит, что работа – его страсть.

– Если хочешь, сегодня вечером я что-нибудь расскажу тебе о рыцарях короля Артура.

– Да-да, расскажи!

Когда я был маленьким, я думал, что папа на работе сочиняет разные истории, но теперь я знаю, что его жизнь посвящена Истории, с заглавной, важной, большой буквы И. Он говорит, что с этой И начинаются исследования, и эта наука пишется с заглавной буквы потому, что в ней испокон веков заключена идея человечества. Об этих важных вещах он рассказывает на лекциях в университете. И изучает источники.

Наука – папина страсть. При этих словах я всегда воображаю его либо среди пирамид, либо с микроскопом и в белом халате. Но научным трудом он занимается в белых перчатках, в окружении старинных книг с запахом монастырской кельи. Он говорит, что история изучает источники о прошлом, но это прошлое необходимо исследовать, изучить и правильно интерпретировать, чтобы оно не повторялось и чтобы человечество шагало вперед по пути прогресса, а не ходило кругами.

Вечером папа рассказал мне историю с прописной буквы, про рыцарей и множество невероятных подвигов. Мы были так увлечены, что маме пришлось зайти к нам, чтобы предупредить, что уже поздно и пора спать.

– О дама моего сердца, несравненная королева Гвиневра!

Родители поцеловались, и мне стало ясно, что нам, всем троим, не хватало именно такого средневекового мгновения, где в имени Жан нет буквы О, мамины глаза не стекленеют, а папа – рыцарь Круглого Стола.

Я заснул, и мне тут же приснился сон. С тех пор как к нам переехали бабушка с дедушкой, я никогда не забываю сны.

– О чем ты задумался, Жан?

За завтраком я прокручивал в голове приснившийся мне сон. Папа рисовал шпагой на земле прямую. А дедушка мешал ему и параллельно с ним рисовал прутиком круги. Я смотрел на них, со шпагой у одного в руке и с прутиком у другого, и голова у меня раскалывалась от боли. Тогда я положил прутик на землю, чтобы потрогать лоб, и тут круги и дедушка исчезли, а папина линия стала виднее, и он попросил меня помочь обвести ее шпагой. Однако я снова стал рисовать дедушкины круги по параллели с отцовской прямой, и, нарисованные шпагой, они уже не исчезали.

– Жан у нас еще не проснулся, – сказал папа, увидев, что я клюю носом в чашку, и обратился к маме: – Приветствую тебя, моя королева!

Когда у папы радостно на душе, наша мама превращается в королеву Гвиневру.

На несколько мгновений воцарилось молчание, и я начал сомневаться, захочет ли сегодня мама быть королевой. До нас доносились голоса бабушки и дедушки, которые еще не вышли из спальни, и тиканье кухонных часов. И тут она улыбнулась:

– С добрым утром, властелин моего сердца!

Значит, и мама в хорошем расположении духа. Я высунул нос из чашки, забыв про сон и понимая, что это был всего лишь кошмар, и заулыбался королю и королеве.

Когда настроение дома у всех хорошее, то все мы короли и солнца. Солнышко, как прошел день? Уроки сделал, королевич? Солнце мое, где телефон? В нашей семье так больше всего любит говорить мама, но для бабушки это еще более характерно, потому что она зовет солнышками всех, кто встречается на ее пути, даже людей, совсем ей незнакомых. Мама так зовет только папу и меня. А папа зовет королевой только ее. А я пока что никого так не зову, как-то это у меня не выходит. Но сейчас мне хотелось бы научиться говорить эти слова так, как говорят их взрослые, когда кажется, что единственные правильные слова на самом нужном месте, и услышав, что тебя назвали солнышком, чувствуешь, что по животу разливается тепло, и думаешь, что теперь уже никогда не заболеешь. Мне хотелось бы уметь так говорить, чтобы нам никогда не прозябать во тьме.

В пять часов, в движущемся лесу толпы, я различаю лицо дедушки. Он ерошит мне волосы, осведомляясь, как прошел день. По моим глазам он понимает, что я проголодался. И его взгляд стекленеет. Становится как темное и мутное стекло.

– Ох, Жан.

Такое «ох, Жан» я слышу впервые и не знаю, что оно значит.

Лес лиц и фигур исчезает: сначала мы просто его не видим, а потом все понемногу расходятся, и мы остаемся одни, дед и я.

– Ох, Жан.

Я до сих пор его не понимаю, но этот замутненный взгляд мне не нравится. Он тщательно обшаривает все карманы и умоляюще глядит на меня, не в силах ничего сказать, как будто я сам должен объяснить ему, что происходит и что это такое за «ох, Жан».

– Ты забыл дома бутерброд?

Он молча кивает. А у меня свело желудок, и, похоже, вовсе не от голода. Это гигантская, жгучая буква О урчит у меня в животе. А дедушка, кажется, тоже взвалил на плечи исполинскую букву О: она отбрасывает тень на дорогу до самого дома.

Мы пускаемся в путь, и шарканье дедушкиных шагов режет мне уши. Аппетит у меня уже пропал, и мне хочется, чтобы он больше не думал про этот бутерброд:

– Дедушка, ты обещал рассказать мне про вербу…

– Как-нибудь в другой раз, Жан, сынок.

Взявшись за руки, мы идем домой, не глядя ни на деревья, ни на таблички с названиями улиц. Нас преследует тень.

– Не беспокойся. Я дома поем.

Сколько шагов мне понадобилось для того, чтобы это выговорить?

Дедушка глядит в пространство и крепче сжимает мне ладонь. А может, это и не он вовсе, а тень?

Его ноги шаркают в такт биению моего сердца, отсчитывают каждый удар, потому что теперь мы оба идем в ногу. Я изо всех сил стараюсь подстроиться к темпу, который задает метроном шагов деда Жоана. Я так же шагаю и так же дышу, он тащит букву О на плечах, а я в животе, и мы отбрасываем на дорогу новую тень, отделаться от которой нам, похоже, уже не удастся.

– Вы чего головы повесили?

Бабушка стоит посреди дороги с бутербродом в руке. Заметно, что она выбежала впопыхах: ее не окутывает облако аромата, и она немного растрепана.

Дедушка проводит рукой по ее волосам, и она протягивает ему бутерброд. Тень бежит от бабушкиного света и пропадает.

– Дай-ка ребенку бутерброд: он, поди, кушать хочет.

Радостно, как маленький, дедушка протягивает мне бутерброд. И тут я понимаю, как аппетит может пропасть именно тогда, когда он был бы очень кстати. Но две пары глаз сгорают от нетерпения, когда же я откушу первый кусочек, и я разворачиваю пакетик, откусываю кусок и долго еще не чувствую вкуса намазанного томатом хлеба[5] и кровяной колбасы.

Я жую бутерброд и иду к дому рядом с бабушкой и дедушкой, держащимися за руки и ведущими в тишине безмолвный разговор, уже не подстраиваюсь к их шагу.

Дедушка долго не произносил ни слова. А когда открыл рот, я понял, что его немота была мне больше по душе.

– В первую очередь память…

Он так это сказал, как будто обращался не ко мне, а к тишине, дремавшей на диване. Но говорил он со мной.

Тишина мало-помалу отступила, как кошка, которая знает, куда направляется, и вовсе не торопится.

– В первую очередь память. Слышишь? – сердито повторил он, заглядывая мне в глаза.

– Я не глухой!

Я тоже разозлился. Разозлился и ушел к себе в комнату. Хлопнув дверью, я услышал, как шепчутся дедушка с бабушкой. Казалось, бабушка пытается успокоить деда, а он все повторяет: в первую очередь память, в первую очередь память. Потом она умолкла, и слова его становились с каждым разом все тише, а потом сошли на нет, и я чуть не открыл дверь, чтобы удостовериться, не растаял ли в воздухе и дедушка.

Я ее чуточку приоткрыл, только на щелочку, и увидел, что бабушка зажимает дедушке рот и целует его в лоб, сидя на подлокотнике дивана. Дедушка закрыл глаза и лежал неподвижно, уронив руки, как будто это были… ветви вербы.

Лучше бы я оглох, чтобы не слышать, что говорит дедушка. В первую очередь память. Опять слова, значения которых я не понимаю, но чувствую, что они отпечатываются у меня под кожей. Лучше бы я оглох, но мне чудится, что они долетали бы до меня и сквозь глухоту, ведь некоторые вещи чувствуешь всем телом, и говорят их лица, руки, плечи, не все решает тонкий слух и движение губ.

С тех пор как бабушка и дедушка живут с нами, меня гнетет тишина, тишина, обретающая голос, когда все вокруг молчат, когда речь дедушки прерывается на полуслове, когда бабушка раскладывает воспоминания на скатерти, по соседству с апельсиновой кожурой, но достучаться до него не может. Лучше бы я оглох и не слышал такой тишины.

– Можно к тебе?

Бабушка заглядывает в комнату. Я сижу на кровати. Оглохнуть мне не удалось, и я онемел. Я киваю головой. Она заходит, закрывает дверь и садится рядышком.

– Это всего лишь бутерброд. Не расстраивайся.

– К тому же сегодня он был невкусный.

– Могу себе представить.

– Надеюсь, хоть завтра он ничего не забудет.

– Он и сегодня ничего не забыл. Это я, растяпа, отправила его в школу с пустыми руками, ясно?

Я молча киваю. Я опять онемел.

– Так что же, может быть, покушаешь еще? Пойдем со мной на кухню…

Я молча качаю головой. Бабушка встает и медленно-медленно уходит. Она так долго закрывает дверь, как будто в этом таится нечто такое, чего я еще не понимаю. Как в дедушкиных словах.

Дверь, так неспешно закрытую бабушкой, я открыл с трудом. Казалось, она весит целую тонну.

Бабушка в столовой читает, не глядя в книгу. И тут я понимаю, почему дверь была такая тяжелая: от бабушкиного взгляда.

– Будешь сегодня делать уроки?

Я киваю в знак согласия.

– Давай-ка тогда садись, занимайся, а то вот-вот мама придет.

И я делаю домашнее задание, не глядя в тетрадку. А бабушка не смотрит в книгу. А дедушка в газету. Все мы прячемся за бумажной стеной, ведь скоро вернется мама.

Мама пришла в том же хорошем настроении, в каком была с утра. Наша королева Гвиневра открыла дверь в прихожую, как ветерок, треплющий волосы зевак. Я крепко ухватился за тетрадку.

– До чего тут тихо!

Дедушка с бабушкой покосились на меня.

– А, ты все еще делаешь уроки?

Я кивнул. Похоже, бабушка безмолвно просила меня помолчать, укрывшись за книгой. И вот клоники заперлись на кухне, а дедушка так пристально уставился в газету, что колонка новостей окрасила его в грустно-серый цвет.

К тому времени, как мама и бабушка вышли из кухни, я уже трижды перепроверил домашнее задание по математике. После разговора они тоже стали грустно-серыми. Но тут входная дверь распахнулась, и в нее влетел новый цветной вихрь. Это был наш король Артур.

– До чего я проголодался! А что у нас на ужин?

Оказалось, что на кухне ничего не булькает, и кипят только страсти клоников.

– Тогда, ребята, наделаем бутербродов со всякой всячиной!

Похоже, что от нас с дедушкой аппетит убежал к папе.

Мама и бабушка вместе наготовили целое блюдо колбас и сыров, стоя рядом в уголочке у кухонной столешницы. Они нарезали их неторопливо и складывали ломтик к ломтику, а папа намазывал хлеб томатом, поливал оливковым маслом и посыпал солью с охотой, какой хватило бы на нас троих. Мы с дедушкой молча накрыли на стол.

– Приятного аппетита, мои дорогие!

Все еще сияя, как разноцветный фонарик, папа соорудил себе бутербродик с белой и черной бутифаррой[6]: в его руках он казался необычайно вкусным.

– Жан, тебе положить кровяной колбасы?

– Он ее уже кушал после школы, правда, сынок?

И мне показалось, что кусочки колбасы на блюде – как черные дыры. Одна за другой, они исчезали в животе у папы.

Сегодня мне снится сон, в котором время идет вспять. Я у бабушки с дедушкой, в маленьком домике, где всегда пахнет пылающими в печке дровами, даже летом. Дедушка сидит у себя в мастерской, пытаясь починить непослушный будильник, не желающий отсчитывать время. Бабушка чистит картошку. Папа с мамой ушли на террасу на крыше загорать и читать книжки. А я их всех вижу, но меня там нет, или я там, но меня не видно, и я все смотрю и смотрю на дедушку и на часы, на бабушку и на картошку, на родителей под жарким солнцем и не могу надышаться, насытиться резким запахом пылающих в печке дров. И вдруг я у всех на виду, я будильник, отказывающийся отсчитывать время в руках у деда, и мне больно, очень больно, потому что он пытается закрепить у меня в животе новое колесико, круглое, как буква О.

Как-то раз в выходные я поехал с Мойсесом погостить у его бабушки и дедушки. Они живут в поселке рядом с морем, Сан-Антони-де-Калонже, в доме с бассейном, и целыми днями ходят в купальных костюмах и в шлепках.

– Мы из воды почти не вылезаем, только разве чтобы поесть и поспать! – радостно сообщил мне Мойсес.

– А как же запах дров?

– Каких еще дров?

– У дедушек и бабушек всегда пахнет дровами, пылающими в печке.

– Да ты что! У моих бабушки и дедушки дома пахнет морем.

Так я узнал, что дома у дедушек и бабушек запах всегда особенный, но не везде один и тот же.

А у бабушек, у самих бабушек, тоже есть свой аромат, уникальный и неповторимый. Бабушка Мойсеса пахнет кремом для загара и петрушкой из рыбной лавки.

– Что это такое? – Каждое застолье сопровождалось для меня открытием нового вида рыбы или морепродуктов.

– Устрицы. Ты никогда их не видел? А мы их просто обожаем!

Дедушка Мойсеса, сеньор Роберт, положил устрицу на ладонь, сложенную чашечкой, взял другой рукой половинку лимона и вылил из нее на устрицу несколько капель лимонного сока, потом отправил в рот скользкое содержимое этой корявой шершавой створки и, прикрыв глаза, стал смаковать ее, выразительно и не совсем благопристойно причмокивая.

– Давай, попробуй, Жан! – стал подначивать меня Мойсес, уже хватая устрицу с блюда, которое бабушка поставила на стол.

– А какие они на вкус? – спросил я, чтобы оттянуть время, прежде чем нечто подобное окажется у меня во рту.

– Как море! – хором сказали все трое.

Бабушка Мойсеса, Фина – «что ж ты зовешь меня сеньорой, как старушку!» – взяла одну устрицу, чуть-чуть побрызгала ее лимонным соком и протянула мне:

– Бери, Жан, не бойся.

Я положил ее в рот, закрыв глаза, для того чтобы не видеть, как это происходит, а не для того, чтобы аппетитно проговорить «ммм!», как сеньор Роберт, и понемногу стал ее пережевывать, сначала со страхом, а потом с отвращением, потому что она оказалась более склизкой, чем я думал, и в конце концов проговорил, широко вытаращив глаза:

– Она и вправду со вкусом моря!

– Пальчики оближешь, правда?

– Нисколечко не правда! – ответил я на бегу, только и желая побыстрее запить ее оранжадом из своего стакана.

Все трое рассмеялись и стали доедать оставшиеся на блюде устрицы, а я в это время с аппетитом уплетал жареные креветки, обсасывая их головы «со знанием дела», как учил меня сеньор Роберт.

У дедушки и бабушки Мойсеса дома пахло морем, и еда там была тоже со вкусом моря, а у моих дедушки и бабушки дома пахло дровами, пылающими в печке, и еда там была с привкусом дымка.

Прошло несколько недель, и теперь Мойсес приехал на пару дней к моим дедушке с бабушкой в Вилаверд.

– Как тут шумно! – Не успев войти, он зажал уши и начал разглядывать дедушкину коллекцию старинных часов на стенах. – Которые из них правильно идут?

Дедушка рассмеялся и повел нас в мастерскую. Там мы просидели до тех пор, пока бабушка не позвала нас к столу. Мы увидели, из чего состоят многие из старинных часов, хранящихся у деда в витрине. Он показал нам даже старые часы с кукушкой, которые сосед по поселку принес ему починить, да так никогда за ними и не вернулся.

– Наверное, они мешали ему спать, и он хотел от них избавиться! – И мы долго смеялись втроем.

Однако на следующее утро Мойсесу стало вовсе не до смеха. Вид у него был, по словам дедушки, «как на похоронах». Такой, что смотреть было страшно.

– Что с тобой, малыш?

Бабушка усадила его на стул у печки, на котором, говорят, до самой смерти сидела моя прабабушка. Я на него никогда не сажусь, мне кажется, это было бы словно залезть к ней на колени, а по бабушкиным рассказам, она была большая злюка.

– Мне кажется, я ни минуты не спал. Тиканье ночью еще слышнее, часы смелее перекликаются, заводят разговоры, выдумывают новые ритмы и песни… Они меня совсем перепугали!

Дедушка расхохотался, а бабушка пихнула его локтем в бок. Такое бывает и с папой, когда мы остаемся ночевать в Вилаверде. С утра у него синяки под глазами, голос глуше обычного, и весь день он чем-нибудь да недоволен, что ему совершенно несвойственно.

У Мойсеса синяков под глазами не было, они у него скорее распухли, и голос у него был такой же, как всегда, только немного тише. Дедушка погладил его по голове, все еще взъерошенной, и успокоил:

– После завтрака пойдем на участок, и ты там выспишься как следует под миндальным деревом. Все как рукой снимет!

Дедушкина вера в деревья неколебима.

Миндальное дерево Мойсеса. На участке у дедушки с бабушкой растет миндаль, с того дня ставший деревом Мойсеса, потому что он так славно под ним выспался, даже храпел. Но для начала мне пришлось растолковать ему, что это за участок.

– Какой участок? Участок чего?

– Земли или поля, это что-то вроде сада.

– Но ведь твои бабушка и дедушка живут в центре поселка, на маленькой площади с цементным покрытием!

– До этого участка полчаса ходьбы, он на окраине Вилаверда.

– Так выходит, они еще и крестьяне?

– Нет-нет, земля принадлежала моему прадеду и прабабушке: они-то и вправду были крестьянами и выращивали миндаль, фундук, яблоки и персики. Бабушка – портниха, а дед ты и сам знаешь, чем занимается, так ведь?

– Даже и не напоминай!

– Сейчас на участке, кроме нескольких миндальных деревьев, осталась только одна смоковница, а еще там растет картошка, помидоры и латук, и бабушка с дедушкой говорят, что приходят сюда отдохнуть и поразмять ноги.

– Да уж, было бы желание… а жарища-то здесь какая! – сказал он, зажмурив глаза от палящего солнца и почти в полусне, укладываясь в тени миндального дерева, которое вскоре назовет своим.

Пока Мойсес спал, мы с дедушкой дерево за деревом перебирали в памяти семейную историю.

– А как же твоя верба, дедушка? Где именно она росла?

– У нас на площади.

– На маленькой площади? Но она же цементная!

– Зацементировали ее тогда, когда вербы уже не было. Я тебе когда-нибудь об этом расскажу.

– Приготовились?

Папа всегда так говорит, когда глушит мотор, припарковавшись на главной площади. А мама ворчит себе под нос и говорит: тоже мне, неженка из большого города, выходит из машины и набирает столько воздуха, что кажется, когда-нибудь она надуется, как шарик, и улетит.

– Не забудьте, до дома Колбасницы в тенечке нигде не спрячешься!

На ходу закрывая машину с брелка, папа мчится к первому подъезду на улице, ведущей к дому дедушки, и скрывается в тени балкона.

А мама, наоборот, шагает не спеша, останавливается, снова дышит полной грудью, будто ей впервые дали надышаться, и говорит, что нежится на солнышке.

Я всегда пытаюсь ей подражать, но в конце концов не выдерживаю и сломя голову несусь к дому Колбасницы.

Мойсес прав, жара в Вилаверде неумолимая, но маму, родившуюся там, должно быть, и правда ласкает это знойное солнце, ведь в его лучах она становится нежнее, мягче, розовее, она даже двигается медленнее, и все это ей так к лицу, что если чуть-чуть прищуриться, глядя на нее из-под балкона Колбасницы, мне почти удается увидеть ее такой, какой она была в детстве, и я хочу, чтобы она бегала и прыгала, чтобы голосок у нее был тоненький, а колени в царапинах, мне так этого хочется, что когда-нибудь мое желание сбудется, даже если чудо продлится всего несколько секунд.

Колбасницу так зовут потому, что она делает лонганисы[7], похожие на барселонские бутифарры, только еще вкуснее. Услышав это прозвище, Мойсес перепугался, а увидев сеньору Манелу, Колбасницу, чуть было не бросился бежать.

Сеньора Манела всегда ходит в черном. Мама говорит, что она носит траур по своему покойному мужу, который умер больше тридцати лет назад. А еще у нее есть болезнь зрения: повышенная чувствительность к яркому свету – и это-то в Вилаверде, где солнце палит так нещадно! – и поэтому на носу у нее всегда огромные, чрезвычайно темные очки, за которыми ее глаз совсем не видно. Передвигается она с клюкой, которая тридцать лет тому назад, должно быть, была веткой дерева, а волосы у нее собраны в седой пучок, такой жидкий и приплюснутый, что голова похожа на ореховую скорлупку в очках.

– Доброе утро, сеньора Манела. Это Мойсес, друг Жана, он приехал к нам погостить на выходные, – прокричала ей в ухо бабушка, чтобы та лучше слышала.

– Хорошо, голубчик. К твоему отъезду будут у нас свежие лонганисы! – И Колбасница потрепала рукой по плечу застывшего на месте Мойсеса.

– Раз уж Колбасница нас заприметила, стало быть, мы и вправду тут! – пошутил с нами дедушка по дороге домой. – Мимо нее и муха не пролетит!

– А при чем… при чем тут лонганисы? – все еще дрожа, пролепетал Мойсес. – Из… из чего Колбасница делает лонганисы?

Дедушка с бабушкой расхохотались, а я стал успокаивать друга, который все еще потирал плечо, к которому несколько минут назад прикоснулась рука Манелы.

Дедушка любит похвастаться, что его дом стоит на площади Каталонии[8], и как только ему удается подловить доверчивого слушателя, вообразившего, что живет он в Барселоне, мимоходом замечает, что его Пласа-де-Каталунья шириной не больше двадцати метров, а обитателей там всего три семьи. Тут-то мой дед и сообщает, что он из Вилаверда, так сияя и пыжась от гордости, что бабушка всплескивает руками от нетерпения:

– Жоан, оставь людей в покое!

Площадь Каталонии в Вилаверде меньше нашего класса в школе. Там три подъезда, несколько цветочных клумб и каменная скамейка, и солнце туда почти не заглядывает. Мостовая теперь цементная, но когда дедушке было столько лет, сколько мне сейчас, ветер поднимал облако глиняной пыли всякий раз, когда решался заглянуть на маленькую площадь, ведущую в никуда. Так дедушка называет свою Пласа-де-Каталунья и голосом радиоведущего добавляет, что другой такой нет во всей стране. «Никто даже и не знает, каким словом ее описать, – заявляет дедушка, – потому что улица, ведущая в никуда – это тупик, но это же не улица, а площадь!», заглядывает собеседнику в глаза, пожимает плечами так, что те достают до ушей, разводит руками ладонями вверх, как будто проверяет, не пошел ли дождик, и улыбается с видом человека, уверенного в своей правоте.

В одном из этих подъездов никто уже не живет, а в другом живут такие же бабушка и дедушка, как и мои. Их зовут Матильде и Игнасио, и летом к ним тоже приезжает внук по имени Антонио, он на год старше меня и в поселке ему знаком каждый уголок.

Пару лет назад нам с Антонио наконец-то разрешили ходить на главную площадь играть в футбол, потому что на нашей площади мы все время бьем мячом по стенам, и бабушка Антонио, сеньора Матильде, у которой уже десять лет как голова раскалывается, ругает нас за то, что мы шумим.

Дедушка говорит, что научился кататься на велосипеде прямо тут, на площади, ведущей в никуда, и что, когда он не мог удержать равновесие, ему стоило только протянуть руку, чтобы облокотиться на стену или на дерево, которое росло как раз посередине.

Мне трудно себе представить, как он крутит педали в этом замкнутом пространстве, в клубах желтой пыли, пытаясь смотреть вперед, а не на руль, и взгляд его мечется от стенки к стенке, как бьет по ним наш с Антонио футбольный мяч, пока abuela[9] Матильде из окна своей спальни не взмолится, чтобы мы перестали. И еще сложнее мне вообразить, что посреди этой маленькой площади когда-то стояло дерево.

– Здесь росло дерево? Не может такого быть!

– Конечно, росло. Я же тебе говорил. Это была моя верба, Жан!

– Осторожно, Жан, там машины!

Бабушка всегда волнуется, когда мы идем играть на главную площадь, потому что в поселок можно проехать только через нее. Но тишина в Вилаверде такая густая, что если к площади подъезжает машина, мы слышим ее задолго до того, как она появится, и у нас есть время подобрать мяч и сесть на каменную скамейку. Не говоря уже о том, что я барселонец, а Антонио из города Корнелья-де-Льобрегат[10], и мы оба собаку съели на том, чтобы не попасть под машину.

Но посидеть на каменной скамье нам удается не всегда. Ее облюбовали местные старики, потому что это единственное место на площади, где можно посидеть в тени, и оттуда им видно все: церковь, качели, улицу, ведущую к нашему дому, дорогу, по которой едут машины, спуск к реке, где раньше стирали белье.

Когда на скамье не остается свободных мест, и на ней уже сидят четверо старичков, тишина становится гуще, ведь они совсем не разговаривают, они даже не смотрят друг на друга, а только пожевывают зубочистки или веточки фенхеля, устремив неподвижный взгляд куда-то вдаль.

Время от времени кто-нибудь из них, то один, то другой, поднимает левую руку ровно настолько, насколько необходимо для того, чтобы рукав его рубашки немного задрался, и смотрит на часы, поднося запястье почти к самому носу, и объявляет, который час, а все прочие кивают.

Дедушка говорит, что так они проводят время. Я отвечаю, что так день тянется бесконечно, а дедушка кивает точно так же, как старики на скамейке, и добавляет: «В этом-то вся и штука, Жан, сынок».

Время у дедушки с бабушкой проходит медленнее, и я не знаю, обжигающее ли солнце тому причиной, или густая тишина, или множество отсчитывающих его – тик-так, тик-так – часов. Дедушка говорит, что все как раз наоборот, что это в Барселоне мы вечно куда-то спешим, и, может быть, он и прав, потому что под конец лета, когда я возвращаюсь в город, прожив у них целый месяц, мне не сразу удается войти в русло.

– Пошевеливайся, вилавердский ты ребенок! – посмеивается надо мной мама и снова рассказывает мне, что произошло с дедушкой, когда он впервые приехал в город за специальными деталями для часов.

Когда дедушка увидел, что все куда-то спешат по улице Тальерс, он подумал, что где-то неподалеку что-то загорелось, тоже ускорил шаг и, добежав до магазина, спросил, не слышно ли чего о пожаре; перепуганный продавец стремглав выскочил на улицу, чтобы посмотреть, откуда идет дым. Увидев, что все спокойно, он спросил, куда девалась вся беготня и переполох, а дедушка указал ему на прохожих: вот же, глядите, как они мчатся со всех ног. Владелец магазина, сеньор Миньямбрес, расхохотался и осведомился: «А вы откуда приехали?», и не прошло и года с тех пор, как дед, сияя и пыжась от гордости, поведал ему о Вилаверде, когда тот уже наведался к нему в гости. А через пять лет, когда родилась мама, они с дедушкой были уже такими закадычными друзьями, что сеньор Миньямбрес стал ее крестным отцом. Ни мне, ни даже папе не довелось его узнать, но мама, бабушка и дедушка говорят, что он так полюбил Вилаверд, что весь магазин увешал фотографиями нашей площади, реки, мостков для стирки белья, часовни и других уголков поселка, поскольку, кроме всего прочего, он и фотографом был превосходным.

У нас в столовой стоит фотография маленькой мамы, сделанная в ателье сеньора Миньямбреса, с наклейкой с адресом магазина на обратной стороне рамки: Запчасти Миньямбреса, улица Тальерс, 33, Барселона.

Когда мы с Антонио не играем возле дома или на главной площади, я люблю забираться на крышу. Оттуда видно весь поселок и поля вокруг него. Там дедушка сушит на солнце миндаль, а бабушка расставила кучу цветочных горшков с геранями всех цветов. А еще, среди синего неба, там крест-накрест натянуты две лески для сушки белья, и висящие на них простыни – паруса моего корабля, плывущего, как по морям, по окрестным полям и горам, и я мастерю себе шпагу из прищепок, чтобы сражаться с пиратами.

Когда мама с папой приезжают в Вилаверд, они любят выходить на эту террасу. Когда мы с бабушкой и дедушкой уже спим, они берут два стула, два бокала вина и направляются туда подышать свежим воздухом. Они сидят почти в темноте, как будто прячутся, но мама говорит, что света там хватает, для того чтобы видеть все, что ей нужно: сияющие папины глаза, звезды, луну и хрусталь бокалов.

Зимой на крыше сильнее всего чувствуется запах горящих в печке дров, потому что туда выходит печная труба. Я часто гляжу как зачарованный, как облачка дыма уходят в небо, словно стадо барашков.

Как-то раз, когда я любовался дымными барашками, гулявшими по синему небу, дедушка рассказал мне, что в свое время его верба тоже улетела в небо, отдав дому свое тепло.

– Ее сожгли?

– Да, раскололи на дрова.

– Но почему же?

– Потому что ее пришлось срубить.

При этих словах дедушка замер, глядя в вышину, и мне показалось, что он все еще видит в небе облачка вербного дыма. Я так и не успел спросить, зачем срубили его вербу: бабушка позвала нас к столу.

А еще в Вилаверде мы встречаем Рождество и празднуем Кастаньяду[11]. Бабушка жарит каштаны в печке, и весь дом наполняется теплым ароматом. Осенью в Вилаверде холоднее, чем в Барселоне, и мы куда охотнее уплетаем горячие каштаны и сладкий картофель, чем марципановые сладости с кедровыми орешками.

Под Рождество Бревнышко[12] полеживает у печки и питается мандаринами, и дедушка каждый год напоминает нам, как я в детстве рассердился, что его поставили туда, откуда видно, как его родственники-поленья горят в печи. Все от души хохочут над его рассказом, а мне ничуточки не смешно.

Когда бабушка и дедушка навещают нас зимой в Барселоне, им всегда жарко. Они говорят, что мама с папой включают отопление на полную катушку и что первое средство от холода – шерстяная фуфайка, и только потом уж вязанка дров. Тогда папа пытается втолковать им, что времена меняются, а дедушка подходит к батарее и восклицает: «Это же адская машина!», ну и пошло-поехало. Разбирательство всегда заканчивается тем, что мама всех мирит и признает, что и она тоскует по тому, как пышет жаром печка, но отопление гораздо практичнее и гигиеничнее, «зато дороже!», заключает дедушка, за которым всегда остается последнее слово.

Бабушка говорит, что у папы с дедушкой бывают «стычки», потому что они очень похожи, и я уже знаю не только то, что «сталкиваются» они тогда, когда ссорятся и спорят, но и то, что их споры всегда кончаются миром, хотя и часто для этого требуется вмешательство мамы.

По прибытии в Вилаверд мама уходит на кухню поболтать с бабушкой, и та рассказывает ей, что нового в поселке: кто женился, кто развелся, кто ждет ребенка, а кто умер. А папа стучится в дверь дедушкиной мастерской, садится на стул, стоящий у окна, и они вместе сидят в тишине, пока дедушка не выполнит все срочные заказы и не уберет инструменты в малюсенький ящичек. Тут они заводят разговор о работе и о деньгах, и папа в ответ на дедушкины наставления поддакивает, если он в добром расположении духа, а если день у него выдался не из лучших, то назревает стычка.

Мама время от времени заглядывает из кухни в мастерскую, чтобы убедиться, что там все гладко, и, если есть необходимость, подходит поближе и всех мирит. А я сижу с ними либо на кухне, либо в мастерской, а иногда забираюсь на террасу на крыше и, если там развешаны паруса-простыни, плыву на своем корабле.

Мне нравится, что все наши приезды в Вилаверд похожи друг на друга. Мы выскакиваем из машины, спасаясь от палящего солнца, прячемся в тени под балконом Колбасницы, добегаем до маленькой площади и здороваемся с Матильде и Игнасио и уже потом заходим к дедушке и бабушке и до обеда сидим кто на кухне, кто в мастерской, потому что мы всегда приезжаем к ним рано утром, а уезжаем поздно ночью, ведь «с Вилавердом расстаться трудно» – так всегда говорит дед.

Сегодня грустно-серым был папа. Мы с бабушкой и дедушкой играли в домино в столовой, а мама смотрела как будто сквозь нас, сидя на подлокотнике кресла, такая же грустно-серая, каким был папа, когда появился на пороге прихожей.

– Жан, давай проверим домашнее задание?

– Прямо сейчас? Но ведь мы еще играем, а ты только что пришел.

– Жан, сынок, пойдем-ка немедленно проверим домашнее задание.

И когда мы с папой отправились в мою комнату, мама встала с кресла, а дедушка начал убирать костяшки домино с потухшим взглядом, значения которого я не понял и никогда не смогу забыть.

– Что случилось, папа?

– Давай-ка сначала проверим домашнее задание.

– Не надо. Что происходит? Зачем ты закрыл дверь? Почему у вас с мамой такие лица?

– Какие лица?

– Грустно-серые.

– Жан, сынок, мы просто устали, вот и все.

– Папа!

Папа взглянул на меня, и я понял, что сейчас он мне все расскажет, что ему будет нелегко, но наконец он объяснит мне, что происходит, и ответит на все мои вопросы: зачем дедушка с бабушкой переехали к нам жить, почему бабушка и мама так волнуются всякий раз, когда дедушка что-нибудь путает или забывает, из-за чего их глаза ни с того ни с сего стекленеют, а сами они становятся грустно-серыми; как так вышло, что никто, кроме меня, не обрадовался, когда дедушка и бабушка к нам переехали. А еще я понял, что как только получу ответы на все эти вопросы, я сам стану грустно-серым и мои глаза остекленеют.

Дедушка понемногу забывает все, из его памяти стирается все, что он пережил, и все, что он умел. Оказывается, есть такая болезнь, и она неизлечима. Он уже несколько лет болеет и принимает лекарство, чтобы ее приостановить, но все равно было решено, что пусть лучше они переедут жить к нам в Барселону, потому что бабушка одна со всем с этим справиться не может.

– А я ничего не заметил.

– Ну и хорошо, мой королевич.

– Нет, я тебе говорю, все не так плохо. Он не изменился! Он не изменился!

Папа слушал меня, сидя на краю постели, а я кричал, и ныл, и повторял, что он ошибся, что все они ошиблись, что дедушка здоров.

Когда я умолк, он мне сказал, что первыми забываются мелочи, почти незаметные, но понемногу память будет ухудшаться до тех пор, пока не наступит тот день, когда он уже почти ничего не будет помнить, и именно поэтому он переехал жить к нам уже сейчас, чтобы мы успели побыть вместе, пока он обо всем не забыл.

Грустно-серый, с остекленевшим взглядом, задыхаясь от злости, я бросился к папе, сам не знаю, для того ли, чтобы поколотить его или обнять, но он схватил меня в объятия и долго не отпускал.

– Жан, сынок, я знаю, что это трудно принять. Мы тебе раньше ничего не говорили, потому что до сегодняшнего дня ты не хотел об этом знать.

А теперь перестать это знать я уже не могу. Есть имя тому, что забывает дедушка: имя ему болезнь.

Это еще не все. В столовой мама садится рядом с родителями, и еще не известно, сможем ли мы когда-нибудь снова сыграть в домино, если дедушке не удастся убрать все фишки до тех пор, пока дочь ничего не сказала.

– Теперь мы будем жить все вместе, в одном доме, – говорит отец.

– Я знаю, папа. Мы уже месяца два как живем впятером в одном доме.

– Я хотел сказать, что так будет всегда.

– Да, конечно.

– Что у нас теперь будет только один дом, один на всех.

– Один дом? Как? Какой дом? Эта… квартира? Почему?..

– Дом в Вилаверде придется продать. Мы уже условились об этом с дедушкой и бабушкой, когда они к нам переехали.

Я предпочел бы запереться в комнате, лишь бы не видеть лица бабушки и дедушки. В столовой мама убеждает их, что настало время вывезти вещи из дома в Вилаверде и выставить его на продажу.

В столовой было прогоркло, когда я все-таки туда вышел. Дедушка сидел в кресле и глядел в потолок, и когда я зашел, он мельком взглянул на меня и тут же отвел глаза, как будто стыдясь. Бабушка все еще сидела у стола, возле неубранного домино, разглядывая какую-то фишку, и не заметила меня. Прогорклый запах шел от ее духов, казалось, теперь они пахли увядшими цветами. Родители, наверное, ушли к себе в спальню поговорить. Между нами стена, и мне кажется, что по ту сторону раздаются их приглушенные голоса.

Я бросился к дедушке и крепко его обнял, прижавшись носом к его шее, вдыхая запах хозяйственного мыла и пены для бритья. Мне бросилось в глаза, что, как всегда, его рубашка была аккуратно застегнута на все пуговицы, и я подумал, что придет день, когда он, наверное, не сможет их застегнуть. Я потрогал одну пуговицу и решил, что тогда я сам буду их застегивать, что дедушка всегда будет застегнут как полагается. При этой мысли мне захотелось плакать. Я спрятал голову у него на плече и услышал, как на пол падает костяшка домино.

Все еще обнимая дедушку, я повернулся и увидел, что бабушка грустно смотрит на нас счастливыми глазами. Я сделал несколько шагов и уткнулся в мягкую горечь бабушкиных объятий. От моих слез на ее блузке осталось пятно, круглое, как медаль.

– Бабушка, давай вместе соберем фишки?

Она кивнула, как маленькая девочка, которая набедокурила и слушает, как ее отчитывают родители. Я присел на корточки, чтобы поднять фишку с пола: она была пустая, голый дубль. Тогда я опять поглядел на бабушку и не узнал ее, как будто все черты ее лица: глаза, и нос, и рот, и щеки – сдвинулись на несколько миллиметров, и она стала совсем другим человеком.

Я протянул ей костяшку, и, убрав ее в коробку, она снова превратилась в бабушку, такую же, как и всегда, поцеловала меня, и мы вместе пошли на кухню.

– Что бы нам сегодня приготовить на ужин?

Если мы когда-нибудь снова сядем играть с бабушкой и дедушкой в домино, я изловчусь, чтобы мне всегда попадался голый дубль.

С тех пор как мне рассказали о том, что происходит с дедушкой, и о том, что скоро мы все вместе будем жить в одном доме, все разговоры взрослых ведутся только о том, как бы все дочиста убрать из дома в Вилаверде. Теперь я все знаю, и от меня нечего скрывать. И мне известно до мельчайших подробностей, как оттуда все вывозят: какую мебель можно будет пожертвовать благотворительным организациям, какую придется выбросить, а какую перевезти к нам в Барселону. Дедушкина мастерская будет ютиться в чулане, где раньше гладили белье, и там же будут храниться картины и безделушки, которые бабушке не хочется выбрасывать: фотографии, бижутерия, ваза и старинная швейная машинка.

Переезд организует грузовое такси отца Антонио, Начо: в выходные он помогает папе освободить помещение, а когда там уже больше ничего не останется, мы поедем туда всей компанией, потому что дедушка сказал, что хочет попрощаться со старым домом, пока не потерял память. При этих словах мы все съеживаемся, как будто нам в живот вонзают штырь. Но папа говорит, что надо держать себя в руках и делать так, как хочет дедушка, чтобы потом не пожалеть. И при слове «потом» я делаю вид, что не расслышал, что я не понимаю, о чем тут речь.

В то время как дом в Вилаверде освобождают от мебели, барселонская квартира доверху наполняется вилавердскими вещами, не только тот чулан, где гладили белье, но и прихожая, где мама приладила подкову с большим количеством крючков, чтобы подвесить на них ключи, которые смастерил дедушка, и кухня, где на столе, за которым мы завтракаем, вместо вазы для фруктов теперь стоят бабушкины медные кастрюли.

Я унес к себе в комнату сломанные часы с кукушкой, и папа обещал повесить их над компьютерным столиком, а дедушка сказал, что постарается их починить, когда у него будут все необходимые инструменты.

Всякий раз как мама или бабушка заходят ко мне в комнату, они обе начинают волноваться, особенно мама.

– Жан, ты уверен, что им здесь место? Тебе не будет мешать эта кукушка?

– Конечно, не будет! Она же не кукует, дедушка их еще даже не починил.

– А может, не нужно их чинить? Любуйся ими, да и все!

– Но, мама, я хочу послушать, как они бьют!

Дедушка сказал мне, что ему еще не хватает каких-то принадлежностей, необходимых для того, чтобы начать их ремонтировать, но как только мы все перевезем, он тут же этим займется, потому что уже понял, как их починить.

– Столько лет эти часы лежали сломанные, а теперь ты их чинить собираешься? Может, не нужно?

– А что тут такого? Ты думаешь, я не смогу их починить, Катерина?

– Ну что ты, Жоан, что ты такое говоришь.

И вот наступили выходные, и папа привез к дедушке в мастерскую все, что он просил. И вместе они сняли со стены часы с кукушкой и унесли их в чулан. Бабушка перекрестилась. Папа с дедушкой долго-долго не выходили из каморки, где раньше гладили белье, а мама с бабушкой сидели на диване, уставившись на запертую дверь. Не выдержав их пристального взгляда, дверь отворилась.

– Нет-нет, пока что не идут. Послезавтра займусь ими всерьез! – говорит дедушка, и глаза его сияют такой радостью, какую я уже не чаял в нем увидеть.

– Послезавтра? А почему не завтра, деда?

– Потому что завтра мы весь день проведем в Вилаверде.

Я чуть не запрыгал от радости, но по глазам родителей и бабушки понял, что завтра мы повезем туда дедушку в последний раз, и улыбнулся кривой улыбкой.

Отправиться куда-то с бабушкой и дедушкой на целый день – это значит встать затемно и выехать из дома не позавтракав. «По дороге перекусим!» – и папа жалобно мычит, поскольку по воскресеньям он любит завтракать как следует, неторопливо орудуя вилкой и ножом.

– А ну-ка подъем, сегодня я главный!

Дедушка носится по квартире, прихлопывая в ладоши, и эта необычная радость передается бабушке, которая выходит из спальни в густейшем облаке сладкого аромата.

– Жоан, не кричи, соседей разбудишь!

Но шума от бабушки вовсе не меньше, и мама заливается смехом, видя, как они приободрились, а я смотрю на всех троих и думаю: а может, этот день и не будет таким несчастным, если не считать кислой мины голодного и заспанного папы.

– В машине выспишься, королевич. – Мама целует его, и мы выходим.

От Барселоны до Вилаверда полтора часа езды, но с бабушкой и дедушкой мы будем ехать дольше, потому что бабушка всю дорогу увещевает того, кто за рулем, «не гони», а дедушке постоянно хочется остановиться где-нибудь по дороге, чтобы размять ноги и перекусить.

Отведав в кафетерии на автостраде резиновых рогаликов – так назвал их дедушка – и залив бензина в Монблане, мы прибыли в Вилаверд в одиннадцатом часу. И как только мы вышли из машины, вся накопившаяся в Барселоне радость улетучилась. Дедушка вышел первым и затих, глядя на каменную скамейку, на которой в тот час еще никого не было. Бабушка взяла его под руку.

– Пойдем домой, Жоан.

Папа и мама последовали за ними, и на этот раз никто даже и не вспомнил о палящем солнце, никто не бросился со всех ног к балкону дома Колбасницы.

– С добрым утром, Манела!

– Жоан! Как поживаешь?

– Превосходно, превосходно! Домой приехал.

Дедушке не хотелось останавливаться, и никто из нас не замедлил шаг. В поселке, скорее всего, только и разговоров было, что о дедушкиной болезни и о том, как все уже вывезли из того дома, куда мы направляемся.

Мы все утро ходили по дедушкиному и бабушкиному дому, открывая и закрывая ящики шкафов и тумбочек, которые не повезем в Барселону, чтобы убедиться, что ничего в них не забыли, и стараясь запомнить каждый уголок. Папа еще раз все сфотографировал: оказалось, что уже несколько недель он все фотографирует. А еще Антонио, который вместе со своим отцом пришел помочь нам в последний раз, сфотографировал нас всей семьей на террасе на крыше, на память. Дедушка сказал, что хочет вставить эту фотографию в рамку и повесить на стене у себя в спальне, и я не понял, что за комнату он имел в виду: ту, где он теперь живет в Барселоне, или же ту, что осталась в Вилаверде; а может, он и сам не знал.

В полдень мы отнесли ключи сеньору Батету из агентства недвижимости, который займется продажей дома. И как только мы вышли из агентства, настала черная ночь. Для всех пятерых всюду стало темным-темно, и мы внезапно заторопились уехать; поэтому папа предложил пообедать в Монблане, и все мы с радостью согласились.

Когда мы сели за стол, день снова засиял. С виду мы казались счастливой семьей за воскресным обедом. А то, что происходило на самом деле, я изо всех сил старался не замечать, пока мы не вернулись к себе домой, то есть в единственный дом, оставшийся теперь у всех пятерых.

Когда мы возвращаемся из школы и я уплетаю бутерброд, а дедушка внимательно разглядывает деревья и названия улиц, самое время задавать вопросы, которые я не умею выразить словами, когда он смотрит мне в глаза.

– Когда ты что-то забываешь, ты знаешь, о чем ты забыл?

Тут наступает тишина, и дедушка глядит себе под ноги, машинально идущие вперед.

– А ты? Когда ты ошибаешься, ты знаешь, что ошибся?

Хорошо, что мы остановились и посмотрели друг на друга, потому что, услышав ответ, я было подумал, что дедушка рассердился и пора перестать задавать ему все эти вопросы, ответы на которые мне так нужны. Он снова повторил:

– То есть, когда ты ошибаешься, ты сразу понимаешь, что ошибся, или потом? Ты сам это понимаешь или только тогда, когда кто-нибудь тебя поправит?

– Значит, ты даже и не догадываешься, что о чем-то забыл?

– А может быть, это дерево тоже не догадывается, что с него падают листья? И это знаем только мы?

– Опять ты про деревья…

– Да, деревья. Деревья помогают мне найти ответы на твои вопросы и на те вопросы, которые я сам себе задаю. Я смотрю на них, и они подсказывают мне почти все решения.

– А я их не понимаю.

– Мне самому они иногда неясны, но я храню их в сердце на случай, если мне когда-нибудь удастся их разгадать.

Я знаю, что дедушка говорит мне это для того, чтобы я запоминал все то, о чем мы беседуем. Как будто заранее готовит завещание к тому времени, когда его не станет.

Если бы родители точно знали, о чем я спрашиваю деда по дороге из школы, меня бы, конечно, отругали. Но я не понимаю, как развивается его болезнь, как теряется память, куда девается из головы все то, чем ты раньше жил, и мне необходимо, чтобы кто-нибудь мне это объяснил.

– Никогда не стесняйся задать вопрос.

Папа всегда говорит, что нужно быть любознательным и искать пути для разрешения любых сомнений. Мы с дедушкой так и делаем, оба, я и он.

Мне кажется, что дедушке так же нужны мои вопросы, как и мне – его ответы, и что, отвечая мне, он чувствует себя спокойнее, потому что видит, что может мне помочь.

– Я люблю возвращаться с тобой из школы, дедушка.

– Я тоже, Жан.

– И задавать тебе вопросы я тоже люблю. Я рад, что ты разрешаешь мне их задавать.

– А что в этом такого?

– Может быть, мама и папа…

– Мама и папа тут ни при чем. Эти разговоры только для нас двоих.

– Ты их… тоже забудешь?

– Я не знаю, о чем я забуду, как я это забуду или когда. Но знаешь, как я поступаю, когда не хочу что-либо забыть?

– Как, дедушка?

– Я не храню это в голове, а доверяю памяти сердца: она никогда не сотрется.

– А что еще ты ей доверяешь?

– Все, что я когда-либо любил, Жан.

– Ясно… Бабушку, маму, меня…

– И вас тоже. Но и те дни, когда я впервые починил часы, когда родилась твоя мама, когда я познакомился с бабушкой, когда срубили мою вербу…

– Твою вербу. Ты обещал мне когда-нибудь о ней рассказать.

– Мы уже дома, Жан. Может быть, завтра.

Мне стало гораздо спокойнее с тех пор, как я знаю, что памяти у нас две.

Пока мы проверяем только что решенные задачки, я пишу в тетрадке по математике: «голова» и «сердце», рисую две колонки и пытаюсь сообразить, как поделить между ними воспоминания. Вдруг в колонке для сердца я вижу дедушкину букву «О», которой нет в моем имени, и мне кажется, что она вмещает все то, что дедушка завещает мне не забыть. И все встает на места. Потому что буква О круглая, как часы, а сердце тикает, когда бьется.

– Буква О хранит все те воспоминания, которые ты не хочешь потерять, правда, дедушка?

Я откусываю от бутерброда и жду ответа. Но мимо нас проплывают улицы и деревья, а дедушка молча глядит себе под ноги, машинально идущие вперед.

Когда до дома остается два подъезда, дедушка останавливается и садится на скамейку на бульваре Ронда.

– Моя буква О станет твоей, когда меня не будет, Жан.

– Но дедушка!

– Жан…

– Тогда расскажи мне все то, что у нее внутри. Про твою вербу…

– Расскажу.

Я всем сказал, что мне нужно делать домашнее задание, и закрылся в комнате. Открыл тетрадь по математике, и то, что я написал раньше, показалось мне смехотворным. Я вырвал лист, смял его в комок, и снова получилась буква О. Такой же формы был ободок мусорной корзины. Буква О была в моей комнате повсюду, та буква О, которой нет в моем имени, и пусть ее не будет никогда.

Дедушкина буква мне не нужна, мне нужен он сам, собственной персоной, он и две его памяти. Я хочу, чтобы наши разговоры не кончались. Хочу, чтобы маме с бабушкой не приходилось запираться на кухне, когда он пытается починить часы с кукушкой. Чтобы сладкое облако бабушкиных духов всегда было свежим и ясным. И чтобы папа с мамой навсегда оставались королем и королевой, а мы сияли теплым светом.

Я пишу список всего, что мне нужно. Перечитываю его, и мне приходят в голову новые идеи. На клетчатом листочке возникают новые столбцы.

Потом я складываю их все, и получается Жоан.

Опять эта буква О. Я обвожу ее ручкой жирно-жирно, бумага не выдерживает и рвется, и силуэт буквы О остается на нескольких листах тетради подряд. Теперь это моя буква О, пусть в ней не будет дырки.

Я вышел из комнаты, и дома все было как обычно. Так, как у нас все устроено в последнее время. Бабушка стояла у плиты и методично готовила ужин на медленном огне, а дедушка сидел в кресле. Я подошел к нему и увидел, что он дремлет, положив руку на грудь. Наверное, для того, чтобы сердце лучше помнило. Он открыл глаза. Нет, он не спал.

– Дедушка, что ты делаешь?

– Пытался составить список.

– Список чего?

– Список того, что мне хотелось бы тебе сказать, пока я обо всем не забыл.

– Но мы же договорились, что самое важное ты сохранишь в сердце навсегда!

С незнакомой улыбкой, от которой у меня сжалось горло, дед ответил:

– А может быть, ты уже все обо мне знаешь?

Я не сразу понял, что речь не о том, что он не хочет мне больше ни о чем рассказывать, не о том, что пришел конец нашим разговорам, и что дедушка просто рад видеть, что я не забыл его слова.

– Нет, не все… Ты мне еще должен рассказать…

– Про вербу. Да, я знаю, что обещал. Мне просто грустно о ней вспоминать, но если я не хочу, чтобы она исчезла вместе со мной…

– Ты никуда не ис…

– Жан!

Мы молчим до тех пор, пока шум тишины не утихает, и дедушка продолжает:

– Моя верба тоже оставила мне букву О на прощание.

– Букву О?

– Да: от нее осталась буква О, а потом и той не стало.

– Как?

– Ее срубили и оставили пенек. Всего лишь на несколько дней. Потом выкорчевали его, и площадь залили цементным покрытием.

– А маме ты рассказывал про вербу?

– Да, рассказывал в детстве, а она рисовала ее мелом на площади, чтобы мне было не так тоскливо.

– Я это видел на фотографии!

– Да, фотографии помогают не забывать…

– Но фотографий вербы у тебя нет?

– И хорошо, что нет.

– Почему?

– Потому что я помню ее такой, какой хочу.

Когда я ни о чем не спрашиваю, вопросы задает сам дедушка. Так вышло и сегодня.

– А ты не хочешь знать, что будет дальше?

– Когда дальше?

– Когда я потеряю память.

Он сообщил мне об этом на ходу, как бы невзначай, глядя вперед и совсем не волнуясь. Я пытался ему подражать, относиться ко всему спокойно и ждать, пока он мне все расскажет. Но не вышло.

– А сам ты хочешь об этом знать?

– Не очень хочу. Но знаю. Врачи постоянно все объясняют, особенно то, чего знать совершенно не хочется. – При этих словах он-таки останавливается и глядит на меня. – Когда я ничего не буду помнить, я перестану быть самим собой.

Я поглядел на него с полным ртом и жевал до бесконечности, лишь бы никогда больше ничего не говорить.

– В первую очередь память, а вслед за ней уйду и я.

– Я же тебя не спрашивал!

Я бросился бежать, а он остался там стоять как вкопанный, словно дерево. Пускай он превратится в дерево, пусть станет улицей, чем хочет, тем пусть и будет, но пусть только будет всегда. Или пускай исчезает прямо сейчас. Пусть он не возвращается, пускай он забудет дорогу домой, выбросит ее из головы и из сердца и не приходит. Я его не спрашивал.

Когда дедушка зашел в подъезд, я сидел на диванчике в вестибюле.

– Ты что надулся? Может, лучше я рассержусь? Это же ты от меня удрал и не дал договорить.

Я молча зашел с ним в лифт.

– Если бы нам говорили только то, что мы желаем знать, Жан…

Мы вошли в квартиру, и, прежде чем убежать к себе в комнату, я сказал ему:

– С буквы О начнется твое Отсутствие.

Прежде чем закрыть дверь, я мельком увидел дедушкино лицо: он не обиделся, напротив, казалось, что у него отлегло от сердца. Но в глубине коридора, на кухне, оцепенела бабушкина тень. Она отразилась у меня в глазах, и дед бросился ее жалеть.

Когда дедушка обнимает бабушку, мне всегда хочется присоединиться к ним сбоку или пролезть в серединку, чтобы получился «бутерброд с Жаном». Но в тот день я смотрел на то, как они обнимаются, из-за двери своей комнаты, мучаясь угрызениями совести. Мне было ясно, что бабушка содрогается от рыданий на плече деда из-за того, что я только что сморозил. Я никак не ожидал, что меня так ранит ее горе. О ней я даже и не подумал.

Все дедушкины ответы на то, о чем я уже успел его спросить, касались болезни или его самого, или того, куда исчезают воспоминания. Прижавшись носом к дверному косяку, мне пришла в голову уйма вопросов про бабушку Катерину, и я захотел, чтобы дед на них ответил, хоть на примере деревьев, хоть как угодно. Но нужно было подождать до завтра, а пока мне ничего не оставалось, как только нырнуть в прогорклое облако бабушкиных духов, чтобы помочь ей подсластить их аромат, если еще не поздно.

У входа в кухню дед преградил мне путь словами, как шлагбаумом:

– Не вини себя. Вини болезнь.

Я замер и поглядел на завязанный бантиком пояс бабушкиного фартука. Она опять отошла к плите, но по ее движениям было понятно, что ей все еще грустно.

– Во всем виновата болезнь, Жан. Никто другой не виноват: ни ты, ни я, ни родители. Заруби это себе на носу.

Дедушка сидел за обеденным столом и держал в руках коробку с домино. Мы не брали фишки в руки с тех пор, как в тот день нам не удалось доиграть партию.

– Давай поиграем чуть-чуть, и сядешь за уроки?

Я сел рядом с ним, спиной к кухне. Услышал, как бабушка выключает вентилятор и кухонный свет, и представил, как она развязывает узел на фартуке, подходя к столу. Бабушка поцеловала меня в лоб и снова повторила слова, из которых был сооружен дедушкин шлагбаум:

– Не виноват никто, кроме болезни.

Бабушка Катерина взяла игральную кость с двумя шестерками и показала мне.

– Мы с дедом познакомились за партией домино. Ты знаешь, как он ухитрился меня покорить? – Ее глаза блестели, и воздух дышал сладким и тягучим ароматом. – Он сказал, что черные точечки на костяшках домино – это зернышки счастья, а я – его двойное шесть.

Она протянула мне фишку, и я погладил по ней пальцем. Точки были похожи на маленькие черные дыры, как миниатюрные буквы О. Я взглянул на дедушку с бабушкой: они держались за руки и улыбались мне.

– Из-за болезни всем нам выпал «дубль пять», и ставки сделаны, скажи-ка, Катерина?

Они поцеловались и стали похожи на воробьев, сидящих на верхушке дерева, взъерошенных и пушистых.

– Жан, – спросил дед, по-прежнему напоминавший мне нахохленного воробья, – скажи, кто научил тебя игре в домино?

Ход был бабушкин, и она не торопилась с выбором, в отличие от меня, вечно готового сходить любой подходящей фишкой, не подсчитывая очков.

– Ты, дедушка.

– А знаешь, кто научил меня?

– Не знаю. Твой папа?

– А вот и нет. Мой дед.

Я представил себе бесконечный лабиринт. Я научу внука забивать козла, а папа будет учить моего сына. Передо мной образовалось фамильное древо, унизанное фишками; скопленье занятых игрой дедов и внуков.

– А маму кто научил?

– Мой отец, ее дедушка.

Мне было непонятно, к чему он клонит. И почему бабушка так долго не выкладывает фишку. Я поглядел на них обоих; они глядели на меня, глаза – словно черные зернышки счастья.

– Дубль два и рыба. Я победила.

И нас снова окутало облако сладкого аромата.

Мама вернулась с работы и застала нас за игрой в домино. Она как раз собиралась сделать мне выговор, увидев, что я еще не выучил уроки, когда бабушка увела ее на кухню, и пока наши клоники шушукались, мы с дедушкой решали задачки по арифметике и делали упражнения по каталонскому до прихода отца.

За ужином бабушка опять заговорила о зернышках счастья. Мама и папа знали, о чем речь, и тоже нахохлились, как воробьи. А дедушка смолчал про дубль пять и заговорщически поглядел на меня.

После ужина они беседовали вчетвером и напрочь забыли о том, что я хочу послушать сказку. Я пошел чистить зубы и загляделся на тюбик с пастой, все еще думая о буквах, словах и точечках счастья.

Я широко зевнул и, видя, как в зеркале отразилась гигантская буква О, опрометью помчался в кровать, с уже полузакрытыми глазами. Свет я, скорее всего, выключил уже в обнимку с подушкой.

В полночь я проснулся от кошмара, слишком похожего на правду. Мне приснилось, что, пока взрослые разговаривали в столовой, все еще не убрав тарелки с кожурой от персиков и апельсинов, я взял костяшки домино и замазал все черные точечки каким-то белым цементом с мятным запахом, и все фишки стали пустышками.

– Какая у тебя точеная фигурка, Катерина!

Дедушка подходит к бабушке сзади, берет ее в охапку и говорит ей комплименты, пока не забыл все подходящие слова. Она улыбается и смотрит в никуда, а может быть, в пространство принадлежащих им с дедушкой счастливых воспоминаний. Потом она оборачивается; они целуются, и, если мама рядом, я вне себя от счастья, потому что знаю, какая радость для нее эти поцелуи, а если мамы нет и я там один или с отцом, мне становится как-то неловко, и я убегаю, чтобы оставить их наедине.

Фигурка у бабушки с секретом: мне доподлинно известно, что она носит корсет, это такая штука, которая стягивает талию так, что почти невозможно дышать. Бабушка говорит, это для того, чтобы спина не болела, но мама утверждает, что носят этот резиновый пояс только неисправимые воображалы. А я думаю, что она ходит в корсете, чтобы дедушка ее почаще обнимал.

– Моя Софи Лорен! Видите, как хорошо она сохранилась? – При этих словах я всегда представляю себе бабушку сидящей в холодильнике в консервной банке, хотя прекрасно знаю, что он имеет в виду, что она все еще красавица. – Ну прямо как из столицы!

Бабушка Катерина всегда одета с иголочки и надушена, гуляет ли она по Барселоне или хлопочет в Вилаверде, собирается ли в гости или стоит у плиты и развешивает белье на террасе на крыше. С самого раннего утра и до позднего вечера она затянута в корсет и накрашена, и щеки у нее румяные потому, что она чуть-чуть дотрагивается до них губной помадой, а потом слюнявит палец, чтобы выровнять румянец как следует.

Я люблю смотреть, как она прихорашивается, как подбирает к платью серьги и бусы – бабушка всегда носит платья или юбки, в брюках я ее никогда не видел, – как подкрашивает губы и улыбается, чтобы я проверил, нет ли на зубах красных пятен, как щедро обливается духами и напоследок прячет на груди маленький кружевной платочек. Глаза она не красит, потому что носит очки: от этих очков в золоченой оправе зрачки у нее становятся огромными, а ресницы длинными, и без них она похожа на крота.

О том, что без очков, корсета и губной помады бабушка Катерина превращается в беззащитную старушку, я узнал год назад, когда ее прооперировали. Увидев, как бабушка щурится, полусонная, растрепанная и в ночной рубашке, я мысленно приплюсовал к ней наскоро все недостающие аксессуары, чтобы удостовериться, что это действительно она.

Дедушка зовет ее Софи Лорен, потому что, по его словам, она похожа на итальянскую кинозвезду небывалой красоты из старых фильмов. Мне кажется, эта актриса с точеной фигуркой, как у бабушки, тоже становится слабенькой и беззащитной, когда ложится спать, а может, и нет у нее никакого Жоана, и некому ее обнять, расцеловать и взъерошить.

Сегодня среди леса лиц, собравшихся у входа в школу к пяти часам, блеснула золоченая оправа бабушкиных очков. Вся прочая родня, дожидавшаяся школьников, купалась в облаке ее духов. Все, кроме деда, который стоял чуть позади, как лишний.

– Я так соскучилась, что не могла тебя дождаться! – сказала бабушка, потчуя меня бутербродом.

Я собирался кое-что спросить у дедушки, но тут засомневался, начинать ли разговор или промолчать. По его глазам я понял, что лучше ничего не спрашивать.

– Вы с дедушкой о чем обычно говорите по дороге домой? Я каждый раз с порога вас слышу и думаю: чем это они так увлечены?

Она напомнила мне Берту, которая ведет в школе драмкружок и говорит, что декламировать нужно улыбаясь, что все слова должны рождаться из улыбки, и улыбается при этом так натянуто, что иногда даже жутко становится. Улыбка бабушки была как в драмкружке.

– О названиях улиц, о деревьях, о разном.

В пересказе для бабушки разговоры с дедушкой кажутся утомительно скучными.

– Деревья, говоришь? И что же в них такого?

– У них есть ответ на любой вопрос.

– Тогда спрошу-ка я у них, о чем ты мне расскажешь завтра.

Когда бабушка сказала «завтра», дедушка сник еще больше. И тогда я понял, что он уже никогда не придет встречать меня один, что по пути в школу он мог бы заблудиться так же бесповоротно, как теряется его память в черной дыре болезни.

Бабушка всю дорогу мне мешала. Мне хотелось побыть с дедушкой вдвоем, чтобы мы и дальше задавали друг другу вопросы, я хотел разобраться в том, что с ним происходит, но с ней нам пришлось вести бесполезные взрослые разговоры, единственный смысл которых в том, чтобы не молчать.

Дедушка понял, что мне не по себе, и по приходе домой увел меня в комнату, пока бабушка снимала туфли.

– Не забывай, что бабушка ни в чем не виновата.

– Во всем виновата болезнь.

– Вот именно. Бабушка тоже страдает. Ей будет легче, если ты ей поможешь.

– И ты тоже.

– Конечно, но я уже скоро…

Тут, к счастью, бабушка открыла дверь.

– Жан, я смотрю, у тебя штаны с дыркой. Сними их и принеси мне. Заодно расскажешь, как ты умудрился их продырявить.

Когда она прикрыла дверь, дедушка посмотрел мне в глаза и сказал:

– За шитьем она смотреть на тебя не будет, но слушать будет внимательно.

Тут я вспомнил, как в Вилаверде бабушка садилась после обеда в столовой за шитье, дедушка подремывал в кресле, а папа с мамой пытались что-нибудь почитать. У бабушки было много о чем рассказать, пока она чинила носки или подшивала брюки, и мама в конце концов снимала очки и закрывала книгу, а папа уходил читать на террасу или в спальню.

– Ты понимаешь, на перемене я, как обычно, был вратарем…

– Да ты вратарь? Вот так штука! Ну, ты садись, и пока я все зашиваю, расскажешь мне поподробнее.

И пока бабушка зашивает дырку, я рассказываю ей, как я люблю стоять на воротах в ожидании мяча, и пока он не прилетел, передвигаться из стороны в сторону, стараясь угадать, где его ждать, слева или справа, сверху или снизу. И вот он летит, и, если нужно, я бросаюсь прямо на него, потому что не свожу глаз с мяча, а руки и ноги сами знают, что им делать. Вот потому-то я часто и прихожу домой то в рваных штанах, то с разодранным локтем: значит, я кинулся на землю, чтобы мне не забили гол.

Она слушает меня и так орудует иголкой с ниткой, что я глаз не могу оторвать от прорехи на штанах, от бабушкиных рук, от наперстка, пока она молча, размеренными движениями, заштопывает дыру.

Как будто бабушка стоит с гигантской иглой на воротах и изо всех сил штопает, чтобы нам не забили гол.

– Катерина, мастерица наша, как нам тебя не хватает!

Матильде и Игнасио садятся на диван: сегодня они приехали к нам в гости. В Вилаверде они всегда ходят в шлепках на босу ногу и хлопочут по хозяйству, и мне непривычно видеть их в городских туфлях, в обстановке барселонской квартиры. Оба приоделись для поездки в город, и дедушка говорит, что они выглядят молодцом.

Дедушка увел Игнасио к себе в мастерскую, то есть в чулан, где раньше гладили белье, Матильде с бабушкой расположились в столовой. А я ходил туда-сюда и слушал оба разговора. И про часы, и про ниточки. Игнасио привез дедушке в починку старые часы, а Матильде захватила с собой недавно купленное платье: оно длинновато, и за разговором бабушка подшивает ей подол.

– Что же это за гости, если хозяев за работу усадили? – услышал я, зайдя на кухню к маме с папой.

– Это не работа, это предлог, чтобы навестить друзей, – объясняет мама, и лицо у нее при этом одновременно радостное и грустное. – Пока дедушка подкручивает винтики, Игнасио расскажет, что нового в поселке. Матильде с бабушкой тоже поболтают за шитьем. Они не умеют разговаривать с пустыми руками.

– Я бы не хотел, чтобы за работой меня занимали болтовней, – уперся папа на своем.

– Им нужно, чтобы руки были заняты, и разговор идет от сердца. – Тут мама улыбнулась в пол-лица, улыбкой только для меня, ведь я гораздо лучше папы знаю, о чем она толкует.

Мама и дедушка растолковали мне, что лучше всего разговаривать с бабушкой, когда у нее руки заняты работой. Теперь я думаю о бабушке, когда стою в воротах, и представляю себе, что она ткет вокруг меня воображаемую сетку, в которую не может пролететь ни один мяч: таким хорошим вратарем я еще никогда не был.

– Еще одна дырка, Жан? – добродушно ворчит она, усаживает меня рядом, и мы беседуем о нитках и футболе, а значит, о дедушке. Бабушкины ниточки – это те же дедушкины деревья, в них есть ответ на любой вопрос.

Работой руки у бабушки заняты и тогда, когда она готовит ужин. В последнее время дедушка все чаще дремлет в кресле, и я приноровился делать домашнее задание за кухонным столом, возле бабушки и ее аппетитных блюд.

Иногда она дает кастрюлькам побулькать в одиночестве и садится возле меня с книгой, и между бабушкиным чтением и моими школьными тетрадками протягиваются такие шелковые ниточки молчания, что хочется делать уроки до бесконечности.

Но бабушке случается и уколоться иголкой во время шитья, и пятно на кухне посадить на платье, и задремать нечаянно с книгой в руке – в такие дни нашей двойной пятерке грозит беда.

– Бабушка, а тебе дедушка рассказывал про вербу?

– Да, конечно.

– А может, тогда ты мне расскажешь?

Бабушкина иголка замирает, она поднимает глаза, и мне кажется, что нитка, которой она шила, исчезла, и в ткани снова образовалась прореха, круглая, как буква О.

– Он до сих пор тебе не рассказал?

– Скажи своему деду, что пора ужинать.

Теперь дедушку всегда зову за стол я, а он почти никогда меня не зовет. А бабушка иногда называет меня Жоаном, а не Жаном, особенно с тех пор, как я подсаживаюсь к дедушке, чтобы помочь ему решить кроссворд. Ведь запах газеты – это дедушкин запах.

Иногда я выхожу из кухни в столовую, а его там нет. Я думаю, он слышит наши голоса на кухне, бесшумно встает с дивана и запирается у себя в чулане. Там на столе до сих пор стоят часы с кукушкой, но к инструментам он и не притрагивается, все они лежат, начищенные до блеска, на своих местах. Теперь он только пыль там вытирает, следит за чистотой.

– Дедушка, бабушка сказала, что ужинать пора.

Мы оповещаем его заранее, пока не пришли родители, чтобы у него хватило времени собраться с мыслями. Дедушка с каждым днем двигается все медленнее. Мы с бабушкой это знаем и никогда об этом не упоминаем, но пытаемся дать ему время, чтобы мама с папой ничего не заметили.

– Бабушка, я ему сказал.

– Спасибо, мой королевич, – отвечает она почти невнятно. – Спасибо тебе за все.

– Дубль пять, пора играть. – И она улыбается мне через силу, с остекленевшими глазами, а дедушка выходит из мастерской и закрывает за собой дверь.

– Пора накрывать на стол?

На стол до сих пор накрывает дедушка. Это его обязанность с тех пор, как они переехали к нам, и мы с бабушкой знаем, как для него важно с ней справляться, с каждым разом все важнее. Поэтому мы и предупреждаем его заранее, не говоря ему, что еще не скоро сядем за стол, и пытаемся все подготовить так, чтобы огрехи памяти его почти не беспокоили.

Закончив делать уроки, я убираю цветочный горшок из центра стола и раскладываю на нем учебники, карандаши и тетради.

– Жан, мне пора накрывать на стол. Что ты тут развел за беспорядок? – Зато дедушке теперь не нужно будет ходить по столовой кругами с цветочным горшком в руках, не зная, куда его деть.

Скатерть и салфетки лежат в первом ящике под телевизором, и я заранее чуть-чуть его приоткрываю.

– Как бы не споткнуться тут, все ящики раскрыты! – Однако дедушка наткнулся на скатерть, и ему уже не нужно стоять возле серванта и думать, куда она запропастилась.

Под предлогом, что достает посуду из посудомоечной машины, бабушка ставит на кухонный стол пять тарелок, пять ложек и пять стаканов.

– Ну и отлично.

И начинается хождение туда-сюда.

Уже две недели дедушка ходит на кухню за каждой тарелкой, за каждым стаканом и за каждой ложкой поочередно. Мы с бабушкой называем это хождением туда-сюда. Папа и мама этого еще не видели. На выходных на стол накрывает папа, так решила бабушка, но предложил это по ее просьбе я.

– А можно вы будете накрывать на стол попеременке, в рабочие дни дедушка, а в выходные папа? – И оба рассмеялись и согласились, потому что я еще маленький.

Бабушка очень переживает, когда дедушка начинает ходить туда-сюда, глядит на него и мнет в руках передник. А я пытаюсь сделать так, чтобы все тарелки, стаканы и ложки дошли до места назначения.

Иногда он ставит стакан на книжную полку или кладет ложку на подлокотник дивана. Но как только дедушка поворачивается ко мне спиной и, шаркая тапками, снова направляется на кухню, я тут же ставлю все на свои места. Как-то раз дедушка заметил, что я что-то переставляю на столе, но ничего не сказал, только взглянул на меня и тут же отвернулся, снова направляясь на кухню с остекленевшей улыбкой.

Вдоволь находившись туда-сюда, дедушка обессиливает и тут же засыпает в кресле до прихода родителей, а бабушка садится в кухне на стул и вздыхает, разглаживая передник обеими руками.

Сегодня мама пораньше пришла из школы.

– Мама, зачем вы так рано накрыли на стол?

Бабушка глядит на меня, все еще сидя на стуле и пытаясь разгладить руками передник. Сегодня ни один из пяти стаканов не добрался до стола без приключений.

– Это папа решил заранее все приготовить. – Дедушка спит в кресле, и все мои учебники и тетради снова лежат на кухонном столе.

– А ты с каких пор повадился делать уроки на кухне?

– Это я его позвала, Мерсе, чтобы он со мной посидел.

Мама выходит из кухни, с трудом передвигая ноги, и запирается у себя в спальне. Я чувствую себя виноватым, потому что все это выдумки. Бабушка угадывает, о чем я думаю:

– Это болезнь нас заставила врать.

Она уходит к маме в спальню, и они долго разговаривают, закрыв за собой дверь. А дедушка спит, как сурок, но я все-таки решаю его покараулить, просто так, неизвестно зачем.

Дедушка снова накрыл на стол и снова уселся в кресло подремать, а бабушка вытащила откуда-то пяльцы, закрепила их в центре стола, как сковородку, полную жаркого, и принялась пришивать тарелки, стаканы и ложки к скатерти. Быстро-быстро. Очень скоро все пять тарелок, стаканов и ложек покрылись шелковыми коконами, похожими на те, что прядут шелковичные черви, накрепко пришитыми к скатерти.

Тут бабушка снова взяла пяльцы и направилась к дедушкиному креслу. Я сразу понял, что она собирается сделать, она хотела пришить его к креслу, чтобы он в нем сидел и не двигался с места, и я хотел ей помешать, но крик застрял у меня в горле.

– Жан, проснись! Жан! – Мама гладит меня по лицу. Я весь в поту. – Тебе приснился страшный сон. Ты кричал.

– А что… а что я говорил?

– Не знаю, мычал что-то непонятное, я не разобрала. Спокойной ночи, спи.

Я снова уснул и проспал до тех пор, пока бабушка не пришла меня будить, чтобы собираться в школу. Только тогда я смог ей рассказать, что мне приснилось.

С утра мама протянула мне два бутерброда вместо одного, и на лице у меня изобразился немой вопрос.

– Жан, сынок, это завтрак и полдник.

Все тот же немой вопрос.

– Бабушка неважно себя чувствует. Я сама за тобой приду.

– Она заболела?

– Просто устала, ты сам знаешь, сколько у нее забот.

Это «сам знаешь» меня задело, и я не оправился от него до тех пор, пока мать не взяла сумку и ключи и не включила свет в прихожей.

– Идем?

Мне показалось, что до школы мы шли целую вечность. Всю дорогу я пытался не смотреть маме в глаза из страха, что она начнет отвечать на вопросы, задавать которые мне вовсе не хотелось.

Уроки пролетели незаметно, и к пяти часам я был еще не готов ни к приходу мамы, ни к тому, что никто не принесет мне свежеприготовленных бутербродов.

– Все хорошо?

Отсыревший хлеб с копченой колбасой и вопрос, не имеющий смысла. Неизвестно, что хуже, есть без аппетита или отвечать на такие вопросы. И то, и другое противно. Я с полным ртом ответил, что все отлично, и зашагал в сторону дома. Мама шла за мной следом, кажется, с несколько разочарованным видом.

– Дедушка говорит, что по дороге из школы вы о многом друг другу рассказываете.

– Теперь уже не рассказываем.

– Жан…

Мама остановилась как вкопанная возле какого-то дерева, и от ее взгляда я совершенно растерялся.

– Дедушка мне рассказал, что древесная тень может спасти тебе жизнь.

Мы долго простояли у того дерева, в его тени. После первых слов я уже не мог остановиться и стал ей рассказывать про два вида памяти, про букву О и про часы, про швейные иголки и нитки, про костяшки домино, про все. Спрашивать маме было уже не о чем: она слушала молча, и на ее лице все больше проступала кривоватая улыбка.

– Ты вылитый дед, – сказала она. Не знаю, было ли это упреком, и если все-таки было, то меня ли она в этом упрекала. – Все точки над «и» расставил. А мне теперь что делать?..

И мама зашагала вперед.

– Мы не случайно дали тебе имя без буквы О.

– Папа был против этой буквы, правда?

– И папа, и я.

Тут она снова остановилась.

– Тебе не хотелось, чтобы меня звали Жоаном, как дедушку?

– Имя многое решает.

– Что решает, мама?

– Все эти ваши беседы и назидательные примеры с деревьями, бутербродами и костяшками домино. И мой дед был точно таким же.

– Его тоже звали Жоаном?

– Да, и его отца, и деда, и…

Тут мы оказались в тени дерева, и мамино лицо потемнело.

– Некоторые вещи нужно называть своими именами, Жан.

Когда мы пришли домой, дедушка, бабушка, мама и я уселись за стол в столовой. Мама принесла лист бумаги и карандаш и спросила у бабушки с дедушкой, что они знают о первом в нашей семье Жоане.

– Доченька, разве сейчас нам удастся все это припомнить? – Бабушка ужасно расстроилась, но тут дед придвинул к себе бумагу, и из-под его карандаша стали выходить Жоаны, соединявшиеся с каким-нибудь женским именем, и тогда от них шли черточки, на конце каждой из которых появлялся новый Жоан и его братья и сестры, девочки по имени Мерсе, мальчики по имени Жауме, а иногда и девочки по имени Жоана. Когда он дошел до имен родителей, «Эрнест» и «Мерсе», на конце черточки дедушка снова написал «Жоан», и бабушка опять разволновалась.

– Дай-ка сюда. – Бабушка отобрала у него карандаш и собиралась было заштриховать букву О в имени последнего, одиннадцатого Жоана, но дед ее остановил:

– Пускай он будет с буквой О.

И клоники улыбнулись одинаковой кривоватой улыбкой.

С недавних пор всякий раз, когда дедушка говорит, что собирается чинить часы с кукушкой, наши сердца на пару секунд замирают. Починка продвигается следующим образом: он усаживается в мастерской перед часами и инструментами и вглядывается то ли в даль, то ли куда-то внутрь себя. Он смотрит так, как смотрят старики, когда не знаешь, что именно они разглядывают, но можно держать пари, что того, что у них перед глазами, они не видят. Это продолжается довольно долго, и, выходя из мастерской, дедушка всегда повторяет одно и то же:

– Пока что ничего не вышло, но скоро мы их починим.

Он и сегодня так сказал, и вдруг я увидел, что у мамы над головой зажегся солнечный лучик, и понял, о чем она думает, когда услышал:

– Наверное, нужно просто подождать еще чуть-чуть, и они заработают.

– Доченька, где ж это видано, чтобы часы сами собой заработали? – вконец расстроилась бабушка. Она больше всех переживает, когда дед часами неподвижно сидит у себя в мастерской.

– Мама, речь не об этом.

Тут лучик света перелетел к бабушке, и она сразу же успокоилась. Я стал следить за лучиком и вдруг увидел, что за ним наблюдает кто-то еще. Это был дедушка. Тогда я вымучил скособоченную улыбку, как наши клоники, а он открыто и просто улыбнулся мне в ответ.

На следующий день – а было это воскресенье – мама и солнечный лучик встали пораньше и заперлись у дедушки в мастерской. А кто из них починил часы, так и осталось тайной.

Потом мама с бабушкой заперлись на кухне и принялись спорить, как всегда, когда они говорят, что не ссорятся, и я впервые в жизни решил составить им компанию.

– Всему, что я знаю о часовых механизмах, научил меня отец. Так что можешь считать, что он сам починил эти часы с кукушкой.

– Мама, я тоже хочу, чтобы ты меня научила.

– Жан, иди посмотри, чем дедушка занят.

В столовой было пусто. Наверное, папа пошел купить газету, а дедушка уже сидел у себя в мастерской. Я замешкался, не зная, куда себя деть, но тут-то кукушка и прокуковала десять раз, как раз в тот момент, когда папа вставлял ключ в замок.

С десятым ударом часов отворились три двери: входная дверь, дверь кухни и дверь каморки, где раньше гладили белье, и наши взгляды встретились в заполнившей столовую необычной тишине. У дедушки взгляд был торжествующий. У папы подозрительный. У мамы довольный. Взгляд бабушки застал меня врасплох, и десятый удар отозвался фальшью у меня в висках, но тут я услышал возглас:

– Заработали! – Дедушка поднял часы с кукушкой в воздух, как победный кубок. – Говорил же вам, оставалось совсем немного.

– Они и по ночам кукуют? – прорвался папин голос сквозь сеть скрещенных взглядов, и фальшивые отзвуки боя часов прекратились; на их месте, как веточка, выросли раскаты смеха всех пятерых, ритмичные, как тиканье стрелок.

Под присмотром дедушки папа снова подвесил часы с кукушкой над моим письменным столом, заручившись уверениями мамы, что она знает, как сделать так, чтобы ночью они никого не беспокоили.

– Теперь все в порядке?

– Отлично, Эрнест.

И папа унес инструменты в мастерскую.

– А скоро будет одиннадцать?

– Потерпи, Жан. Всему свое время. – И дедушка похлопал ладонью по моей кровати. – Садись, поговорим.

Мама и бабушка опять закрылись на кухне.

– Помнишь, я обещал тебе кое-что рассказать?

– Да, дедушка. Про вербу.

И он поведал мне о дереве, которое мама рисовала зелеными мелками на цементном покрытии маленькой площади. Она рисовала его потому, что тоже знала эту историю.

– Я рассказал ее, когда маме исполнилось одиннадцать лет.

– Но дедушка, ведь мне же еще десять! Мне только через три месяца исполнится одиннадцать.

– Так-то оно так, всему свое время, но у меня этого времени может и не быть.

Я всегда злюсь, когда он говорит об этом, когда напоминает мне о своей болезни, но сегодня я сердиться почему-то не стал. Наверное, мне хотелось поскорее послушать про вербу.

Мама вывела нас погулять. Посмотреть на все деревья в округе, постоять в их тени. Мы с мамой шагали, не говоря ни слова, медленно, в дедушкином темпе, а он держал нас за руки и глядел в вышину, переводя взгляд с одной ветки на другую. Когда он останавливался, замирали и мы.

– Про мою вербу ты уже все знаешь, Жан.

Дедушка остановился в тени того платана напротив дома, у которого внутри дупло. И отпустил мою руку, но продолжал держаться за маму.

– Хочешь, я нарисую тебе ее мелом, дедушка?

– То, что живет в памяти, повторить невозможно.

– У нас дома есть мелки. Давайте нарисуем ее прямо здесь, возле дома! – Мама берет меня за руку, на мгновение оторвавшись от дедушки. – Хотите, я сбегаю за мелками?

Тут, протянув руки к платану, дедушка сделал несколько шагов и прислонился к нему, указывая вверх и глядя на одну из ветвей:

– Скоро она дорастет до окна моей спальни. – Мы с мамой переглянулись и поняли, что речь не о платане на бульваре Ронда. – Не надо. Срубят тебя. Дров из тебя понаделают.

Мы не решились ничего ему сказать: так он и стоял, погруженный в воспоминание, глядя в вышину, поглаживая ствол, качая головой, а мы все крепче и крепче сжимали руки.

– Что вы стоите тут как вкопанные? К земле приросли? Давайте-ка домой! Посмотрим, что Катерина приготовила на обед.

Мы не стали ему говорить, что обед готовит папа. Что мы приросли к земле. Что у нас не пальцы, а ветки.

– Вы как раз вовремя. Рис уже на плите! Накрываем на стол? – подоспел к нам на подмогу король Артур в фартуке и с деревянной ложкой.

Дедушка сел в кресло, и я увидел, как он снова погружается в одно из своих воспоминаний, может быть, опять о вербе. Мама тоже это заметила, поспешно открыла ящик с салфетками, и мы с ней вместе принялись накрывать на стол, как роботы, как два героя комикса, которых объединяет облачко одной и той же мысли. А когда бабушка вышла с нами поздороваться, мы это облачко наспех прогнали.

– Ну, как вы погуляли? Сколько деревьев успели обнять? – Бабушка пыталась сказать что-то приятное, но вопрос получился холодный и колкий.

И тут мама с бабушкой заспорили так, как будто заперлись вдвоем на кухне, только происходило это в самом центре столовой, и они были не одни, мы с дедом были рядом. Заслышав это, я сразу же попытался заглянуть дедушке в глаза, но взгляд у него был отсутствующий: дед всматривался в глубь себя, не видя их и не слыша.

Тогда я попробовал заглянуть в глаза маме, чтобы сообщить ей, что я здесь, что я их слышу, и пусть они лучше где-нибудь запрутся, раз уж решили говорить между собой таким тоном. Но мамин взгляд призывал меня к спокойствию, и она продолжала рассказывать бабушке про деда, про нашу прогулку, про то, как платан на миг превратился в его вербу. Я не мог дальше их слушать, слишком многие вещи они называли своими именами.

И я ушел на кухню к папе, закрыл за собой дверь и стал потерянно смотреть на пузырьки кипящей паэльи, а в голове у меня точно так же кипели мысли, маленькие и твердые, как рисовые зернышки, и я никак не мог ни размягчить их, ни переварить. Я думал, что дедушкина голова полна твердых зернышек риса, которые все больше и больше удаляются друг от друга, а мама и бабушка стараются выбрать из них те, которые еще годятся к употреблению.

– Попробуй-ка и скажи мне, готов ли рис и нужно ли его еще солить.

Если рис недоварился или переварился, это любому понятно, но соль – дело вкуса.

Я подвинул солонку поближе к дедушкиной тарелке.

После обеда мама попросила меня помочь вымыть посуду. Я надулся и стал перетаскивать тарелки на кухню, и когда они все уже были на столешнице, она велела мне закрыть дверь, открыла кран, пустила воду и посадила меня на одну из табуреток, на которые мы садимся с утра, чтобы позавтракать.

– Ты понимаешь, что там произошло, правда?

Раковина наполнялась водой, и я почувствовал, что начался обратный отсчет.

– Где?

– Возле дома, Жан. С дедушкой и платаном.

– Мама…

– Нам нужно об этом поговорить.

– Я уже слышал, как ты говорила с бабушкой…

– Я знаю, я нарочно начала разговор при тебе, ты должен уметь называть…

– Да-да, вещи своими именами.

– Не сердись на меня, Жан.

– Да мне и так все ясно: во всем виновата болезнь.

– Это еще не все.

Она закрыла кран; из раковины валил пар, и кухонные стекла запотели. Мы были как на необитаемом острове, мама и я. Она вгляделась мне в глаза, пытаясь найти нужный момент, когда я расслаблюсь и буду в состоянии спокойно слушать, не перебивая. И заговорила.

Я вышел из кухни, уставившись в пол, чтобы не столкнуться с дедушкой, не встретиться с ним глазами и не дать ему угадать все то, что мне теперь известно. Он подремывал в кресле, а бабушка с папой смотрели новости.

Я ушел к себе в комнату, даже не знаю, печальный или рассерженный, а может быть, и то и другое одновременно, закрыл дверь, увидел себя в зеркале за дверью и понял, что это я. Я некоторое время глядел на себя и думал: это я, да, это я, это я, как можно этого не знать, и кто бы мог забыть об этом?

«В первую очередь память, а вслед за ней уйду и я» – так сказал дедушка. Все, что мне объяснила мама, я уже знал, я все уже знал. Но он не объяснил мне, что это память дает нам знать, кто мы такие.

Мальчик в зеркале опечалился и стал совсем на меня не похож. Слишком долго я на себя смотрел. Может быть, это происходит и с дедушкой, и болезнь заставила его вглядываться в себя слишком долго, вглядываться внутрь, и чем дольше он глядит, тем больше теряется. Но если на себя не смотреть, если вовсе на себя не смотреть, то откуда тебе знать, кто ты такой? Как ты узнаешь свое отражение в зеркале?

Я дождался, пока дедушка проснется, и позвал его к себе в комнату.

– Жан, дай ему отдохнуть.

– Я и сам рад поразмять ноги, Катерина.

Всякий раз, когда он называет бабушку по имени, сладкое облако аромата становится нежнее, но главное, чтобы он ни на мгновение не запнулся, прежде чем его произнести.

– Иди сюда, встань перед зеркалом. И каждый день будешь в него смотреться.

– Жан…

– Только не очень долго, а то ты в нем сам себя не узнаешь. Одну-две минуты.

– Жан…

– И на меня погляди, как я стою с тобой рядышком.

– Жан, прекрати.

Он взял меня за руку, и мы сели на кровать. Дедушка сделал глубокий вдох, немного помолчал, и я почувствовал, как он ищет нужные слова.

– Я каждый день смотрюсь в зеркало, Жан, и по много раз.

Тогда я понял, что он молчит потому, что пытается назвать вещи своими именами.

– Каждый день я себя узнаю. И всех вас узнаю. Бабушку, маму, тебя, папу. Это мое первое сознательное усилие. И с каждым разом мне это дается все труднее.

Сидя на кровати, я смотрел на наше отражение в зеркале на двери. Меня было почти не видно, одни глаза у дедушкиного подбородка. Он тоже поглядел на нас и крепко сжал в своей ладони мою руку:

– Отсюда я тебя уже не вижу.

Дедушка все чаще шарахается от зеркал. Облако бабушкиного аромата с каждым днем все больше теряет свою сладость. Мама с утра до вечера разговаривает с нами, пристально глядя всем и каждому в глаза, как будто это вовсе не мы, а какие-то ее особенно туповатые ученики. Папа без устали пытается нас всех приободрить: решает с дедушкой кроссворды, готовит вместе с бабушкой замысловатые ужины, маму обнимает еще чаще, чем обычно, а мне каждый вечер готов рассказывать сказки про самолеты.

– Наверное, не нужно мне больше рассказывать сказки. Я сам буду читать.

– Молодец.

– Только если мне вдруг захочется послушать сказку…

– Я тут как тут.

– Жаль, может так случиться, что тогда я уже и вправду буду совсем большой.

– Конечно, может, но сказки любят и малыши, и взрослые.

– Я знаю. Но сейчас я хочу прочитать книгу басен, которую мне подарил дедушка. Он говорит, что теперь уже не может мне их больше рассказывать, что строчки вылетают у него из головы.

– Зато какой уйме басен он уже тебя научил!

– Всем, какие помнил…

Папа встал и погладил меня по голове, глядя так, словно видит впервые.

– Никогда не переставай быть ребенком, что бы ни случилось. Я и сам при каждом удобном случае становлюсь маленьким.

Так он меня снова развеселил.

Для того чтобы я не разучился быть ребенком, родители отправили меня на пару дней погостить к Мойсесу. Сперва я с опаской отнесся к этой затее.

– А как же дедушка?

– Дедушка никуда не денется.

– А когда я вернусь?

– Жан, ты уезжаешь на два дня. Когда ты вернешься, все будет по-прежнему.

И папа с мамой поглядели на меня так пристально, что мне стало некуда деваться от такого количества глаз, и я пошел к себе в комнату собирать сумку.

– Книгу басен не бери.

– Ну мама…

– Жан, ты же не будешь там читать. Поиграешь, отдохнешь.

И я подумал, что мама, наверное, тоже была бы рада отправиться к Мойсесу погостить, побыть ребенком, ничего не читать, поиграть, отдохнуть… Подальше от дедушки.

Мы хотели поиграть в мяч, но начался такой сильный дождь, что мама Мойсеса не выпустила нас на улицу.

– Мы могли бы и тут поиграть.

– Ну ты загнул, здесь же тесно!

– А разве ты забыл, что мой дедушка играл в мяч на маленькой площади, в два раза меньше этой столовой?

– Угу…

– И вдобавок посередине росло дерево.

– Не было там никакого дерева.

– Нет же, там было дерево…

Мама Мойсеса стояла на пороге с целой охапкой настольных игр, но при этих словах присела на подлокотник дивана и приготовилась слушать дальше.

– Дерево? На той самой малюсенькой площади?

– Расскажи, Жан.

– Там была верба, дедушкина верба. Но вот как-то раз пошел сильный дождь…

– Деревья любят дождь!

– Дай Жану сказать, Мойсес.

– В Вилаверде разразилась ужасная гроза. Дождь лил много часов подряд, сверкали молнии, гремел оглушительный гром. И вдруг одна из молний ударила…

– В ту самую малюсенькую площадь? Не может такого быть!

Мама Мойсеса положила руку ему на плечо, чтобы он замолчал, и я рассказал им про молнию, раздробившую дедушкину вербу. Я рассказал им все не торопясь, в мельчайших подробностях, как волшебную сказку, совсем как дедушка когда-то.

Давным-давно шел такой же проливной дождь. Дедушке было одиннадцать лет, и он смотрел на струи ливня через окно спальни, скорее всего, из-за того, что мама тоже не пустила его играть на улицу. Тут из глубины черной тучи в мгновение ока выросла ослепительно сияющая ветка и протянулась к дедушкиной вербе. Дерево на миг охватило яркое свечение, немедленно сменившееся запахом горелой древесины, клубами дыма и раскатом оглушительного грома, от которого у дедушки, который был тогда мальчиком, под ногами задрожал пол.

Он опрометью бросился во двор, прыгая через две ступеньки по все еще сотрясавшейся лестнице. Никто не успел его остановить. Он выскочил на площадь и тут же промок до нитки. Он крепко обхватил свою раненую вербу, ее расколовшийся надвое ствол, половина ветвей которого клонилась к земле, а другая каким-то чудом держалась в воздухе, и плакал, плакал так же безудержно, как плакало и небо над ним.

Отец выбежал за ним следом и потом до конца своих дней рассказывал, каких усилий ему стоило оторвать сына от ствола вербы: казалось, тот прирос к земле. Земля уже не дрожала, дрожал дедушка: от холода. Это случилось зимой, но дедушка снова смог выйти на улицу, только когда наступила весна. Все это время он пролежал в постели с воспалением легких, и никто так и не понял, как он, такой худенький и истощенный, смог от него оправиться.

А дедушка говорил, что его вылечила верба.

Дедушка так давно лежал в жару, что потерял счет дням. Как-то раз он услышал, что в окно его спальни кто-то стучит. Он сам не знает, как ему удалось подняться с кровати и открыть окно, он помнит только то, что ветка его вербы ждала его за стеклами и что какой-то странный ласковый ветер помог прутику сплестись с его пальцами, и нежное тепло прошло по его руке до самого плеча и наполнило грудь.

Его вылечило дерево. Удар молнии уничтожил половину его ветвей, и, потеряв устойчивость, оно в конце концов склонилось к окну его спальни. Дедушка говорит, что оно протянуло ему прутик с зелеными листьями; каждый листок был пальцем поданной руки, и он крепко за нее держался до тех пор, пока она внезапно не похолодела и не вырвалась из его ладони.

Ветер, тот самый странный ласковый ветер нежданно-негаданно остыл, распахнул настежь дверь его комнаты, и тут же прибежала мать, закрыла ставни и снова уложила сына в постель, обеспокоенно укоряя.

Но верба вернулась к нему. Она постучалась в оконное стекло, на этот раз с такой силой, что оно разбилось, и ветка пробилась в спальню. На его постели, поверх одеяла, осталось пять мертвых желтых листьев.

На следующий день жар у дедушки спал, а разбитое окно заколотили доской, прибитой четырьмя гвоздями: вот потому-то он и не увидел, как двое рабочих, вооруженных пилой, расправились с излечившей его зеленой ласковой рукой половинки вербы.

Дедушка объяснил мне, что если дерево срубили, в его память может заглянуть любой.

Пенек от его вербы простоял в центре площади до тех пор, пока дедушка не окреп и не вышел на улицу посидеть на солнышке и набраться сил.

Ветка с зелеными пальцами спасла ему жизнь, он перестал температурить и пошел на поправку сразу же, как только к ней прикоснулся. А теперь в центре площади его ждал пенек. Дедушка потихоньку подошел к нему. Ему казалось, что раскидистая крона по-прежнему отбрасывает тень, он слышал шум ветвей, клонящихся друг к другу. Но все было залито солнцем, там было одно только солнце и деревянная тишина.

Он стоял у пенька, не слишком широкого в обхвате – оба они были худосочные, и дедушка, и верба, – до тех пор, пока его снова не выручил ветер, подтолкнувший, подувший в подколенные ямки, прошептавший на ухо «садись».

По дедушкиным словам, сесть на пенек – это все равно что проникнуть внутрь дерева и увидеть все то, что оно повидало на своем веку, остановить время и глядеть внутрь, в глубь древесины и внутрь себя. Пенек вербы был для одиннадцатилетнего мальчика размером с табуретку, и все, что это дерево повидало на своем веку, не выходило за пределы этого крошечного пространства, но для дедушки это мгновение стало одним из тех, которые он и сейчас, шестьдесят лет спустя, переживает так, как будто они длятся до сих пор.

– Завтра его уберут.

– Но разве нельзя его не выкорчевывать, папа?

– Если его оставить как есть, таким ты его и запомнишь.

Дедушка поднялся, погладил обеими руками то, что оставалось от молодого срубленного дерева, и силой воображения воскресил его таким, каким оно было раньше, нетронутым, густолистым, танцующим при каждом дуновении ветра, залетевшего в тот уголок Вилаверда, и осыпающим землю желтыми листьями, длинными, словно пальцы.

Дедушка дорого бы дал за то, чтобы его окно было все так же заколочено доской, чтобы не видеть, как отец и еще двое мужчин из поселка, пришедших ему подсобить, с корнем вырывают пенек его вербы и вместе с оголенными от листьев ветками сваливают его в поленницу, в уголке возле дома.

– Будут на зиму дрова.

По словам дедушки, в ту зиму холода не наступали долго-долго, а дым от поленьев был какой-то необычный, стойкий, и матери, решившей, что с печью творится что-то неладное, пришлось раскрыть все окна, чтобы вытравить его из дома. Дедушка опрометью помчался на террасу на крыше, и на несколько мгновений печная труба превратилась в ствол дерева, скрывший другой, исчезающий ствол.

Углубление, оставшееся на месте пня, круглое, как буква О, сразу же засыпали землей, и через несколько дней гладкая цементная поверхность покрыла маленькую площадь светло-серым цветом ускользающего дыма.

Сидя на каменной скамье, стоящей на цементном покрытии, дедушка каждый день изо всех сил вспоминал вербу. В первые дни он не в силах был забыть пенек и поленницу возле дома. Потом перед глазами его вставало покосившееся дерево, расколотая надвое верхушка, раненный молнией ствол. Но уже через несколько дней к нему вернулись лучшие воспоминания о вербе, стройной, зеленой, покрытой листвой, шелестящей в медленном танце ветвей.

– Может быть, если ты ее нарисуешь…

Отец купил ему коробку цветных мелков. Когда к обеду дедушка, который тогда был мальчиком одиннадцати лет, сел за стол, все его пальцы были перепачканы зеленым.

Когда Мойсес и его мама захлопали в ладоши, я густо покраснел.

– Ух, какую ты, Жан, сказку сочинил!

– Никакая это не сказка. Так оно и было.

– Не обижайся. Мойсес хотел сказать, что нам очень понравилось, как ты рассказывал.

Я не стал им говорить, что это были дедушкины слова, и теперь я их хранитель.

После обеда Мойсес выбрал фильм про насекомых, чтобы скоротать время перед тем, как пойти в бассейн. А я еще не пришел в себя от того, что дождь перестал лить в тот самый момент, когда я закончил свой рассказ про вербу, и меня ослепил лучик солнца, когда Мойсес и его мама захлопали в ладоши.

На экране божья коровка показывала дорогу муравьям, которые шли по лесной тропинке и несли кусочки сахара.

Побыть ребенком, как хотела мама, у меня не вышло.

Дедушка – дерево, думал я. Теперь он – верба, раненная молнией. И когда от него не останется ни следа, я сяду его рисовать и измажу все пальцы зеленым мелом.

Если бы про меня написали повесть, на следующий день после смерти дедушки мама, а может быть, бабушка, вручила бы мне трогательное прощальное письмо с кучей полезных советов, в котором герой этой книжки нашел бы слова, которые бесконечно повторял бы в час любых сомнений себе самому, своим детям и внукам и, наверное, когда-нибудь сам завещал бы их потомкам в предсмертном письме.

Но в мире, где мы живем, нет места прощальным письмам и умилительным строчкам. Дедушка жив. Все еще жив.

Письма не будет, потому что мы помаленьку расстаемся уже давным-давно.

Мойсес тут же уснул, мы почти не перешептывались. В бассейне мне в конце концов удалось побыть ребенком, все мысли унесла вода. Но как только я лег в кровать, все снова встало на свои места, и тут мне захотелось навсегда обо всем забыть. Даже не знаю, как мне удалось задремать.

Внезапно я проснулся у себя дома и услышал, что кто-то меня зовет. Я встал с постели, вышел на балкон и увидел, что в дупле в стволе платана на бульваре Ронда что-то светится. Я спустился по лестнице, босиком и в пижаме. Голос доносился из дупла. На улице не было ни души.

В дупле платана сидел дедушка, ума не приложу, как он умудрился туда залезть. А светились часы, которые он удерживал двумя руками, как прожектор.

– Это ты, Жан?

– Дедушка, что ты тут делаешь?

– Это ты? – Сияние тикающего прожектора меня ослепило. Перед глазами поплыли разноцветные пятна, и я чуть не оглох от громового тиканья.

– Да, это я, Жан.

– Проходи, садись.

– Мы тут вдвоем не поместимся.

– Тут хватит места на всех. Это память дерева.

– А зачем она тикает?

– Залезай ко мне, и все утихнет.

Я забрался в дупло, и тут же стало темно. И тиканье прекратилось. А потом дупло в стволе платана на бульваре Ронда исчезло.

Я стоял на улице один, босиком и в пижаме. У ног струился серый дым, в голове деревянная тишина, в сердце память о дедушке, ставшем моей вербой.

И тут я увидел, как стекло балконной двери разлетается на тысячи осколков от удара ветки платана. Но ведь то, что живет в памяти – так мне сказал дедушка, – повторить невозможно.