Окно выходило в густой сад, настолько плотно засаженный деревьями, что в комнате было постоянно темно. Полное ощущение, что находишься в джунглях. Или темнице. Вот второй вариант мне, пожалуй, идеально подходил.

Сколько раз просила папу переселить меня на третий этаж, в мансарду! Там светло, и солнышко утром так красиво на паркете отсвечивает…

Но папа отказывался, говоря, что мне там будет страшно, и вообще, зачем девушке столько пространства пустого…

А я дулась.

Но теперь, оценивая расстояние от окна до земли, я мысленно благодарила папу за узость и косность взглядов.

Как бы я с третьего прыгала, интересно?

А вот со второго — очень даже вариант. Рабочий, как сказала бы Аделька.

Я еще раз измерила взглядом расстояние от подоконника до ствола старой яблони, что так ласково всегда стучалась в мои окна в ветреную погоду, выдохнула и прыгнула, почему-то зажмурившись перед этим.

Каким образом умудрилась не пролететь мимо ствола, уцепиться за ветки, потом буду долго гадать. Но смогла. Уцепилась. Удержалась.

Яблоня словно вздохнула, обняв меня ветвями, покачнулась и выпрямилась.

Я судорожно обхватила руками и ногами неровный ствол, повисла, боясь дышать и смотреть вниз. Высоко, все же… Ну вот почему я не росла пацанкой, не лазила, когда была совсем мелкая, по деревьям? Как бы это сейчас помогло…

Удостоверившись, что яблоня не собиралась падать под моим весом, я неловко поставила ногу на ветку, ища опоры. И опять замерла, потому что в окнах моей комнаты зажегся свет.

Папа!

Черт!

Сейчас он меня увидит!!!

Я обхватила плотнее ствол родной яблони, молясь про себя Всевышнему, чтоб спас, укрыл от отцовского взгляда! Дя, я знала, что это неправильно, и что дочь должна во всем подчиняться отцовской воле, и что он лучше знает, а я — глупая и бестолковая… Но пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!!!

Я не хочу этого! Я не хочу замуж! Только не за Марата! Пожалуйста…

Наверно, мои молитвы все же были искренними, и око Всевышнего обратилось на меня, потому что отец зашел в комнату, осмотрел ее, что-то прокричал вглубь дома и вышел. Наверно, решил, что я в туалет побежала от нервов…

Все невесты нервничают перед сватовством. Это же нормально?

Я прикинула, сколько они будут ждать меня из туалета, а затем, поняв, что меня нет в доме, сколько будут думать, каким образом искать, чтоб лишний раз не поднимать шум и не позориться на всю деревню.

Может, не сразу дойдут до мысли, что я вообще решилась сбежать…

Я же всегда такая послушная была, такая хорошая… Тихая и спокойная. Покорная.

Кто мог подумать, что я решусь на такое?

Что сбегу прямо в день, когда Марат должен был приехать свататься?

Что так опозорю семью, отца?

Да я и сама от себя бы не смогла этого ожидать…

В доме было тихо, наверно, отец пошел вниз, смотреть меня на кухне…

Я достала телефон и сверилась с приложением вызова такси. Отлично, машина как раз остановилась у соседнего дома.

Теперь надо туда добраться, пока соседи не начали проявлять интерес.

Деревня, все на виду же. Любая посторонняя машина, чужой человек, все заметно…Мне надо успеть.

Пусть Всевышний поможет, раз уж начал.

Деньги на карту мне кинула заранее Аделька, чтоб можно было доехать до нее, в Кольск. Она меня должна ждать…

Собравшись с духом, начала спускаться по яблоне вниз. Ничего страшного, Ляля, в школе же ты лазила по шведской стенке? Вот-вот…

Яблоня, словно сочувствуя моему страху, сама услужливо подставляла ветки, и на земле я оказалась быстро. Выдохнула и рванула к невысокому заборчику. Перелезть через него и пробежать под тенью придорожных кустов до машины такси, и в самом деле, покорно ожидающей меня у соседнего пустующего дома, было совершенно несложным.

Но выдохнула я, только когда последний поворот на деревню оказался позади.

Достала телефон, который мне дала Аделька, проверила, сколько ехать. Около получаса… Отлично. Успею прийти в себя.

Вытащила из кармана джинсов свой привычный телефон и без сожаления выкинула его в окно, стараясь отшвырнуть подальше от обочины. Водитель только глянул в зеркало заднего вида, но никак не прокомментировал мой поступок.

А я, сделав самое важное дело и таким образом сбив со следа возможных преследователей, принялась набирать Аделькин номер.

Мы договорились, что она будет ждать меня у подъезда, уже с вещами, необходимыми для нас двоих.

Убегала я только с небольшой поясной сумкой, в которую запихала все свое наследство, вернее, мамино наследство, украшения, немного денег, карточку, пинкод от которой она сказала мне перед смертью. Этого должно было хватить на дорогу и на первое время жизни в Москве. Аделька обещала собрать вещи на нас обоих и деньги, хотя у нее не было слишком большого их количества. Зато были знакомые в столице, готовые нас приютить на пару месяцев, пока не обустроимся окончательно.

Грандиозные планы, которые вынашивались давно уже. Задолго до того жуткого дня, когда мой отец в ультмативной форме заявил, что я выйду замуж за Марата Галиева.

Закрыв глаза, представила, что сейчас может твориться в доме… Насколько зол отец… Ох… Пути назад нет, однозначно. И это хорошо. Не хочу, как мама. Не хочу за нелюбимого!

Двадцать первый век на дворе, а у нас какие-то средневековые порядки до сих пор…

Аделька, вон, в шоке была, когда я ей рассказала.

Но, надо отдать должное, она куда умнее и осмотрительней меня, уговорила не пороть горячку, не устраивать сразу скандал, наотрез отказываясь от жениха. А просто потихоньку потянуть время, чтоб у нас была возможность завершить подготовку…

— Если сейчас будешь скандалить, то добьешься только того, что тебя запрут в комнате, — убеждала она плачущую меня, — и тогда выбраться будет сложнее гораздо! Оно тебе надо? Потерпи, согласись для вида, а потом смотаемся! Сюрприз им будет, уродам!

Я поплакала, поплакала и признала, что подруга права. Криком и сопротивлением ничего не сделать, только отца обозлю еще больше, а он и без того злой ходил в последнее время. А вот притворством…

И вот теперь я радовалась, что наш с Аделькой план удался!

Я вырвалась! И машину вызвала с другого номера! Найти меня , конечно, можно, если сразу понять, куда я направилась.

Но мы с Аделькой уже и билеты на автобус купили! Нас не догонят!

Дом, в котором жила Аделька, находился в одном из самых благоустроенных районов Кольска. Из красного кирпича, пятиэтажный, построенный квадратом, с закрытым внутренним двором.

Я вышла из такси, поежилась, потому что осенний ветер пробирал до костей. Октябрь все же, а я в тонкой куртке и джинсах. Но ничего, нам главное доехать до Москвы… Жаль, что в этом году уже не успеваю поступить, из-за отца и его глупых свадебных планов я пропустила все сроки. Как устроимся, сразу надо будет работу искать, чтоб год впустую не прошел…

Во дворе не было никого, только чуть в стороне темнела здоровенная фигура дворника. Я его уже видела здесь, огромный, полностью заросший светлым жестким волосом мужик неопределенного возраста с лапами, больше похожими на грабли. Казалось, он ими мог свободно листья сгребать, и с большим успехом, чем пользуясь инвентарем.

Я скользнула по нему взглядом, опять поежилась от ветра и двинулась в сторону подъезда Адельки. По пути я несколько раз набирала ей, но безответно. Писала в соцсеть, но сообщения тоже оставались непрочитанными. Это слегка настораживало, но Аделька при всей своей серьезности, не особенно собранный человек, а потому могла просто пропустить все на свете. Хотя, если мы с ней планировали бежать… Странно. Я приказала себе не обращать внимания на глупые странности и верить в лучшее.

Эта вера серьезно пошатнулась, когда дверь мне никто не открыл.

Я звонила, стучала даже, наплевав на конспирацию и секретность нашей с подружкой операции, но впустую!

В отчаянии я вышла из подъезда.

Темнота уже накрыла город, осень вступала в свои права…

Я огляделась, не понимая, что дальше делать. И опять заметила дворника, работавшего у соседнего подъезда. То ли мусор он убирал, то ли просто что-то рассматривал на земле.

Неожиданно дворник почувствовал мой взгляд, повернулся, распрямился, и я в очередной раз подумала, что он невероятно высокий и широкий мужик. Машина смерти…

— Вы к Рахимовым? — внезапно спросил дворник, и я поразилась, какой густой и в то же время глуховатый у него голос.

— Да… — растерянно мяукнула я, гадая, каким образом он узнал. Запомнил меня, что ли? Я и приезжала к Адельке всего пару раз в этом году, ее родители не особенно радовались нашему общению, и мы старались не афишировать.

— Они сегодня днем уехали, — огорошил меня дворник, помолчал, изучая мою растерянную физиономию, и добил, — с вещами. Похоже, надолго.

— Но… — информация была настолько неожиданной, что я как-то потерялась, обхватила себя руками, словно пытаясь закрыться от жутких новостей, — но мы же…

Но дворник, видно, потеряв ко мне интерес, пожал плечами и отвернулся, продолжая заниматься тем, чем занимался до этого.

А я осталась стоять. Одна. В пустом холодном дворе. Без документов и ночлега.

Все мои документы были у Адельки, у нее же электронные билеты на автобус. И адрес тех людей, что должны были приютить нас в Москве, знала только она. Я лишь станцию метро помнила.

Я чуть пошатнулась, еще не до конца осознавая произошедшее, на автомате развернулась и пошла к выходу со двора.

Никаких мыслей не было, я не понимала, что делать дальше, как быть. Надо, наверно, где-то устраиваться, нельзя на улице осенью… А куда? На вокзал? Деньги у меня есть, на карте… Надо снять?

На выходе из арки я притормозила, потому что машина, идущая на поворот в сторону двора, показалась знакомой.

Я замерла, приглядываясь и все больше холодея от страшной догадки.

Марат! Точно! Его машина!

Большой черный внедорожник ехал медленно, словно нащупывая путь, и я осторожно попятилась, чтоб не попасть под свет фар, а затем вовсе развернулась и побежала обратно во двор. Там, в другой арке, всегда закрытой на железные ворота, была калитка для жителей. Она не закрывалась.

Если успею, то добегу!

А Марат пусть со двора выезжает, да потом дом по дороге еще надо обогнуть, успею скрыться в скверике рядом!

Но по пути к спасительной калитке я наткнулась на дворника, который уже завершил работу и неторопливо шел куда-то вглубь двора.

Не знаю, что меня толкнуло, почему я сделала то, что сделала.

Не иначе, и в самом деле Всевышний был добр ко мне сегодня.

Я, отбросив все мысли, почему-то кинулась к дворнику, удивленно смотрящему на меня, и ухватив его за полы спецовки, горячо зашептала, вкладывая в эту мольбу весь свой страх. все отчаяние, всю душу:

— Пожалуйста! Пожалуйста… Помогите мне! Помогите, прошу…

Мои хорошие, новая история для вас! Тут будет очень эмоционально и динамично. Готовимся к легкому экшену, шикарному главному герою ( хотя сразу так и не скажешь), и первой, самой горячей, самой крышесносной любви! Вам понравится!

Работка была непыльная. Спокойная, прямо скажем. Мети себе двор, подбирай бумажки, думай о вечном. О вечном, правда, не особо получалось, больше о жизни своей скотской, непонятно, когда скатившейся в самую задницу, но Бродяга эти мысли привычно изгонял из башки. Потому что, если о таком думать, то легко совсем уж до фигни какой-нибудь додуматься… Типа смысла жизни и прочей ерунды, на которую есть большие охотники в местах, откуда Бродяга не так давно прибыл. Много там таких… Задумчивых. И как-то счастья это еще ни одному не принесло.

А вот простой физический труд - очень даже. Труд он ведь что?

Правильно.

Труд облагораживает.

Это хозяин так говорил, и даже на плакатах-перетягах везде было написано. Там, откуда Бродяга пришел.

Так что почему бы и не облагородиться, если это возможно? Тем более, что еще и платят… Лафа же.

Бродяга мел двор, находя в этом какое-то мягкое, ленивое удовольствие, настроение было лирическое, с налетом ностальгии. Метла ровно ходила по асфальту, заботливо смоченная в воде, чтоб лишний раз пыль не поднимать, шуршащий звук, с которым она двигалась, убаюкивал. Впереди был спокойный, плавный вечер, с пивом, рыбкой и, вполне возможно, даже сексом, если Лариска в очередной раз полается со своим мужиком и спустится к нему, Бродяге, в дворницкую, утолять свою извечную женскую тоску по нормальному мужику.

Понятное дело, что Бродяга вообще по этой категории мимо, но для утешения очень даже… Да и ему хорошо, никаких ломаний, никаких уговоров, переливания из пустого в порожнее. Голый кайф.

Такси, такое классическое, яндексовское, которые с некоторых пор стали все чаще появляться в их небольшом городе, Бродяга заметил сразу. Встал, опираясь на ручку метлы, и принялся наблюдать. Двор у него был закрытый, люди тут жили в основном солидные, и каждый незнакомый человек на виду.

Пассажирку, выскочившую с заднего сиденья, он уже видел тут. Подружка мелкой Рахимовой, с пятого подъезда.

Бродяга нахмурился, внимательно изучая не по погоде одетую тонкую фигурку девчонки, смерившей его чуть испуганным взглядом и быстрым шагом устремившейся к пятому подъезду. Быстро набрав код, она исчезла из вида, но Бродяга не спешил приниматься за работу снова.

Дело в том, что Рахимовы сегодня спешно уехали из города, и он, Бродяга, был свидетелем их отбытия. Еще удивился, что девчонка их, быстроглазая Аделька, дуется и демонстративно ни с кем из родителей не разговаривает. Обычно она такого себе не позволяла…

Рахимовы загрузились в семеный туарег и стартовали на такой скорости, словно за ними их шайтаны гнались.

Старший Рахимов даже не подошел к Бродяге, не предупредил, чтоб тот посматривал за квартирой. А вот летом, когда они так же всей семьей на море ездили, помнится, глава семьи озаботился страховкой. Дал Бродяге бабла, чтоб тот присматривал за жильем.

Бродяга чуть подождал, пока подружка Адельки выйдет, не дождался, принялся дометать, сделав в голове пометку позже проверить подъезд. Не хватало еще, чтоб заночевала она на лестнице. Хотя, скорее всего, все проще: Рахимовы ей ключи оставили, вот и все. И потому-то к Бродяге не подошли, нашлось, кому присматривать за хатой.

Бродяга немного подумал, насколько это верная замена: слабая малолетка или здоровенный мужик, но хозяин - барин, тут ничего не попишешь.

Пока думал, домел двор, а затем снова увидел девчонку, понуро вышедшую из подъезда и направившуюся к арке. Интересно, оставили ключи или нет все же?

Девчонка, между тем, опять поймав его взгляд, остановилась и почему-то принялась смотреть на него.

Бродяга удивленно приподнял брови, обычно такие сладкие девочки его в упор не замечали, оно и понятно. У каждой такой сахарной малышки есть свой сахарок. А он, Бродяга, давно уж не сахарок… Да и не был никогда… И не будет уже.

Но девчонка смотрела, и Бродяга в полумраке вечера немного удивился тому, насколько странные у нее глаза, светло-коричневые, яркие. И заплаканные… Удивительно…

— Вы к Рахимовым? — решил он разбить это дурацкое молчание, девчонка кивнула и что-то тихо утверждающе мяукнула.

— Они сегодня днем уехали, — сказал Бродяга, уже уверившись, что нет у нее ключей и про отъезд она ничего не знала, и счел нужным добавить, — с вещами. Похоже, надолго.

— Но… — ну да, что догадки насчет ее незнания были стопроцентно вероятными, потому что светлые глаза девчонки стали еще больше, она как-то жалко и потерянно обхватила себя руками, облизнула губы и пробормотала, — но мы же…

Бродяга пожал плечами, показывая, что сделал все, что мог, и отвернулся.

У него впереди был вечер с пивом, рыбкой и возможным сексом, и проблемы какой-то мелкой девчонки его вообще не волновали…

Краем глаза он, правда, отслеживал, как она, неизвестно чему кивнув, словно “спасибо” ему сказала, как-то вся сжалась и пошла дальше, в арку, на выход.

Бродяга отогнал от себя мимолетное желание догнать ее беззащитную в полумраке, жалкую фигурку и хотя бы спросить, нужна ли помощь, развернулся обратно, к дворницкой.

Все у нее нормально. У таких кукол не бывает проблем. Наверно, с парнем поссорилась, прибежала к подружке жаловаться на жизнь, а та свалила…

Вот и все.

Сейчас она сядет в машину, приедет домой, возьмет мороженое или что они там сейчас берут, чтоб заедать горе, и включит телек. И все у нее будет зашибись. У нее и так все зашибись, просто она этого не понимает еще, красивая глупышка.

А у него, Бродяги, тоже все теперь зашибись, потому что нет решеток на окнах и есть возможность пить пиво и жрать рыбку… И он, в отличие от мелкой глупой девчонки, это понимает.

В арку неожиданно залетел свет далеких автомобильных фар, и Бродяга повернулся, встроенным за столько лет нахождения в опасности спинным радаром ощущая неправильность. Ту самую, что грозит перерасти во что-то не особо хорошее. В будущие проблемы.

Он прищурился на темную арку и машинально поймал выбежавшую прямо на него тонкую фигурку девчонки.

Она, взволнованно, с присвистом дыша, вцепилась пальчиками в ворот его спецовки, задрала подбородок, с мольбой глядя прямо в глаза.

И Бродяга замер, рассматривая ее чистое, белое, нежное лицо. И слезы в огромных глазах. Он почувствовал, как внутри, там, где уже давно ничего не трогало, неожиданно оживилось что-то похожее на сердце… И стукнуло. Несколько раз. Да больно так!

А девчонка, не сводя с него блестящих, полных слез и мольбы глаз, торопливо зашептала:

— Пожалуйста! Пожалуйста… Помогите мне! Помогите, прошу…

И Бродяга обомлел, машинально придерживая ее за талию и слушая, как в груди колотит равномерно сердце…

Позже я никак не могла себе объяснить своего поведения в тот вечер. Что вело меня?

Ведь всю сознательную жизнь я опасалась мужчин.

Здесь, в основном, издержки строгого воспитания, мой папа - мусульманин, чистокровный татарин, и женился на татарке, как это у нас принято, и после смерти мамы взял в дом молодую жену, Алю, тоже татарку, так что отношения с мальчиками строго контролировались всегда. Тем более, что жили мы в большом селе, где все про всех всегда знали. И любая лишняя улыбка запросто перерастала в скорую свадьбу.

Это невероятно странно выглядело, с точки зрения той же Адельки, тоже татарки, но ее родители жили в городе и давали ей куда больше свободы.

А я привыкла, что папа в семье главный, что нельзя ему слово сказать поперек.

Правда, как-то не предполагала, что это примет настолько пугающие объемы…

В любом случае, скажи мне кто еще пару часов назад, что я кинусь на шею к совершенно незнакомому и, чего уж там, откровенно пугающему взрослому мужику и примусь просить его о помощи… Я бы не поверила.

Но сейчас я не вспоминала предупреждений родителей о том, что мужчинам нужно только одно, и что доверять нельзя никому, и смотрела на этого огромного дворника, как на самого главного человека в своей жизни. Того, кто способен защитить.

Тем более, что он уже защищал, просто положив свои здоровенные руки на мою талию и придержав от падения.

А я бы непременно упала, потому что ноги подламывались от ужаса. Я не хотела даже представлять, что со мной сдетает Марат, если поймает. И что сделает папа.

Последнее тем более удивительно, учитывая, что папа меня никогда и пальцем не трогал, хватало просто сурово сдвинутых бровей. Но страх был таким всеобъемлющим, что я едва осознавала себя.

И стремилась лишь поскорее скрыться, спрятаться, предчувствуя беду.

Именно потому так умоляюще смотрела в глаза этого дворника, невероятно яркие в полумраке, светлые такие, и, как казалось, добрые. И цеплялась за его грубую спецовку, словно за единственный якорь, без которого мою лодку унесет прочь, в шторм и беду.

— Пожалуйста… — я пыталась говорить как можно более убедительно, видя, что дворник не делал никаких движений навстречу, кроме тех первых мгновений, когда придержал за талию, не давая упасть, — пожалуйста… Меня ищут… У меня есть деньги, понимаете? Я вам отдам… Пожалуйста…

Дворник стоял, смотрел на меня внимательно и спокойно, я видела, что у него чуть расширились зрачки, став черными на контрасте с светлой голубой радужкой, но, кроме этого, никаких признаков того, что он меня услышал и поможет, не было.

Тут позади нас послышался шелест шин, и внутренний двор осветили фары. Мы стояли немного в стороне, и пока что были незаметны, но до того, как меня найдут, оставалось совсем недолго.

Дворник чуть вздрогнул, моргнул, словно только что был под гипнозом, немного сильнее сжал мою талию, и я нелепо и не вовремя подумала, что у него, должно быть, пальцы соединились, настолько большие ладони…

А затем он, прищурившись, глянул поверх моей головы, на въезд в арку, и кивнул.

— Пойдем.

Отпустил меня и мотнул головой куда-то вглубь двора, к подъезду.

Я пошла. Не думая, что это может быть куда опасней Марата и его друзей, опасней гнева папы.

Почему-то я поверила этому большому человеку, не задавшему ни одного лишнего вопроса. Это странное чувство, я так и не смогла его для себя осознать, просто так бывает, когда подспудно понимаешь, что человек надежный. Что не обидит. Не обманет. Возможно, это и наивно, учитывая, насколько я неопытна и мало чего видела, но в тот момент мне казалось, что я поступаю единственно верно.

Подъезды в этом доме были оборудованы высокими крылечками, потому что весь первый этаж был отдан под магазины, парикмахерские и различные сервисы, а потому фактически первый жилой этаж был вторым. И место, куда вел меня дворник, находилось как раз сбоку от высокого крыльца подъезда. Небольшая железная дверь, которую он открыл своим ключом.

Распахнул и посторонился, пропуская меня вперед.

Помедлив, я все же зашла. Решиться мне очень помог визг шин за спиной.

Дворник зашел следом, но свет не стал включать, просто подсветил фонариком от сотового пространство.

Неожиданно большое.

Комната, с двумя топчанами, стол посередине, два стула перед ним, и две двери еще, ведущие непонятно, куда.

— Свет пока не будем включать, — тихо прогудел он мне в спину, заставив испуганно поежиться, — а то могут заметить… Так-то с улицы не видно, но мало ли… Проходи, сядь на стул.

Я послушно прошла и села, повернувшись к хозяину помещения. Он в этот момент погасил экран телефона, погружая нас в полный мрак.

И замер, не двигаясь с места и прислушиваясь к происходящему на улице.

И я прислушалась, но ничего, кроме собственного бешено стучащего сердца, не услышала.

Да это и не удивительно: помещение было примерно квадратов пятнадцать, и я сидела у противоположной к двери стороны. А вот дворник стоял прямо у входа.

Я старалась дышать потише, ощущая навалившуюся темноту почти физически. Она сгустилась вокруг, упала на плечи, и невозможно хотелось закрыть глаза, да и вообще оказаться у себя в комнате, забраться под одеяло и осознать, что все происходящее — страшный сон. И скоро я проснусь, и мама внизу будет ждать с завтраком, а папа улыбнется и потреплет по макушке…

Ощущение того, что все потеряно, что никогда больше в моей жизни не будет такого светлого утра, такого беззаботного, счастливого времени, да вообще больше не будет дома, где я могла бы чувствовать себя в безопасности, навалилось на плечи вместе с темнотой, и я даже не заметила, что по щекам начали катиться слезы.

А вот дворник каким-то образом заметил.

Он неожиданно оказался совсем рядом, огромная бесшумная тень в мраке, прошептал:

— Ты чего? Испугалась? Не бойся, они не сюда не зайдут…

Я, почувствовав чужое участие, только сильнее залилась слезами и хлюпнула носом.

И через мгновение оказалась в крепких, горячих руках.

Мужчина поднял меня со стула, сел на топчан и устроил на коленях, словно маленькую.

Прижал к груди и принялся гладить по голове, что-то утешительно бормоча и позволяя заливать слезами спецовку.

И в этот момент, в его руках, я почувствовала то самое, казалось бы ушедшее навсегда, состояние спокойствия, надежности и даже, наверно, счастья…

Он гладил по голове, что-то бухтел, а я прижималась щекой к его груди и слушала, как мерно, спокойно бьется мощными толчками сердце в груди. И этот ритм убаюкивал, успокаивал и дарил веру в то, что все будет хорошо.

Девочки, напоминаю про то, что на старте книги очень важны звездочки и библы. Ну, и автору будет приятно, чего уж там))))

Держать ее в руках было странно. Бродяга уже и забыл, когда вот так вот кого-то успокаивал, на коленях качал… Никогда, наверно…

Хотя, нет, в самом детстве, еще до детдома, было что-то такое, да… Может, сестренку маленькую совсем, когда она на дорожке возле дома упала и коленку разбила. Точно. Он тогда, сам мелкий еще, и шести лет не было, наверно, утешал ее, промывал ранку раствором марганцовки, как когда-то видел в детском саду, и потом качал на коленях…

Воспоминание заставило чуть-чуть напрячься, неосознанно сжать сильнее ладони, и девчонка это почувствовала. Вздрогнула пугливо, словно струна, вытянулась в его лапах. Надо же, какая чуткая…

Или услышала что-то?

У девочек слух острее…

Бродяга и сам прислушался, затем осторожно ссадил девчонку с колен на топчан, приложил указательный палец к мягким наощупь, мокрым губкам.

Тут же торопливо убрал руку, потому что немного торкнуло совсем не там, где нужно в такой ситуации, и встал с топчана.

Поискал наощупь тяжелое теплое одеяло, кинул в сторону гостьи.

— С головой, — коротко приказал он, надеясь, что она поймет верно.

И, судя по шороху за спиной, девчонка оказалась не из тупых.

Как выяснилось, предосторожности были очень кстати, потому что спустя минуту рядом с железной дверью дворницкой послышались мужские голоса, а затем в саму дверь забарабанили:

— Дворник! Открывай давай! Открывай!

Бродяга покачал головой, поражаясь наглости пришельцев, затем включил небольшую лампу на столе, подмигнул настороженно сверкавшей глазами из-под одеяла девчонке и пошел открывать.

Распахнул дверь, сразу вставая так, чтоб перегородить вход. И молча уставился на незванных гостей, прекрасно осознавая, насколько его тяжелый взгляд, вкупе с массивной медвежьей фигурой, производит интересное впечатление. Мощное, можно сказать.

Похоже, гостей проняло сразу, потому что с минуту царила ошеломленная тишина. Пришельцы, трое молодых парней, с борзыми рожами и повадками хозяев жизни, явно не ожидали увидеть здесь кого-то, подобного Бродяге, а потому слегка , мягко говоря, удивились.

Ну, а Бродяга воспользовался ситуацией, чтоб рассмотреть их попристальней. И убедиться, что первое впечатление — самое верное.

Парни выглядели обеспеченными мажорами, и, наверно, такими и были, правда, с поправкой на деревенский апломб.

Бродяга знал таких, видел много раз.

Дело в том, что вокруг не особенно крупного, хоть и областного города, испокон веков селились в деревнях и многочисленных отдельно стоящих хуторах люди. И, зачастую, эти люди были богаче многих городских жителей. Жили в каменных хоромах, с ухоженным садом и даже бассейном, имели по несколько машин на семью. У их детей чуть ли не с десяти лет были свои мопеды, потом мотоциклы, а, после восемнадцати, уже и полноценные тачки. Не из дешевых. На них золотая деревенская молодежь рассекала по городским ночным улицам, показывая всем, кто тут реально хозяева. Сами жители богатых хуторов, иногда занимающих площади, как целые деревни, занимались сельским хозяйством, фермерствовали, разводили пчел, поставляя по всей стране душистый мед, славящийся своим качеством, а, кроме этого, ходили упорные слухи о том, что на хуторах живут и те, кто городом управляет. Например, начальник ГАИ города жил неподалеку, в собственной усадьбе. Его сын гонял по ночным улицам на ауди последней модели, и его, естественно, никто не останавливал и штрафов не выписывал. За городом жили главный судья, еще владелец единственного в городе хлебного комбината и прочие серьезные люди. В богатых деревнях, жители которых делились по национальному признаку: русские и татары, были свои законы, свои правила. И всех все устраивало.

И Бродягу устраивало тоже. Ему-то чего? Живет себе, метет двор… И надо же, оказался на пути городских мажоров… Опять… Неисповедимы пути, да…

Между тем, незванные гости отошли от первого шока, переглянулись, и один из них, светловолосый, светлоглазый, с широким рыбьим лицом, спросил:

— Ты дворник же?

Бродяга, помедлив, кивнул, не отводя взгляда от белобрысого. Вот не понравился он ему сразу. Было что-то такое в парне… Странно отталкивающее.

— Тут девчонка минут пять назад бегала… Ты видел?

— Нет, — гулко проронил Бродяга и потянулся, чтоб закрыть дверь.

Но белобрысый придержал:

— А чего такой невежливый?

— Спал после работы, — прогудел Бродяга, спокойно продолжая прикрывать дверь, словно и не замечая потуг парня остановить.

— Да погоди ты! — белобрысый покраснел от напряжения, пытаясь затормозить процесс закрытия двери, и Бродяга, чуть подумав, великодушно позволил ему это сделать. Зачем лишний напряг? Вопросы еще задавать начнут дополнительные, девочку напугают сильнее Она и без того едва живая от ужаса… — А во дворе, кроме этой норы, есть еще места, где она могла спрятаться?

— Нет, — ответил Бродяга, — хотите, проверяйте.

И чуть надавил на дверь.

Парень попытался удержать, затем навалились его друзья, но никакого видимого эффекта это не дало. Дверь закрывалась, Бродяга спокойно смотрел перед собой, парни сопели от натуги.

— Да погоди, сказал! — просипел белобрысый, уже когда дверь практически закрылась, — если появится… Позвони.

Бродяга притормозил, показывая заинтересованность.

И его поняли верно.

В пальцах белобрысого появилась тысячная купюра.

— Мелкая, тебе ниже плеча, рыжая, зовут Ляля. Если появится, звякни по этому номеру.

И парень сунул в руку Бродяги деньги вместе с визиткой.

— Получишь еще столько же.

Бродяга, поддерживая образ, кивнул, а затем закрыл дверь, не обращая внимания на то, что кто-то из гостей, кажется, едва успел убрать пальцы.

Развернулся, внимательно читая визитку, поднял брови. Ничего себе… Сын главного пчеловода…

Сунул визитку и деньги в карман, постоял, прислушиваясь к происходящему за дверью, дождался, когда взревет мотор машины, и прошел в комнату.

Включил еще одну лампу, теперь уже у топчана с противоположной стороны от того, на котором пряталась девчонка, и позвал тихо:

— Эй, Ляля… Ты ведь Ляля? Вылезай, давай. Говорить будем.

Девочки, я скоро завершаю книгу ЧУЖОЙ РЕБЕНОК, это первая, но совершенно самостоятельная история цикла. Кто планировал купить по цене подписки, велкам. Для всех, кто купил, на несколько часов после завершения поставлю скачивание. Потом книга будет отдана сайту, и я не смогу какое-то время делать скидки и давать скачивание и промо на нее. Так что торопимся. мои хорошие!

Что я пережила, прячась под тяжелым, душным одеялом, не передать, конечно.

Сначала, услышав каким-то чудом голоса парней за дверью, испугалась до такой степени, что даже сказать ничего не была способна. Хорошо, что дворник не потребовал объяснений, спрятал меня и… И пошел открывать дверь!

Честно говоря, не знаю, на что надеялась… По всем логическим законам, да и жизненным, наверно, тоже, ему было бы проще меня отдать Марату и его друзьям. По их виду же сразу понятно, что будут проблемы.

А зачем обычному дворнику проблемы с детишками богатых людей?

Наверно, мне надо было собраться с силами и выйти вперед, ограждая беззащитного человека, только что пытавшегося утешить меня, пусть неловко, грубовато, но так вовремя, так правильно, от зла.

А Марат способен причинить зло. Уж кому, как не мне, это знать!

И сейчас было неправильным и даже подлым втягивать дворника в свои проблемы…

Но я не смогла себя пересилить, скукожившись под одеялом и прислушиваясь к происходящему.

Голос Марата заставил задрожать от страха и ненависти. Всевышний, если бы я могла убить его, я бы это сделала! Может, так и стоит поступить?

Он же говорил мне, что я не переживу первую брачную ночь… Вот и посмотрели бы, кто кого переживет… В конце концов, удар ножом в живот усмиряет любого, в том числе и самого буйного… А я, если подумать, уже дошла до той крайней степени отчаяния, когда даже убийство не кажется жутким. А просто спасением от неминуемого…

Марат, как обычно, разговаривал так, словно все вокруг были ему должны. Дворник отвечал односложно, равнодушно даже. И не пытался настаивать, уверять, что меня тут нет. Наверно, сразу увидел, кто перед ним, и испугался. И я его понимала…

В какой-то момент мне показалось, что дворник сейчас просто развернется и покажет Марату, где я прячусь. Как раз, когда Марат предложил деньги… У него есть деньги. И много. Он может многих купить, и уж тем более такого простого работягу…

И, опять же, если бы дворник так поступил, я бы не обиделась на него.

Но дворник как-то легко и быстро выпроводил Марата прочь, запер дверь, постоял немного, прислушиваясь, а затем вернулся в комнату и позвал меня.

— Вылезай, — сказал он, — говорить будем…

И я откинула одеяло. Говорить, так говорить. По большому счету, скрывать мне нечего, а он заслуживает того, чтоб знать, во что ввязался.

Я спустила ноги с топчана, поежилась под внимательным взглядом хозяина дворницкой, и он тут же сказал:

— Сначала чай попьем. А то замерзла, наверно… Голая совсем ходишь…

Я в недоумении осмотрела себя: джинсы, куртка, кроссовки… Где же голая?

— Садись, — он кивнул на стул у стола, а сам, щелкнув кнопкой чайника, принялся возиться с заваркой.

Я, пользуясь моментом, принялась оглядываться.

Раньше мне как-то не приходилось бывать в таких местах, и потому было интересно.

Комната, с окрашенными в серый цвет стенами, выглядела опрятной и жилой. Чувствовалось, что человек, обитающий тут, аккуратист.

Возле самого входа находилась стойка с инструментами, метлой, граблями, широкими такими, веерообразными, для сгребания листьев. Чуть дальше, уже в самой комнате, на полу лежал цветной короткошерстный ковер.

Я заметила, что дворник успел снять обувь у порога и теперь ходил в носках.

И, устыдившись того, что не только не стащила кроссы, а еще и на топчан, под одеяло, в них полезла, принялась снимать их, цепляя носком пятку.

В этот момент дворник повернулся, заметил мое копошение и, сдвинув брови, сказал:

— А ну прекратила. И так пол холодный.

— Но у вас же тут… Чисто… — промямлила я, пугливо поджимая ноги.

— Не особо, — сурово возразил дворник, а затем поставил передо мной кружку с парящим напитком, придвинул вазочку с печеньем и конфетами, — ешь, пей.

— Спасибо, — прошептала я, обхватила кружку, с наслаждением грея о ее бока пальцы.

Пахло от чая очень вкусно, смородиной и еще чем-то, таким же душистым.

Я аккуратно пила чай вприкуску с конфеткой и ощущала, что именно этого мне и не хватало для успокоения.

Весь этот дурацкий вечер, в котором все в какой-то момент пошло наперекосяк, показался не особо и страшным. Ну бывает, неприятности… В конце концов, все образуется. И Аделька вернется, куда она денется, зараза… И получится у меня уехать отсюда, из проклятого города, сожравшего мою маму. Но меня не сожрет. Подавится.

— Кто эти парни? — неожиданно прервал мое блаженное спокойствие дворник.

— Мой… типа жених, — призналась я, со вздохом отставляя кружку и поднимая на мужчину взгляд, — спасибо вам огромное, что не отдали… Как вас зовут?

— Бродягой зови, — благосклонно кивнул он, — и чего же ты от жениха бегаешь? Вроде, видный парень…

— Видный… — сжала я губы, — только подонок и тварь.

— А узнала ты об этом недавно, конечно же, — усмехнулся он, — а до этого любовь была неземная?

— Нет, — тон, которым я перебила Бродягу ( что за прозвище такое?), даже мне показался жестким. Но как-то не понравился его голос, слегка иронический.

Таким взрослые, умудренные опытом люди с детьми неразумными разговаривают. И по головке гладят, бормоча: “Ну что ты, маленькая? Ну не переживай… Поругались, помиритесь, все бывает…”

Отец так делал. Он всегда считал, что лучше меня знает, что мне надо, но в последние полгода эта его уверенность обрела совершенно другие, крайне неприятные черты.

И сейчас мне в голосе Бродяги почудились прямо отцовские интонации, и это задело.

— Нет? — удивленно приподнял он густые брови, глаза насмешливо сверкнули, — а зачем же соглашалась замуж? И, кстати, тебе хоть восемнадцать есть?

— Есть, — мне почему-то резко расхотелось откровенничать, хотя буквально минуту назад я была готова рассказать Бродяге все до последней детали.

Он словно почувствовал перемену в моем настроении, кивнул на кружку:

— Пей. Согревайся… И… Не обижайся… Просто вы, девочки, обычно очень шустрые и резковатые бываете… Парнишка, может, и не виноват ни в чем, а ты уже бежать… И к незнакомому мужику бросаться о помощи просить… Я-то думал, тебя маньяк какой преследует, а тут жених…

— Он и есть маньяк, — сухо сказала я, не удержавшись все же и еще отхлебнув из кружки отвара смородины.

— Как ты резко…

— Как есть…

— Тогда тем более: зачем соглашалась?

— Соглашалась… — горько усмехнулась я, — можно подумать, меня кто-то спрашивал…

— То есть? — не понял Бродяга, уставившись на меня с таким изумлением, что я поневоле ощутила себя дурой. Да, собственно, я ею и была, даже Аделька всегда говорила… — тебя силой, что ли, замуж выдают?

— Да, — вынуждена была кивнуть я. Ну, а куда тут денешься, если правда чистейшая? — Силой…

— Это как? — еще сильнее удивился Бродяга, — ты же совершеннолетняя?

— Да.

— Школу закончила?

— Да.

— Аттестат, там… Паспорт…

— Конечно…

— Слушай, вопрос-то все объемней становится… Ты меня прямо заинтриговала. Давай, рассказывай…

Я отпила еще чая, выдохнула, пытаясь выстроить в голове фразы таким образом, чтоб было понятнее, не смогла и мысленно махнула на это дело. Все равно уже полноценной дурой выгляжу, так чего строить из себя? Или пытаться?

— Я из Демьяново, — начала я рассказывать, — папа магазин держит прямо в деревне… Сам понимаешь, деньги всегда были…

Бродяга кивнул, подтверждая, что понимает. Магазин в деревне — это неплохой бизнес. А в Демьяново народу много живет.

— Ну вот, два года назад умерла мама, отец женился снова…

— С мачехой не поладила? — понимающе перебил Бродяга, но я отмахнулась сердито, не желая терять нить повествования.

— Нет. Она нормальная. Старше меня на два года, только восемнадцать исполнилось, и вышла за отца.

— Погоди… А ему сколько? — нахмурился Бродяга.

— Сорок почти.

— Они встречались, что ли?

— Да прям. Отец приметил ее, еще когда в школу за мной приезжал, в город, и, когда восемнадцать исполнилось, пришел к ее родителям. А они согласились.

— А она?

— А что она? Отец — не бедный, хороший…

— Бред какой… — пробормотал Бродяга едва слышно, но затем кивнул, — продолжай.

— Я училась в городе, здесь, в школе неподалеку… С Аделькой в одном классе. С Рахимовой, — уточнила на всякий случай, и Бродяга опять кивнул, — собиралась поступать, ехать в Москву… Хотела… А отец с полгода назад начал про свадьбу заговаривать. Типа, тебе скоро восемнадцать, пора. Я сначала не воспринимала всерьез, ну какой замуж? Я учиться хочу дальше… А потом… Потом Марат пришел свататься…

— Это тот парень говорливый, что тебя искал сейчас? — уточнил Бродяга.

— Да…

— Вроде, он богатый, и по возрасту тебе подходит…

— Он урод! — меня сорвало на внезапный крик, хотя вообще никогда не повышала голос, за редкими исключениями.

— Поясни, — спокойно сказал Бродяга, потянулся по столу к пачке сигарет, — я закурю.

Интонация не была вопросительной, да это и понятно, он на своей территории, это я тут гостья, но я почему-то кивнула, разрешая.

А он почему-то дождался этого кивка и только потом прикурил.

Выпустил дым, не показавшийся мне противным, хотя отца, курящего в доме, я терпеть не могла. Бродяга прищурился сквозь дым и кивнул, чтоб продолжала.

А я задумалась, как понятнее объяснить свои эмоции по отношению к Марату?

Ясно, что просто назвать его уродом и тварью явно недостаточно, но рассказывать о том, что он мне говорил и что делал… Стыдно до безумия.

Особенно мужчине.

Пусть он мне в отцы годится, этот мужчина, но все же…

Я пригляделась к невозмутимо курящему Бродяге, почему-то думая о том, сколько ему лет. Внешне он выглядел очень взросло: тут и рост, конечно, играл роль, и то, что борода у него с усами густые, закрывали пол лица, делая черты непонятными. А глаза-то голубые, светлые такие… И, наверно, даже красивые…

Я моргнула, понимая, что уже какое-то время смотрю пристально в глаза Бродяги, и он в ответ тоже смотрит, взгляд не отводя. И это, наверно, (нет, даже наверняка!) неприлично…

Моргнула, отворачиваясь смущенно и краснея. И досадуя на себя за это. Вот вечно я, как вареный рак, краснею по делу и без дела!

Что он подумает обо мне сейчас?

— Пей еще, — голос у Бродяги был чуть-чуть хрипловатым, низким таким, понимающим, — и не торопись. Я тебя не собираюсь прогонять…

— Спасибо, — почему-то еще раз поблагодарила я, послушно отпила чай, облизнула губы, потянулась за конфетой, чтоб хоть как-то занять руки и собрать в кучу смешавшиеся мысли.

Что это я?

В глаза его зачем-то уставилась… Глупость какая…

Надо переключиться на Марата опять. Все равно придется все рассказывать, никуда не денешься…

Девчонка пила чай, аккуратно прихватывала печенье из вазочки, щурилась, не скрывая блаженства на лице, на густой смородиновый пар, идущий от кружки.

А Бродяга ловил себя на том, что смотрит на нее, пожалуй, слишком уж пристально, чтоб это считалось просто взглядом на собеседника.

И в голове чуть-чуть, краем, бились вялые мысли, что надо бы тормознуть, не пугать ее чересчур настырным вниманием… И без того натерпелась, похоже.

Реакция девчонки на шутливые замечания была слишком уж показательной, хотя в самом начале ее рассказа Бродяга был практически полностью уверен, что Ляля просто с жиру бесится, как и многие малолетки в интересном возрасте первой любви.

Парень не то слово сказал, написал или подумал, а у них уже конец света.

Но уже через пару мгновений пожалел о своем снисходительном тоне. Слишком уж девчонка взвинтилась.

Бродяга не особо умел обращаться с такими маленькими девушками, да никогда, если подумать, не умел. Даже в щенячьем возрасте предпочитал женщин постарше, реально не понимая, что можно делать с ровесницами. А с теми, кто постарше, наоборот, много чего можно было сделать…

И вот сейчас там, где более взрослая девушка пропустила бы усмешку мимо ушей или поддержала, пошутив в ответ, Ляля обиделась и закрылась.

И Бродяга, проклиная себя на толстокожесть, торопливо переключил ее опять на еду. Может, поест, оттает?

Ляля ела, пила чай, щеки ее румянились, приобретая тот нежный, мягкий оттенок, который свойственен только совсем юным, невинным созданиям, от темных ресниц ложились тени, тонкие пальчики тоже чуть розовели… И Бродяга за каким-то чертом залипал на это все, как ненормальный придурок.

Причем, без всяких там пошлых мыслей и прочего, тут вкусы у него были сформированы раз и навсегда, а именно с нелепым в этой ситуации восторгом, типа: “Надо же, какая! И бывают такие…”

Ляля пару раз вскидывала на него взгляд, опять поражая необычным, кошачьим каким-то цветом глаз, но затем, смущаясь, снова упиралась в чай, словно пыталась на дне кружки что-то отыскать, очень ей нужное.

Смешная, маленькая, рыжая…

Как такое чудо можно вообще обидеть? Это какой тварью надо быть?

— Мы с ним в школе учились, — неожиданно тихо заговорила Ляля, и Бродяга замер, боясь спугнуть, — в одном классе. Марат, он… — она помедлила, словно подбирая слова, — всегда странный был… Жестокий какой-то чересчур… Нет, я понимаю, мальчишки бывают такими, это, наверно, нормально…

Бродяга вспомнил детдом, нравы, там царившие, и кивнул, соглашаясь. Наверно, нормально… До какого-то предела.

— Но Марат… Он в пятом классе котенка принес в школу… И задушил его, прямо на глазах у всех. Про это еще писали в газете, не читали?

Бродяга помотал головой. Пятый класс, это ей лет двенадцать было? То есть, лет шесть назад. Он был сильно занят в это время. Очень сильно.

— Ну, неважно… После этого было разбирательство, его отец все в итоге замял, но, наверно, это стоило денег… Марат притих, но через год начал мальчика из нашего класса мучить… И никто не заступался! Все знали, что у Марата отец богатый и дружит с главным полицейским… Я не помню, как должность называется… Не важно. Короче говоря, мальчика этого он доставал, никто не вмешивался. Я один раз только заступилась, не смогла терпеть… И Марат сказал, что убьет и меня, и его, и никто ничего не докажет…

Ляля зябко поежилась, вспоминая это, и Бродяга неосознанно сжал кулаки под столом. Он с детдома таких тваренышей терпеть не мог, хотя его и не особо трогали из-за роста и умения бить без предупреждения. А уж потом, когда они с другом Казом прибились к Хазару, старшаку, самому авторитетному парню в детдоме, вообще стороной обходили…

— Мальчик этот потом ушел в другую школу, не выдержал травли… А еще через год Марат решил, что я должна с ним встречаться…

— Это тебе сколько было? — перебил Бродяга.

— Четырнадцать…

— А родители что?

— Я не говорила…

— Почему?

По мнению Бродяги, про своих родителей знавшего только то, что они где-то имелись, дети, которые жили с родителями, были форменными счастливчиками, защищенными от всех жизненных невзгод. И первое, что сделал бы сам Бродяга, если б его , маленького, обижали другие дети, пришел бы и рассказал маме и папе. Чтоб защитили. Наверно, об этом все мелкие детдомовские мечтали. И в окна смотрели с надеждой, что их родители просто заблудились и скоро найдутся. И завидовали тем, к кому, хоть и иногда, кто-то из родни приходил… А потом мелкие вырастали и прекращали верить в чудо.

И вот сейчас, глядя на нежную домашнюю Лялю, Бродяга недоумевал, что ей мешало просто стукануть на подонка отцу. Если бы его дочку в школе доставал какой-то урод, Бродяга без сомнений бы вырвал ему ноги и руки. И тут вообще никакого значения бы не имело, какой у этого урода папаша и какие связи.

— Потому что… — она наклонила голову еще ниже, полыхнула краснотой по щекам опять, — стыдно… Он бы сказал, что я сама виновата… И запер бы дома, чтоб… Хвостом не трясла перед парнями…

— Это он так говорил?

— Да… Он считал, что если пристают, то девочка сама виновата… Одевается не так, смотрит не так, может, ведет себя распутно…

Бродяга ничего не сказал на это. Ну, а что тут скажешь?

— А мама?

— Мама… Она болела уже тогда сильно… Если бы рассказала, она начала бы переживать, а ей нельзя было категорически…

Бродяга смотрел на девчонку, такую светлую, такую красивую, и думал, что зря он, наверно, завидовал в детдоме домашним детям. Наверно, очень страшно, когда ты вроде и с родными, а в то же время беззащитна… И нереально страшно осознавать, насколько одинока…

Особенно, когда маленькая совсем.

Бродяге в этом плане повезло: у него был дружок Каз, с которым они вместе появились в детдоме и, как-то сдружившись, вместе давали отпор всем вокруг. А потом, через пару лет, они прибились к Хазару, и все стало гораздо веселее… Их было много, веселых, безбашенных, уверенных, что они, волчата, выгрызут свое зубами.

И у них, в принципе, все получилось…

Вот только жизнь — штука сложная… И за все в ней надо платить. В том числе, и за удачу.

— И как ты выкрутилась? — спросил он.

— А что, похоже, что выкрутилась? — невесело усмехнулась Ляля, и эта взрослая, усталая усмешка на ее нежном кукольном личике поразила Бродягу своей чужеродностью. И породила злобу на судьбу, тварь такую. Потому что не должны такие карамельные девочки так улыбаться! Нельзя этого допускать!

Он промолчал, опасаясь, что злоба эта вырвется, что не сможет удержать ее внутри. И напугает еще больше маленькую доверчивую девочку…

— Я просто перестала оставаться одна, — продолжила, между тем, Ляля, опять потянувшись к кружке, и благодарно кивнула, когда Бродяга долил ей чай, — через год все пошло на убыль… Ну, то есть, я так думала… Марату отец подарил мотоцикл…

— А разве можно несовершеннолетнему? — удивился Бродяга, и Ляля посмотрела на него невыносимо снисходительным, взрослым взглядом. Типа, о чем ты говоришь, дядя?

И Бродяга кивнул, соглашаясь, что ляпнул глупость.

— Сразу рядом появились друзья, тоже повыклянчивавшие у предков байки, девчонки… — продолжила, усмехаясь, Ляля, — короче говоря, ему стало не до меня, наверно… Я думала, что переболел он, забыл… А в выпускном классе как с цепи сорвался… Приставать начал, и вообще по-другому, не так, как до этого, гадости всякие говорить… И его бесило, что я не соглашалась… Все соглашались, а я нет… Он злился, предлагал много чего, бешеный такой стал… А я не могла никому сказать даже, понимаете? Папа как раз женился, ему вообще не до меня было. И дела в магазине не особенно шли, продавцов поувольнял, меня и Алю, жену свою, поставил к прилавку… Марат приезжал вместе со своими придурками, права качали, показывали, какие крутые… — Ляля усмехнулась, — Алю пугали… Она вообще такая… Тихая очень. Она умоляла меня их успокоить, тоже боялась отцу говорить…

У Бродяги возникли закономерные вопросы, что это за мужик такой, к которому боятся обратиться за помощью не только дочь, но и жена, но их он тоже проглотил. Смысл обсуждать личность Лялиного папаши? Он от этого лучше не станет. И его дочке тоже не станет легче.

— Аля мне говорила, что он просто в меня влюблен, вот и бесится… И что мне надо его до загса довести, а просто так не гулять ни за что… А я и до загса не хотела! — Ляля неожиданно подняла на Бродягу взгляд и сверкнула своими желтыми кошачьими глазами, да так, что у него даже сердце замерло на пару мгновений, а в голове стало пусто-пусто, — я на него смотреть без тошноты не могу! Сразу перед глазами тот котенок задушенный! Понимаете?

Бродяга кивнул. Он очень хорошо понимал.

— И, к тому же, я учиться хотела… Хочу, то есть. Я на дизайнера поступать хочу в московский институт… Я уже выбрала специальность, все узнала, планировала с отцом поговорить, время выжидала… А он…

Ляля отвернулась, прикусила розовую губку, сглотнула ком в горле.

И Бродяге захотелось прикоснуться к ее щеке, провести пальцем, убрать эти все-таки выступившие слезы. Или опять обнять, пожалеть.

Но то, что было уместно совсем недавно, сейчас казалось неправильным. Опасным даже. Нет, Бродяга не думал, что он может быть опасен для нее, как мужчина, с этим проблем не было никогда. Уж чего-чего, а держать себя в руках он умел, иначе бы не дожил до своих лет.

Он переживал, что Ляля воспримет его заботу и попытку утешить неправильно. И опять испугается.

Бродяга прислушался к себе, к необычному такому душевному трепету, которого никогда ни к кому не испытывал, и удивился. Но слабо, лениво даже. Потом он все обдумает, и свое странное отношение в этой девочке и ее рассказу, времени-то у него вагонище.

А пока надо дослушать. Хотя, в принципе, Бродяга уже все прекрасно понял и прикинул, как события дальше развивались, уточнений особо не требовалось. Но Ляле надо было выговориться, и он слушал.

— Я после Нового года узнала, что Марат к отцу приходил, сватался… И отец согласился.

— А тебя спросить?

— Спросил…

— И ты согласилась?

— Нет, конечно! — Ляля невесело усмехнулась, — тогда отец сказал, что если я откажусь, то он… Перестанет со мной разговаривать и отречется. В тот момент это мне показалось ужасным… К тому же, мне еще восемнадцати не было… И я подумала, что окажусь на улице, одна… Я плакала, переживала, хотела отца умолять, даже хотела рассказать про Марата, но он так разозлился, что вообще меня видеть не хотел. И говорить. Я так думаю, Марат ему много за меня пообещал…

— Слушай, ну это же пи… то есть, неправильно, — высказался Бродяга, вовремя заменив мат приличным словом, — на дворе двадцать первый век, у нас не крепостное право, и не средневековье…

— Смотря где… — горько рассмеялась Ляля, — у нас не принято перечить родителям. У меня была знакомая девочка, мы учились тоже вместе… Она вышла замуж за парня из Климовки. Не хотела, но родители настояли. Она с этим парнем погуляла один раз только, вообще ничего не было. А родителям понравился он, потому что в полиции служит, они с его родителями встретились и все решили… Знаете, более несчастных жениха и невесты я не видела…

— Да бред!

— Нет, — помотала головой Ляля, — не бред, реальность… Моя подруга, Аделька, не верила до последнего, удивлялась… А потом… Потом предложила уехать. Она тоже планировала, но одной страшно, а вместе как-то проще…

— Вы сегодня должны были рвануть?

— Да… Она билеты купила… И я документы ей все отдала свои, чтоб, если что, налегке бежать…

Я смотрела в яркие синие, неожиданно живые и молодые глаза Бродяги и думала о том, что в самом деле, со стороны мой рассказ звучал бредово.

И неудивительно, что Аделька фыркала, когда я делилась с ней.

Потому что, с точки зрения любого нормального человека, то, что я рассказывала, было полной ерундой.

Что значит, не могла отказать отцу?

Что значит, сама согласилась выйти замуж на нелюбимого? Мало нелюбимого, а того, кто отвращение вызывает! Да как такое может быть вообще? Какие бы ни были отношения с родителями, но это уже чересчур! Слишком!

И я все это понимала. И, наверно, нет, наверняка, даже разделяла… Вот только…

Только я всегда была трусиха редкостная, нерешительная и тихая девочка, не умеющая и слова грубого сказать… И просто не представляла, как это: отец откажется… Как это: из дома выгонит? А что же я делать буду? Я же не проживу… Умру…

Я до того себя довела, что иногда реально появлялись мысли закончить все именно так. Что так будет легче, потому что жить с Маратом я не смогла бы. Да и, судя по его замашкам, не долго бы и прожила…

И неизвестно, до чего бы додумалась, если б не Аделька и ее идея ехать поступать в московский университет на дизайнера.

Я ухватилась за эту идею, поставила перед собой цель, и как-то все проще стало.

Марат, словно удовлетворившись полученным от отца согласием, особенно не досаждал, предпочитая гонять со своими придурочными дружками по ночному городу на новенькой, недавно купленной ему отцом машине, отец готовился к свадьбе, прикидывал, сколько надо будет всего закупать, сколько дней гулять и кого из многочисленной родни звать, а я… Я замерла в безвременье, ожидая только нужного момента и копя деньги, по чуть-чуть откладывая, чтоб хватило на первое время в столице.

И вот он, нужный момент… Был, да и прошел…

— И что ты дальше хочешь делать? — спросил Бродяга, прикуривая еще одну сигарету.

— Не знаю… — я как-то растерялась от этого вопроса, потому что мысли мои дальше момента спасения от немедленной расправы от рук Марата, не шли, — наверно… Надо до Адельки дозвониться?

— Сомневаюсь, что она ответит в ближайшее время, — хмыкнул Бродяга, — судя по тому, как ее отсюда вывозили…

— Неужели родители узнали, что мы собираемся уехать? Ох… Тогда ее могут запереть где-нибудь… У нее папа тоже суровый…

— Могли, — хмыкнул Бродяга, — и, судя по всему, именно это и сделали…

Я тяжко задумалась о своем будущем. Сейчас, когда адреналин от погони и спасения схлынул, мое будущее предстало передо мной во всей своей неприглядности.

У меня были деньги, но без документов, оставшихся у Адельки, я не могла даже билет купить на поезд или самолет… Вообще ничего не могла!

Получается, что весь мой побег, все попытки освободиться и избежать замужества, превратились в пшик!

Ну не могу же я, в самом деле, оставаться тут, у Бродяги в гостях?

Значит, надо возвращаться к отцу… По родне бесполезно прятаться, меня тут же выдадут. А отец поругает, может, побьет даже, хотя не бил никогда, но тут-то я его серьезно опозорила… И заставила Марата искать себя… Если явлюсь сейчас, то есть шанс, что просто запрут где-то… А если утром, то решат, что провела ночь с каким-нибудь парнем, и… А может, это выход? Марат очень хотел меня, невинную, чтоб всласть поиграть, когда ему это будет позволено законом!

Может, просто сказать, что я уже спала с кем-то? И он отступится?

Хотя нет. Они же потащат меня к врачу…

А если…

Я посмотрела на Бродягу, задумчиво дымящего сигаретой, на его огромные руки и широченные плечи, которые даже рабочая одежда не могла скрыть, и вздрогнула. Нет. Нет-нет-нет!

Это… Это глупо. Да он и не согласится… Да я и сама… Одно дело: ровесник, или парень чуть старше, а другое… Взрослый мужчина. Он мне, может, в отцы годится…

Бродяга курил, совершенно не подозревая о моих пошлых и развратных донельзя мыслях в свою сторону, и мне стало невероятно стыдно.

Он так помог, такой человек хороший. Спас, приютил, чаем, вон, напоил… А я мысленно примеряю его для… Для этого… Может, прав был Марат, когда нашептывал мне на переменах всякое гадости, от которых тошнило? Может, я и всамом деле внутри такая?

Тут же припомнились его грязные слова: “Я тебя вижу… Знаю, чего тебе надо… И дам тебе это… Ты будешь визжать и давиться…”

Опять подкатила тошнота, и я решительно отвергла все эти домыслы.

Нет уж. Я не такая.

И не буду такой!

— Ну что ты бледная такая сидишь? — Бродяга, который, оказывается, уже несколько минут не курил, а на меня смотрел в упор, неожиданно протянул руку и провел шершавыми пальцами по моей голове. Вообще без какого-либо пошлого намека, просто поддержать. Как ребенка маленького, утешить. — Не кисни. Пока можешь тут переночевать, у меня вон, комнатка есть отдельная…

— Нет, спасибо большое, пробормотала я, пораженная легкостью и прямотой его предложения, — мне неудобно… И без того столько проблем вам доставила…

— Неудобно спать на потолке, — пошутил Бродяга, — или на улице… Я же так понимаю, к отцу ты не хочешь возвращаться?

— Не хочу… — призналась я, — он меня запрет. И больше не удастся выбраться…

— Ну вот и я от том же, — кивнул Бродяга, — так что не выдумывай. Утро вечера мудренее. Вот там каморка, правда, только кровать помещается, но неплохо, в целом. И даже окно есть маленькое… Я сейчас одеяло накину, а то у меня только два постельных, и одно стирается как раз…

— Да ничего, я так, сверху лягу… А вы где?

— Тут, — пожал он плечами, кивнув на один из топчанов.

— Но вы же… Не поместитесь?

— Ничего, мне не привыкать…

Бродяга ворочался на неудобном топчане, никак не мог заснуть. Конечно, он не соврал маленькой кошечке Ляле, когда сказал, что ему не привыкать к таким койкам. Приходилось, и довольно долго… Но это не значило, что он это дело приветствовал и любил. Вообще нифига. Наоборот, сны плохие снились на узком топчане, больше похожем на тюремную шконку.

Бродяга в очередной раз перевернулся, чуть не упал, сдержался, чтоб в голос не выматериться, и решил, что завтра же разберет, ко всем чертям, эти доски и сделает одну полноценную кровать. Широкую.

Давно хотел, тем более, вот и повод.

Приятный интерьер этой комнаты ему достался в наследство от прежнего хозяина, уволенного руководителем местного ТСЖ за беспробудное пьянство и такое же беспробудное таскание на территорию дворницкой баб разной степени свежести и маргиналов-собутыльников. Благо, буквально в паре шагов от этого, очень благопристойного дома, находились обычные девятиэтажки с обычными в таких районах разливайками, а с другой стороны — очень милый парк, весной расцветавший яблоневым, вишневым и сиреневым цветом и ровно тогда же становящийся прибежищем для любителей отдохнуть на свежем воздухе. И не только отдохнуть.

Короче, хороший был парк, но ночами там лучше не ходить…

Если летом ночи были холодными, все постоянное население парка перебиралось в скромных размеров дворницкую и гудело до утра. Понятное дело, что жильцы такого терпеть долго не стали, прежний дворник вылетел со своего места со свистом, а Бродяга как-то очень вовремя вышел из одного интересного заведения, брел по городу в раздумьях и переживаниях и увидел висящее на стене объявление…

Удачно сложилось, в целом. Правда, потом пришлось какое-то время отваживать слишком быстро привыкших к халявной хате местных опоек, но Бродяга с этим справился. И уже больше года работал тут, прибирал двор, чистил мусорные контейнеры, красил скамейки, подновлял детскую площадку, стриг газон… И ощущал невероятное, самое правильное для своей ситуации в жизни спокойствие…

За стеной едва слышно скрипнула под кошачьим весом кровать, и мысли Бродяги переключились на неожиданную гостью.

Он подумал, что история, ею рассказанная, дикая и тупая настолько, что вполне может оказаться правдой.

Конечно, сложно поверить, что в начале двадцать первого века, в центре России, кто-то может выдавать своих детей замуж или женить насильно практически, но чего только в жизни не бывает, на самом деле… Уж ему ли, Бродяге, не знать…

А девочка выглядела домашней и беззащитной настолько, что невольно хотелось ее спрятать от злых людей, чтоб не обидели.

Такие, как, например, ее женишок, как она там его назвала? Марат? Тот, белобрысый, с бешеными и пустыми глазами. Повидал Бродяга и таких. В одной камере с ним сидел парнишка, только-только после выпускного. Тоже из хорошей семьи, весь на понтах и характере. Говорил, что уже поступил в институт… После выпускного он с приятелями гулял по городу и прицепился к какому-то мужику. Слово за слово, драка. И этот парнишка, из хорошей семьи, надежда родителей и будущий студент, тупо забил идущего со смены мужика кирпичом по голове… Просто так. И, кстати, глаза у этого урода тоже светлые были. И не понимал он, чего такого сделал, он же случайно…

Бродяга усмехнулся в темноту, думая, сколько вокруг в людях дерьма, грязи, херни всякой. И таким вот котятам, как эта рыжеволосая Ляля, только и остается, что приспосабливаться. Чтоб не сожрали…

Она и приспособилась. Попыталась. А когда поняла, что живой не останется, сделала то, чего от нее не ожидалось…

Это все понятно. Но вот что ему с ней дальше делать? Не оставлять же ее здесь жить на постоянку?

Мысль эта была дикой настолько, что Бродяга даже ее некоторое время подумал. Поприкидывал так и этак. И неожиданно понял, что ему, в принципе, и нормально от фантазии, что она тут, рядом будет.

Конечно, бред, Ляля, хоть и похожа на брошенного под дождем котенка, все же человек. И ее нельзя просто так себе оставить. “Завести”. Да и не останется она… Это ему, Бродяге, никуда не хочется, и ничего, кроме спокойствия и тишины. А она-то учиться хочет… Надо ей с этим помочь… Но вот как?

От дальнейших размышлений Бродягу отвлекло шебуршение в соседней комнате. Он приподнялся, глядя на открывающуюся дверь.

На появившуюся на пороге тонконогую фигурку, кутающуюся в тяжелое одеяло.

Ляля выглядела растерянно и сконфужено:

— Бродяга… Простите, я слышу, как вы ворочаетесь… Вам неудобно же. И тесная полка. Давайте поменяемся? Я вполне помещусь тут…

Бродяга смотрел на ее рыжие волосы , рассыпавшиеся по худым плечам, на босые ступни, тонкие пальчики, придерживающие одеяло…

Смотрел и думал, что, наверное, надо ее отсюда поскорее убирать… Пусть едет учиться, там… Или еще куда… Нечего тут по ночам ходить… Босой…

Утром я долго не могла разлепить глаза, в голове словно набатом било. Спросонья натянула на себя одеяло… Странное какое-то, непривычно тяжелое… Это, да еще незнакомый резковатый приятный запах от подушки, заставили все же открыть глаза и вспомнить, что произошло накануне… Всевышний… Словно во сне ведь!

Я резко села на кровати и тут же со стоном повалилась обратно…

Голова болела сильно, и не удивительно, мне всегда тяжело давались ночевки не в своей кровати, а тут еще и столько стресса…

И Бродяга всю ночь ворочался, а я слушала, слушала, пока выдержка не изменила, и я не отправилась к нему предлагать поменяться местами.

Ну, в конце концов, это просто неприлично и неправильно: сгонять хозяина с его места! Я могла и на топчане прилечь, я маленькая, поместилась бы… А Бродяга такой громила. Одни плечи чего стоят, как в дверь проходит, непонятно…

Я лежала, вспоминая ночную глупую ситуацию, которая теперь, по мере того, как все больше деталей проявлялось в памяти, казалась тупее и тупее…

И недоумевающий взгляд Бродяги, прошедшийся по моим босым ступням и распущенным волосам, это подтверждал…

Какая глупая! Притащилась ночью к мужчине предлагать поменяться местами… Полуголому…

Я крепко зажмурилась, пытаясь изгнать из памяти зрелище светлых массивных плеч в полумраке комнаты. Он смотрелся странно и притягательно… Особенно, когда взглядом вел по моей фигуре…

И мышцы у него такие…

Ох, Ляля, с ума сошла! Остановись!

Я помотала головой, чтоб окончательно сбросить с себя ночной морок.

Он взрослый. Очень взрослый! На него нельзя так смотреть! И думать о нем так тоже нельзя! Это… Неблагодарно!

Поуговаривав себя таким образом еще немного, я встала, оделась торопливо, прислушиваясь к происходящему в соседней комнате.

Интересно, Бродяга спит сейчас? Если да, то я его могу разбудить… Опять неблагодарность черная… Человек тяжело работал, устал вчера, наверняка хотел отоспаться…

Решив, что только чуть-чуть загляну, проверю, я аккуратно открыла дверь, готовая в любой момент захлопнуть обратно.

Но в комнате никого не было.

Топчан, на котором ночевал Бродяга, был заправлен, а у вешалки не стояли его ботинки и не висела рабочая куртка.

Конечно, какая я глупая! Дворники же начинают работать очень рано!

Я посмотрела на простенький будильник на столе. Пять утра. Как-то очень уж рано…

Может, он куда-то уехал? Но тогда бы предупредил, наверно…

Всевышний, а если он меня тут запер???

Я метнулась к двери, готовая уже рыдать и пугаться, но та отворилась совершенно спокойно, позволив вылететь на улицу, в утренний осенний туман.

Я затормозила, переводя дух и лихорадочно осматривая пустынный двор.

Бродяга отыскался сразу.

Он стоял у самого дальнего от меня подъезда, прямо по диагонали, и, опираясь на ручку метлы, спокойно курил, поглядывая то ли на небо, то ли на верхушки елок, уже переросших крышу каменного пятиэтажного дома. И даже отсюда, с моего наблюдательного поста, было заметно, насколько у него умиротворенное, спокойное и , наверно, даже счастливое лицо.

Он щурился, медленно вдыхал и выдыхал утренний, уже морозный воздух и явно наслаждался.

Ощущая себя странно, словно подсмотрела что-то очень личное, интимное даже, я тихонько шагнула обратно в дворницкую, прикрыла дверь, изо всех сил надеясь, что он меня не увидел.

Выдохнула, удивившись своей панической реакции на предположение, что меня заперли. Вчера паниковать надо было, Ляля, когда к чужому, незнакомому человеку на шею кидалась и затем еще и ночевать у него осталась… А сейчас как-то глупо…

Квалифицировав свою реакцию, как послестрессовый отходняк, я решила заняться привычными утренними делами: умылась в крохотной, но очень чистенькой ванной комнате, где, кроме раковины и унитаза, притаилась еще и душевая кабина, причем, вполне по габаритам Бродяги, почистила пальцем зубы, воспользовавшись лежащей там же, на полке у раковины, зубной пастой, заправила кровать.

И, немного подумав, решила заняться завтраком.

Конечно, с одной стороны, хозяйничать в чужой квартире было неправильно, но почему-то мне казалось, что Бродяга, как и любой занимающийся тяжелым физическим трудом на свежем воздухе мужчина, будет явно не против плотного завтрака.

Готовить меня мама научила еще лет в десять, а отец только приветствовал мое желание в этом деле совершенствоваться, полагая, что женщине на кухне самое место.

В холодильнике, небольшом, однокамерном, нашлись овощи, яйца и молочные продукты, а в стенном кухонном шкафчике, на нижней полке — мука. Омлет и оладьи напрашивались сами собой. Быстро и сытно.

Омлет я заколотила быстро, добавив в него овощей, всех, что нашла в холодильнике, а оладьи сделала на не особенно свежем кефире, остатки которого тоже обнаружились в холодильнике.

Заварила чай, используя те травки, которые мне вчера давал Бродяга, критически оглядела приготовленное.

Получилось вполне неплохо…

Почему-то мне очень хотелось, чтоб Бродяге понравилось.

Начала накрывать на стол, раздумывая, что к оладьям надо бы меда или варенья… Или, на худой конец, конфитюра, если у Бродяги нет ничего такого. Конфитюр быстро можно сделать, яблоки, вроде, есть парочка, и сахар найдется…

Но сначала надо было посмотреть, может, не имело смысла возиться.

Я решила проверить верхнюю полку кухонного шкафчика, но с табуретки не смогла заглянуть на нее.

Похоже, Бродяга вешал кухонную мебель, ориентируясь на свой рост, и я, со своими ста пятьюдесятью пятью, могла только взлететь туда. Или залезть на стол…

Убрала приготовленное на другой стол, к плите, аккуратно забралась на чуть пошатывающуюся столешницу, привстала на цыпочки, держась за раскрытые дверцы шкафа…

— А чего это ты делаешь? — голос Бродяги раздался до того неожиданно, что я чуть подпрыгнула на своем ненадежном насесте, нелепо взмахнула руками, в попытке ухватиться за внезапно ускользнувшую дверцу шкафа, а потом за воздух, тоже, почему-то ускользающий…

И полетела вниз с печальным чаячьим криком.

Бродяга любил работать рано утром. Прямо чтобы часов в пять так, причем, и зимой, и летом.

Зимой ему нравилось, что все вокруг темно, только фонари горят, инфернально освещая пространство двора. Тишина нравилась, в этом месте совершенно не городская какая-то, хрустальная и чистая. Елки, рассаженные по внутреннему периметру, в белых тяжелых одеждах… Ощущение себя в этом мире, как маленькой песчинки.

Одиночество. Его Бродяга особенно ценил.

Раньше как-то не приходило в голову, насколько вокруг шумно, да и один он редко оставался, всегда кто-то рядом имелся. В детдоме, после него. И потом тоже…

И только этой зимой Бродяга в полной мере осознал, насколько круто, когда вокруг никого. Когда елки, снег, хруст его под ногами… И луна сверху. Или не луна. Неважно. Главное, что высоко-высоко… Красота.

Летом солнце поднималось рано, и Бродяге нравилось смотреть, как оно постепенно заполняет квадратный периметр двора, как отражается от окон.

А осенью ранним утром был самый вкусный воздух. Чистый и прозрачный, как слеза. На таком воздухе отлично курилось и потом так же отлично работалось.

И настроение становилось таким спокойным, лирическим даже… Стихи всякие, еще школьные, вспоминались про осень… Банально, но так хорошо.

А еще Бродяге нравилось, что в такую рань никто из жильцов не шастает по двору. Нет, тут, конечно, в основном, культурные, вежливые люди жили, но находилась обязательно парочка тех, кто смотрел на него, как на дерьмо низкосортное. Такого Бродяга не любил.

Не потому, что оскорблялся, его мало что могло оскорбить, а потому, что боялся не сдержаться, если вдруг кто под настроение неправильное попадет. И тогда… Тогда придется уходить… А Бродяга не хотел уходить. Ему тут нравилось.

И двор, и тишина осенняя, и медитативное, мерное сгребание листьев… И каморка его, где все было устроено по его вкусу, все нравилось, все лежало на своих местах…

Он не мог себе представить, что однажды придет с работы, переступит порог и замрет соляным столбом, уставившись на округлую девичью попку, обтянутую джинсами… Этого в его мире просто не могло существовать.

Но вот…

Существовало.

И мало того, что существовало, так еще и активничало!

Бродяга, аккуратно поставив грабли в угол для инструмента, сделал крохотный шаг вперед, машинально отмечая краем глаза изменения в своем пространстве. Запах еды. Понятно, готовила, значит, девчонка. Чистый пол. Прибраться успела?

И все это он заценил, не отрывая взгляда от основного объекта изучения: мелкой, худенькой, но, оказывается, вполне фигуристой девчонки, зачем-то забравшейся с ногами на кухонный стол и активно шерудящей в шкафчике. Причем, она была настолько увлечена, что даже не услышала, как он зашел!

Бродяга смотрел, как Ляля возится в шкафу, опасно приподнявшись на цыпочки, что-то бормочет тихонько, взгляд скользил сверху вниз, последовательно тормозя на острых лопатках, обтянутых футболкой, тонкой талии, круглой заднице, и ниже, к розовым пяткам, невероятно гладким на вид, настолько, что Бродяга поневоле усомнился, что такие вообще бывают.

В голову тут же непрошенно прилетело воспоминание-полусон сегодняшней ночи, Ляля, кутающаяся в покрывало, ее плечи в россыпи рыжих ворос, ее ступни, с голыми пальчиками, аккуратными такими, ногти, подкрашенные чем-то блестящим, невинным…

Осознав, о чем это таком он вспоминает сейчас, Бродяга удивленно моргнул и решил тут же развеять морок.

Вот только способ для этого выбрал неправильный.

От его невинного вопроса девчонка вздрогнула, повернулась резко, скользнула по нему лемурьим взглядом, и побалансировав на столе, принялась падать с высоты.

Бродяга, вообще не думая, просто сделал шаг вперед, машинально вытягивая перед собой руки, и подхватил хрупкую девчонку, не давая ей упасть.

Ляля ошеломленно уставилась на него своими рыжими глазами, ахнула испуганно.

И Бродяга, опять же, чисто машинально, сжал ее сильнее, притягивая к себе. Снова удивился, насколько она мелкая, так и сломать недолго, но эта мысль ушла по краю сознания и пропала.

А девчонка, рыжеглазая, взволнованная, перепуганная, осталась… И смотрела на него снизу так, что у кого угодно мозги бы поплыли.

Бродяга чуть сильнее сжал, потянул ближе к себе… И неизвестно, до чего бы дотянул, если б Ляля не опомнилась и не выставила вперед руки, упираясь ладонями в его грудь.

Так себе защита, конечно, смешная, но Бродяга тормознул, посмотрел на ее пальцы на своей спецовке, потом перевел взгляд на испуганные расширенные глаза…

— Ты чего туда полезла? — голос у него звучал неправильно, даже, наверно, пугающе, потому что Ляля вздрогнула, еще сильнее пытаясь отстраниться от него и не понимая, что совсем неправильно сейчас себя ведет.

— Я… Я хотела достать… Ох… Что же я хотела достать? — Ляля огорченно поджала губы, припоминая, кой черт ее занес наверх, но, судя по всему, так и не вспомнив, выдохнула, — не помню… Представляете… Совсем из головы… Это, наверно, потому, что вы меня напугали…

— Я не хотел, — повинился Бродяга, — прости…

— Ничего… — пробормотала Ляля, а затем, чуть-чуть подождав и , судя по всему, поняв, что самостоятельно Бродяга ее отпускать почему-то не намерен, насмело попросила, — можно… Вы меня отпустите?

Бродяга, только теперь, кажется, осознав, что по-прежнему держит ее на руках, сильно этому обстоятельству удивился и торопливо поставил ее на пол.

Ляля поджала босые пальчики, Бродяга, зачем-то проследивший опять это движение, сурово сдвинул брови:

— Ты чего босая? Тут парковка внизу, холодно!

— Ну а как же на стол в носках, в которых по полу ходила? — удивилась Ляля и тут же метнулась к тому месту, где оставила носки, принялась быстренько их надевать, продолжая тараторить, — а я приготовила омлет и оладьи. Вы любите? Правда, к оладьям надо мед… Точно! Вспомнила, что хотела! Мед! У вас есть мед?

Она вопросительно посмотрела на него снизу, и Бродяга чуть было не сказал, что ему мед не нужен. Что у нее глаза и без того, словно сироп карамельный, тягучий.

Но опомнился и только помотал головой.

— Ну ладно… — Ляля вскочила и принялась споро накрывать на стол.

Протерла тряпкой то место, куда наступала голыми ногами, расставила тарелки с омлетом и оладьями, налила чай, и все это время что-то бормотала мягким, напевным, убаюкивающим даже голосом.

А Бродяга, ошеломленно наблюдавший за этим, поймал себя на странном, схожем с медитативным, ощущении умиротворения. И удивился. До этого его только монотонная работа успокаивала, убаюкивала того, кто сидел внутри. А теперь еще вот она…

Странная девчонка, к которой Бродяга не понимал, как относиться.

С одной стороны, то, что она хозяйничала у него в каморке, ни в какие ворота не лезло, но с другой… От нее не было раздражения, беспокойства, наоборот, уют своеобразный.

Бродяга, разувшись, сел за накрытый стол, отпил смородиновый чай, съел кусок омлета, макнул оладью в сметану, которую Ляля тоже нашла в холодильнике…

Посмотрел на усевшуюся напротив, совершенно спокойную и даже умиртоворенную девушку, и почувствовал не меньшее спокойствие, чем до этого, на улице, когда вдыхал осенний, чуть морозный туман.

В его мире, пусть и ненадолго, наступила гармония…

После завтрака, во время которого постоянно ловилось странно приятное ощущение умиления, пока наблюдала, как Бродяга поглощает омлет и оладьи, я по привычке убрала все со стола, немного навела порядок. Исключительно на автомате, потому что дома все время так делала.

А Бродяга, поев, сыто откинулся на стену, прикурил и периодически задумчиво посматривал на меня сквозь дым.

И с каждой минутой я ощущала, как растет напряжение, виснет между нами плотнеющим туманом.

Может, именно поэтому и возилась с уборкой дольше, чем того требовалось… Казалось, что, пока заняты руки, можно и немного выдохнуть…

И в то же время все время вертелись в голове те самые вопросы, что мучили еще со вчерашнего дня: что делать дальше? Как быть? Куда идти? Домой? К отцу? Бр-р-р… С него станется сразу Марату передать…

Искать Адельку?

А как? Караулить, пока в соцсети выйдет? С утра я проверила ее страницу, заходов не было… Вполне вероятно, родители подруги, узнав каким-то образом о наших планах, увезли ее так далеко, что там и интернет не ловил… Да, даже если и спишусь, достучусь до Адельки, где гарантия, что получится мне помочь? Наверняка, она не предполагала такого развития событий… А что, если документы все у нее родители изъяли? И мои тоже?

И отдали отцу???

От этой мысли в голове приключился ступор, я даже замерла, тупо глядя в одну точку и пытаясь вычленить из разрозненного вороха многочисленного мусора в голове хоть одну логичную идею.

И с огорчением поняла, что ничего не выходит.

Я никогда не попадала в такие ситуации! Чтоб без документов, без дома, в бегах! Да я даже представить не могла, что со мной такое может приключиться!

И теперь чувствовала совершенно бессильной, слабой и тупой, как пробка.

— Ну, чего ты? — Бродяга каким-то образом считал мое смятение, погасил сигарету, развеял ладонью дым и потянул меня к себе за руку.

А я и пошла.

Просто подчинилась, как маленькая. И даже, кажется, с облегчением, словно он — тот, кому можно беспрекословно доверять. И так хорошо, так сладко это делать! Так меня напугал внешний мир, с его холодом и опасностями, что невольно хотелось спрятаться за чью-нибудь широкую надежную спину. Раньше это была спина отца… Хоть и недобрая, да и не особенно крепкая и надежная, но я себя ощущала в безопасности… До недавнего времени.

А сейчас…

Нет, я не питала иллюзий, что Бродяга тут же кинется помогать мне, не настолько же наивная ромашка! Но хоть на время… Хоть чуть-чуть… Мне бы только выдохнуть, а дальше я что-нибудь придумаю! Не зря же школу с золотой медалью закончила! Я умею думать! Умею! Просто… Надо привыкнуть к новой реальности, где я совсем одна. Без помощи и поддержки семьи.

Бродяга, мягко усадив меня на табуретку напротив себя, чуть подождал, словно понимая, что мне нужна небольшая передышка, что я загнала себя уже непонятно, куда, а затем наклонился немного вперед, упер локти в колени, сцепил пальцы в замок.

— Что дальше делать думаешь?

Я только вздохнула. Если бы знать…

— Я так понимаю, до подружки ты не дозвонилась?

— Нет…

— А эти… соцсети? Может, она там проявлялась?

— Нет… С утра посмотрела уже…

— Ладно… Домой, я так понимаю, тоже не вариант?

— Нет!

— Слушай, давая я с отцом твоим поговорю. Объясню ему сам про Марата этого, про тебя… Ну не зверь же он, ты его дочь, не посторонняя девочка… Может, он сам его пинком под зад отправит?

— Нет… Не отправит… Не думаю… — я покусала губу, прикидывая, как объяснить, как слова найти правильные, затем продолжила, так ничего и не придумав, — понимаешь… У Марата отец богатый… Ну, я говорила. А мой папа считает, что главное — это достаток. И с этой точки зрения Марат — идеальный жених…

— А то, что он тебя покалечит, тоже идеально?

— Да кто же поверит… — вздохнула я, — из взрослых никто не верит… Я же говорила… Делилась с мачехой, но она сказала, что это он себя так ведет, потому что влюблен. Мужчины всегда делают странные вещи, когда влюблены… А он молодой, горячий, вот не может норов сдержать. А я сама виновата, дразнила. Не позволяла ничего… Вот как так? — я усмехнулась, понимая, что уже несет, но остановиться не могла, слишком много эмоций, много мыслей, — с одной стороны: нельзя ничего до свадьбы, надо себя блюсти. А с другой… Позволять? Что-то? Что? Целовать? Или… А если противно? Меня чуть не тошнило…

Спохватившись, я посмотрела на Бродягу, молчаливой глыбой сидевшего напротив, и тут же устыдилась того, что только что ляпнула! Ужас какой! О таких вещах чужому взрослому мужчине!

Не удержавшись, прижала ладони к полыхнувшим щекам, отвернулась:

— Простите…

— Не надо извиняться, Ляля, — спокойно, даже, я бы сказала, задумчиво как-то, ответил Бродяга. — Тебе не за что…

Он замолчал, а я , не смея смотреть ему в лицо, уставилась на сжатые в замок огромные грубые ладони.

И заметила, что костяшки на них чуть-чуть побелели. Словно Бродяга напрягался… Или сдерживался…

Но что его так завело? Удивило? Моя история немудрящая? Это вряд ли…

Спросить я, конечно, не решилась, просто сидела, смотрела, словно загипнотизированная, на его руки, даже на вид невероятно сильные, и подушечки пальцев отчетливо грубые, будто из дерева вырезанные…

Как он умудряется ими так аккуратно трогать?

Я припомнила, как он обнимал меня вчера вечером, как ловил сегодня утром…

И жар перетек со щек, прочно обосновавшись на шее и груди.

Даже если б мне сейчас смерть грозила, не посмотрела бы ему в глаза!

— Ладно… — тяжело обронил Бродяга, словно что-то решив для себя, — я думаю, что твою подругу скоро выпустят из-под ареста… И ты с ней свяжешься. И там уже будете решать, что делать дальше…

— Да, — покорно кивнула я, — я тоже так думаю… Спасибо вам за все… Я никогда не забуду, что вы для меня сделали…

Я начала подниматься, совершенно искренне уверенная, что разговор наш на этом можно считать завершенным.

— Ты куда? — удивленно спросил Бродяга.

— Собираться… — ответила я растерянно, — я и без того вас стеснила…

— И куда ты пойдешь?

— Не знаю… Может, к однокласснице попрошусь…

— И сразу же тебя твоему жениху сдадут, да?

— Да, — признала я его правоту. Но других вариантов все равно не было. Можно еще бесцельно по улице бродить. На автовокзале посидеть. Собственно, я так и планировала сделать, но говорить своему спасителю про свои намерения не собиралась.

— Оставайся, — предложил Бродяга и продолжил, когда я изумленно вскинула на него взгляд, — пока не дозвонишься до подружки. А там уже решите…

— Мне не удобно… — прошептала я, потому что голоса внезапно не оказалось. Я честно, совершенно честно, не рассматривала вариант остаться здесь, у него в гостях, полностью уверенная, что он ждет не дождется, когда я уже уйду.

Судя по обстановке, аскетичной до предела, этот человек не любил и не принимал гостей… И я тут, на его территории, только раздражение могла вызывать.

Конечно, я попыталась отплатить хоть немного заботой за его помощь, но этого же явно мало! Он же не может вот взять и просто так пустить меня…

Внезапно вспомнилась недавняя , крайне неловкая ситуация, когда Бродяга держал меня на руках… И не отпускал… И в глазах его было что-то опасное такое, волнующее… настолько, что стало страшновато. Правда, он потом отпустил меня по первой же просьбе, так что я, немного подумав, отнесла свои волнения к слишком взбудораженному воображению.

Но вот сейчас…

Он взрослый, конечно, и вряд ли хочет с меня платы… таким способом… Да нет… Я бы поняла… Марата я же как-то поняла… Хотя, там и понимать нечего, такой поток грязи и пошлостей, что лучше бы и не понимать…

Но все равно, говорят, что женщина чувствует, когда мужчина на нее… ну… планы имеет…

Здесь этого явно не было.

Я набралась смелости и посмотрела прямо в глаза Бродяге.

Чем раздумывать и подключать воображение, лучше спросить сразу.

— Я что-то должна буду делать за… это?

Бродяга нахмурился, явно не понимая, о чем я спросила.

— Ну… Плата за вашу помощь? — уточнила я, понимая, что теперь не краснею уже, а пламенею чуть ли не всем телом! Стыд и ужас, конечно…

— Нет, — удивленно ответил Бродяга, наконец уяснив, что я имела в виду, — место у меня есть, живи… Если готовить будешь, как сегодня утром, то вообще отлично…

Я пару мгновений смотрела на него, не веря, а затем…

Затем меня затопило такое облегчение пополам с благодарностью к человеку, явно бескорыстно решившему оказать помощь, что я не удержалась, шагнула к нему и обняла за шею, приподнявшись для этого на носки.

— Спасибо вам! Огромное спасибо! — взволнованно пробормотала я, пряча мокрое от слез лицо.

И так стыдно было, что я подумала… О том, о чем подумала! Так стыдно!

Иногда, хотя нет, не иногда, частенько, если быть откровенным, Бродяге приходило в голову, что зона как-то неправильно повиляла на его мозг. Это, с одной стороны, логично, мало кто избежал ломки и остался прежним после такого, кроме, разве что, совсем уж отчаянных дегенератов, которым без разницы, где дегенератить, на свободе или на нарах. Даже один из самых несгибаемых и железных придурков, которых когда-либо встречал в своей жизни Бродяга, его брат по детдому, Хазар, вернувшись после срока девять лет назад, так ошалел от свободы, так конкретно слетел с катушек, такое творил, что чуть было не отправился обратно. Это хорошо, что Бродяга с Казом были рядом и страховали, переключая бешеного Хазара с планов мести тем, кто его усадил на нары, на всякие традиционные для мужика развлекухи — баб и выпивку. И, надо сказать, что тогда им удалось тормознуть эту дикую машину. Хазар погулял месяца два, побуянил, потряс город и его окрестности, затем пришел в себя и… И дальше все было тихо и спокойно. Как на кладбище.

Потому что мстить можно и без лишнего шума. И Хазар показал в этом пример.

Бродяга периодически задавался вопросом, почему он сам сделал то, что сделал? Почему после того, как за ним закрылись ворота зоны, не позвонил своим близким, которые, он был уверен, держали руку на пульсе, знали! Верней, они знали о том, что он выходит через неделю, и, наверно, готовили офигенную встречу… А его неожиданно выпустили раньше.

И Бродяга почему-то не стал никому звонить.

Посмотрел на пустую дорогу перед собой, вдохнул свежий воздух и двинулся, куда глаза глядели. Дошел до остановки автобуса, сел, не обратив внимания на номер. И приехал в этот город.

Вышел и бездумно потопал по улице.

Была весна.

Пахло свежей зеленью, по краям тротуара с обеих сторон распускалась сирень, и аромат ее дурманил и кружил голову.

Бродяга шел, вообще ни о чем не думая, просто переставляя ноги, считая шаги и находя в этом какое-то офигенно сладкое удовольствие. Просто от того, что можно идти, куда хочешь. Сворачивать в любую сторону, не боясь, что тебя завернут, ограничат в этой животной свободе.

Он шел, шел, шел…

А потом почему-то свернул в этот двор, с распахнутыми по дневному времени коваными воротами.

Осмотрел периметр, ограниченный четырьмя стенами, улыбнулся детской площадке в центре, в песочнице которой сидел карапуз лет трех примерно и сосредоточенно что-то копал с таким серьезным лицом, словно клад выискивал.

Его мать сидела на лавочке неподалеку и читала книгу. Настоящую, бумажную.

И веяло от этой картины таким умиротворением, таким тихим счастьем, что у Бродяги невольно дыхание перехватило.

Ему показалось, что здесь, в этом периметре красных стен, рай. Его личный. Спокойствие. Тишина. Безопасность.

Он постоял еще немного, мазнул взглядом по стенду с объявлениями, и…

И вот теперь, полтора года спустя, он вспоминал это время, самое спокойное, самое, наверно, счастливое время в своей жизни, и удивлялся, почему так и не захотел никого известить о своем местонахождении?

Удивление было вялым, раздумывать на эту тему Бродяга не хотел, просто интуитивно ощущая в себе неладное и не желая копаться в нем.

Все шло, как шло, и был особый кайф просто наблюдать это неторопливое течение времени.

Ляля была искренна в своем порыве, он это ощущал.

И, машинально обнимая ее, прижавшуюся к его груди, так же машинально вдыхая аромат ее кожи, он меньше всего думал о том, что это как-то неправильно…

Что не стоит ему ее так обнимать, не стоит вообще рядом находиться… Да и ей не надо бы.

Но держать Лялю в руках было по-звериному, до дрожи, приятно, и Бродяга не хотел лишаться этой радости.

И, опять же, не хотел думать, почему…

Он предложил ей помощь просто так. Реально просто так, от чистого сердца, не раздумывая.

Конечно, оставаться ей надолго тут не стоит, просто потому, что сидеть взаперти Ляля не сможет, это тяжело, а выходить, когда кто угодно может ее узнать и донести отцу или жениху, тоже нельзя.

Так что понятно, что состояние это временное, и Ляля очень скоро упорхнет из его маленького укрытия в большую жизнь…

И нет, ему не было от этого понимания грустно.

Маленькая птичка спряталась от бури в ущелье утеса… Почему бы и нет?

— Спасибо вам, — взволнованно шептала Ляля, и ее теплое дыхание влажно и сладко подрагивало у основания его шеи, рассылая мурашки удовольствия по коже. Бродяга чуть прижмурился от кайфа, неосознанно сжал тонкую талию чуть сильнее…

— Да ладно тебе, — прогудел он примирительно, — было бы за что…

— Есть, за что… — еще один теплый выдох, и еще одна волна мурашек… Уф-ф-ф…

— У тебя там еще оладьи остались? — решил Бродяга переменить тему. Да и позу.

— Ой… — Ляля вздрогнула, торопливо высвободилась из его лап, — я сейчас быстренько… Понравились, да?

— Да, — кивнул Бродяга, садясь обратно на стул, с которого вскочил, чтоб перехватить кинувшуюся ему на шею Лялю. — И я отдохну и пойду работать. А ты сиди тут. Телевизор, вон, смотри…

— Хорошо… Бродяга… — Ляля споро ладила оладьи, и Бродяга наблюдал за ее легкими движениями с удовольствием, — я хотела… Мне бы купить… Кое-что… У меня есть деньги…

— Не надо пока, — подумав немного, отказал все же Бродяга, — если я не ошибаюсь, твой жених далеко не дурак… Или его папаша не дурак. Если я пойду покупать бабский шмот, то сразу возникнут вопросы, понимаешь? Ты лучше сними пока одежду уличную и вон, рубаху мою носи. И носки еще теплые есть. Чистые. Чтоб ноги тут не мерзли. А все остальное… Как-нибудь обойдешься пару дней, да?

Он, конечно, слабо представлял себе, что именно может быть предметом первой необходимости для девчонки, но подозревал, что это всякая мелочь, типа зубной щетки, трусов и прочего. Зубная щетка у него имелась запасная, а трусы и прочее… Ну, пару дней потерпит.

Ляля кивнула, не споря, и продолжила кухарничать.

А Бродяга, чуть-чуть удивившись такой беспрекословной покладистости, странной, учитывая весь его прошлый опыт с женщинами, с удовольствием доел оладьи и отправился на улицу, работать. У него еще не весь двор был выметен, а листья падали постоянно.

Он работал и думал о том, что там, в маленькой дворницкой, ждет его возвращения рыжая девочка. Что она сейчас делает? Смотрит телевизор? Или легла досыпать? Или, может, обед готовит? Или просто читает книгу? У него там полка с фантастикой как раз имеется…

В любом случае, она была там, дома у него.

И это почему-то грело…

— Лялька, блин! — голос Адельки звучал тихо и как-то напуганно даже, — ты где вообще?

— А ты где?

Я в волнении сжала трубку, вытерла другую ладонь о рубашку Бродяги, резко садясь на кровати.

— Я в заднице! — шепотом рявкнула Аделька, — родаки в деревню увезли! К бабке! Тут ни связи толком, нифига! И телефон забрали! Звоню с чужого! Лялька прости меня, я нас подставила!

— Как? И что делать? — Я, ошарашенная внезапным звонком с незнакомого номера и неожиданным голосом подруги, тупила, не понимая, что спрашивать и сколько у меня вообще времени на разговор.

Бродяга, как и все эти два дня, ушел рано утром на работу, а я валялась в кровати, собираясь вставать и готовить ему завтрак.

И совершенно не ожидала раздавшегося телефонного звонка.

Вот и не могла сообразить, что спрашивать в первую очередь.

— Не важно, как! Главное, что предки узнали, и меня сюда заперли! Ляль, я не смогу поехать! Прости меня!

— Но… Как же… Москва… Документы мои?.. — растерялась я.

— Смотри, документы они у меня забрали, все полностью. И твои тоже. Сказали, твои отцу твоему отвезут… Уже, наверно, отвезли, блин! Ляль… Прости, а…

— Ну хватит тебе… Что делать-то теперь?

— Не знаю… — Аделька шмыгнула носом, — ты дома? Вернулась?

— Нет, не дома… Не вернулась…

— Блин… А где ты? Я так надеялась, что ты поймешь, что меня увезли, и успеешь вернуться до того, как тебя хватятся…

— Нет, я не успела, Адель… Я… У одного человека…

— Мужика нашла себе? — Аделька так удивилась, что даже голос с шепота до звона повысила, и я торопливо зашептала, пытаясь привести ее в чувство:

— Нет! Это не то, что ты… Не важно… Адель… Ты когда вернешься?

— Не знаю… — опять всхлипнула Аделька, — у меня бабки забрали, документы… А из деревни не уехать. Только пешком, двадцать кэмэ… Не дойду, блин… Хотя, есть один вариант…

— Ох…

— Надо ждать, когда предки приедут… Ты к отцу не вернешься?

— Нет…

— А ты, вообще, в городе еще?

— Да.

— Слушай, говори, где ты! Может, возьмешь билет ко мне сюда? Правда, автобус ходит раз в неделю… Но мы вместе свалим. Автостопом. Мне одной страшно, а вдвоем не так опасно…

У меня были вообще другие мысли на этот счет, но с Аделькой я ими делиться не стала.

— Нет, я пока тут… Мне тут безопасно…

— У мужика все же, — утвердительно сказала Аделька, — вот ты коза скрытная! Я тебе, значит, все рассказывала, а ты мужика скрыла!

— Ничего я не скрывала! Это случайность… — раздраженно отмела я претензии Адельки. Вот вечно она не вовремя! Хотя, чего ей-то? Она у родни, пусть и в глухой татарской деревушке. Ее никто замуж насильно за живодера и маньяка не выдает… То, что отобрали все средства связи, конечно, плохо…

Тут я услышала тихий мужской голос со стороны Адельки, и ее резкое:

— Да погоди ты! Дай поговорить!

— А ты с чьего телефона? — насторожилась я.

— Да так… Есть тут один… — неопределенно ответила Аделька, я и только вздохнула. Подруга умудрилась в совершенно пустой деревне, где два дома жилых и то по лету, найти себе парня.

— Слушай, Ляль, — серьезно сказала Аделька, — если нужно, давай я приеду…

— Ну как ты приедешь? — вздохнула я.

— Ну… У Рамиля тут мотоцикл… “Ява”.

Послышался опять бубнеж мужской, и подруга раздраженно цыкнула:

— Ой, да дам я тебе денег на бензин! Убогий! Ну так что, Ляль? Давай приеду!

— Не надо, — торопливо ответила я, — все равно документов моих нет у тебя. И твои тоже не при тебе… Смысл приезжать? Сиди уже, где сидишь… Может, родители пожалеют, если будешь себя вести хорошо. А сбежишь, так еще что-нибудь устроят…

— Да что они могут устроить круче того, что уже сделали? — фыркнула подруга.

— Замуж выдать. За Марата. — Мрачно сказала я, и Аделька замолчала, ойкнув.

Замуж за такого, как Марат, она категорически не хотела.

— Но как же ты? — все не успокаивалась Аделька, явно чувствуя за собой вину.

— Я разберусь…

— Ляль…

Тут опять зафонил мужской голос, и я торопливо принялась прощаться:

— Все, отдыхай, Адель…

— Я еще позвоню, — хмуро ответила она и отключилась.

А я осталась сидеть на кровати и лихорадочно раздумывать, что же делать дальше.

Все эти два дня, прошедшие с того момента, как Бродяга разрешил мне остаться в его доме, я ждала вестей от Адельки. Почему-то была уверена, что она проявится, и тогда уже можно будет что-то решать.

Ну что же… Я оказалась права. Она проявилась.

И что теперь решать?

Бродяга смотрел на Лариску, отслеживал тонкие пальцы, ласково проходившиеся по спецовке, убирая несуществующие нитки, и думал о том, как от нее избавиться.

Странные мысли, раньше как-то в голову вообще не залетавшие, потому что ну какой нормальный мужик в здравом уме будет отказываться от бесплатного, ни к чему не обязывающего секса с вполне симпатичной ему женщиной?

Но теперь, когда в его доме, словно рыженький мурчащий котенок, обосновалась Ляля, сама идея привести туда же Лариску казалась кощунственной. Дурацкой, прямо скажем.

Бродяга даже представлять себе это все не хотел.

А вот Лариска, похоже, очень даже неплохо представляла, судя по масляно блестевшим глазам и искушающей улыбке. Опять со своим, похоже, поругалась, а они , когда лаются, могут неделями не разговаривать… И ни о каком сексе разговора нет, конечно же. А Лариска — баба горячая, ей надо.

Эти подробности Бродягу не особо занимали, просто после жаркой ночи Лариска была нереально словоохотливой. А он слушал. Уши-то есть, не заткнешь.

И вот сейчас Бродяга разрывался между желаниями плоти и мозга.

Секса у него не было давненько, еще до того, как Ляля на его жилплощади завелась, он про Лариску вспоминал же… Так что тело очень даже отзывалось на предложение. Прямо так… Активно отзывалось.

А вот в башке… В башке прокручивались бешеными темпами дальнейшие варианты, среди которых не было ни одного, позволяющего и Лариску поиметь, и Лялю не рассекретить. Последнего Бродяга не желал ни за что на свете, а потому решение было очевидным.

Он вздохнул, с сожалением убрал ласковые пальчики со своей груди, отступил на шаг.

— Ты чего? — удивленно приподняла брови Лариска, реально не ожидавшая такого маневра.

С того самого первого раза, когда она, злая до чертиков после очередной ссоры с мужем, выбежала на крыльцо покурить и встретила там Бродягу, он никогда не отказывался от секса.

Она тогда, помнится, рассерженно хлопала себя по карманам джинсов в поисках зажигалки, сигарета уныло повисла на нижней губе… И тут из темноты появилась огромная мрачная фигура, а перед глазами оторопевшей Ларисы возник огонек зажигалки.

Она затянулась, благодарно кивнула, прищурилась в полумрак, с неожиданным интересом оглядывая странного, непонятно, откуда взявшегося мужика…

Бродяга как раз закончил работу, сменил спецовку на футболку и джинсы и намеревался добежать до магазина, купить еды.

Он помнил ее жадный взгляд на своих забитых цветными рукавами предплечьях, затем внимательный, оценивающий осмотр всего остального пространства… Довольно загоревшиеся глаза.

И после этого она, отбросив сигарету, сама шагнула вперед и положила ладони ему на плечи…

А Бродяга и не стал отступать. Дурак он, что ли?

С тех пор прошло уже больше года, и всех все устраивало… До этого момента. Потому удивление Лариски было понятным.

А вот как объяснить свое поведение теперь, вообще неясно…

— Не получится, Лар, — глухо пробормотал Бродяга, так и не придумав нормального ответа.

— А чего? Бабу завел, что ли? — прищурилась неожиданно Лариска, каким-то своим, доступным исключительно женщинам чутьем безошибочно находя истинную причину такого поведения любовника.

Бродяга вздрогнул немного, удивившись ее проницательности, и замотал головой:

— Не-не… Просто… Ко мне нельзя. У меня там… Потоп.

— Да? — подняла брови Лариска.

— Ага… — подтвердил Бродяга и принялся торпливо врать, — залило все, трубу прорвало. Вроде откачал, но воняет… Подвал же…

— Ну да… — Лариска покивала немного, соглашаясь, что в вонючей комнатушке заниматься сексом не особо приятно, затем огляделась, осматривая пустой по утреннему буднему дню двор. И кивком указала на небольшую подсобку рядом с основным жильем Бродяги, дверь в дверь буквально. Там Бродяга хранил все крупногабаритные инструменты, да еще здоровенную сетчатую тележку, в которую обычно складывал мусор из урн и всякие большие отходы, типа коробок, бутылок и спиленных веток деревьев. — А там?

— Ну… — Бродяга с сомнением оглядел чистый короткий халатик Лариски, — там не особо чисто…

— Да плевать, — рявкнула Лариска, ухватила Бродягу за руку и решительно потащила к двери, — мы по-быстрому.

Бродяга, немного ошеломленный напором, тупо не нашел, как отмазаться. Если и сейчас будет врать про грязь и неудобство, получится странно, потому что подсобка эта была им с Лариской тоже давным-давно освоена. И как-то раньше ни его, ни ее особо не волновали детали. А сейчас что?

Нет, отказываться нельзя, а то она реально решит, что он бабу у себя прячет. И захочет проверить… Он-то, само собой, не пустит, отсюда еще большие проблемы возникнут… И, кто его знает, до чего это все дойдет…

Черт, давно надо было с этой бабой развязаться! Замужняя, причем, мужик-то — мент… Раньше это придавало их связи флер не только таинственности и опасности, но и тонкий привкус мести, потому что легашей Бродяга терпеть не мог еще со времен детдома. И тут поиметь жену мента… Это было интересно… К тому же, Лариска ничего особого от него не требовала никогда, бабок, там, подарков, ухаживаний и прочего. Разводиться с мужиком своим не собиралась, планов на Бродягу не строила, оно и понятно, кому он, нахрен, сдался… И в постели была огонь. Короче говоря, крайне удобный во всех отношениях вариант. Был. До появления в его доме рыжего котенка с такими же рыжими глазами…

А теперь и заднюю не дашь…

Эти мысли скакали в голове Бродяги, пока Лариска открывала дверь в подсобку, затаскивала его туда и по-хозяйски лезла в штаны.

Почувствовав прохладные пальцы на самом дорогом, Бродяга пришел в себя и выдохнул. — Ладно… По-быстрому. А то мне работать… — и, прекратив самовольство, развернул женщину лицом к стене, задрал халатик.

— Успеется все… — промурлыкала крайне довольная Лариска и потерлась ягодицами о Бродягу… — Ох… Давай скорей…

— Рот закрой, — скомандовал Бродяга, как всегда, в сексе привыкший к доминированию и не любивший, когда женщина командует, навалился на Лариску и закрыл ей рот жесткой ладонью. Для верности.

Ляля еще должна десятый сон видеть, рано совсем… Не разбудить бы…

— Ох… Ну ты, как всегда…

Голос женщины, мягкий, мурлыкающий такой, словно у довольной кошки, был неприятен. Да и вся эта ситуация, в которой я случайно оказалась замешана, тоже отдавала чем-то противным.

— Иди уже… — Бродяга отвечал своей любовнице спокойно, словно и не было ничего сейчас между ними…

А было! Было!

Блин, ну вот зачем я поперлась к двери? Зачем выглянула во двор?

Хотела посмотреть, что делает Бродяга, оценить, так сказать, отведенное мне время… Я же сегодня омлет на завтрак затеяла, а он холодный невкусный совсем…

Дура! Какая дура! Сидела бы на заднице ровно! Нет же, понеслась…

Вообще, у меня с того момента, как Аделька позвонила, все из рук валилось в буквальном смысле. Три яйца разбила, потом муку рассыпала, потом гренки, которые решила подать к омлету, сожгла…

Пока прибирала, проветривала, заколачивала новую порцию омлета, время и пролетело. А я еще и зависала периодически, думая, что дальше делать, и не находя выхода.

За готовкой мне обычно всегда легче думалось, но не сегодня.

Сегодня день такой, наверно, неудачный. Может, полнолуние? Или новолуние? Или…

Короче говоря, опомнилась я от своих мыслей, только посмотрев на часы и поняв, что Бродяга уже должен бы вернуться на завтрак, как делал эти два дня, что я жила в его доме. Но сегодня он почему-то изменил своему графику.

И я пошла посмотреть, что его задержало. А то омлет же на столе, остынет…

Дверь я открывала осторожно, хотя каморка дворника находилась в укромном месте и со двора ее было не увидеть, если специально не искать.

Но все же лучше перебдеть, а то мало ли, кто может толкаться тут, на пятачке перед дверями в хоз помещения…

Во дворе никого не было, время как раз такое, что детей уже отвели в детские сады, школьники ушли в школы, а их родители разъехались по работам. Чуть позже пойдут мамочки с колясками, а еще позже начнут возвращаться на обед…

Двор был пуст, воздух прозрачен по-осеннему, шума машин, долетающего из арки, тоже, практически, не доносилось…

И я бы уже вернулась обратно, если б…

Стон, тихий, задушенный какой-то, донесся откуда-то совсем рядом, и заставил меня замереть на месте, тревожно вслушиваясь.

Сначала я решила, что там, за еще одной дверью из тонкого железа, кому-то плохо… Картинки в голове сразу возникли ужасающие: Бродяге стало плохо, упал, ударился…

Я торопливо шагнула к двери, закрытой, но не запертой, глянула и… И сразу поняла, что Бродяге сейчас совсем не плохо. Наоборот, очень даже хорошо ему.

И ему, и той женщине, лица которой я не видела. Только ноги, стройные такие, гладкие… И ладонь с тонкими красивыми пальцами, скребущими сейчас неровную стену подсобного помещения.

Буквально мгновение я смотрела на них, очень-очень занятых друг другом, а затем отпрянула и спряталась за дверью комнаты Бродяги.

Дальше уйти не смогла, ноги подломились, и я осела по двери вниз, прямо к порогу, зажмурилась, помотала головой, силясь вычеркнуть из памяти увиденное…

Но оно, кажется, навсегда отпечаталось чеканкой перед глазами: мощная, жесткая фигура Бродяги, его мерные, жадные, какие-то очень целеустремленные движения, гладкие ступни терзаемой им женщины, подрагивающие ритмично в такт… И звуки, звуки! Его тихое, угрожающее рычание, и ее задушенные, жалобные стоны в ответ… Словно, он ей рот закрывал… Хотя, наверно, и в самом деле, закрывал!

Меня от этой картины, горячей, развратной, пошлой, бросило в дикий жар, стало невероятно тяжело дышать, а по щекам покатились слезы.

Причем, я совершенно не понимала, почему плачу… Вроде, не было никакой причины, если разобраться… Бродяга мне никто… И я ему никто.

Но почему-то было до слез обидно, больно очень. И тяжело.

Так тяжело, что я даже подняться не в силах была, хотя и понимала, что надо бы это сделать, потому что, если Бродяга увидит меня здесь, то все сразу поймет, а это так стыдно! Так стыдно!

И еще в голове билась глупая мысль, что вот такая, оказывается любовь, да? Именно так мужчина обращается с женщиной? Именно так любит?

Я никогда не смотрела эротических фильмов, в интернете тоже сидела мало, с родительским контролем, а спальня отца была в другом крыле дома, и мачеха никогда не делилась ничем таким со мной… Это было не принято, да и стыдно…

Аделька периодически что-то пыталась рассказывать, потому что она, в отличие от меня, с первым своим парнем начала встречаться еще в шестнадцать, и, если б об этом узнали ее родители, то был бы ужас, конечно…

Но подруга была крайне осторожна, да и со мной не особенно охотно делилась, по крайней мере, таких подробостей я не знала, и сейчас лихорадочно пыталась развидеть увиденное…

Но не получалось! Не получалось!

Перед глазами стоял Бродяга, жадно сжимающий свою женщину, ее покорность, его агрессивная ярость… Надо же, какой… А ведь и не скажешь никогда…

Жар заполнял меня от головы, спускаясь ниже, к груди, животу, там собираясь в какую-то невероятно горячую точку и пульсируя… Никогда я ничего подобного не ощущала и потому страшно напугалась.

Надо было убираться поскорее отсюда, но встать я не могла, буквально ноги не слушались, потому продолжала сидеть у двери, пытаясь унять бешено стучащее сердце.

А затем и вовсе замерла, прислушиваясь.

Дверь соседней подсобки тихо открылась, и я распознала тихий, мурлыкающий голос любовницы Бродяги, а затем и его самого, спокойного, равнодушного такого, словно не он только что рычал предупреждающе и возбужденно, словно огромный зверь, поймавший свою добычу…

Такая метаморфоза была невепроятно странной и послужила тем самым ведром холодной воды, взбодрившим и приведшим меня в чувство.

Я перевалилась с корточек на четвереньки и потихоньку, стараясь не издавать ни одного звука, рванула прочь от двери, прямо к туалетной комнате.

Там я поднялась, глянула на себя в зеркало, оценила лемурьи глаза и красные щеки и спешно принялась приводить себя в порядок.

К тому моменту, когда на завтрак пришел Бродяга, такой же, как обычно, спокойный, доброжелательный, ничего общего не имеющий с тем зверем из подсобки, я уже тоже успела превратиться в обычную, веселую и легкую Лялю, с удовольствием накрывающую на стол.

Мы оба играли в свои игры и отличие наше было в том, что я знала теперь, что Бродяга играет…

И знала, что буду делать дальше.

Ляля выглядела немного по-другому, не так, как обычно. Бродяга не мог понять, в чем именно заключается отличие, но как-то интуитивно его ощущал. Взгляды непонятные, улыбка, почему-то чуть виноватая… С чего бы?

Сам он, после внепланового быстрого секса, был в самом благодушном настроении, а омлет с помидорами и гренками и вовсе на время сделал Бродягу если не самым счастливым человеком на свете, то определенно что-то около того.

Он подмел все тарелки подчистую, откинулся на стену кухоньки и благодушно прикурил.

Ляля, улыбаясь все так же чуть-чуть странновато, быстро навела порядок на столе и возле мойки и затем ушла в маленькую комнатку, которую отвел ей Бродяга для жизни.

И это тоже было странным. Обычно Ляля не уходила, а, наоборот, старалась сесть рядом или напротив, пока он ел.

Девчонке, похоже, нравилось смотреть, как исчезает со стола ее готовка. И ловить признаки одобрения на его лице. Признаки, которые Бродяга при всем желании не мог, да и не собирался скрывать, к стряпне у нее определенно был талант.

А Ляля, определив по его довольной физиономии, что все нравится, все отлично, воодушевлялась и буквально расцветала, становясь еще более улыбчивой и говорливой.

Она постоянно что-то болтала, смеялась, рассказывала какие-то незначительные смешные истории из своего детства, школы, и даже один раз раскрутила Бродягу на скупой рассказ про детдом. Без особых подробностей, само собой, потому что ни к чему девочке такое слышать, но вот что-то более-менее легкое… Например, как они с пацанами узнали, что спонсоры привезли несколько коробок эклеров… Их всем раздали в обед, но Каз, всегда отличавшийся редкой лазливостью и хитрожопостью, разглядел, что коробок этих было ровно в два раза больше в момент приемки…

Он подговорил обычно не сильно инициативного Бродягу, и два мелких засранца залезли в кухню после отбоя… И нашли эти эклеры! Только не в коробках от спонсоров они были, а в сумках, подготовленных для выноса сотрудниками.

Каз и Бродяга, не долго думиая, тупо уперли эти сумки к своим, и, когда через пятнадцать минут в комнату ворвались воспитатели с охраной, об эклерах напоминали только неприлично довольные рожи пацанов.

Конечно, их с Казом после этого наказали, посадили на хлеб и воду, что было нифига не педагогично, но практиковалось, да.

Хазар, уже ходивший в то время в старшаках и авторитетах, как раз отсутствовал, чем дико радовал и администрацию детдома, и охрану. Они уже дни считали до его восемнадцатилетия, чтоб с почетом дать проблемному парню пика под зад во взрослую жизнь.

В итоге, Каз с Бродягой просидели взаперти примерно три дня, ровно до того момента, пока не вернулся Хазар и тупо не сломал дверь в их тюрьму.

Парни выползли на дневной свет похудевшими, голодными , как черти, но зато героями.

Приятели, которым перепало эклерчиков сверх нормы, буквально на руках их таскали, благодаря за то, что, будучи под следствием, не сдали никого и взяли всю вину на себя. Не только за кражу, но и за сожранные эклеры.

Ляля, слушая эту историю, ахала, возбужденно блестела рыжими кошачьими глазами, смеялась, сочувствовала, восхищалась. И было это все настолько искренним, что Бродяга, неожиданно для себя, разошелся и даже парочку подробностей ввернул, из тех, которыми не планировал делиться. Но почему-то показалось, что поймет… Да и хотелось еще раз увидеть это выражение восхищенного недоверия в наивных глазах, поймать смешинку в них. В такие моменты Бродяга ощущал себя мальчишкой, пацаном, выпендривающимся перед симпатичной девочкой, а не вполне взрослым, пожившим уже мужиком, разменявшим сороковник, с нехилым таким багажом за плечами.

Как-то моложе она его делала, что ли… Легче.

И вот сейчас, когда Ляля не осталась сидеть рядом с ним, а , улыбнувшись, ушла к себе, Бродяга неожиданно ощутил разочарование.

Поймал себя на этом ощущении и удивился: как быстро, оказывается, можно привыкнуть к присутствию человека рядом.

И , глапвное, кто привык? Кто?

Он, Бродяга, который вообще не желал никого видеть рядом с собой! Это и вполне понятно, после тюряги-то. Даже родные люди, братья его, Каз и Хазар, воспринимались обузой.

С ними же непременно надо было бы встречаться, разговаривать…

А Бродяга не ощущал в себе сил на это. По крайней мере, пока.

И думал, что долго еще не захочет никого видеть рядом.

И вот на тебе…

Маленькая рыженькая девчонка, словно солнечный лучик, который не спрашивает разрешения, а просто проникает в твою комнату, наполненную тьмой одиночества, уютной, казалось бы, такой привычной… И прорезает эту тьму, показывая, что там, снаружи, жизнь. Настоящая. Светлая. Разноцветная. А тут, у тебя во мгле, лишь чудовища по углам…

И лучик этот чудовищ изгоняет, да еще так шустро, куда там всяким огненным мечам!

Буквально пара дней, и все, жить уже как-то без этого мелкого источника света и тепла не хочется.

Бродяга, осознав это, слегка напрягся.

И даже не слегка.

Потому что явный бред же в голову полез!

Ляля сто процентов не собирается тут, рядом с ним, всю жизнь проводить! Она планирует в Москву, учиться… Оно и понятно, молодая девка, вся жизнь впереди.

А он, Бродяга, в том виде, в котором сейчас, явно ей нафиг не нужен.

Бывший зэк, дворник, живущий на зарплату, без своего жилья и перспектив… Бродяга, короче.

И она, красивая, совсем юная, солнечная вся…

Не дело это, сидеть такому котенку в его подвале.

От этих мыслей стало грустно, и Бродяга с досадой притушил бычок в пепельнице.

Глянул еще раз на закрытую дверь в каморку Ляли, поднялся и, тяжело ступая, словно внезапно ощущая на плечах весь груз не только прожитых лет, но и тяжелого опыта, совершенно не совместимого с нежными восемнадцатилетками, пошел работать.

У него сегодня по плану была уборка придомовой территории за пределами периметра.

Внутренний дворик он давно уже прибрал, а вот наружную сторону только предстояло еще освободить от опавших листьев.

Работа эта была долгая и нудная, и Бродяга провозился чуть ли не до пяти часов вечера.

Как ни удивительно, тяжелый физический труд, обычно приносящий успокоение и даже своеобразный дзен, в этот раз не помог, и возвращался Бродяга еще более раздраженным и злым, чем уходил.

Тяжелые мысли о неминуемом уходе Ляли раздражали уже просто тем, что появились. Хотя, не должны были. Ему, по идее, пофигу должно было бы быть на нее! И на все остальное тоже. А вот сюрприз, мать его! Не пофигу!

Немного примиряло с действительностью только то, что сейчас он вкусно поест, и, может, Ляля опять сядет напротив и начнет, по своему обыкновению, болтать что-то, неназойливо и легко. Продлевая таким образом хоть на чуть-чуть его личную нирвану… Естественно, это все конечно… Но пока что можно же кайфануть?

Но дом, вместо уже привычного за пару дней запаха еды и тепла, встретил холодом. Пустотой.

Бродяга, почему-то с замиранием сердца, прошел по комнатам, заглянул в туалет, ни на что уже не надеясь, просто потому, что надо так сделать, проверить все варианты…

Но уже с порога, лишь только вдохнув вновь ставший нежилым запах дворницкой, Бродяга понял, что Ляля ушла.

Не обмануло его предчувствие.

Кончилась его нирвана. Черт, чего ж так быстро-то?

Родной дом в осеннем полумраке смотрелся инфернально. Я пряталась в тени соседского забора, у того самого нежилого здания, куда в прошлый раз вызвала такси, и искала в себе силы для решительного маневра.

С каждой минутой, проведенной на холодной, быстро темнеющей по осеннему времени улице, решимость моя таяла, а план, еще недавно вполне логичный и правильный, теперь казался на редкость глупым и опасным.

Да и сама я, на эмоциях и непонятной обиде рванувшая из безопасного укрытия в осенний холод, выглядела дурой даже в своих глазах…

Вот чего, спрашивается, расстроилась?

Бродяга — взрослый мужчина, очень даже видный… Хотя, конечно, за бородой и вечными его широкими футболками с длинными рукавами не разобрать, но я же не слепая… И не настолько дура, чтоб не понимать, что он вполне привлекательный для женщин… И почему это я решила, что у него никого нет? Только с того, что, прожив в его каморке два полных дня, если не считать первых суток, когда была не в себе и особо ничего не помнила, ни одной женщины не встретила? И вещей женских не обнаружила в доме? Ну так это вообще не значит, что он тут холостяком жил… А если и холостяком, то явно в свое удовольствие… И в удовольствие женщин, судя по той картине, свидетелем которой я стала.

Так что удивление мое, а тем более обида, совершенно глупые и детские какие-то…

Я к Бродяге вообще никаких претензий не должна иметь: он по доброте душевной бескорыстно приютил меня, помог, от Марата спас… Живу на всем готовом, не плачу за еду и комнату… И еще что-то требовать смею? Ожидать, что он монахом сделается?

Глупость какая… Детство в заднице…

Однако меня это все задело, тут нет смысла отрицать. Очень наивно, очень неправильно, но… задело. И, наверно, именно поэтому таким хорошим показался план сгонять по-быстрому в дом отца и добыть свои документы.

Если Аделька права, а она права, смысла нет ей врать, то ее родители уже привезли мои паспорт, аттестат и полис отцу. Наверно, поскандалили при этом, считая, что это я сбила их Адель с пути истинного… Они всегда как-то косились на меня, хотя вообще непонятно, с чего…

Но это ладно, это посторонние мысли, ненужные сейчас…

Главное, что я знала, где отец хранит бумаги, и код от сейфа знала, если он его не поменял, конечно же… Что вряд ли.

Так что дело оставалось за малым: проникнуть в дом, совсем недавно бывший родным, в кабинет отца, забрать свое.

И, уже полноценной гражданкой, рвануть из города… На автобусе, например. Мы с Аделькой так и планировали.

Выехать из города с дальнобоями, а в соседнем Купнянске уже сесть в автобус… Два дня пути и свобода!

И сейчас план не имело смысл менять. У нас бы все получилось, если б Аделька каким-то образом не спалилась.

Заберу документы и уеду… Перед этим, конечно же, попрощаюсь с Бродягой, все же, он столько для меня сделал… Невежливо будет просто так уехать…

Дом отца был темен, и только на самом нижнем, цокольном этаже, светились окна. Внизу у нас была сауна, и я надеялась, что отец, большой любитель после тяжелого рабочего дня поотмокать во влажном пару вместе с молодой женой, сейчас как раз там.

В дом я попала легко. Просто перемахнула через невысокий заборчик и открыла своим ключом входную дверь. Тревожно замерла, словно насторженный суслик, вглядываясь в полумрак. Никаких звуков не уловила, значит, отец с Алей в самом деле внизу, в сауне. Ну и отлично.

Тихой мышью скользнула по коридору первого этажа к кабинету отца, толкнула дверь. Свет не включала, и без того каждый угол был знаком, наощупь принялась набирать код сейфа…

И в этот момент со стороны входа послышался стук открываемой двери!

Я замерла, чувствуя обвалившееся в самый низ живота сердце, панически заметалась по кабинету, не понимая, куда деваться. В голове только и билось истерически: “Попалась, попалась, попалась! Дура, дура, дура!!!”

Голоса приближались, и я, не придумав ничего умнее, упала на пол и заползла под диван с высокими ножками. Отец любил вычурную мебель, и чтоб позолоты побольше, а это страшное, как вся моя жизнь, чудовище припер с какой-то региональной выставки. И ох, как я сейчас была благодарна его дурновкусию!

Едва я успела спрятаться, как двери распахнулись, и в кабинет отца зашли трое мужчин. Лиц их, я , естественно, не видела, только ноги, но отца узнала сразу.

Он был бос, что вообще не характерно для него, вечно боящегося застудить ноги и через них самое дорогое, что есть у мужчин. А тут, после сауны, распаренный и без тапок?

Странно.

Еще одни ноги были в кроссовках и одни в форменных ботинках… Полиция, что ли, нагрянула? Да так неожиданно, что отец даже обуться не успел?

— Марсель, ты, я смотрю, не особо беспокоишься о долге? — голос мужчины, знакомый, кстати, с ленивыми, холодными интонациями, пугал.

— Александр Маратович, — а вот у отца голос звучал странно, просительно, напряженно… Я испугалась еще сильнее, потому что никогда такого тона от него не слышала. Отец, сколько я себя помнила, всегда был крайне уверен в себе, спокоен, преисполнен достоинства… А тут… Словно робкий щенок перед серьезным псом… Мысленно, может, и хвост поджимает… — я же вам говорил, как только дочь найдется…

— Кстати, насчет дочери, — перебил его мужчина в ботинках, в котором я уже по голосу и обращению отца распознала отца Марата! — Можешь не искать ее больше. Твоя дочь опозорила себя и тебя, сбежав с мужчиной…

— Да почему с мужчиной? — робко возразил отец, — она с подругой хотела уехать… Но родители подруги узнали, дочь увезли, а вот мою… упустили… Она скоро сама прибежит, ей идти некуда.

— Уже третий день нет ее, значит, есть, куда, — резонно возразил отец Марата, — значит, у нее мужчина есть, к которому она и сбежала… И не надо мне тут сказки про подругу…

— Да это не сказки, — повысил голос отец, — мне вчера родители подруги документы ее привезли! Ну сами подумайте, Александр Маратович, куда она денется, без документов? Все пути перекрыты, на вокзалах дежурят, по дальнобоям шерстят! Найдут, вопрос времени! Она — девочка приметная…

— Что верно, то верно… — задумчиво подтвердил отец Марата, — красивая дочь у тебя, Марсель… Жаль, что девка гулящая. Такая моему сыну не нужна. Да и ты мне в качестве свата тоже не нужен… Я тут пробил информацию, не только мне ты должен. Насобирал денег, а отдавать не хочешь? Ладно мы, будущие родственники… А у Ахтемова зачем брал? И что ему взамен рассказывал? Обо мне?

— Александр Маратович… Клянусь… Ничего… Деньги на свадьбу дочери…

— Любишь дочь, значит?.. — голос отца Марата сделался задмучивым.

— Да… Она единственная… Наследница…

— Это хорошо…

— Что хорошо?

— Что единственная…

После этих слов раздался тихий хлопок, грохот от падения чего-то тяжелого, и через мгновение я с ужасом уставилась в широко раскрытые, бессмысленные глаза отца…

— Они его убили! Убили! — Бродяга смотрел на белую, перепуганную мордочку Ляли, и сжимал кулаки, едва сдерживаясь.

Сейчас она настолько мало походила на ту солнечную, легкую девочку, которой запомнилась ему, да которой, собственно, и была только сегодня утром, когда ставила перед ним тарелку с омлетом, что такой контраст заставлял наливаться дурным, мало контролируемым бешенством.

Бродяга, за свою жизнь много чего повидавший, рассказу залитой слезами Ляли не удивился, обычное дело, внутренние разборки, в которые вперся ее папаша, попутно подставив молодую жену, тело которой Ляля нашла в сауне, после того, как, переждав в полуобморочном состоянии, пока убийцы уйдут, побежала по дому искать мачеху. И дочь подставил старый дурак, практически отдав ее на растерзание маньяку, да и себя самого. Хотя, именно отец Ляли отделался сравнительно легко: помер и все. А девчонку оставил расхлебывать последствия… Тварь, чего уж тут говорить…

Бродяга посопел, глядя на трясущуюся девчонку, затем, подумав чуть-чуть, решительно протянул руки и обнял ее, силой затащив себе на колени.

Ляля, словно только этого и ждала, тут же приникла к его груди, мелко трясясь от ужаса пережитого, обхватила тонкими ручками шею и залилась слезами.

Бродяга растерянно пережидал истерику, обнимая, поглаживая по узкой спине и не представляя, как еще можно успокаивать плачущую женщину. Вернее, имелся, конечно же, один практически беспроигрышный метод, но тут он не подходил. А потому: обнимашки и утешительное бурчание в пушистую рыжую макушку…

Ох, дурочка она, все же…

Поперлась…

Зачем, спрашивается? Почему ничего не сказала Бродяге о том, что подруга позвонила? И про документы смолчала… Значит, не доверяет? Почему?

Непонимание причин такого поведения Ляли очень огорчало, бесило даже, пожалуй, побольше того, что она, дурочка, так безрассудно подвергла себя опасности… Ладно, что сбежать успела. И додумалась обратно вернуться. А то ведь хватило бы дурацкого соображения не идти сюда, к Бродяге, а рвануть соленым зайцем бог знает, куда…

Но инстинкт самосохранения у девчонки, похоже, неплохо работает, раз догадалась…

Бродяга вспомнил, как совсем недавно, буквально полчаса назад, расстроенно сидел тут же, на этом же стуле и переживал потерю своего солнечного зайчика…

Нет, искать ее он бы не пошел, смысла не было.

Да и хорош бы он был, мотаясь, дурак дураком, по окрестностям, высматривая рыжую шевелюру блудного котенка… Нет, девчонка решила уйти, выбрала это совершенно сознательно, и кто Бродяга такой, чтоб удерживать? Все равно, все к тому и шло… Но обидно было, да. И горько. И одиноко, чего уж там…

И вот теперь, обнимая ее, да так крепко, словно хотел спрятать от всего мира, он почему-то ощущал утраченное умиротворение и даже спокойствие.

Несмотря на дикость ситуации, в которую попала Ляля, Бродяга был рад.

Что она вернулась.

К нему.

Просит защиты.

У него.

Это наполняло чем-то необъяснимым сердце и грудь, раздувало парусом и несло, несло, несло…

Бродяга чувствовал себя огромным кораблем, в глубине которого спряталась шлюпка. Пусть и спасательная, и крайне нужная, но в бурю неспособная самостоятельно выплыть. А он, Бродяга, был на это способен…

И выплывал, чего уж там, не раз.

И сейчас выплывет…

Только детали бы узнать…

Пока что, из неразборчивых рыданий вконец перепуганной Ляли он понял только, что ее понесло в родительский дом после звонка подружки. И что в этом доме она увидела мертвого отца и его убийц… А вот конкретики не уловил… Ничего, сейчас девочка успокоится, и все прояснится…

— Понимаешь, — захлебывалась слезами Ляля, — он… он на меня… смотре-е-ел… А я… А я даже ничего не…

— Ну а что бы ты сделала? — бормотал Бродяга, сжимая ее тонкую талию все крепче и жмурясь невольно от сладкого аромата волос, окутывающего его, казалось, с головой, — правильно поступила, что сидела тихо…

— Нет! А если б я… Может, он бы был жив…

— Скорее всего, нет, девочка, — успокаивающе гудел Бродяга в розовое ушко, — такие вещи не делают с наскока… Тебя бы забрали, а его…

— Но за что? Почему? — никак не успокаивалась, несмотря на все усилия Бродяги, Ляля, а затем, осененная внезапно появившейся мыслью, замолчала, выпрямилась и, посмотрев в его глаза, прошептала дрожащим голосом, — из-за меня? Да? Из-за меня?

— Не думай об этом, — уклонился от ответа Бродяга, потому что ситуации всей не знал, а врать в таких вещах считал неправильным.

— Что мне теперь?.. — она сглотнула слезы, глядя на него так беспомощно, так по-детски, что у Бродяги опять дрогнуло что-то внутри.

Он, словно в трансе, провел пальцами по распухшим от слез губам, прихватил за подбородок, придерживая чуть-чуть, чтоб не отвела взгляд…

И Ляля послушно замерла, полностью отдаваясь его власти. С такой готовностью, что Бродяга, несмотря на то, что даже не собирался рассматривать девочку в таком ракурсе, по крайней мере, осознанно… Внезапно… Рассмотрел.

Она была такой покорной, что легче легкого представлялось, как он спускает ее на пол, ставит на колени, заставляет открыть рот…

Картинка была настолько яркой и настолько неправильной сейчас, в этот момент, что Бродяга лишь с огромным усилием преодолел себя… Верней, преодолел бы, потому что, несмотря на покорность Ляли, он не животное, чтоб пользоваться слабостью и наивностью девочки, не понимающей, что за зверь с нею рядом… Но тут она сглотнула и облизнула губы.

И Бродяга полетел в пропасть…

Я смотрела в внезапно ставшие темными и какими-то жесткими глаза Бродяги, судорожно сглатывая слезы и почему-то переставая даже дрожать.

Хотя, честно говоря, от последнего думала за всю жизнь не избавлюсь.

Прямо с того самого мгновения, когда увидела остекленевшие мертвые глаза отца прямо напротив…

Как я в тот момент умудрилась не заорать, не отшатнуться в сторону, тем самым выдавая себя с головой, до сих пор не понимаю.

Я словно перестала ощущать себя живой, превратилась в неодушевленный предмет. Неодушевленный, но дрожащий. Мелкий тремор начинался от кончиков пальцев, перетекал в ладони и расползался выше мурашками озноба.

Я каким-то образом поняв, что, если дернусь, то меня заметят те, кто сейчас наверху вольно , по-хозяйски ходил по кабинету отца, открывал его сейф, створки шкафов, наливал спиртное из бара, не шевелилась. Позволяла себе дрожать, да, тут уж не проконтролируешь, а вот шевелиться — нет…

Лежала, смотрела в мертвые глаза отца, на струйку крови, выползшую из уголка рта… Слушала, как переговариваются убийцы.

— С бабой что?

— Решил. Смотрите, документы…

Это они, похоже, сейф открыли…

— Н-да… И на дочь тут все… Не обманул. Надо будет подругу проверить… И девку найти. Завещание нашел?

— Нет.

— Может, и нет его. В любом случае, она — единственная наследница…

— Зачем она Марату? Сам же говорил?

— Мало ли, что говорил… Да и не про него я…

— А-а-а-а…

— Ну, а что? Красивая девочка…

— Ну да…

Они еще о чем-то разговаривали, вольготно расположившись в кабинете отца и попивая его виски, о делах, о своих планах на меня… Так легко, словно не лежал рядом с ними убитый человек. У которого были свои планы, свой мир внутри, прошлое, будущее, как он думал… Семья, жена, дочь… Сейчас он для этих тварей был не более, чем бараном, зарезанным, истекающим кровью, подготовленным к освежеванию… И они решали, как именно будут разделывать его шкуру… И кому отдавать его ягнят.

Безумие ситуации настолько меня выморозило, что дальше я уже и не помнила ничего.

Только, когда они ушли, набралась сил выползти из-под дивана, осторожно обойти тело отца, стараясь даже не смотреть в его сторону, и, не заостряя внимание больше ни на чем, побежала вниз, в сауну, искать мачеху. Почему-то мне казалось, что она жива… Заперли ее где-нибудь…

Аля в самом деле была внизу. В сауне. Лежала на полке, голая. Мертвая.

Мне одного взгляда хватило, чтоб понять это.

Подходить не стала, всхлипнула и выбежала прочь.

Если бы в доме еще оставались убийцы, то они бы неминуемо меня схватили.

Но мне повезло: никого не встретила.

На улице я, не думая больше ни о чем, в каком-то диком трансе и неутихающей дрожи, рванула прочь от дома, в соседний, заброшенный, перемахнула через забор и прижалась с обратной стороны, пытаясь выдохнуть и собраться.

И понять, что мне делать дальше.

В принципе, выбора никакого не было.

К Адельке нельзя, там меня будут искать, если я правильно поняла убийц… Значит… Значит, только туда, где никому в голову не придет меня спрашивать.

К Бродяге.

Я нащупала телефон, вызвала такси…

И каким-то образом сумела всю дорогу сдерживаться и не срываться на дикий вой, словно загнанный в ловушку зверь, вымещая весь свой страх, ужас, ярость…

И все это вырвалось только, когда вошла в почему-то незапертую дверь дворницкой и увидела сидящего на кухонном табурете Бродягу…

Я не знала, что со мной случилось, почему именно он… Ведь чужой мне человек, вообще посторонний, и я, наверное… Ох, да наверняка, наверняка! Не имела права вмешивать его в это все…

Но сдержаться не смогла, держалась за его плечи, захлебывалась рыданиями, судорожно что-то пыталась рассказать, передать, хоть немного поделиться пережитым ужасом, растворив его таким образом, разделив… Мне не пришло в голову в этот момент, что Бродяге, в общем-то, это все не нужно, и без того помог… Так помог, как никто и никогда… Но я не могла себя остановить, не могла больше контролировать…

Бродяга, такой большой, такой сильный, такой надежный… Он держал крепко, обнимал, что-то шептал в ухо, смешно и щекотно вороша своим дыханием волосы…

И я постепенно успокаивалась, приходила в себя… Пока не подумала про самые простые, самые очевидные причины смерти отца…

Посмотрела в глаза Бродяги, в поисках подтверждения или опровержения своей догадки… И залипла, загипнотизированная их чернотой, внезапной тяжестью… Глубиной…

Смотрела, смаргивая слезы и не замечая жестких мужских пальцев на подбородке, властного движения, приказывающего не дергаться…

В этот момент не было для меня окружающего жуткого мира, мертвых остановившихся зрачков отца, неподвижного изломанного тела Али в сауне… Ничего не было, кроме этих черных, жестоких, подчиняющих глаз…

У Бродяги было много женщин в жизни. Разных. Начиная с щенячьего возраста, когда только-только учился понимать все удовольствие, что может дать женщина мужчине, кровать его не пустовала.

Сейчас смешно вспоминать, но тогда они с Казом, веселые, яркие, лихие, безбашенные, да еще и ходящие под Хазаром, что само по себе было знаком качества, имели флер дикой животной привлекательности, девчонки на этот флер , словно мотыльки на огонь, слетались…

Даже денег не надо было, достаточно улыбнуться, подмигнуть…

А уж когда стали деньгу зашибать…

Хорошая была жизнь. Яркая. Словно вспышка сверхновой, после которой всему живому в радиусе сотен световых лет обычно наступает кирдык.

Вот и у него наступил… Неожиданно так, болезненно.

После кирдыка осталась выжженная, черная от золы головешка, полная радиоактивной дряни, которой и дышать-то нельзя, а уж тем более прикасаться…

И ему нельзя ни к кому прикасаться…

Вот только глупые руки почему-то этого не понимали, трогали, касались… Того, чего нельзя.

И девочка эта, наивная и слишком для него, порченного зоной и нелепой яркой жизнью придурка, не понимала…

Ей бы бежать от него с диким криком, отбиваться… Да черт! Хотя бы звук издать!

И он бы пришел в себя… Определенно пришел бы. Наверно.

Но Ляля сидела, тихо-тихо, таращила на него наивные, полные слез глаза, и ресницы длинные такие, слипшиеся от влаги стрелами… И губы… Пухлые и накусанные. До крови.

И Бродяга сам не понял, как притянул ее, доверчиво подставившуюся, к себе ближе, как сжал, словно оковами железными, пальцы на талии, не позволяя дергаться…

И жадно прижался к этим припухшим, таким мягким и податливым губам жестким грубым поцелуем.

Ляля лишь еще шире распахнула в испуге глаза, тихо и жалко выдыхая и позволяя вторгаться в свой рот настойчиво и опытно, только пальчики переползли с шеи, где до этого лежали в желании опоры и защиты, на грудь, несмело упираясь, словно отталкивая…

Но Бродяга, краем помутившегося сознания отмечая все ее действия, понимая их, в то же время не мог остановиться. Просто неспособен был на такое, сраженный новизной нахлынувших ощущений и эмоций.

Потому что бабы у него, конечно, были… И много, да…

Но вот таких вот… девочек… нежных, наивных, чистых… Таких никогда не было.

На контрасте с его опытом ее нежность и податливость ощущались практически кощунством. Дико заводящим. До безумия и полного отключения головы.

Бродяга прижал Лялю сильнее к себе, ломая слабое сопротивление, усилил напор, все грубее вгрызаясь в податливые дрожащие губы, невозможно вкусные, свежие и нежные, до головокружения и низкого горлового рычания зверя, предупреждающего самочку, чтоб не дергалась и позволила сделать с собой… Да все позволила, что способен сделать с беспомощной девушкой взрослый, опытный мужчина…

Бродяга слышал этот низкий рык, слышал ответный тихий стон, полный покорности и согласия… Стон, кидающий в пропасть… Потому что не должна девушка так стонать… если не хочет, чтоб ее взяли. Не должна! И уж тем более Ляля не должна… У нее… У нее отец умер, и жизнь поломалась, а она…

А она изгибалась в его руках, уже не отталкивая, а податливо и ласково гладя по широченным плечам, раскрывая рот, позволяя себя целовать, трогать, сжимать так, как ему хотелось в этот момент, и была настолько всепоглощающе сладкой, что Бродяга все дальше и дальше падал в дурманную, чудесную глубину, постепенно отключая уже и остатки мозга.

Никогда с ним такого не было, чтоб вот сразу и напрочь!

Даже во время самого пьяного, самого дикого секса какая-то часть сознания всегда функционировала, контролируя ситуацию…

А сейчас никакого контроля! Вообще ничего!

Только податливая нежность в его лапах, вкус ее губ, влажных и сладких, гладкость ее кожи, белой-белой, на которой так красиво расцветают следы его пальцев, его поцелуев… И волосы рыжие ореолом вокруг головы на темном покрывале, и глаза рыжие, а сейчас карие, глубокие и омутные… И беспомощность в них, и огонь затаенный, и испуг вперемешку с голодом…

А грудь небольшая, девичья совсем, нежная, стоит дотронуться — и Ляля стонет, выгибается и… Сто-о-оп!

Бродяга замер, ошалело глядя на взволнованно поднимающиеся и опускающиеся холмики груди, с белой, словно прозрачной кожей, на которой уже проступили пока еще красные следы от его губ… Моргнул, перевел взгляд на бледное и, как ему показалось в этот момент, жутко напуганное лицо Ляли, с огромными, безумными глазами.

Глянул на свои ладони, кажущиеся еще больше почему-то именно сейчас, когда они упирались в покрывало кровати возле головы девчонки… Покрывало… Кровати…

Это… Это чего такое? Это вообще как? Когда? Они же только что на кухне…

Бродяга, резко оттолкнувшись от кровати, поднялся, отступил на шаг, не рискуя смотреть на распростертую на покрывале Лялю, потом еще на шаг… Пока не допятился до двери. И там уже развернулся и молча вышел на улицу, закрывая за собой замок.

Тщательно. Проворачивая ключ несколько раз. Заставляя себя.

Потому что с каждым поворотом желание открыть эту чертову дверь и вернуться к лежащей на его кровати девушке становилось невыносимым…

Я слышала, как закрывается дверь, каждый щелчок замка слышала, он в ушах грохотом отдавался, перекрывая даже неистовое биение взволнованно колотящегося сердца.

Слышала, как мне казалось, тяжелые шаги Бродяги прочь от дворницкой… Мгновенное затишье… И удары чего-то твердого о железную дверь соседней подсобки. И даже, вроде бы, мат приглушенный…

Но понимать, связывать одно с другим пока была не способна.

Слишком пусто и бешено было в голове. Смятение и сумасшествие в мозгах, и, синхроном к ним, никак не желающее успокаиваться сердце…

Он меня поцеловал… Он… Он не просто поцеловал! Он практически… Ох…

Лицо, и без того красное, загорелось совсем уж невыносимо, и я закрыла его ладонями, словно боясь, что вспыхнет оно, что сгорю! Я и без того горю! От непонятного огня внутри, от смущения и удивления случившимся.

Так странно…

Совсем недавно я сходила с ума от увиденного в доме отца, не могла унять дрожь страха… И теперь? Куда это все ушло?

Нет, смерть отца и Али никуда не делась, да и не денется. И картина их мертвых тел перед глазами послушно встает и сейчас, но… Но не вызывает такой дикой оторопи, безумия, перемешанного с бесконечным непониманием, невозможностью осознать случившееся.

Это все ушло сейчас на второй план.

А на первом невозможный, невероятный поступок Бродяги…

Почему он это сделал? Зачем? Сейчас именно? Хотел отвлечь? Хотел… Чего хотел? Неужели… Того самого? Чего мужчина от женщины хочет?

Меня опять бросило в дрожь, захотелось закрыться с головой, спрятаться от мира, не думать вообще ни о чем больше! Пусть это будет дурным сном все… Так ведь бывает? Когда сначала кошмар-кошмар, и выбраться из него не получается, барахтаешься в нем, вязком, тяжелом, а затем все перерастает во что-то совершенно другое… Возбуждающе-грубое, и тело плавится в непонятном томлении, и кажется, словно руки чужие, тяжелые, тебя гладят, трогают… Раньше это было фантомом… А вот теперь, после сегодняшнего, я буду точно представлять себе, каково это, когда тебя касается мужчина. Так касается. Когда хочет.

Он ведь хотел меня… И сильно.

Я бессмысленно таращила глаза в потолок, заново переживая случившееся, словно ощущая опять на себе руки его, губы, слыша его тихое, такое одновременно пугающее и волнующее рычание… Как он меня… Схватил… Ведь сообразить ничего не успела, даже вздохнуть, кажется, не смогла… А целовал… Меня пару раз насильно пытался поцеловать Марат, и после этого только омерзение ощущалось и тошнило.

Но Бродяга… Он совсем другой же. И целовал так… Словно право имел на это. Словно я уже его. Полностью… И это почему-то не вызывало отторжения, только волнение дополнительное, трепет…

Так странно, так удивительно… И так быстро все произошло.

Буквально, раз — и я уже на кровати! Когда? Как? Не успела понять, не успела заметить! И он навалился, и целует, и руки его везде! Везде! И я горю! С ума схожу! И… И позволяю! И сама, кажется, поддаюсь! Как же так возможно? Как же это я?.. Ох…

Не в силах совладать с эмоциями, я натянула на себя покрывало, укутывась и стыдливо опасаясь касаться шеи и груди, где так ярко и сильно горели следы губ Бродяги, повернулась на бок, сворачиваясь в клубочек.

Этот день, так безумно начавшийся, страшно продолжившийся и завершившийся так странно, вконец вымотал меня, отключил голову.

Я не смогла больше держаться, слабая такая, слишком слабая…

Лежала, чувствуя, как слезы льются по щекам, впитываются в подушку, никак не желая останавливаться… Я плакала по отцу, Але, так страшно погибшим, по себе, такой бессмысленной и слабой, не сумевшей ничего сделать, никак не защитившей их и себя. И о том, что Бродяга ушел… Последнее было совсем уж нелепым, но почему-то тоже причиняло боль.

Серьезно думать на эту тему я не могла, но что-то такое в памяти моталось, тяжелое и гнетущее… Ощущения перемешивались, сливались в одно, слезы текли все сильнее, и я понимала, что впадаю в тихую истерику, но тормознуть себя не могла, не получалось.

Эмоции требовали выхода.

И выходили.

В голове не было больше планов на жизнь, словно все уже закончилось для меня. В тот момент, когда увидела мертвые глаза отца. Или услышала стук закрывающейся за Бродягой двери…

Не знаю, сколько пролежала вот так, в полузабытьи и смешных попытках отгородиться от мира, но стук в дверь заставил вынырнуть на поверхность.

Почему-то подумалось сразу, что Бродяга забыл ключи. Конечно, он же вылетел , словно пчелой укушенный!

Посмотрела на часы, с оторопью понимая, что уже поздний вечер…

В темной комнате одиноко горел ночник. Грохотала под ударами дверь.

Ох, ты ж! А у меня даже еды никакой… Он же есть захочет…

Я скатилась с кровати, не думая больше ни о чем, словно отгораживаясь сиюминутными проблемами от страшного, большого мира, кинулась открывать.

И застыла на пороге, пялясь на незванных гостей за порогом.

— Я так и знал, что она здесь! — оскалился Марат, заходя по-хозяйски в дворницкую, заставляя меня в панике попятиться, — сразу мне этот черт не понравился! Ну привет, невеста!

Я отходила все дальше, пока не уперлась бедрами в кухонный стол, затравленно переводя взгляд с Марата на лица его друзей, с похабными улыбками осматривающими меня, расхристанную и зареванную…

Напрасно я пряталась от мира, большого и страшного… Он настиг меня.

От лишних мыслей, внезапно появляющихся в башке, у Бродяги всегда было одно верное средство: работа. Помогало, только в путь.

Загрузишься до натяжения жил, и как-то все остальное на второй план отходит… Правда, в последний раз не особо помогло, но это дело Бродяга списал на непривычность ситуации.

Зато сейчас, когда руки тряслись от дикого, бешеного, неукротимого просто желания ощутить опять нежность и податливость маленькой рыженькой кошечки, пригревшейся так доверчиво на его груди, труд был лучшим лекарством.

Так что Бродяга, побив профилактически ни в чем не повинную дверь в подсобку и от души выматерившись, молча и целенаправленно рванул исполнять рабочий долг, трудиться в поте лица, рук и остальных, вообще некстати заявивших о себе членов организма, надеясь умотать их до состояния нестояния. Последнее было особенно актуально.

Благо, работенка у него была для этого самая подходящая.

Ночь на дворе вообще не мешала спокойно махать граблями, осенние листья, нападавшие за пару часов в таком диком количестве, словно Бродяга вообще не работал все это время, мягко шуршали, а сам Бродяга пытался отключить мозг, занимаясь привычной деятельностью.

И не думая, что там, в его тесной дворницкой, на его кровати, ждет его маленькая рыженькая, сладкая до невозможности кошечка… И идти ей некуда. Теперь некуда. И это знание наполняло душу каким-то диким, атавистическим счастьем…

Зависимость ее, слабость, беззащитность будили в Бродяге зверя, того самого, что он все время старался прятать под внешним спокойствием и благодушием.

Мало кто знал его другим: бешено-веселым и неукротимым… Да, были дела в молодости, круто погуляли они с Казом и Хазаром… Хотя, Хазар всегда умел себя держать, ну так ему и положено, он на семь лет старше… И вообще всегда был самым продуманным, самым четким. И при этом самым безжалостным.

А они с Казом веселились, как умели.

Каз постоянно влипал в какие-то неприятности, потому что говорливый дурак, да еще и умеющий, в случае необходимости, очень нехило приложить тех, кому длина его языка не нравилась. А Бродяга, которого тогда еще все звали по-другому, наоборот, выглядел спокойным и внушительным, этакий плюшевый медведь… Вот только все почему-то забывали, что бывалые таежные охотники не так боятся тигра, рысь или волчью стаю, как внешне безобидного увальня медведя… Потому что хищники предсказуемы, а вот эти всеядные зверюги…

Короче, весело было, хорошо гуляли…

Вот только ответочка прилетела тоже неплохая…

Об этом Бродяга вспоминать не хотел, потому что накрывала ярость, а это — плохое подспорье в борьбе за спокойствие и выдержку, так необходимые сейчас.

Лучше о том, что сейчас он закончит работать, придет обратно в дворницкую… И очень хочется, чтоб Ляля спала уже.

Собственно, а почему бы ей не спать? Она устала, день был тяжелый, нервный…

И ей нужны силы. Да и ему, Бродяге, передышка не помешает… Потому что завтра придется разговаривать. В том числе и о его безобразном поведении… Уверять, что не хотел ничего такого… Успокаивать… И прятать звериный блеск в глазах. Потому что неправду будет говорить. Потому что хотел. Все такое хотел. И даже больше. И вот только не надо думать о том, насколько больше… Ни к чему об этом знать маленьким невинным девочкам…

Темную, низкозадую спортивную тачку Бродяга заметил не сразу. Мало ли кто во двор въезжает , может, такси или еще что…

Машина тормознула у подъезда, рядом с которым находилась дворницкая. Бродяга замер в стороне, незаметный за детской площадкой, настороженно приглядываясь.

Когда из тачки выскользнули и рванули к дворницкой три тени, Бродяга уронил грабли и побежал.

Все правильные мысли о спокойствии, сдержанности и прочем мгновенно выветрились из башки.

Осталась только дикая, первобытная ярость медведя, у которого разоряют родную берлогу…

— Так и знал, что она здесь! — донесся до него глумливый голос знакомого уже дегенерата, — ну привет, невеста!

Ляля ничего не отвечала, да и не успела бы, потому что Бродяга не был настроен на разговор, и девочку не хотел пугать лишней минутой нахождения в обществе этих утырков.

Он бесшумно появился за их спиной, легко сомкнул ладони на шее ближайшего парня, подивившись хлипкости ее цыплячей, сдавил…

И парнишка без звука рухнул на пол.

Остальные двое повернулись, с охреневшими лицами уставились сначала на упавшего приятеля, а затем на Бродягу, мрачно кивнувшего им в ответ. Ну а что? Вежливость — наше все.

— Серега… — неожиданно тонким, дрожащим голоском сказал один из парней, — он его… Ты его… Убил?

На последнем слове он пустил петуха, и взвизг получился душераздирающим.

Бродяга поковырялся в ухе, морщась, и двинулся навстречу незванным гостям.

Ляля стояла у кухонного стола, глаза ее были огромными и насмерть перепуганными, и это неожиданно еще больше разозлило Бродягу. Скоты какие! У девчонки и без того сложный день, а они ее тут еще и пугают!

Он, не глядя, отмахнулся на кинувшегося на него, а , скорее, даже не на него, а в проем полуоткрытой двери писклявого парня, и тот все с тем же странным взвизгом улетел к лопатам и граблям, которые Бродяге все недосуг было пристроить в подсобку.

Грохот, конечно, получился знатный.

А вот Маратик, скотина, оказался с крепким сфинктером, и, вместо того, чтоб, как и его приятели — папочкины герои, жидко гадить в штаны, решил проявить мужика.

Бродяга глянул на нож, оценил хватку и криво улыбнулся. Как-то даже и не интересно… Мало кайфа со щенятами бодаться, хоть и пакостливые они сверх меры…

— У него нож! Нож! — взволнованно крикнула Ляля, наблюдавшая за расправой огромными совиными глазами и чуть качнулась вперед, словно хотела помешать Марату.

Это движение не на шутку испугало Бродягу, не хватало еще девчонке сдуру подставиться, пытаясь спасти того, кого спасать вообще не требуется, потому он поспешил немного…

Перехватил руку кинувшегося на него с рычанием парня, чуть довернул, вроде мягко, вроде даже бережно… Но Марат неожиданно повернулся как-то неловко, локоть отчетливо хрустнул в лапе Бродяги, а нож мягко, словно в масло, вошел в живот своего хозяина.

Бродяга в легкой оторопи отпустил Марата, вначале, когда сломался локоть, заоравшего дуром, а затем, после удара ножом в живот, неожиданно замолчавшего…

Жених Ляли, теперь уже явно бывший, упал на пол, прямо под ноги Бродяге и, дернувшись пару раз, затих.

Бродяга смотрел на него, немного удивленно, в голове вообще было пусто, как в тот раз, после драки, из-за которой он, собственно, срок и мотал.

Где-то за гранью сознания стонал основательно поломанный визгун, барахтаясь в граблях и лопатах, сопел придушенный самым первым еще один парень. И молча лежал Марат… С ножом в животе. Бродяга отстраненно оценил положение оружия и тела и понял, что парень не жилец.

Перевел взгляд на бледную, словно полотно, Лялю, тоже, как и он, молча смотревшую по очереди на всех участников побоища.

Если еще и она сейчас в обморок грохнется, то картина будет полной…

Но Ляля удивила.

Она шагнула вперед, наклонилась к Марату, положила пальцы на шею, очень даже четко и умело отслеживая пульс, затем подняла взгляд на Бродягу:

— Он умер…

Встала, обошла Марата, даже не посмотрев на него больше, шагнула к Бродяге, заглянула в глаза, и Бродяга понял, что спокойствие ее — чисто внешнее, потому что внутри шок и паника… А в следующее мгновение Ляля подтвердила эти мысли, опустившись перед ним на корточки и принявшись оттирать кровь Марата с его ботинок рукавом своей кофты…

В комнате, куда мы вошли прямо с улицы, царил мрак. Да такой, что та темень, которая сгустилась снаружи, вообще могла показаться днем солнечным.

Там я, по крайней мере, видела очертания фигуры Бродяги и его лицо.

А здесь я вообще ничего не различала.

Словно окунулась в черную, плотную кофейную гущу, такую кромешную, что даже дыхание перехватило.

Бестолково закрутила головой, пытаясь понять хотя бы по звукам шагов, где сейчас находится Бродяга, ничего не услышала и запаниковала. Опять.

И опять не смогла взять себя в руки. Хоть и стыдно было, и глупо, и вроде взрослый я человек, но сегодня эти все логические доводы отходили даже не на второй, а на десятый план.

А на первом был ужас.

Такой кромешный ужас, что мне хотелось сойти с ума. Как Офелии. Просто свихнуться и оказаться в своем, таком маленьком, таком безопасном мире. Там, где нет никаких проблем, страха, отчаяния, крови на рабочих ботинках Бродяги и на его пальцах. Где нет остановившихся глаз отца, изломанного тела Али, жестокой усмешки Марата…

“Я больше не увижу его усмешку!”, — приходит понимание, стучит в висок до боли. И облегчения. Неправильного, потому что нельзя радоваться смерти человека! Но я радуюсь… Наверно… По крайней мере, не расстраиваюсь…

Его отец убил моего. И мачеху мою, девочку, всего на два года старше меня самой… Отец хотел еще сына… У меня мог бы быть брат… Теперь не будет.

Боль в виске становится невыносимой, и я сдавливаю голову пальцами, покачиваюсь… Идея сойти с ума все больше кажется привлекательной…

Но чернота неожиданно становится плотной, обнимает меня со спины и шепчет на ухо хриплым, прокуренным голосом:

— Ну чего ты, котенок? Испугалась? Устала? Сейчас я свет…

Его руки на плечах, словно теплое, ватное одеяло, которым меня когда-то укрывала бабушка и на печку-лежанку отправляла, если внезапно после речки подхватывала сопли…

Бабушка умерла, когда мне было десять, и я забыла, честно говоря, уже и ее лицо, и голос ее… А вот это ощущение защищенности, тепла, обволакивающего, хранящего, неожиданно вспомнилось.

Бродяга попытался убрать ладони, но я торопливо положила сверху пальцы, сжала, не в силах запротестовать, но пытаясь хотя бы так, хотя бы невербально дать понять, что не хочу, чтоб он отодвигался. Что мне не страшно только здесь, рядом с ним, за его спиной…

Я очень боялась, что он не поймет этого, а я не смогу правильно сказать…

Но Бродяга понял, замер послушно, только ладони его стали еще тяжелее, плотнее легли на плечи, уже не ватным одеялом, а оковами… Не болезненными, а просто тяжелыми. Удерживающими.

Он засопел едва слышно, а затем чуть сильнее прижал меня к груди, обволакивая своим запахом, таким неповторимым, мужским, защитным.

— Не бойся, Ляля, — тихо проговорил он, — в случае чего… Ты только свидетель…

Наверно, он думал, что я боюсь именно этого, ответственности за произошедшее, потому и сказал так.

Но я лишь только всхлипнула от простого понимания: если нас найдут, то его заберут. От меня. И даже сама мысль, что Бродяга может неожиданно исчезнуть из моей жизни, была до такой степени пугающе-болезненной, что я снова затряслась, зубы застучали, никакой возможности это контролировать не было.

Бродяга, поняв, что сказал что-то не то, торопливо развернул меня к себе, опять приподнял за подбородок, хотя не знаю, что он там видел, в этой черной патоке осенней ночи, сказал тихо:

— Ты чего? Ну-ка, успокаивайся… Никто нас не найдет…

— Но полиция… — прошептала я.

— Решим.

— И… Отец Марата…

— Разберемся… Нам, главное, ночь пересидеть и связь найти. А это только утром… Потерпишь?

Я кивнула, жесткие пальцы скользнули, чуть помедлив, по шее вниз, а затем пропали…

И эта потеря ощутилась острой опять, больной.

Всевышний, я без него и минуты не могу! Не могу!

Неосознанно подалась к нему, наощупь, слепо вытянув перед собой ладони, но Бродяга как-то очень тихо, легко, скользнул в сторону, только теплый ветерок дал понять, что оно было, это движение. Как он так умеет, при его массе тела, настолько мягко, настолько незаметно ходить?

— Я сейчас свет зажгу, — комментировал Бродяга свои передвижения, — окна открывать нельзя, конечно, маловероятно, что тут будут искать, но палиться в любом случае не стоит…

Я только чутко отслеживала его передвижения, напоминая себе перепуганную комнатную собачку, потерявшую нюх и теперь только визуально способную определить, где именно находится ее хозяин.

Сама же стояла, обняв себя руками, чуть покачиваясь и тупо ожидая, когда Бродяга решит наши жилищные проблемы.

Помощи от меня никакой в этом вопросе быть не могло. Как и в других, впрочем…

Момента моего перемещения из дворницкой в машину Марата я не запомнила. Как и того, что было перед этим.

Только отрывистые кадры: вот Марат глумливо спрашивает меня о чем-то, а я не могу даже сказать ничего в ответ, такой ужас внутри, беспросветный, кромешный!

Вот за его спиной вырастает огромная фигура Бродяги, а дальше хруст, вопли, стоны, дикий вой кого-то из парней, мат Марата, неторопливые, нарочито медленные движения Бродяги, какие-то… неопасные, что ли? Внешне не опасные… А вот последствия от них страшные… И кровь на его руках… И на ботинках… Почему-то яркая, нарядная… И кажется, что ее так легко оттереть… И, если ототрешь, то все кончится…

Машина мчалась куда-то в черноту ночи, Бродяга, непонятно, каким образом уместившийся за рулем, вел ее спокойно и уверенно, и периодически поглядывал на меня, скукожившуюся на соседнем сиденье. И взгляды его были той соломинкой, что удерживала от шага за грань безумия.

Потом была другая машина.

И еще одна.

Откуда Бродяга их брал, я не выясняла, да и плевать было.

Вообще, складывалось ощущение, что мы не едем, а телепортируемся. По одному взмаху ресниц. Моргнула — и новая машина. Еще раз моргнула — и пригород уже. Еще раз — и темная дорожка между высоких, запущенных кустов, ветхий домик турбазы или дачи какой-то заброшенной…

Еще моргнула — и вот она, темнота, сейчас разрезаемая тонким язычком свечи.

Бродяга аккуратно поставил ее в кружку, засыпал солью из пачки.

— Для устойчивости, — пояснил он в ответ на мой взгляд.

Я только и нашлась, что моргнуть.

Огляделась, изучая убогую обстановку домика. Вопросов, что будет дальше, надолго ли мы тут и прочее, не задавала, полностью доверившись Бродяге. И так это легко оказалось, так правильно, что и мыслей не было никаких… Потом я буду думать, что сама во всем виновата, что втравила совершенно постороннего человека в свои пробелмы, что. по сути, это не он убил, а я… Потом. А в этот момент у меня вообще никаких в голове мыслей не было, только дикое, атавистическое желание оказаться в безопасности, как в детской игре, “в домике”. И мой “домик” был здесь, рядом с Бродягой, за его широкой спиной.

— Ты чего застыла? — спросил он меня, оглянувшись от окна, и свеча на столе бросила неверный отблеск на его лицо, сделав Бродягу еще более мрачным и жестким. — Иди, вон диван, ложись. Утром будет много дел.

— А ты где? — шепотом спросила я, послушно топая к дивану.

— А я тут, на полу…

Я хотела сказать, что это неправильно, и диван, наверно, раскладывается, но посмотрела в темное решительное лицо Бродяги и не стала ничего говорить.

Просто легла на диван, сунула под голову подушку и закрыла глаза, изо всех сил пытаясь не представлять себе всех ужасов прошедшего дня. Не надо мне этого! Не надо! А то опять трястись буду же… И не усну… Лучше о чем-то другом…

И голова послушно подкинула это “другое”.

Жесткие руки Бродяги на талии и затылке, грубый, опытный поцелуй, от которого сразу закружилась и улетела куда-то голова… Его тихое дыхание, его сердце, ощущающееся словно в моей груди, настолько сильно, настолько рядом… Я пылала, горела, терялась в ощущениях, глотала пересушенными губами воздух, задыхаясь, и, в итоге, вынырнула из кошмара, резко села на кровати, не понимая, сон это или уже нет.

Небольшую комнату заливал яркий свет луны, струящийся из окна.

А под окном сидел Бродяга и смотрел на меня. И глаза его в лунном свете горели так ярко, что даже не по себе становилось.

Он смотрел на меня, я — на него, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и глотнуть раскаленного воздуха.

И тут Бродяга тихо выдохнул:

— Не спится? Замерзла?

Я ничего не ответила, язык словно отнялся, потому просто кивнула. Почему-то. Хотя холода не испытывала. Эта луна, заливающая комнату, темнота в ее углах и яркие глаза огромного, темного мужчины были той самой странной, завораживающей смесью, лишающей всякого осмысления…

Бродяга помедлил, а затем спросил еще тише:

— Согреть?

Я не смогла оторвать взгляда от его глаз. И снова ничего не сумела сказать…

Просто кивнула.

Бродяга не ожидал, что она согласится. Ведь кивок же можно считать согласием, да? Можно же?

Он не думал, честно не думал… Да вранье! Думал! Постоянно! Каждую секунду!

Она была рядом, маленькая, перепуганная кошечка, и он внутри весь кипел, напряженный до предела, и совсем не парило то, что на руках кровь, и его такое комфортное, такое спокойное существование полетело ко всем чертям! Плевать на это почему-то…

А вот на нее, дрожащую, тихую, какую-то заторможенную, не плевать!

До сих пор перед внутренним взором ее глаза, с суженными в точку зрачками, когда силой поднял ее от своих ног, там, в дворницкой. Глянул в лицо Ляли, оценил уровень проступающего там безумия… И как-то собрался весь и сразу.

Мыслей о том, какого вообще черта он сделал, и как теперь быть, не возникало в голове. Только практические шаги, потому что сделанного не вернешь, а значит, что? Правильно. Значит, надо просчитывать дальнейшие шаги.

И самое основное: убраться с места преступления.

Понятно, что ни о каком сокрытии следов и речи не шло. Двое из парней были живы, и вешать на себя тройную мокруху он не планировал. Значит, показания они дадут, и, наверняка, будут эти показания на редкость хреновыми. Никто же из этих долбоклюев не заикнется, какого, собственно, фига они приперлись в дворницкую и принялись пугать беспомощную девочку. Нет, там явно будет что-то интереснее. Например, дворник-маньяк, редкостный мерзавец, затащивший в свое логово троих несчастных мальчиков… Ну, и так далее. С такими показаниями Бродяга до суда сто процентов не доживет. Потому нельзя ему попадаться. Ведь, если попадется, то маленькая кошечка останется совсем одна… А этого допустить ни в коем случае было невозможно.

И потому Бродяга собрался и принялся делать то, что у него получалось всегда очень даже неплохо: выбираться из ситуации с наименьшими потерями.

Машина придурков стояла незапертой, и это было удачно.

Конечно, Бродяга не до такой степени ненормальный, чтоб далеко куда-то на ней скакать, но для первого этапа сойдет.

Вторая и третья тачки нашлись тоже легко, Бродяга вспомнил навыки бандитской юности, брал не навороченные машины, а наш, отечественный автопром, который вскрывался ногтем.

Он даже знал, куда повезет по-прежнему заторможенную, явно находящуюся в ступоре и по этому поводу пугающе спокойную Лялю.

Тут недалеко от города имелась турбаза, уже не работающая, но с охранником — старым дедком-пенсионером, а, самое главное, с работающим проводным телефоном! Дедок этот жил в доме, где до недавнего времени работал дворником Бродяга, и иногда перекидывался с ним с утра парой слов и сигареткой. В доме жил сын дедка, с невесткой и внуками, а сам пенсионер только наезжал, предпочитая одиночество и независимость…

Так что Бродяга очень рассчитывал, что удастся незаметно заехать переночевать, а утром тихонько стукнуть в охранку и попросить позвонить… Кое-кому. В другой город.

Последнее Бродяге делать не особенно хотелось, потому что тяжелый разговор предстоял с друзьями, наверняка, потерявшими его… Но других вариантов не имелось.

Оставаться здесь было нереально, бросать Лялю и уходить самому — еще более нереально… Значит, только прибегать к помощи друзей детства. И надеяться, что ему не особенно серьезно предъявят за пропажу с радаров.

В домике Бродяга быстро оборудовал более-менее жилое пространство, заставил тормозящую Лялю прилечь, а сам сел у окна на пол и попытался выдохнуть.

Луна, выглянувшая из-за туч, светила прямо на лицо спящей девчонки, и Бродяга , вместо того, чтоб продумывать дальнейшие свои действия, разговор с друзьями, а также вероятности того, что Хазар пошлет его к чертям после таких финтов ушами: исчезновения без малейших контактных данных, долгого самостоятельного плавания и затем появления с ворохом проблем за спиной, сидел и тупо пялился на спокойное лицо кошечки.

Луна ей льстила, высвечивая полные, скорбно и обиженно поджатые губки, тени от ресниц на щеках, уютную ямочку подбородка, темное крыло волос на подушке, тонкие пальчики, бессильно свешивающиеся с дивана…

Красивая девочка, надо же, какая красивая… Куколка фарфоровая… Прикасаться страшно… А он, Бродяга, мало того, что прикасался, так еще и целовал… И тискал, забыв о том, что такому зверю, как он, даже смотреть в ее сторону нельзя… И чуть было не… Как она смотрелась в его дворницкой, на его кровати! С рассыпанными по покрывалу волосами, безумием в глазах, с зацелованными, измятыми губами…

Сидеть стало неудобно, и Бродяга поерзал немного, досадуя на себя, дурака, старого дурака, по сравнению с ней, нежной и маленькой… Ему тридцать три в этом году! А ей восемнадцать! При некоторых раскладах она могла бы быть его дочерью! Учитывая, что Бродяга не особенно разборчив был всегда в отношениях, а с девчонками начал гулять… Да даже и не вспомнить, в каком возрасте. Но рано, очень рано…

Они с Казом выделялись всегда, а уж тень Хазара за плечами придавала им, безбашенным придуркам, особенного шика. Девки писались кипятком и запрыгивали с разбегу. В такой ситуации только дурак девственником помрет…

И вот сейчас весь его опыт, все его годы встали за спиной и свидетельствовали явно против даже помыслов неправильных в сторону этой девочки.

Не нужен ей такой прожженный, верченый всех переделках, битый жизнью бирюк… Ей молодой парнишка нужен, такой же наивный и восторженный, как она сама… Чтоб все чисто, чтоб первая любовь, там, первые поцелуи, рассвет, закат и прочее дерьмо… То самое, которого у него, Бродяги, никогда не было… Не для таких, как он, романтика… И он сам не для такой, как эта девочка…

То, что случилось в дворницкой, просто помрачение, глупость… Конечно, это не значило, что Бродяга оставит Лялю без помощи, нет! Но больше смотреть на нее в таком ракурсе нельзя. Опасно очень. Засмотрится, задумается, и потом раз — и Ляля уже под ним, смотрит испуганно и умоляюще, крикнуть боится, и губы у нее влажные, такие готовые для него…

Черт! Задумался все же!

Бродяга сжал кулаки, вжимая ногти в ладонь, чтоб хоть немного отрезвить себя, дурака бешеного.

Он знал, что с ним такое происходит: откат , помноженный на уже распробованную сладость, от которой так сложно отказаться… И зверь внутри нашептывает: “А почему ты должен отказываться? Она же явно не против была… А если и против, то не сказала про это… В конце концов, ты ее спас, подставился ради нее, опять в перспективе на зону загреметь… Можно же за все хлопоты хоть какой-то небольшой бонус? Почему нет? Просто подойти сейчас к дивану, встать на колени перед девчонкой, положить ладонь на губы, запечатывая намертво, чтоб не вздумала крикнуть, и просто взять ее… Что она сможет сделать? Да ничего! И, судя по реакции в дворницкой, делать ничего не будет… И, может, ей понравится даже… А ты свою награду заслуженную получишь… Не тормози, дурак!”

Бродяга вынужден был откинуться назад и, стиснув зубы, пару раз долбануть затылком о ветхую деревянную стену домика, изгоняя внутреннего зверя, которому так легко, так сладко было дать свободу… А потом ощущать себя дерьмом, тварью, воспользовавшейся ситуацией… Ляля не будет сопротивляться, да, он уже это понял… Не тот характер, не боец она по натуре, нежная и слабая кошечка с мягкими коготками…

Обидеть такую нежность… Это какой тварью надо быть? Такой, как он.

Бродяга думал об этом всем, думал, приводил доводы разума в ответ на примитивные плотские желания зверя, и даже сумел его победить… Вроде…

Но тут Ляля сначала заметалась на диване, застонала так низко, так влекуще, что в глазах помутилось от мгновенно хлынувшего в голову возбуждения.

Бродяга, замерев, смотрел на нее, выгибающуюся на диване, прикусывающую губы, бессильно сжимающую кулачки… И горел самой бешеной, самой жуткой похотью, о которой и не подозревал даже до сих пор, что способен на такое!

А затем Ляля вскинулась на диване, уставилась на него ярким, совершенно безумным зовущим взглядом…

И Бродяга не смог его проигнорировать…

И, задавая вопрос про согреть, на самом деле, думал, что она испугается, отвернется… И даст ему шанс остаться человеком в своих глазах.

Но Ляля, изумленно распахнув ресницы, прикусила губу и… кивнула. Соглашаясь. И тем самым бросая Бродягу в дикую пропасть, из которой выбраться было не суждено. Им обоим.

Бродяга неожиданно оказался рядом, я буквально только моргнуть успела… Мгновение всего: он у окна, сидит и смотрит на меня этим безумным, обжигающим взглядом, а потом раз — и уже возле дивана, и руки, тяжелые такие, как надо тяжелые, на плечах.

Я задохнулась, немея от происходящего, раскрыла рот, чтоб сказать, что… Что сказать? Что не хочу? Так ведь это неправда… Что…

— Боюсь… — каким образом это признание вырвалось, сама не поняла. И так жалобно получилось, так по-детски…

Бродяга замер, по-прежнему держа руки на моих плечах и глядя тяжело и темно в глаза, и я тут же испугалась, что он сейчас остановится, отпустит меня! Поймет… Неправильно поймет! Или правильно? Как понять себя? Как понять, чего хочется?

Определенно, чтоб он был рядом… Это — самое главное!

И я потянулась к Бродяге, сама, пытаясь удержать, показать, что не то имела в виду, что…

Плечи у него невероятно широкие, такие большие, не обхватывались! Руки беспомощно скользнули на грудь, упираясь в каменные мышцы, а Бродяга, проследив за моим нелепым движением, тихо проронил:

— Не бойся…

И мягко токнул меня обратно на диван.

Я упала на спину практически с облегчением, отдавая полностью бразды правления ему, такому сильному, такому опытному… Он знал, что делать. Всегда знал, в любой ситуации. Оставалось надеяться, что и сейчас тоже знает…

Я закрыла глаза, тяжело, с присвистом дыша и ощущая с каким-то первобытным восторгом опытные, тяжелые руки на своем теле… Они скользили, обжигая смелостью ласк, вседозволенностью, словно я уже принадлежала ему и позволила все. Хотя… Это же правда!

Я плавилась от стыда и смущения, кожа горела в тех местах, где он касался, его запах, тяжелый, мужской, становился гуще, насыщенней, сводя с ума еще больше, и я не сразу поняла, что одежды на мне уже не осталось, и ладони, крупные, шершавые, скользили по голому телу!

Это было так остро, так дико, что я невольно потянулась закрыться, но мои пальцы поймали и аккуратно отвели в стороны, а груди,( голой, Всевышний, голой!) коснулись горячие сухие губы… Меня начало трясти такой сильной дрожью, что остановить не могла, только выгнулась почему-то, невольно подставляясь под неожиданную стыдную ласку, и застонала, задышала, мучительно кусая губы. Почему-то звуки, которые вырывались из моей груди, казались пошлыми и неправильными… Я не должна… Я вообще не должна…

Но Бродяга не делал больно, совсем нет! Просто… Просто это было так ново и странно, что я не могла понять происходящего, не могла до конца осознать, что вот сейчас, именно в эту минуту, я лежу на диване, обнаженная, и взрослый, сильный опытный мужчина целует мою грудь… Каждую. По очереди. Касается языком, что-то делает такое, отчего я вся горю, плавлюсь, умираю каждую секунду…

Я не открывала глаз, казалось, что никакая сила не заставила бы меня сейчас посмотреть на него, только тактильно ощущалось, что Бродяга тоже разделся… По крайней мере, мои слабые пальцы, все скользящие и скользящие по его плечам, не натыкались на одежду…

Тьма окружала нас, делая невозможное реальным, но только в моем воображении. А реальность… Реальность была еще более волнующей, слишком волнующей, чтоб ее рассматривать…

Бродяга прошелся губами по животу, спускаясь ниже и ниже… И я вскрикнула, осознав, где он сейчас меня касается! И попыталась вырваться, сгорая от стыда и первобытного ужаса, что-то забормотала бессвязное, умоляющее, но Бродяга удержал, легко пресек мои попытки спастись, и что-то такое сделал, как-то так дотронулся губами, что я только пораженно замерла, запрокинув руки над головой в тщетной попытке освободиться и раскрыла слепые глаза, бессмысленно уставясь в темноту, навалившуюся на меня со всех сторон, окутавшую теплым безопасным коконом.

Именно темнота дала мне силы, дала ложное ощущение безопасности и помогла принять то, что делал со мной сейчас Бродяга.

Бесстыдно, жадно, так… по-животному… Я не могла ничего сделать, зафиксированная жесткими, опытными руками в нужном ему положении, только принимать все, что он хотел мне дать. И с огромным удивлением и стыдом понимать, что мне это нравится…

Всевышний, это было так неправильно! Так неправильно! Но дрожь, зародившаяся внутри меня, совсем на другое указывала. На то, что мое тело очень даже не против происходящего…

Мне было жарко, так жарко, так горячо даже, словно каждый сантиментр кожи горел! И особенно там, где касался Бродяга.

Я билась в его руках, бессмысленно то вытягивая руки над головой, то пытаясь достать до головы и плеч мучившего так сладко и стыдно мужчины, и каждый раз терпя поражение…

А затем что-то произошло, странное и страшноватое даже, потому что меня стало трясти совсем уж дико и неконтролируемо, а жар изнутри перетек наружу, и я закричала от сладкой боли во всем теле. Такой изысканной, такой острой, такой правильной сейчас!

Меня выгибало в неостановимых судорогах удовольствия, и потому, когда Бродяга мягко увлек меня вперед, на пол, сажая на себя сверху, осознала смену положения не сразу… А боль, изысканная, сладкая, неожиданно стала острой и ослепительной.

Я непонимающе дернулась, но Бродяга поймал это мое желание освободиться и жестко придержал, продолжая неумолимо и уже грубо, болезненно двигаться.

Я пораженно уставилась в его лицо, оказавшееся прямо перед моим, ухватилась за напряженные плечи, часто дыша раскрытым ртом и не в силах удержать брызнувшие от боли слезы.

Бродяга жадно смотрел в мое лицо, жестко двигался, причиняя сильную, такую обидную после причиненного удовольствия боль, и его взгляд был совсем не ласковым. Темным, жестоким, звериным даже, с отблесками луны, больше походившими на фосфорецирующие волчьи зрачки.

Я не могла кричать, не могла сопротивляться, полностью опутанная им, его телом, его руками, его взглядом, подчиняюще-острым.

Только плакала от боли, обиды и понимания, что власть мужчины не всегда приятна… Даже такого, за спиной которого так хорошо, так безопасно…

Бродяга вытирал слезы со щек рыжей кошечки, ловил блестящие горькие капли губами и чувствовал себя одновременно диким чудовищем, что было, в принципе, привычно, особенно, когда он получал возможность отпускать себя. И в то же время внутри у него все переворачивалось от нежности и чего-то такого, чего раньше вообще никогда не испытывал, да и всегда был уверен, что не способен ни на что подобное.

Ляля была такой хрупкой, такой тонкой, с этими припухшими от слез и поцелуев губами, глазами, полными влаги и обиды на него, Бродягу, за то, что сделал больно, зверь похотливый, не смог сдержаться…

И ведь Бродяга еще в процессе понимал, что надо прекратить. Надо остановить мучения. Понимал. Но не мог. Слишком сильный кайф. Слишком долгожданный.

И наслаждение, итоговое, было невероятно ярким, настолько отличающимся от всего, что было у него до этого, что Бродяга на какое-то время потерялся полностью, позволяя зверю завладеть собой и эгоистично гонясь за собственным удовольствием.

На грани сознания пробегали судорожные мяуканья кошечки, ее слабый умоляющий шепот, ее слезы… Все это фиксировалось, но никак не влияло на сам процесс.

Он сжимал ее, тяжело, с рычанием дыша и умирал от первобытного, чисто животного кайфа. Пока не умер, наконец, на мгновение ослепнув и дернувшись всем телом, словно к нему ток высоковольтки подключили.

После Бродяга какое-то время не мог нормально вздохнуть, ловя последние афтешоки удовольствия, а, когда получилось, наконец, раскрыть глаза, осознание произошедшего ударило полным нокаутом, опрокинуло.

Он взглянул на девушку, что так необдуманно позволила овладеть собой зверю, и что-то дернуло там, внутри, где должно быть сердце…

Ляля сидела на Бродяге, смотрела в глаза, жалобно поджимая губы и неосознанно цепляясь в его плечи ногтями, царапая, причиняя боль и не понимая этого, а ему хотелось подставиться еще, сказать, чтоб не стеснялась. Чтоб больше отметин на нем оставляла. Боль взамен боли. Конечно, это несопоставимо, но хоть что-то…

— Не плачь, — зачем-то сказал он, понимая, что любые слова сейчас будут неверными, но молчать показалось тоже неправильным.

Ляля тут же, словно получив команду, принялась рыдать, громко, самозабвенно, пальцы сложились в кулачки, и она принялась сквозь рыдания бить ими в каменную грудь Бродяги, не причиняя вреда, впрочем.

Ее возня на нем, наоборот, воспринималась телом очень даже благосклонно, и Бродяга ощутил, как все внизу напряглось, сигнализируя, что можно и еще разочек попробовать… Зверь опять оскалил пасть и хищно облизнулся…

И , будь Ляля хоть чуть-чуть поопытнее, распознала бы эти чисто физические признаки и прекратила тут же двигаться, но она, увлеченная собственной истерикой, ничего не понимала и продолжала бить Бродягу по груди и шее, заливаясь слезами и причитая бессвязно:

— Больно… Почему так… Больно? Как ты… Мог? Почему так?..

И Бродяга, понимая, что до нового срыва совсем чуть-чуть осталось, изо всех сил постарался предотвратить падение, перехватил ее руки, сжал так, чтоб не дергалась и его не заводила, и забормотал торопливо и виновато:

— Малыш, малыш, ну а как ты хотела? Первый раз всегда так… Не расстраивайся… Ну…

И еще что-то такое же благоглупое, но ласковое, примирительное.

При этом он не прекращал целовать ее мокрые щеки, слизывать с них слезы, гладить. Утешал, короче говоря, как мог и умел.

И Ляля постепенно обессилела, стала затихать, и, наконец, уткнулась лбом ему в плечо и только всхлипывала обиженно:

— Ты не сказал… если бы сказал, то я бы никогда… Так больно, ох… Больно…

— Все время больно было? — Бродяга понимал, что надо ее с себя ссадить, но боялся шевельнуться. Ощущалось, что у нее пока что боль затихла, и тронуть сейчас, означало разбередить рану и вызвать новый поток слез. А Бродяга этого не хотел. Но , с другой стороны, дольше так сидеть тоже нельзя было. У него выдержка все же не железная, да и Ляля слишком сладкая… — и в самом начале?

Ляля вздохнула, помедлила, явно подбирая слова. Она уже успокоилась и теперь , судя по всему, стыдилась их позы и того, что было только что и что происходит сейчас.

Бродяга не ждал откровений, не в том она состоянии, просто хотел отвлечь. И потому , когда Ляля, тихо вздохнув, призналась:

— Нет… В самом начале было… Хорошо…

Это ее “хорошо”, выдохнутое на ухо Бродяге, завело его опять так, что лапы неосознанно сжались сильнее, плотнее прижимая Лялю к бедрам, и она испуганно замерла, пораженно вскрикнув.

Бродяга тут же пришел в себя, торопливо попытался исправить ситуацию, принявшись ласкать ее и бормотать:

— Ну вот, видишь… А дальше будет совсем не больно, только хорошо…

— Дальше? — пискнула Ляля, — дальше? Нет! Нет-нет-нет! Никогда! Ни за что! Пусти!

И она неожиданно оттолкнулась от плеч Бродяги, подскочила, причинив боль и себе и ему, застонала, прикусив губу, и неловко отпрыгнула с сторону.

Бродяга тут же поднялся, поправляя одежду и радуясь, что в комнате темно, подхватил полотенце со спинки кровати:

— Возьми, малыш…

Ляля молча вырвала полотенце у него из рук и, судя по звукам, забилась обратно на диван.

— Не смотри, — негодующе прошептала она, и Бродяга послушно отшагнул в сторону своего места под окном.

— Не видно ничего… — счел нужным сказать он, но Ляля ничего не ответила.

Повозившись, она с тихим всхлипом улеглась обратно на диван, судя по всему, решив попереживать в одиночестве, но у Бродяги были другие планы.

Он выдохнул и решительно улегся рядом с девчонкой на диван, просто затащив ее сверху на себя.

Сделал он это так ловко и быстро, что Ляля только и успела, что ахнуть испуганно и затем, осознав свое положение, возмущенно упереть кулачки в его грудь:

— Ты что? Пусти! Пусти!

Бродяга, понимая, что сейчас может быть новая истерика, сжал ее посильнее, чтоб не дергалась и загудел примирительно в ушко:

— Ты чего? Просто полежим… Согрею тебя… Не бойся, ну что ты? Не бойся…

Ляля, еще пару раз дернувшись и поняв, что не вырвется, затихла, напряженная и собранная, но затем, не заметив никаких дополнительных движений от Бродяги, уточнила серьезно:

— Просто полежим?

— Да, малыш… — сказал Бродяга, принимаясь едва заметно успокаивающе поглаживать ее по спине, целомудренно не позволяя лапам сползать ниже, на ягодицы, хотя, видит бог, хотелось зверски, — только полежим… Тебе холодно, я согрею…

— Согрел уже… Спасибо… — обиженно пробормотала Ляля, повозилась еще чуть-чуть, но затем, принимая свое поражение, с выдохом положила щеку Бродяге на грудь, — не смей больше ничего…

— Спи, малыш, — тихо сказал Бродяга, жмурясь в темноту от наслаждения, потому что даже такое положение тел было для него растянутым, болезненным удовольствием, и пахло от макушки Ляли невероятно сладко, — у нас завтра тяжелый день…

— Мы поедем дальше? — голос Ляли звучал сонно, понятное дело, малышка выдохлась после такого дикого дня. Да еще и Бродяга добавил, не пожалел… Зверюга он, все же…

— Да, в безопасное место, — прошептал Бродяга и, поколебавшись, все же положил лапу на крепкую ягодицу Ляли, сжал.

Она сонно дернулась, но он торопливо загладил свою ошибку, и девчонка через мгновение уже тихонько сопела ему в грудь.

А Бродяга лежал, стараясь дышать как можно размеренней, чтоб убаюкать дополнительно, и смотрел в темноту, переживая случившееся и думая, как быть дальше.

Он не сомневался, что братья помогут, причем, сначала помогут, а разбираться с ним будут потом… Но вот что дальше делать?

Его проявление в реальной жизни означало возвращение к тому, чего он хотел избежать… И тут его вряд ли поймут, если морозиться начнет. Особенно, после того, как помощи попросит, попросит впрячься за себя и девчонку…

Черт, так не хотелось… За время срока Бродяга пересмотрел свою жизнь и возврата к прошлому не желал. Но деваться, похоже, было некуда.

В бегах постоянно быть он сам может, конечно… Но вот Ляля… Ей это не подойдет… А оставлять ее он не намерен теперь.

Он сжал чуть сильнее упругую ягодицу, вдохнул сладкий аромат волос, зажмурился, пережидая нахлынувшее возбуждение.

“Никогда больше”, говорила она… И обиженно поджимала губки.

Ничего, ничего…

Бродяга понимал, что думает сейчас неправильно, что надо по-благородному отпустить девочку, спасти и отпустить, и без того знатно потрепал… Но не было у него в крови благородства, не та родословная.

Да и, к тому же, она сама позвала. Разрешила.

И отказываться Бродяга не был намерен.

Только не от нее.

— Ничего себе… — я пугливо глядела на высокого, черноволосого, невероятно брутального мужчину с хищным разрезом глаз, внимательно изучающего меня, прячущуюся за Бродягой, и всерьез думала сделать шаг назад и трусливо переждать бурю под названием “встреча друзей” в самом безопасном месте в мире, за спиной своего защитника. Очень уж рассматривание было интенсивным. И недобрым. Бродяга, тоже это уловив, чуть заметно двинулся в сторону, прикрывая меня еще сильнее, а его плечи напряглись в немой угрозе.

Но темноволосый брутал только оскалился, показывая белые, особенно на контрасте с смуглой кожей, зубы:

— Теперь понятно, какого хе… То есть, почему ты не выходил на связь… Я бы тоже не вышел, если б была такая… причина…

— Привет, Каз, — спокойно поздоровался Бродяга, нейтрально протянув другу руку, — как дорога?

— Шумно, — еще шире усмехнулся он, ответив на рукопожатие, а затем дернул Бродягу к себе и крепко обнял, — Черт ты тупой… Мы тебя обыскались… Ты, я смотрю, без фейерверков не можешь?

— Так получилось… — пробормотал Бродяга, обнимая Каза в ответ, и мне показалось, что голос его звучал слегка виновато.

— Угу… — Каз, наконец, отпустил Бродягу, опять прищурился на меня, и сразу перешел на деловой тон, — ну что, вам собираться долго?

— Нет. Погнали. — В том же стиле спокойно ответил Бродяга.

— Ну, тогда девочку на заднее и пристегни. Будет жестко.

— По-другому никак?

— Почему никак? Можно… Но это долго. А так мы козьими тропами… Нам главное границу области пересечь… Как ты вообще умудрился впереться в такой блудняк?

— Случайно. Потом расскажу…

— Конечно, расскажешь, как же без этого… Хазар прямо в недоумении уже с утра…

Бродяга только молча пожал плечами и, повернувшись ко мне, коротко мотнул головой в сторону машины — здоровенного черного внедорожника с полностью тонированными стеклами.

Как я испугалась, когда увидела его пять минут назад, нагло заезжающего на тротуарную дорожку перед нашим с Бродягой домиком!

Буквально сердце в пятки ушло!

Я как раз вышла на крыльцо, зажмурилась на неяркое осеннее солнце, решив немного подышать воздухом, пока Бродяга завтракал в домике. Еду он принес еще ранним утром: полбуханки хлеба, сало и сыр. И молоко в банке.

Я быстренько настрогала бутерброды, вскипятила воду и заварила сорванную рядом с домиком ромашку. Сама же решила обойтись хлебом и сыром с ромашковым чаем. Да и не особенно хотелось есть после такой ночи…

Про саму ночь вспоминалось с легким ужасом, перемешанным со стыдом.

Я до сих пор не могла поверить, что сама согласилась, сама, можно сказать, позвала… И в том, что дальше происходило, тоже, получается, есть часть моей вины…

И теперь сложно сказать, жалела ли я о произошедшем или нет. И смотреть на Бродягу тоже сложно…

Честно говоря, я с утра ждала… чего-то… Что хоть как-то обозначало бы наши новые отношения. И вообще их наличие. Ведь все же поменялось, да? Правда?

Мне казалось, что Бродяга должен что-то сделать, как-то подтвердить это все… Или опровергнуть…

Но Бродяга утром, исчезнув с дивана, пока я спала, вернулся как раз к моему пробуждению, не дав толком напугаться даже, выложил еду на стол, показал, где удобства и скупо заявил, что позвонил кому надо и скоро все будет нормально.

Я похлопала ресницами, спешно формулируя в голове вопросы… И так и не решилась их задать.

Смотреть на одетого в футболку с коротким рукавом Бродягу было стыдно и волнительно, голос постоянно пропадал, а щеки краснели так, что казалось их изнутри огнем жжет…

Пока я справлялась с собой, Бродяга, буркнув что-то невнятное, вышел на крыльцо…

А я осталась сидеть и тупо смотреть на дверь.

И думать, что же мне теперь делать, как себя вести?

Мысли в голове роились беспорядочно и глупо, не помогая, а наоборот, ввергая в еще больший ступор, а потому я огромным усилием воли отодвинула их на задний план и принялась за привычное занятие: готовку.

Это всегда меня успокаивало и примиряло с действительностью.

Конечно, из принесенных продуктов особо много не сообразить, тем более, что в домике не было плитки, только электрический чайник, но порезать тонко сало и хлеб, красиво разложить это все на тарелке, чуть украсить зеленью… И получилось вполне себе… По крайней мере, Бродяга, бесшумно возникший за спиной и какое-то время наблюдавший за моими скромными приготовлениями, одобрительно выдохнул, напугав внезапным появлением…

Я подпрыгнула, уронив нож, а Бродяга, легко преодолев расстояние в полтора шага, мягко подхватил меня за талию, развернул к себе и шумно втянул воздух над моей макушкой…

Я замерла перепуганным зайчонком к его лапах, ощущая только, как сильно и больно бьется сердце в груди. В голове стало совсем пусто, как в барабане, я слышала, как кровь ревет в венах… От Бродяги пахло невероятно вкусно, хотелось дышать им, и я не могла перебороть в себе это плотское желание…

— Малыш… — прогудел Бродяга мне в макушку, — как ты?

— Я-а-а… Хорошо?..

Почему-то у меня последнее слово получилось с вопросительной интонацией, да еще и как-то по-детски жалобно, и Бродяга вздрогнул, еще сильнее сжав меня и даже чуть приподняв над полом…

— Малыш… Ты прости меня… Я… Я чет дурак совсем с тобой… Я исправлюсь…

— Я… не понимаю…

— Потом поймешь… Скоро Каз приедет, и все будет хорошо…

— Каз?

— Да… Ему три часа добираться до нас, уже два прошло…

— А что мы будем?..

— Не волнуйся, я все решу… Все будет хорошо… Ты меня прости, ладно?

— За что?

— За все… И за это тоже…

Он поднял меня повыше , словно куклу безвольную, и жадно поцеловал.

Я была почему-то к этому настолько не готова, что невероятно удивилась происходящему, слабо ахнула ему в губы, покорно вися в его лапах и позволяя целовать себя. Очень по-взрослому, так же, как он ночью целовал…

Но теперь, при свете дня, все как-то по-другому было, более остро, более резко, что ли…

И Бродяга был настойчивей, а его губы вытворяли такое, что у меня все внутри замирало от непонятного томления и даже легкой боли, такой странной сейчас и волнительной…

Я категорически не понимала, как себя вести, а потому просто растерянно положила ладони Бродяге на плечи, неловко погладила… И Бродяга, зарычав, толкнулся мне в рот языком еще грубее и настойчивей…

Его руки опустились ниже с талии на ягодицы, рывком подтаскивая меня все выше, чтоб ему было удобней целовать, и я нелепо обхватила его ногами за талию, распластавшись на здоровенном торсе, словно белка на стволе дерева.

Опытные жесткие руки Бродяги все время были в движении, трогая, гладя, ощупывая, словно он никак не мог поверить, что я — реальная, живая. И в его власти.

Деревянный домик дрогнул, и на нас сверху посыпалась труха, я застонала от легкой боли, а Бродяга с трудом оторвавшись от моих губ, пару мгновений ошалело моргал, словно не понимая, что произошло. И каким образом мы оказались уже не в центре комнаты, а у стены.

Потом он оглянулся и выругался так витиевато, что я даже покраснеть не смогла, потому что ни одного слова из употребленных им не слышала никогда.

— Прости, малыш, — он осторожно опустил меня на пол, — я как дурак с тобой… башню сносит… Иди пока… Погуляй, хорошо? Подыши воздухом… Ладно?

— Ладно… — оторопело кивнула я и пошла на выход, стараясь не шататься.

В голове порядочно гудело, ноги подкашивались, колени дрожали, низ живота тянуло сладкой волнующей болью… Что это со мной такое? Почему так?

Состояние сильно напоминало то, ночное, когда Бродяга так сладко и стыдно ласкал меня, перед тем, как… Ох…

Я вышла на крыльцо, чтоб послушно подышать воздухом, и дышала. Дышала, дышала, старательно не воскрешая в голове образы прошлой ночи, не думая о вчерашнем страшном дне, уже покрывшемся туманной дымкой, словно случившееся произошло не полсуток назад, а больше месяца. Все так же больно и тянет в груди, но уже привычно…

Мне не хотелось выискивать причины такой перемены, не хотелось думать, что дело все во мне, что я — недостаточно хорошая дочь, раз не оплакивала отца, а занималась чем-то неприличным с мужчиной, который даже не жених мне. Не хотелось вновь перекатывать в памяти страшные образы его убийц, их холодные голоса…

Словно в голове моей сам собой образовался блок, не пускающий разрушение внутрь, не позволяющий утонуть во всем этом…

Я стояла, вдыхала утренний осенних воздух и думала о том, вкусно ли Бродяге, понравился ли ему приготовленный мной немудрящий завтрак… И что готовить на обед, если его приятель Каз задержится…

А потом на тротуаре появилась черная машина, и я поняла, что минутка затишья закончилась…

— Слушай, Ар, я , конечно, все понимаю, девочка — конфетка, но ты реально перегнул…

Каз сидел на веранде дома Хазара, мирно дымил кальяном, до которого был большим охотником, и щурился на темное ночное небо.

Бродяга, каждый раз морщась, когда его называли именем из прошлой жизни, все никак не мог перестроиться, снова приучиться воспринимать себя не безликим Бродягой, а вполне конкретным Артуром, которого с щенячьего возраста кликали энергичным и коротким “Ар”, тоже запрокинул голову и принялся пялиться в небо, пытаясь выдохнуть, в конце концов, изматывающий напряг.

Позади была дикая дорога, до которых Каз был страшным любителем, невероятное напряжение в мышцах, потому что в каждой встречной тачке виделась угроза, и Бродяга, как никто, понимал, что, если тормознут, то они не отобьются.

Каз это тоже знал, Бродяга еще по телефону кратко обрисовал ситуацию и назвал фамилии, а потому ни о каких остановках речи быть не могло. И трасса выбиралась такая, что ралли “Париж-Дакар” нервно курило в сторонке. Да и вообще, все эти искусственно созданные препятствия на гонках такого уровня не шли ни в какой сравнение с родным и привычным русским осенним бездорожьем. Тут даже танки застревали в Великую Отечественную.

Каз, бешеный водитель и сумасшедший любитель гонять на всех видах транспорта, знал все козьи тропы не только родной области, но и этой, соседней, и еще парочки прилегающих.

Так что доверять ему было можно, что не умаляло тягот дороги, конечно.

Ляля, устав от бесконечной тряски, в итоге не выдержала и прикорнула на заднем сиденье джипа, прямо, как сидела, пристегнутая намертво ремнем безопасности.

Ее рыжая голова моталась по спинке сиденья от каждого резкого толчка и поворота машины, и Бродяга не мог оторвать от нее взволнованного взгляда, страшно жалея, что уселся вперед, к Казу, а не с ней.

— Да не переживай, — оскалился весело Каз, которого трудная дорога и опасность всегда дико заводили, — в порядке твоя лялька.

Бродяга только нахмурился, не желая успокаиваться. Ляля хмурилась во сне и выглядела на редкость маленькой и беззащитной. И Бродяга непроизвольно сжимал ладони в кулаки, сдерживаясь, чтоб не перегнуться к ней и не устроить поудобней. Не время сейчас, дорога непростая, Каза отвлекать нельзя.

— Где ты нашел такую? — продолжил как ни в чем не бывало Каз, затем резко повернул руль, и машину слегка занесло, — ей хоть восемнадцать есть? Или все по хардкору?

— Есть, — нехотя ответил Бродяга, — а где нашел, там уже нет…

— Ну да, явно нет, — заржал Каз, переключая передачу, потому что пятая не тянула нифига на такой трассе, — ты же упер. Вот теперь и прыгаем все из-за этого…

— Ты знаешь, за мной не задержится, — спокойно произнес Бродяга, не опровергая слов друга. А чего тут опровергать, если правда?

— Да не кипишуй, — лениво протянул Каз, — мы бы и без того вписались…

— Я знаю. Просто не хотел быть должным…

— Да мы все тут друг другу должны, Ар, я вообще не понимаю, какого хрена ты так сделал… Такая девочка сладкая, что про все на свете забыл в ее трусах?

— Дело не в ней было…

— Страшно интересно узнать, в чем тогда.

— Не сейчас.

— Ну, это понятно… Хазару тоже любопытно.

— Я понимаю.

Дальше они въехали в болото, которого, как клялся Каз, еще вчера тут не было, и разговор прервался.

И вот теперь, добравшись без особых приключений, если не считать пару тупых поворотов, на которых чуть не перевернулись, и одной попытки утопить джип в болоте, до дома Хазара, безопасной крепости, и уложив измученную, так толком и не проснувшуюся Лялю в одной из гостевых комнат, друзья расслаблялись на веранде дома с кальяном и коньяком. Сам хозяин дома, Хазар, встретивший их и обнявшийся с Бродягой, сейчас отсутствовал. У него как раз какая-то встреча была, которую отложить не получалось.

Потому все серьезные разговоры было решено отложить до его приезда, и то, что происходило сейчас, ощущалось долгой прелюдией перед жестким сексом.

И ленивые разговоры Каза вообще не расслабляли.

Бродяге не хотелось говорить, тянуло посидеть, посмотреть в темное звездное небо, подумать о том, как быть дальше… Со всем этим. Но прежде всего дико требовалось к Ляле. Просто лечь рядом, обнять ее, маленькую такую, сладко пахнущую, уткнуться в макушку носом… И обмереть от счастья. Такого простого, немудрящего. Самого нужного, самого правильного.

Но пока что об этом можно было только помечтать, потому что уйти сейчас к Ляле, закрыться с ней в комнате, было бы верхом неуважения к друзьям, подставившимся ради него. И еще неизвестно, во что выльется их помощь, потому что облава, развернутая отцом убитого Бродягой отморозка была на редкость массовой.

Об этом обмолвился Каз, пока ехали, и , скорее всего, более подробно расскажет Хазар, когда вернется.

А, значит, то, что они с Лялей исчезли из родного города и области, вообще никак не поможет. Если Бродяга что-нибудь понимал в жизни, то этот Александр Маратович Аминов не отступится. Особенно после того, как на убийство пошел…

Судя по тому, как быстро нашли Лялю после ее путешествия к родному дому, она попалась на каких-то камерах. И тогда вполне закономерным могло быть предположение преследователей, что девчонка стала свидетельницей… А может и в доме ее отца были камеры… Бродяга так и не удосужился поинтересоваться этим моментом у Ляли, как-то все недосуг было, а теперь уже и не важно.

Светанулись они с рыжим котенком по полной программе… И в одиночку не спастись. Если кто и поможет, то это Хазар. Конечно, не за просто так. Собственно, Бродяга не сомневался, что старые друзья не будут требовать ответки, но тупо навешивать на их плечи дополнительные нехилые проблемы не собирался.

Не принято так у них было.

Я проснулась в полумраке, в незнакомой комнате, испуганно подпрыгнула на кровати и тут же растерянно зашарила ладонями по покрывалу, тараща глаза в темноту.

Ощущение максимальной беззащитности навалилось, в груди стало тесно и больно до того, что дышать не получалось.

Бродяга… Где мой Бродяга? Куда он делся?

Полусонное состояние слетело мигом, стоило осознать, что рядом никого нет. И Бродяги моего нет!

Шаря перед собой руками, я торопливо сползла с кровати, больно ударилась коленкой и, так и не поднимаясь, на четвереньках двинулась в сторону стены в поисках выключателя.

Он должен быть где-то тут… Правда же? И дверь… И Бродяга… Он не мог меня оставить!

Выключатель нашелся там, где и предполагалось, мягкий свет залил комнату, и я, охнув от внезапной перемены освещения, села за попу и принялась моргать. А затем, когда зрение восстановилось, начала осматриваться.

И, чем больше деталей обстановки удавалось различить, тем больше накрывало удивлением.

Мягкий свет по периметру потолка, в скрытых нишах, позволял рассмотреть и, главное, осознать, что помещение, в котором я находилась, было явно не из дешевых. Я немного в этом разбиралась, потому что поступать хотела на дизайнерский факультет, имела к этому склонность и способности… Да и папа, все же, был не бедным человеком… Остро кольнуло слово “был”, применимое теперь к папе, навернулись слезы на глаза, но я, закусив до боли губу, запретила себе переживать. Потом, все потом… Сначала надо понять, что происходит, и где я.

Последнее, что я помнила, это жуткая тряска машины, мельтешение деревьев и кустов за окном, внимательный, напряженный взгляд Бродяги в зеркало заднего вида и совершенно дикий, весело-бешеный оскал его приятеля, опасного на вид мужчины со странным именем Каз.

Я жадно ловила каждое их слово, каждый жест, взгляд, чувствуя себя невероятно беспомощной, потому что от меня ничего вообще не зависело! Я ни на что не могла повлиять, ничем помочь… Глупый, никому не нужный, доставляющий одни проблемы груз…

Из-за меня погибли папа и Аля, разрушилась спокойная жизнь хорошего человека, умер пусть и плохой, но все же человек… И вот теперь еще один человек рисковал своей жизнью, чтоб спасти меня…

И все, что я могла сделать в этой ситуации, просто не мешать. Не привлекать к себе лишнего внимания… Не отсвечивать по возможности.

Я сидела, терзаясь страхом, угрызениями совести и ужасом перед неизвестностью, и, хоть и очень сильно хотелось, не задавала никаких вопросов, не отвлекала спасающих меня людей…

Бродяга и Каз переговаривались, скупо и понятно только им, а я сидела на заднем сиденье, перевязанная лентами безопасности, словно колбаска веревочками, и пыталась унять нервную дрожь в пальцах.

Удивительно, что в таких условях умудрилась уснуть, да еще и так крепко, что не осознавала происходящее, не помнила, как остановились, как оказалась в этой комнате… На нерасправленной кровати, под пушистым пледом, одетая, но без обуви…

Меня кто-то сюда принес, очень надеюсь, что Бродяга, и оставил… Не стал будить…

Комната, в мягких, спокойных тонах всех оттенков серого, от темно-графитового до практически белого, холодного, выглядела неброско и роскошно. Невероятно дорого. И эта не показная, не нарочитая роскошь указывала на уровень хозяина. Серьезный уровень. Не гостиница же это? Вряд ли… Нет у нас в краях таких гостиниц, я не могла себе представить их… Хотя, путешественница из меня та еще, дальше родного города не выезжала. Но мозги-то на месте остались… Вроде…

Решив, что сидеть на полу глупо, я встала, чуть покачалась, когда голова закружилась, и пошла искать туалет. Почему-то мне показалось, что он здесь должен быть…

Неприметная дверь в санузел и в самом деле обнаружилась неподалеку, и я, глянув на сантехнику, лишний раз убедилась в своих догадках. Это дом богатого человека. Причем, не любящего кичиться своим богатством.

У папы была ( ох, Всевышний… была, да) страсть к показушничеству. Достаточно вспомнить, как на мои шестнадцать он снял лучший ресторан города, пригласил серьезных людей, и подарил мне при всех машину, перевязанную ленточкой… Очень пафосно получилось.

То ли папа подсмотрел это в каком-то популярном кино, то ли ему молодая жена, тогда только-только пришедшая в наш дом, подсказала. Аля любила все эти мтв-шные шоу…

Сморгнув опять с глаз влагу от непрошенного воспоминания об изломанном, истерзанном теле мачехи в сауне, я вздохнула.

Да… Папе бы не понравилась эта обстановка. Слишком просто для него…

Смешно, что после шикарного моего дня рождения мы потом год жили впроголодь, потому что , оказывается, папа взял кредит на празднование… И машину, мой подарок, тоже в кредит… Ее потом банк забрал, я даже права получить не успела…

Из зеркала на меня уставилось страшилище с припухшими губами на пол лица и глазами в красных прожилках… Волосы, и без того в последнее время не получавшие привычного им ухода, свалялись в паклю. Я же их даже не расчесывала, после того, как Бродяга меня… Ох…

Глянула на свое резко покрасневшее лицо… И да, опять запретила себе про это думать. Потом, все потом.

Умылась, попыталась пригладить колтун на голове. Выдохнула, глядя на себя в зеркало…

И, решительно нахмурив брови, вышла из ванной.

В конце концов, куда бы мы ни приехали, вряд ли тут опасно. Бродяга не оставил бы меня одну, если б были сомнения в том, что мне что-то угрожает.

Откуда взялась во мне эта чисто женская уверенность в мужчине, с которым меня хоть и связывало многое, но которого я, по сути, не знала совершенно, непонятно.

Но я решила довериться себе, вышла за порог комнаты и шагнула в коридор, полутемный, но в конце его едва заметно светился выход и слышались приглушенные голоса.

Туда-то я и направилась, пытаясь справиться с судорожно поджимающимися от волнения пальцами и стучащим, словно колокол в груди, сердцем.

— Слушай, Ар, я , конечно, все понимаю, девочка — конфетка, но ты реально перегнул…

Ленивый голос приятеля Бродяги, Каза, звучал отчетливо, и я застыла на пороге, тревожно вслушиваясь в разговор, не предназначенный для моих ушей…

— Аминов вообще непрост... — продолжал Каз, мирно дымя кальяном.

Где-то далеко, за пределами их маленького мира, загрохотал салют, принялись взрываться в небе яркие звезды, и Бродяга замер, смотря на них, как завороженный. Сколько лет он уже не видел салюта? Да хрен его знает...

Когда-то, в детстве, это было единственным развлечением... Бродяга вспоминал, как они с Казом после отбоя сбегали из детдома, специально, чтоб посмотреть на разноцветные огни в небе. Вспоминал, свои ощущения по этому поводу: сказка, полет и почему-то уверенность, что впереди много всего хорошего...

А сейчас мысли были только о том, что грохот может разбудить Лялю... Надо бы к ней все же... Посмотреть, как спит, а может, даже прилечь рядом, обнять... Ничего такого, просто ощутить её, маленькую, нежную, в своей власти, утвердиться в том, что она - его. Тупо, чисто на животном уровне пометить своим запахом...

Дикость, конечно...

Но и то, что он до этого с ней делал, тоже особо цивилизованным не назовёшь...

— Помнишь, как мы салют бегали смотреть? — неожиданно даже для себя самого спросил Бродяга.

Каз прищурился на взрывающиеся в небе цветы, кивнул, усмехаясь...

— Сволота ты все-таки, Ар… — вздохнул он, переключаясь с насущного на эмоции, — если б не баба твоя, так бы и не появился, да? Вообще на нас болт положил?

— Не положил... — Бродяга задумался, пытаясь подобрать правильные слова, такие, чтоб друг сразу все понял… Не нашёл их и, в итоге, рубанул, как есть. Как чувствовал, — я не мог, понимаешь? Не мог к вам! Там... Ты не был там, брат, ты не поймёшь... А вот Хазар...

— А Хазар все понял, ксати, — кивнул Каз, — потому и не лез.

— Вы знали, где я? — уточнил Бродяга, вообще не удивлённый услышанным. Чего-то подобного он и ждал, потому что не мог Хазар вот так, запросто отпустить, перестать искать. Сам бы Бродяга в такой же ситуации точно не перестал бы… Да они с Казом и были в такой же ситуации, когда вытаскивали Хазара из послезоновского загула. Могли бы плюнуть и оставить, тем более, что Хазар в то время вообще адекватностью не отличался. Злой, жесткий, как наждак, одержимый жаждой мести и яростью. Они с Казом пару раз под горячую руку его попадались, ох, и летали клочки по закоулочкам! Но что-то надо было делать, как-то тормозить бешеного зверя. Кроме них, некому было, все сразу прятались, когда черного от ярости Хазара видели… Да уж, веселое было время… Как только пережили… Но ничего, справились. И Хазар им потом, кстати, спасибо говорил, неоднократно.

И потому нет, не удивился Бродяга, что приятели были в курсе его местонахождения. Только уровень деликатности зашкаливал, несвойственный прямому, как молоток, Казу и неукротимому, как стихия, Хазару. Не полезли к нему, не стали ничего спрашивать… Просто приглядывали, словно понимали, что Бродяге отдышаться надо, в себя чуть-чуть прийти…

— А то! — усмехнулся, подтверждая догадки Бродяги, Каз, — нашли в том же месяце, как откинулся... Заценили тебя с граблями... Отлично смотрелся, кстати... Я хотел поехать рожу тебе начистить. Хазар не пустил. Сказал, тебе надо это...

Бродяга опять вспомнил, каким был сам Хазар после зоны, и кивнул, не комментируя прозорливость старшего приятеля.

— Но я, конечно, охренел, брат, — продолжал Каз, — и все ещё тебя не понимаю... Ты реально, что ли, всю жизнь собирался там плевки собирать? Зная, что тебя тут нехилый кусок бизнеса ждёт?

— Не знаю, — честно ответил Бродяга, — я просто... Черт... Не могу объяснить... Я просто не мог сюда... Мне показалось, что я только там выдыхать начал, понимаешь? И было ощущение, что, стоит вернуться, и все по кругу... А я задолбался по кругу! Не хочу!

Последние слова он буквально прорычал, сам удивляясь внезапно проявившимся эмоциям. А Каз вот совсем не удивился. Затянулся кальянным дымом, выдохнул и кивнул:

— Хазар примерно так и сказал... А ещё сказал, что перебесишься и вернёшься... Может, по братьям своим соскучишься, по жизни нормальной... А ты, гад, вообще не скучал, получается? Да? Мы тут тебя каждый день вспоминали... А ты нас? Забыл? Если бы не девка твоя, то и не маякнул бы? Знаешь, как это называется?

— Знаю, — кивнул Бродяга, — и отвечу.

Каз пристально поглядел на него, помолчал... А затем заржал. Перегнулся через столик, хлопнул Бродягу по плечу, потряс отбитой ладонью:

— Вот ты машина стал! А говорят, зона вредит здоровью...

— Это если сидеть, — усмехнулся Бродяга, — а я впахивал...

— Слушай... — Каз перестал трясти ладонью и кивнул на дом, где мирно спала рыжая кошечка Бродяги, — а оно того стоило? Аминов ведь не спустит... У него сын был единственный... И Хазар с Аминовым дела ведёт, так-то... Если этот отмор узнает, что ты у нас, то будет задница... Понятно, что тебя никто не отдаст, но геморрой ты нам принёс охерительный. И вот хотелось бы понимать, оно того стоит? А?

Бродяга прищурился на тёмное ночное небо, в котором все ещё чудились ему всполохи салюта, помедлил и коротко ответил:

— Стоит.

— Стоит.

Голос Бродяги прозвучал набатом в моей голове, мощно отдаваясь в ноги и заставляя колени дрожать.

Я уцепилась за ручку двери, чтоб удержаться и не упасть, закрыла глаза, смаргивая слезы.

Наверно, стоило уйти сейчас, спрятаться, пока никто не поймал меня за подслушиванием, но ноги не шли.

Я стояла, слушала бешено бьющееся в груди сердце и смотрела перед собой, ничего не видя и толком ничего не соображая.

Только одно слово, тяжелое, определяющее… Мужское.

Не слово — решение.

Почему-то именно так оно воспринималось, и нет, я не испытывала радость по поводу того, что кто-то, верней, не кто-то, а ставший очень важным, теперь уже единственно важным, человек был готов сделать все, что угодно, ради меня… Потому что не заслужила. Потому что не понимала, по какой причине. И как скоро это все закончится…

Мысль о том, что все закончится, резанула по глазам дополнительными слезами, я задохнулась в них и торопливо отошла от двери.

Назад, надо быстрее обратно в комнату…

Переварить услышанное, обдумать. Понять, как себя вести, что делать дальше.

Я отступала по коридору, практически наощупь, пока не дошла до той комнаты, где проснулась несколькими минутами ранее.

Скользнула в нее, пытаясь бесшумно прикрыть дверь, упала на кровать, ощущая, как не хватает воздуха в легких.

В голове все еще било хрипловатым голосом Бродяги: “Стоит. Стоит. Стоит…”

И что-то такое острое в груди мешало нормально вздохнуть.

Это признание, сделанное не для моих ушей, не для меня, да и, наверно, не для Каза, если уж начистоту, а для него самого, Бродяги, было дороже любых других слов, обещаний, планов.

И я задыхалась от осознания глубины его эмоций по отношению к мне…

Как-то сразу на десятый план ушло все, связанное с моим будущим, с тем, что планировалось раньше.

Я лежала, думала о том, чего хотела, к чему стремилась, и получалось, что самое мое главное желание было не получить чего-то, не добиться успеха в чем-то, а… Вырваться! Просто отец, со своим авторитетом и привычкой распоряжаться мной, как личным имуществом, давил настолько сильно, что основной целью стало именно спастись от этого давления. Убежать. Без разницы, куда, в какой город, к каким людям.

Почему-то казалось, что кто угодно будет лучше, чем папа…

Если бы не это мое внутреннее ощущение тяги к свободе, вряд ли я решилась бы, овечка безропотная, сначала сбежать в ночи из окна своей комнаты, а затем еще и кинуться просить помощи у первого встречного…

И как же мне повезло, что первым встречным, моим первым встречным, оказался именно Бродяга!

Во всем первым!

Если бы не он…

Я на секунду представила, что сейчас в комнату входит Бродяга и говорит, что все решил, что я свободна и могу ехать… Куда хочу. И поймала такую дикую паническую атаку, что опять пришлось тратить время на попытки раздышаться.

Нет-нет-нет!

Ни за что!

Не будет этого!

Он же меня не бросит? Никогда-никогда? Он же сам сказал, вот только что… Но значит ли это, что он и дальше будет рядом? Что он этого хочет? Планирует?

Я едва поборола в себе дикое желание рвануть сейчас к нему, на улицу, и, прямо на глазах у Каза, обнять своего Бродягу, поймать снова то ощущение спокойствия, безграничного, такого правильного… Нельзя, нельзя этого… Это уж совсем по-детски будет… Смешно… И без того столько от меня проблем… Еще и навязываться… Липучка… Ужас… Но так хочется, так нужно мне это сейчас…

Когда открылась дверь, и на пороге появилась огромная мрачная фигура Бродяги, меня словно вихрем сорвало с кровати.

Я, как кошка, буквально прыгнула ему на шею, уткнулась в яремную впадину, с огромным наслаждением дыша будоражащей смесью ароматов: чуть-чуть кальяна, чуть-чуть спиртного и много-много сладкого, волнующего запаха его кожи. От этого голова пошла кругом, и я сама не заметила, как начала плакать.

Пыталась остановиться, удержаться, потому что хватит уже, хватит… Но не могла.

Бродяга немного растерянно подхватил меня на руки, усадил на бедра, поддерживая под ягодицы здоровенными ладонями, принялся гудеть что-то успокаивающе.

А я слушала звуки его голоса, чувствовала все ускоряющееся биение мощного сердца и умирала от непонятного, неожиданного желания стать ближе. Еще ближе, еще! Слиться с ним, пропитаться им насквозь, чтоб никогда больше не ощущать себя одинокой.

Чтоб даже мысли у меня никогда не возникало, что мой Бродяга может отпустить… Нет! Никогда!

Я уткнулась мокрыми от слез губами в шею, провела раскрытым ртом по дернувшемуся кадыку, выше, выше, словно слепой котенок, тыкаясь лицом в кожу Бродяги, помечая его собой…

И почувствовала, как он дрогнул, как крепче сжались на моих ягодицах сильные ладони, каким твердым, словно каменным он стал подо мной… И понимание, что это на меня он так реагирует, на мою неумелую, глупую ласку, наполнило невероятным ликованием.

Я могу! Я могу его удержать! Я знаю, как!

Воодушевленная, я усилила старания, ощущая, насколько мне это в удовольствие, насколько нравится то, что происходило сейчас, и сам Бродяга, такой растерянный под моим напором, и его сгущавшийся от моих неловких действий аромат возбуждения, и то, как это голову кружит, как с ума сводит…

Когда Ляля, возбужденно блестя заплаканными глазами, прижалась сильнее, вообще никак не реагируя на мучительные попытки Бродяги сохранить хотя бы видимость человека в себе, он проклял все на свете.

Мысленно, конечно же.

Словами через рот получилось только что-то невнятно и вообще неубедительно пробормотать. Типа, нельзя, типа, рано…

А все внутри напряглось радостно и предвкушающе. Организму, уже один раз познавшему сладость предлагаемого, было плевать на доводы мозга, на муки совести и прочий бред!

Хотя не за этим, совсем не за этим шел сюда Бродяга! Даже в мыслях не было!

Просто после разговора с Казом дико захотелось посмотреть на кошечку, убедиться, что она не делась никуда, что спит себе спокойно…

Бродяга надеялся только обрести привычное душевное равновесие, спокойствие от зрелища ее милого, нежного личика, а затем вернуться обратно.

Хазар уже отзвонился, он завершил дела и был на пути домой.

Это значило еще один раунд вообще не легкого разговора, в первую очередь тем нелегкого, что врать нельзя. Родные люди же. Надо правду говорить, какой бы тупой и нелепой она ни была. Прямо в лицо людям, готовым всегда помочь, подхватить в тяжелой ситуации, людям, от которых сейчас зависела жизнь самого Бродяги и его нежной кошечки… Нифига не простым по характеру, да чего уж там, откровенно паршивым по норову людям!

И по реакции Каза, не самой благодушной, Бродяга мог понять, что с Хазаром будет еще сложнее. Он закрытый, может промолчать, а надумать себе много чего… И выдать потом так, что фиг в ответ что-то ляпнешь… И не оспоришь, время будет упущено…

Если бы чужие были люди, Бродяга бы вообще муками совести не терзался, наврал бы с три короба или промолчал, а потом кошку под мышку — и ходу.

Подальше из города, подальше из страны.

Мир большой, затеряться можно…

Но Каз и Хазар такого отношения не заслуживали. И отдавать долг им придется, как ни паршиво от этого на душе…

Опять влезать во все дерьмо, в этот раз уже навсегда, без возможности соскочить.

Год назад, когда Бродяга вышел за ворота зоны и тупо двинул, куда глаза глядят, решение не объявляться было спонтанным, но, как оказалось, самым верным. И пусть друзья знали , где он прячется, но не лезли, благородничали. Да и он им явно ничего не должен был, все долги раздал отсидкой.

Морально освободился.

И вот теперь опять навертел на себя…

Короче говоря, на душе после разговора с Казом был раздрай, и Бродяге требовалась моральная поддержка. Его кошка рыжеглазая. Просто посмотреть, просто лишний раз набраться решимости…

И потому не готов был Бродяга к такой внезапной атаке!

Не готов к тому, что Ляля с порога прыгнет на него, обхватит, примется тереться, что-то шептать сбивчиво и испуганно, и глаза ее, огромные, полные слез и мольбы, окажутся так близко… И будут так искушать.

Бродяга всегда считал себя выдержанным мужчиной. С его нравом и комплекцией невольно приходилось учиться сдержанности…

Бродяга ошибался.

Кошечка своими тонкими, нежными, слабыми лапками уложила его на спину в одно мгновение, и Бродяга сам не понял, как оказался на кровати, сжимая ее неистово, утягивая, сажая на себя верхом.

Она все тянулась к нему, все жалась, терлась, руки скользили неловко, неумело по нему, стягивая футболку, ошпаривая казалось ко всему привычную кожу груди легкостью пугливых касаний, жадностью несмелых поцелуев.

Бродяга отвечал, не мог не отвечать. Целовал мокрые подрагивающие губки, все больше погружаясь в сладкий морок, зарывал пальцы в прохладные дурманные волосы, смотрел в огромные рыжие глаза с чернущими зрачками, разлившимися на всю радужку. И не думал, что послужило причиной такого поведения. Просто не мог думать в этот момент.

Рванул ремень на джинсах, стащил с девчонки последнюю одежду, ослеп на мгновение от белизны кожи, еще более светлой в полумраке комнаты, жестко двинул бедрами, забирая полностью то, что так наивно и бурно предлагалось.

И жадно впился взглядом в изменившееся, исказившееся от боли лицо. Ляля выгнулась, волосы ее водопадом разметались по спине, из глаз полились слезы…

Бродяга подспудно ждал, что она сейчас сбежит… Конечно, сбежит. А он не станет держать… Только не сейчас.

Но Ляля, удивив его, прикусила губу и, тихо дрожаще выдохнув, уперлась в напряженную грудь Бродяги пальчиками. Она явно была готова к продолжению, но совсем не понимала, что делать дальше.

И Бродяга, смирив в себе зверя, рвущегося наружу, норовящего сожрать свою сладкую добычу немедленно и так, как ему хотелось, только сильнее сжал лапы на гладких бедрах Ляли и утащил ее за собой в дикую бездну похоти.

И в этот раз Ляля была не жертвой, а полноценной участницей событий.

И до самой своей смерти, а, наверняка, и после нее, будет Бродяга помнить отрывки того, что было с ними эти недолгие минуты близости.

Ее плавно изгибающуюся талию, белые-белые на контрасте с его темными загорелыми огромными лапами бедра, волосы — волной по спине и хрупким плечам, тихий волнующий шепот, вздохи, беспрестанное скольжение подрагивающих ладошек по себе, внезапное острое безумие во взгляде, бесконечное удивление в рыжих глазах, запрокинутый в экстазе остренький подбородок… Сладкий стон… И мокрые губы, обессиленно уткнувшиеся ему в шею.

Он все же не выдержал в итоге. А кто бы выдержал?

Сжал ее сильнее, до крика, перевернулся плавно и распластал измученную девчонку под собой.

Бродяга смотрел в ее глаза, все еще в поволоке удивления от недавнего удовольствия, и терял себя. Полностью. Растворялся в ней. Брал ее так, как зверь берет свою самку, а на самом деле, это она его брала. Забрала, в итоге, до самой последней крупицы, в себе растворила… Он и не знал, что так бывает…

— Я не думала… Ох… Я не знала… — шептала Ляля едва слышно, вороша теплым сладким дыханием волосы Бродяги у шеи, пока он лежал, оглушенный случившимся, не в силах пошевелиться, освободить ее от себя, — не знала, что так… Может быть… Так теперь все время будет, да?

— Лучше будет, — ответил ей Бродяга и нежно провел языком по влажной от испарины коже шеи, — с каждым разом все лучше и лучше…

— Но… Я же не выдержу… Я же умру… — удивленно шептала она, и тонкие пальчики скользили по его затылку, перебирали пряди, принося невероятное наслаждение такой простой искренней лаской, — это слишком…

Последнее слово прозвучало жалобно и так наивно, что Бродяга рассмеялся тепло.

— Ты моя наивная кошка…

— Ты не уйдешь? — в голосе Ляли опять зазвучали тревожные нотки, как в самом начале их незапланированного… разговора.

— Я буду рядом, — серьезно, убедительно ответил Бродяга. — Я тебя не оставлю.

Ляля больше ничего не сказала, только обхватила его ногами сильнее, поерзала, устраиваясь поудобней… И явно не собираясь отпускать.

И Бродяга вообще не против был такого времяпрепровождения, напрочь забыв об окружающем мире.

Но мир напомнил о себе стуком в дверь и веселым голосом Каза:

— Ар, Хазар приехал… Ты все там? Натягивай штаны и пошли.

Бродяга ощутил, как напряглось под ним тонкое тело Ляли, как впились в беспомощной попытке остановить, удержать, пальчики…

И опали бессильно, стоило ему шевельнуться, обозначив намерение подняться.

Он отжался на руках, навис над молча смотрящей на него кошечкой и повторил, стараясь быть как можно более убедительным:

— Я тебя не оставлю. Обещаю. Веришь?

Ляля помедлила… и кивнула.

Мой папа был… ох… ладно… Мой папа был, на самом деле, хорошим человеком… Не особенно хорошим отцом, но это лишь потому, что я родилась девочкой… Если бы мама подарила ему сына, не сомневаюсь, что папа был бы самым лучшим в мире отцом. Но мама не смогла больше рожать, а он слишком сильно ее любил, чтобы быстро смириться с горем и жениться вновь. Только через несколько лет решился, и вот…

Я сморгнула непрошенные слезы, выдохнула. Посмотрела на закрытую дверь… И решительно поднялась с кровати.

Потому что папа был хорошим человеком. Но общение с ним каждый раз служило самым лучшим доказательством тому, что мужчинам нельзя во всем верить.

Нет-нет, своему Бродяге я верила! Как не верить человеку, который стал для тебя всем! Стал первым во всем, самым лучшим, самым главным!

Он сказал, что не оставит. И я поверила.

Но это вовсе не значило, что можно отпускать ситуацию и полностью полагаться на своего мужчину.

Верней, полагаться-то на него можно, а как иначе. Но быть в курсе событий, держать руку на пульсе и иметь возможность в нужный момент стать опорой для него — важнее. Именно этому учила меня моя мама.

У нас были разные жизненные обстоятельства… И времена, когда в доме только хлеб и овощи с огорода водились, тоже. Отец тогда ходил мрачнее тучи, влезая в самые бредовые, самые дурацкие авантюры, только бы восстановить пошатнувшееся благополучие. И если бы не моя мама, своей мудростью, терпением, трудолюбием, а иногда и вовремя сказанным словом спасавшая ситуацию, не факт, что у папы бы сохранилось и преумножилось то, что он нажил… Да и нажил-то он все благодаря маме, ее приданому, ее родственникам, в свое время очень мощно поддержавшим его деньгами и связями.

Не потому ли, когда мамы не стало, все так быстро скатилось под уклон? Некому стало придерживать бешеный авантюрный склад отцовского характера. Уж явно не слабовольная Аля это могла сделать! А меня… Да кто слушал девчонку? К тому же у меня и своих забот хватало, слишком погрузилась в учебу, желая получить золотую медаль и затем поступить в столичный вуз. Вот и проморгала все на свете. Даже то, что отец решил поправить свое благополучие за счет меня. Спохватилась бы вовремя, убежала пораньше, возможно, всего этого и не было бы… И отец был бы жив…

Но урок получен, больше я ничего подобного допускать не собиралась.

И да, послушивать плохо. Но из двух зол выбирают меньшее, так что я быстренько оделась, аккуратно приоткрыла дверь и тихой мышкой скользнула по коридору уже разведанным путем. Что-то мне подсказывало, что приехавший Хазар будет говорить не у себя в кабинете, а как раз на улице, на уютной веранде, наслаждаясь пока еще не совсем прохладной осенней ночью…

И если я буду достаточно осторожна…

Тихие голоса мужчин подтвердили мои предположения.

Я выдохнула, заняла уже привычное место чуть-чуть в стороне от двери, приглядев на всякий случай путь мгновенного отступления.

— Я не буду спрашивать, почему ты так сделал, Ар, — низкий голос Хазара звучал спокойно, раздумчиво, я сразу представила, как он сидит, чуть развалившись в удобном кресле и тянет кальянный дым, — просто надеюсь, что , когда на тебя такая хрень нападет снова, ты хотя бы позвонишь… Чтобы попрощаться.

— Хазар… — Бродяга, судя по голосу, чувствовал себя неловко, неуютно, и я изо всех сил сжала кулаки, сочувствуя и переживая за него.

— Я уже сказал… — спокойно перебил его Хазар, — забыли. Теперь по твоему вопросу… С Амином я веду дела… Только начал, если честно. Там как раз интересная тема с АзотТранс… И останавливать ее сейчас не хочу. Вписался уже.

У меня поджались пальцы на ногах от ужаса, потому что я прекрасно понимала, что значат слова Хазара. Нас никто защищать не будет. Большие деньги замешаны… Конечно, до этого Каз обмолвился, что Хазар работает с Аминовым, но я не преполагала масштабы.

У Аминова , в числе прочих, была самая крупная транспортная компания в регионе.

И понятно, каким боком он будет участвовать в делах гиганта-производителя сельхозудобрений АзотНова, чьей “дочкой” как раз и являлась траспортная компания АзотТранс.

Сам завод, в советские времена бывший лидером в стране по производству удобрений, потом, как и многие предприятия, был приватизирован, обанкрочен и долго переходил из одних рук в другие, пока не осел в кармане у какого-то зарубежного концерна. Все его “дочки”, повторившие судьбу главного преприятия, пребывали не в самом лучшем состоянии, но кусок представляли лакомый.

В последние годы завод стали бешеными темпами восстанавливать, в него полились бюджетные деньги, и даже мне, мелкой вчерашней школьнице, с успехом защитившей в одиннадцатом классе проект по реконструкции как раз этого завода и всех его “дочек”, было понятно, насколько серьезные бабки там крутятся. И насколько выгодно именно сейчас влезть в этот бешеный поток… Похоже, Хазарову удалось влезть. И Аминов со своей траспортной компанией тоже хотел бюджетных денег…

Я перестала дышать, вслушиваясь в ленивый разговор мужчин и радуясь, что в школе была очень сильно увлечена золотой медалью, а потому хваталась за все проекты, что спускали из департамента. И историю АзотНова и возможности его восстановления изучила очень досконально. Настолько, что сейчас отлично понимала все, о чем говорили Бродяга и его друзья. Вот уж не думала, что тщательная подготовка к школьному проекту по теме : “Градообразующие предприятия родного края” так пригодится!

Пока я тихо радовалась, не забывая держать ушки на макушке, мужчины продолжали разговаривать, причем, Бродяга мой, судя по вполне внятным вопросам, которые он задавал Хазару, был очень даже в теме. Я с огромным удивлением понимала, что мой спаситель — совсем не так прост, как казался с первого, да и со второго взгляда тоже! У него обнаружилась грамотная речь, глубокое знание предмета, судя по тому, насколько быстро он въехал в дело… Да и друзья его не производили больше впечатления страшных, серьезных и опасных мужиков… Нет, они таковыми быть не перестали, но теперь это все как-то отошло на второй план. Сейчас на веранде сидели и неторопливо разрабатывали план работы с бюджетными средствами и их распределением вполне грамотные в этих делах спецы. По крайней мере, разговоры велись не бандитские, а такие… деловые. Я, конечно, на деловых встречах никогда не присутствовала, но почему-то именно так себе их и представляла, за исключением кальяна, само собой… Хотя, может, и это потом бывает. После переговоров. Отец говорил, что все сделки в нашей стране заключаются в бане или сауне. Но я всегда была уверена, что он ошибался. Может, сделки на его уровне и заключались в бане, а вот что-то серьезное, с серьезными деньгами, мне представлялось именно вот так: за столом, в спокойной беседе.

— А ты не потерял нюх, брат, — рассмеялся Каз и, судя по звуку, хлопнул Бродягу по плечу, — я уж думал, что тебе там этой метлой последние мозги вымело…

— Я понял по своей задаче, Хазар, — невозмутимо ответил Бродяга, — а теперь по девочке.

Я напряглась и перестала дышать.

— По девочке… — Хазар задумчиво помолчал, а затем продолжил, — по девочке… Делаем так: тебя никто не знает, Амин сюда к нам не заглядывал… до всего… тебя не видел… Сидел ты по делу, с нами не связанному, конечно, если поковырять, то связь найти можно, но вряд ли так глубоко будут искать… А потому , пока все не кончится, пусть твоя девочка посидит тут, неподалеку… Через два дома я себе гостевой прикупил, там поселишь ее. Сам сильно не таскайся, да и времени у тебя не будет, сейчас активная фаза начнется. Рожей не свети на всякий случай, мне как раз в офисе нужен свой человек, так что ты вовремя… Дело сделаем, а потом посмотрим… Если Амин не угомонится, то будем с ним решать… Пока что мне его компания нужна, он условия сахарные предлагает, прямо жопа слипается…

У меня в голове сразу мелькнула история, очень нехорошая история, как раз связанная с Аминовым и его сахарными условиями. Отец рассказывал ее, будучи сильно выпившим, с восхищением и омерзением , как говорят о чем-то крайне отвратительном, но очень прибыльном. То, чем сам заниматься никогда не будешь, потому что страшно и потому что для тебя деньги пахнут. И с завистью, потому что для кого-то они не пахнут. И потому они у этого “кого-то” есть.

Я прикусила губу, думая, стоит ли рассказывать про эту историю Бродяге. Все же, с пятого на десятое помню, хотя… Можно же поднять архивы, на имена у меня память хорошая… Да и сама история в свое время в городе нашумела…

Пока я думала, на веранде неожиданно наступила тишина, а затем дверь передо мной распахнулась, и на пороге возникла высокая темная фигура Хазара.

Он замер, разглядывая меня, застывшую с свете, льющемся с веранды, словно газель в луче фар, затем усмехнулся, кивком приглашая выйти к ним.

— Котенок! — Бродяга, увидев меня, поспешно поднялся и в одно мгновение умудрился встать так, чтоб я оказалась за его спиной, в полнейшей безопасности.

Хазар отступил обратно, к своему креслу, уселся в него и, чуть прищурившись, осматривал меня. Каз, лениво откинувшись на спинку, выдувал художественно клубы дыма и весело скалился, никак не комментируя ситуацию.

Пауза подзатянулась, и я, решив прервать ее уже, потому что совсем невыносимо сделалось, пискнула из-за спины Бродяги:

— Добрый… ночь…

Бродяга выдохнул, немного напрягая плечи:

— Хазар, она просто меня потеряла… Она ничего…

— Да не напрягайся, Ар, — спокойно ответил Хазар, рассматривая меня, тревожно выглядывающую из-за плеча Бродяги, — все нормально… Зато теперь хоть понятно, из–за чего кипиш… Днем как-то не рассмотрел, а сейчас вижу… И понимаю тебя, брат. Понимаю.

Ляля, взволнованно выдохнув, шагнула в проем двери, которую Бродяга распахнул только что.

Он помедлил, давая возможность кошке освоиться на новой для нее территории, прикурил, опираясь плечом о косяк и следя, якобы ненавязчиво, а на самом деле, не в силах оторвать взгляда от немного напряженной фигурки девчонки.

Она грациозно скользнула по короткому коридору, сразу открывающему большое пространство первого этажа.

Этот дом был куда меньше Хазаровского, но полностью меблированный, готовый к проживанию.

Бродяга и сам тут впервые был, но знал, что ничего нового не увидит. Такие типовые дома они продавали, когда застраивали этот элитный поселок неподалеку от исторического центра города. Это был проект десятилетней давности, тогда Хазар вышел из тюрьмы и, после яростного, мгновенного уничтожения всех прямых виновников своего приговора, которые по собственной глупости, не иначе, оказались в зоне досягаемости, как раз наводил порядок в своих делах…

И не только у себя все накопившееся за три года отсутствия разруливал, но и с дальним прицелом приглядывался к тому, чем дышал город.

Город дышал, в него текли бабки из госказны, и Хазар удачно в него вписался.

Да так хорошо, что они с Казом тогда выдохнули. Ну, и те, кто в реале был виноват в том, что Хазар три года загорал в местах не столь отдаленных, но до кого он еще не добрался по причине невозможности все сделать так, чтоб не подкопались, тоже выдохнули тогда… И вот сделали они это зря…

Хазар знал разные виды мести и умел себя сдерживать, когда требовалось, особенно, если первую ярость утолил. Вдобавок, он был просто дико злым и никогда ничего не забывающим зверюгой, а еще изобретательным до невозможности. Три года тюрьмы — это хорошая тренировка памяти, да. И много-много времени, чтоб развить фантазию.

Тогда, десять лет назад, Хазар купил большой участок готового под снос жилья, перехватив сделку прямо на этапе завершения.

Владелец компании, у которой Хазар не без помощи пронырливого Каза, втершегося в доверие к нужным людям, и основательного аналитика Ара, умеющего виртуозно работать с базами данных, а еще лучше всех разбирающегося в электронных аукционах, вырвал тендер, думал, что все на мази. Ведь кроме его компании, участие в тендере приняли еще парочка чисто подставных компаний, чтоб не прицепились потом с проверками, и все было предопределено… Он под это дело набрал кредитов на конские суммы, перезаложив все свое и имущество компании, потому что тендер должен был все с лихвой покрыть и позволить своему владельцу, слишком увлекшемуся в последние годы игрой на бирже, вылезти из задницы.

Вообще, строительство — очень прибыльная тема, если знаешь, конечно, на чем сэкономить и как прокрутить бабки через субподрядчиков.

И потому, когда в день торгов тендер уплыл никому не известной фирме, в последний момент перебившей его ставку… О-о-о… Это было эпично…

Бродяга улыбнулся, наблюдая за любопытно сующей носик во все углы дома кошечкой и вспоминая давний общегородской кипиш… Повеселились они тогда втроем…

Правда, через восемь лет по нему эти отголоски веселья прошлись юзом… Но тут ничего не поделать, судьба такая…

С другой стороны, если бы не случилось того, что случилось, он бы не встретил Лялю.

Бродяга смотрел, как она, периодически оглядываясь на него, осторожно раздергивала тяжелые блэкаут шторы, проводила пальчиками по мраморным столешницам и мягким диванам, наклонялась, трогая длинный ворс светлого ковра перед камином в гостиной зоне, изучала темную бытовую технику и, ярким вкраплением, салатовые чайник и тостер одной марки.

В ее движениях сквозила неуверенность, как у маленького ребенка, которому только-только вручили шикарную, яркую игрушку, и он боится сломать, только гладит аккуратно, задыхаясь от восторга.

Реакция Ляли была настолько непосредственной и… вкусной, что ли… Что Бродяге не хотелось прерывать ее знакомство с домом, от щедрот презентованным Хазаром этой ночью.

Год в тюрьме и следующий год молчаливой работы приучили его анализировать свое внутреннее состояние, и Бродяга поймал себя на том, что наслаждается ситуацией.

Несмотря на то, что вообще еще ничего не кончилось, что это просто временное затишье перед бурей, он хотел бы продлить состояние новизны, остро напоминающее предвкушение. Словно впереди у них с Лялей уже только ваниль. Сладкое совместное будущее, жизнь без проблем и сложностей. Простая, распланированная. Как у всех.

Можно было отрешиться от ситуации и помечтать о самых банальных вещах: о том, что это — их дом, который они долго выбирали и, может, даже обставляли, совместными усилиями, споря в мебельных салонах о цвете обивки и марке бытовой техники… И что они с Лялей только поженились, может, она даже беременна… И скоро тут будут бегать их дети. Рыженькие, как она, с карими теплыми глазами. Или серыми, как у него. Ляля будет готовить им завтраки и ужины, делать с ними уроки, ждать его , Бродягу, с работы, смеяться, когда он с сыновьями начнет играть в футбол на лужайке перед домом, сидеть рядом с ним у камина вечером, дожидаясь, когда уснут дети, а потом… Потом целовать его, уставшего за день, в шею, мягко тереться носиком и урчать, как маленькая, всем довольная кошечка. Кошечка, у которой все дома и все хорошо…

В боку неожиданно кольнуло, и Бродяга, ощутив этот внезапный холод, торопливо сморгнул и затянулся горьким дымом, ругая себя за розовый шлак в голове.

И удивляясь самому себе: ну надо же, ничему жизнь не учит!

Когда-то давно уже так мечтал, дурак. И что? И ничего…

Вот и нечего!

Ляля молоденькая слишком, наивная…

Сейчас она в нем нуждалась. И, наверно, долго нуждаться будет… Бродяга вспомнил, как она прижалась к нему ночью, как шептала, выуживая клятву, что не оставит, не бросит, никогда-никогда.

И он, словно одурманенный, клялся, бормотал все, что она хотела услышать… И был искренен. И она тоже, конечно. Он это знал.

А еще знал, что женщина может быть искренна в самых противоположных, взаимоисключающих моментах… И ничего с этим не поделать.

— Смотри, — Ляля обернулась к нему и счастливо сморщила остренький носик, в самом деле как котенок, нежный и наивный, — здесь камин настоящий! Не газовый!

Бродяга смотрел на нее, внимательно изучающую устройство камина и думал о том, что искренность мужчины и женщины разного свойства и качества…

И что он, дурак, попал…

Ляля когда-нибудь уйдет.

А он останется.

Дурак.

— Послушай… — я чуть помедлила, решаясь на разговор, провела пальцем по волосатой груди своего мужчины, и он тут же среагировал, поймав мою руку и мягко поцеловав ладошку. Это было так нежно, так трогательно, что по телу мурашки побежали от удовольствия, и я чуть не забыла, что вообще хотела сказать. Никто никогда со мной такого не делал… Как и всего остального, впрочем.

Мы лежали в спальне нашего временного дома, на огромной кровати. Через щели в зашторенных окнах бил солнечный свет, указывая на то, что за пределами нашего мира в разгаре полдень, и то, чем мы только что тут занимались, вообще не вовремя. Для этого ночь же есть…

Но Бродяге было, судя по всему, вообще все равно на моральные ограничения.

Я вспомнила, как он, до этого наблюдавший за мной темным, внимательным взглядом, не стал отвечать на восторги про обстановку дома и настоящий работающий камин, а просто шагнул ближе, подхватил на руки и без слов, легко поднялся на второй этаж, сразу безошибочно найдя дверь в спальню.

Как уложил меня, растерянно вцепившуюся ему в футболку на груди, на темное гладкое покрывало, навалился сверху, уперев огромные ладони возле головы.

Меня настолько поразил тогда его взгляд, тяжелый, странно болезненный, что все вопросы и возражения застряли в горле.

Почему-то показалось, что Бродяге очень нужна сейчас, именно сейчас, моя поддержка. Любая.

И я без слов потянулась к нему за поцелуем. Сама. Он не шевелился, испытующе глядя на меня, а я…

Я, собравшись с духом и спрятав подальше сомнения и смущение, мягко дотронулась до его сухих, жестких губ губами, выдохнула и лизнула нижнюю, словно котенок, лакающий молочко.

Ну что тут скажешь? Ну не умела я нормально целоваться! Не знала, как это надо делать правильно! И за прошедшие два дня моей внезапной возникшей личной жизни с Бродягой, как-то не успела сформировать этот навык! Потому действовала так, как инстинкт подсказывал.

И, судя по темным, во всю радужку, зрачкам Бродяги, инстинкты у меня работали правильно.

Он вдохнул, чуть дернув ноздрями крупного породистого носа, облизнул нижнюю губу, словно в задумчивости пробуя мой вкус на себе… Осмотрел меня, распластанную на покрывале, напряженным, каким-то диким взглядом…

И дальше я уже мало что помнила, потому что Бродяга сорвался в такой стремительный чувственный ураган, что я успевала только, в шоке и растерянности, фиксировать кадры происходящего, словно в диафильме.

Жадный, бешеный поцелуй, поглощающий любые мои попытки самостоятельности.

Треск белья, которое Бродяга, кажется, даже и не замечает, просто устраняет препятствие, возникшее на пути.

Резкий переворот мира, гладкость покрывала под ладонями.

Спинка кровати, резная, тяжелая.

— Держись, котенок… — сорванный, низкий хрип над головой…

И все кружится, кружится, кружится, в голове пусто, в низу живота тяжело, больно, но боль эта, заполняющая, томительная, нужна сейчас, она сладкая, она правильная…

Резкий рывок за волосы, спина прогибается в пояснице так, как хочется ему, моему хозяину, тому, кто владеет мной сейчас. Полностью! Не только телом: всей мной! Кому я отдаю себя, сама, с радостью, с готовностью! Я хочу этого, так хочу!

Голова откидывается назад, тяжелая ладонь на горле, давит, лишает воздуха. С отстраненным удивлением смотрю, как часто и сильно бьется дубовая, тяжеленная спинка кровати о стену.

Задыхаюсь, ловя радужные круги перед глазами…

Улетаю под жесткое, возбужденное рычание зверя над головой…

Когда удалось вынырнуть из сладкого безумного марева, в которое погрузила бешеная близость с Бродягой, я долго изучала тонкую полоску света, пробивающуюся из-за плотно сомкнутых штор, и пыталась вновь научиться дышать.

Бродяга лежал рядом, задумчиво перебирая мои волосы, рассыпавшиеся по подушке, и смотрел в потолок.

Я слушала стук его сердца и, клянусь, это было самая волшебная, самая умиротворяющая музыка на свете!

— Попить хочешь, котенок? — спросил Бродяга, заметив, что я проснулась.

Я замотала головой, счастливо поерзала у него под боком, ощущая себя невероятно правильно, на своем месте.

Это было новое для меня чувство, новое за много лет.

Внезапно я поняла, что даже у отца в доме была словно в гостях. Особенно в последние годы, за пару лет до смерти мамы и после…

Мое счастливое детство закончилось, когда она заболела. И мой безопасный мир рухнул тогда же. Почему-то именно она, а не отец, воспринималась гарантом, защитой, а когда мама заболела, я неожиданно осознала, что этот гарант может исчезнуть. И я останусь одна…

Странно, что вспомнились эти ощущения именно сейчас. Странно, что они вообще вспомнились, потому что я, оказывается, много чего забыла за эти годы… А вот теперь очень остро все накрыло.

В том числе и понимание, что второй раз я этого не вынесу.

Просто не смогу пережить, если с моим гарантом, с моим мужчиной что-то случится!

Это понимание заставило воскресить в голове то, о чем я думала ровно за секунду до момента, когда Хазар поймал меня за подслушиванием, и холод обжег внутренности…

Если мужчины не смогут противостоять Аминову?

Если он их обманет?

Если Бродяга мой пострадает от этого?

С трудом смирив бегущие по коже мурашки ужаса, я с секунду обдумывала фразу в голове, выстраивая ее поправильнее, а затем решилась все же:

— Послушай… — погладила для успокоения самой себя голую грудь своего мужчины, облизнула губы, когда он поймал мою ладошку и поцеловал, и продолжила, — насчет Аминова… Ты прости, я услышала, о чем вы говорили… Немного…

— Я понял, котенок, — мирно пробурчал Бродяга, усмехнувшись в бороду, — все поняли… Не делай так больше, хорошо?

— Я… Не специально… — вскинулась я в глупой попытке защитить себя, но затем вернулась к разговору. Есть вещи поважнее моей мнимой гордости, тем более, что Бродяга прав, не надо было мне подслушивать… — Просто… Вы говорили, что Аминов будет сотрудничать со своей транспортной компанией… Понимаешь… Отец рассказывал про не особенно хорошие вещи, как раз связанные с этой сферой у Аминова… Возможно, вы не в курсе, а у нас в городе в свое время эта история была на слуху. Потом ее, конечно, замяли, у Аминова в родне люди из департамента строительства области. И транспорта. И с главным полицейским… Не знаю, как должность называется… Неважно… Короче говоря, он с ним дружит. Со школы. У нас вообще все завязано на тесные связи, на кумовство…

— Я понял, котенок, — Бродяга аккуратно отстранил меня и, подумав, перетянул себе на живот, заставил сесть верхом.

Я уперлась ладонями в его грудь, в легком замешательстве поерзала, замерла, ощутив отклик его тела под собой, уставилась на Бродягу немного испуганно.

Опять? Он опять?.. Как это у него так… быстро?

— Котенок, — очень серьезно сказал Бродяга, в противовес тону, мягко огладив меня по дрогнувшему животу, да так и оставив руки на нем… Верней, не на нем, а чуть ниже… — Я тебя слушаю внимательно… Но учти, времени тебе говорить совсем немного осталось…

— Я… — я сглотнула неожиданно сухой ком в горле и продолжила, — я поняла… Короче, Аминов тогда нашел компанию, не в нашем городе, и даже, говорили, не в соседней области, а откуда-то с севера… Они получили заказ от государства… Тендер… Да… Тендер на какую-то стройку… Я плохо помню и без имен, если честно, но поднять документы, наверно, можно… Короче говоря, они выступали, как подрядчики… А эта фирма, как субподрядчики… — большие ладони на животе пришли в движение, и меня принялись мягко покачивать вверх и вниз… Это мешало сосредоточиться, тело плавилось в предвкушении грядущего удовольствия, а глаза Бродяги, вновь заливающиеся чернотой, обещали, что удовольствие это будет сладким… Я опять сглотнула и заторопилась, — в итоге… Деньги разворовали, ничего не сделали… И все скинули на суб-подрядчиков… С них взыскали, а Аминов остался чистым… И все прекрасно знали, кто виновен, но сделать ничего не смогли… Понимаешь, я боюсь, что и в вашем случае… Он так же сделает… Ох… Что ты?...

— Красивая… Какая ты красивая, котенок… — выдохнул Бродяга хрипло, проводя пальцами по моему животу, — хочу ведь опять… С ума сводишь…

— Я… Ох… Бродяга, — я все еще пыталась противостоять, найти в стремительно пустеющей голове нужные слова, чтоб убедить, что все серьезно! Что с этим нельзя шутить! — я боюсь, что он… Я боюсь!

Последнее слово я буквально выкрикнула, ощущая, что все больше уплываю в возбуждение и что меня никто не услышал!

Но Бродяга удивил.

Он остановился, посмотрел на меня неожиданно жестко:

— Котенок… Спасибо тебе за предупреждение. Мы в курсе этой истории, Хазар знает, с кем будет работать. Этот Амин — редкий скот. Но и мы не самые правильные парни, понимаешь?

Я не понимала, но на всякий случай кивнула.

— Так что не волнуйся… Мы разберемся. Но вообще, — он неожиданно улыбнулся, и эта светлая улыбка была невероятно ласковой, — ты молодец, что решила предупредить и не струсила… Ты — такой смелый котенок…

Он сел, мягко привлекая меня еще ближе, запустил пятерню в волосы на затылке, чуть сжал, приподнимая меня так, чтоб удобно было целовать, и прошептал:

— Ты — самый смелый котенок на свете…

Бродяга думал о том, что есть на свете зрелища, которые стоят того, чтоб их запомнили и даже обвели красным кружком в календаре, настолько они редки.

И не самое последнее место среди таких вещей занимало бы выражение физиономии Хазара, когда он смотрел на светловолосую, больше похожую на пацана, девушку…

Вот уж никогда бы он даже подумать не мог, что Хазара, этого каменного истукана, ударит настолько сильно по башке… Тоже ударит. Как и его, Бродягу.

И, если б ему сказали буквально неделей раньше, что такое возможно, он бы даже на бабки поспорил… И проспорил бы!

Потому что Хазар, судя по жадному выражению в темных глазах, с которым он смотрел на не особо видную и, если быть откровенным, вообще не соответствующую никаким канонам красоты девушку, няньку его внезапно обнаружившегося сына, основательно ударился…

Бродяга, в очередной раз поймав под водой юркого, так похожего на Хазара пацаненка, подкинул его высоко над бирюзовой гладью бассейна и с удовольствием пронаблюдал, как Ванька летит верткой рыбкой-летягой и плюхается с дикими брызгами и счастливым писком.

За их играми наблюдали Каз, весело скалящий зубы по направлению няньки, сама нянька, благоразумно не собирающаяся радовать присутствующих здесь мужчин видами себя в купальнике, хотя день был чертовски жарким, и сам Хазар, мрачно сидящий чуть в стороне. И поглядывающий из-за темных очков на то, как Каз, бесстрашный дурак, вообще без инстинкта самосохранения, рассматривает няньку.

Бродяга опять поймал Ваньку и посадил себе на плечи, а затем скинул в бассейн. Ребенок с таким счастливым воплем ушел с головой под воду, что Бродяга ему немного даже позавидовал. Вот ведь, красавчик! Никаких проблем, все решаемо! Только счастье в моменте… Он сам-то был таким, вообще? И его друзья? А Хазар, на которого Ванька похож настолько сильно, что никакого днк не надо делать, когда-нибудь визжал так самозабвенно и весело? Просто радуясь солнцу, воде, миру вокруг?

Пожалуй, что нет…

И внезапно Бродяге захотелось сделать так, чтоб Ванька, в принципе, тоже очень много хлебнувший уже в свои неполные десять лет, больше никогда не хмурился, чтоб не появилось на его лице такое же жесткое выражение, которое сейчас не сходит физиономии его папаши…

Тут Бродяга словил это слово в голове, усмехнулся, прокатал его на языке.

Папаша… Отец…

И снова испытал бесконечное удивление от этого сочетания слов по отношению в своему другу.

Это удивление постоянно билось в голове еще со вчерашнего дня, когда Хазар, как обычно, сухо и безэмоционально позвонил и попросил пробить информацию на Тамару Пересветову и ее сына Ивана. Бродяга пробил. И охренел, найдя фотку парня в сети. И даже глаза протер, потому что в первый момент показалось, что это мелкий Хазар на него смотрит… Такой же темный, волосы лохматые, взгляд колючий, губы поджатые… Надо же! Ну вот кто бы знал? Хазар явно не знал до этого дня…

— Какой мальчик симпатичный, — прокомментировала фотку Ляля, как раз зашедшая в кабинет с чашкой чая, — а кто это? Напоминает кого-то…

— Похоже, сын Хазара… — пробормотал Бродяга задумчиво, и Ляля радостно улыбнулась:

— Ой! Какая прелесть! Очень похож на него! Я и не знала, что у Тагира есть сын…

— Никто не знал… — все так же задумчиво ответил Бродяга, продолжая скролить информацию о парнишке и все больше убеждаясь в том, что его подозрения верны.

Совпадали сроки, место работы Тамары Пересветовой… Хоть и краткий период, но зарегистированный в трудовом стаже.

Десять лет назад она работала официанткой в кафешке, принадлежащей Хазару…

Бродяга помотал головой, стремясь изгнать из головы воспоминания десятилетней давности. А то, не дай бог, в кошмарах увидит… Хазар тогда вышел из тюрьмы и был очень злым… Пил, буянил, мстил тем из дураков, кто заблаговременно не смотал из города… Ну, и таскал в кровать все, что имело неосторожность пошевелиться неподалеку…

Похоже, эта Тамара не только шевелилась, но еще и активничала. Сумасшедшая…

Почему потом не предъявила ребенка, непонятно… Хазар бы никогда не отказался от своей крови. Как, впрочем, и Каз, и сам Бродяга. Слишком сильно детдомовское детство прошлось катком по ним троим…

Бродяга рыл нужные данные, все больше убеждаясь, что тут имела место обычная бабская глупость или обида.

Потому что Тамара, побывав в койке Хазара, резко уволилась и ушла в другое кафе. Непонятно, почему? Не понравилось, что ли? Можно бы выяснить… Но пока не поступало задачи, так что Бродяга просто наметил в голове список вопросов, которые требовалось выяснить, и принялся смотреть дальше.

Длинный трудовой список, нигде больше года не работала… Поставлена на учет социальным педагогом в школе, как малоимущая и неблагополучная… Сам мальчишка, судя по парочке приводов в полицию, тот еще засранец… Гены, мать их, никуда не денешься…

Ляля поставила кружку с чаем на стол, встала позади Бродяги и принялась мягко разминать ему шею.

Как всегда, стоило ей прикоснуться, сразу по телу поползли сладкие мурашки.

Бродяга со вздохом отклонился и позволил нежным ладошкам скользить по плечам, думая, что никогда не считал себя сильно чувствительным… До встречи с котенком…

— Милый… — промурлыкала Ляля, — я вот подумала… Может, уедем куда-нибудь…

— Куда? — Бродяге было так хорошо, что выныривать из этого всего не хотелось совершенно. В этот момент его мир был полон.

— Может… — она прикоснулась к его шее теплыми губками, — может… В другой город? Где нас никто не знает?

— Зачем?

— Ну… Ты же не хотел этого… Всего… Я чувствую себя виноватой… Что из-за меня… Ты же уже отдал долг…

Бродяга резко развернулся вместе с креслом, перехватил не успевшую отшатнуться Лялю за запястья, посмотрел неожиданно жестко в рыжие глаза:

— А с чего ты взяла, что я его уже отдал? И что он вообще есть?

Ляля моргнула обиженно, дрогнула губками, собираясь заплакать, и Бродяга, чувствуя себя монстром, пугающим беспомощного ребенка, тут же сменил пластинку, потянул ее к себе на колени, обнял, зная, как Ляля любит, когда он вот так вот, обволакивает ее со всех сторон, запирая в клетку своего тела.

Он по ночам так делал очень часто, потому что в последние два месяца Ляля стала просыпаться с криком из-за мучающих ее кошмаров.

Ляля тут же затихла, обняла его за шею, уткнулась подрагивающими губками в шею, засопела тихонько. И, чуть успокоившись, выдохнула:

— Я просто… Посмотрела… Прости…

— Что ты посмотрела?

— У тебя был открыт ноут… Прости… Просто я волновалась… Вы с Аминовым работаете, все хорошо… И Хазар не планирует прекращать, я правильно понимаю? А, значит, мы никогда не сможем жить без оглядки… Ты же этого не хотел… И ты этот завод перерабатывающий крутишь… Да? Чтоб отпустил он тебя, да?

Бродяга, ощущая , как все в груди сжимается, только выдохнул, пытаясь успокоиться.

И принять то, что он — лошара, не умеющий нормально хранить производственную тайну.

Но как она?.. Откуда?..

— Понимаешь… — Ляля оторвалась от его груди, посмотрела своими полными слез и обиды кошачьими глазками, — я просто в школе проект вела… По градообразующим предприятиям области… Я же тебе говорила, помнишь?

Бродяга кивнул, чувствуя себя полным дебилом. Потому что не помнил.

А она, наверняка, говорила, да.

Но он, как обычно, только смотрел, как завлекательно шевелятся ее пухлые губки и прикидывал, что будет делать с ними сегодня в спальне, и вообще все пропускал мимо ушей.

Парадокс: на работе, в делах, с парнями он был всегда на редкость сосредоточен, все запоминал, голова работала на полную, так, как надо. Правильно работала.

Но с Лялей все это летело к чертям.

Когда она была рядом, Бродяга не мог ни о чем думать. Только о ней. Только о том, как она смотрит, как поднимает к затылку тонкие белые руки, чтоб заколоть тяжелые пряди рыжих волос, как улыбается, как блестят ее кошачьи глазки… Налицо была полноценная деформация мозга. Небратимая.

И вот теперь он за это сполна поплатился.

Потому что его наивный котенок оказалась очень даже цепкой и умненькой.

И все очень четко просекла не только по текущим проектам, верно проанализировав дела с Аминовым, которые в гору шли, и бабло вот уже полгода лилось рекой, радуя всех партнеров. И понятно было, что, пока этот поток не иссякнет, Хазар не будет ничего делать, и, значит, Ляле по-прежнему надо прятаться в этом доме. И сколько это все продлится, непонятно.

Но напрягало Бродягу даже не это, а то, что Ляля очень верно угадала, по какой причине он, Бродяга, вцепился в этот вялотекущий проект с заводом, перерабатывающим щебень. До их появления уже полгода с этим заводом работали, пытаясь влезть и поиметь с него хоть что-то, но только Бродяга нашел возможность бескровно его обанкротить и перекупить. Чем сейчас и занимался, как раз в тот момент, когда позвонил ему Хазар и озадачил Тамарой Пересветовой и ее сыном.

И Бродяга именно потому и возился с заводом, что хотел разойтись с Хазаром краями и отдать долг. Хотя бы частично. Как это все смогла просечь Ляля, Бродяга не понимал. И это откровенно напрягало.

— Я просто посмотрела… Прости… — шептала Ляля, щекоча теплым дыханием шею Броядги и прижимаясь к нему все теснее, — я очень хочу, чтоб это все уже, наконец, закончилось… Я так боюсь, что он меня найдет…

— Не найдет, котенок, — прохрипел Бродяга, решив отбросить пока что все вопросы о том, каким образом Ляля залезла в запароленный ноут. Пароль сменит, и все. В конце концов, она ничего никому не скажет, никакой опасности…

— Я боюсь… Боюсь… — всхлипывала Ляля, — мы во всем зависим от Хазара… Понимаешь? Я боюсь, что он…

— Хазар — мой брат, котенок, не думай о нем плохо. За эти полгода он ни разу не дал повод усомниться…

— Да, да… Я понимаю, но, Бродяга… А что дальше? Что будет дальше?

— Дальше… Решим с заводом. И уедем. Обещаю. Правда.

— Да? Обещаешь? — Ляля оторвалась от его груди, села ровнее, посмотрела серьезно, — обещаешь мне?

— Да, котенок. Обещаю.

— После того, как решишь с заводом?

— Да.

— Тогда, знаешь… Я посмотрела чуть-чуть там… Прости, прости, прости! Я одним глазком! — Ляля торопливо, пока Бродяга в шоковом состоянии смотрел на нее, развернулась, сидя прямо на его коленях, вместе с креслом к ноуту, свернула фотку Ваньки с экрана и в пару кликов вывела из запароленной папки информацию по заводу, — смотри, ты же хочешь сначала номинальный совет акционеров? А если одновременно запустить вот это?.. Я такое читала про одну уральскую компанию, прямо похожая схема…

Бродяга посмотрел в экран, затем перевел взгляд на увлеченно щелкающую клавишами Лялю:

— Откуда ты это все?..

Она оторвалась от экрана, улыбнулась светло и наивно:

— Я же в десятом хотела на экономический… И даже подавала документы, а там был конкурс… Короче говоря, это долго. Я увлекалась… А потом, в одиннадцатом, уже переключилась на дизайнерский, потому что… Ну, я тебе говорила же… Не помнишь?

Она сморщила носик, забавно и весело, и Бродяга только мотнул головой.

— Ну во-о-от… — протянула Ляля разочарованно, — а чего я тебе тогда рассказывала, если ты ничего не помнишь?

— Ты мне еще раз расскажешь… — пробормотал Бродяга, вставая с кресла прямо с Лялей на руках, — потом…

Он прижал ее к себе сильнее и двинулся к дивану в гостиной зоне.

Ляля, верно отследив направление движения, густо покраснела, словно он в первый раз так делал, и словно этот широченный диван уже не был многократно осквернен ими:

— Ты что? А информация? И я еще хотела…

— Потом, — постановил Бродяга, уже ощущая, как сладкий дурман привычно закручивается спиралью в голове и предвкушая шикарное, долгое, томное снятие стресса при помощи этой неугомонной, полной сюрпризов кошечки.

Надо же, полгода живут вместе, а она — словно шкатулка с секретами! Вроде, простая, как пять копеек, а копнешь глубже…

Значит, надо еще глубже. И еще…

Знаете, как бывает: все хорошо, все просто замечательно, особенно на контрасте с тем, что было раньше, а все равно внутри какое-то мерзкое ощущение ненатуральности. Верней, даже не ненатуральности, а… временности. Да, вот именно так. Ощущение, что твое счастье — временное, конечное. И вот-вот все рухнет, оставив после себя только горечь сожаления. Что это было, а ты не смогла удержать.

Именно из-за этого гадкого чувства у меня не получалось полностью погрузиться в настоящее, которое, на самом деле, было чудесным.

Полным света и счастья.

Я это понимала. Я знала, с чем сравнивать.

Мы с Бродягой, моим Бродягой, самым лучшим на свете мужчиной, жили вместе уже полгода. В роскошном, чистом, современном доме. У нас не было никаких материальных проблем ( если они и имелись, я была не в курсе). Дом, из безликого и холодного, уже давно превратился в наш, теплый и родной, центром которого была кухня с отличной, самой навороченной бытовой техникой. Там я с наслаждением готовила разную вкусноту, неизменно одобряемую моим Бродягой.

Мы вели спокойную, очень размеренную жизнь. Супружескую прямо. И я этому радовалась каждый день.

Кто-то назовет такое времяпрепровождение скучным и однообразным, но мне до такой степени хватило встряски из прошлой жизни, что сейчас не могла нарадоваться происходящему. И нашему тихому, такому сладкому счастью.

Бродяга, конечно, был сильно занят, ведь, как он объяснил мне, с его возвращением вернулись и его прежние обязанности. А их, оказывается, было много.

Но в любом случае он старался вернуться пораньше или вообще, если была такая возможность, поработать из дома, и мы каждую свободную минуту проводили вместе. Много гуляли, особенно тихими зимними вечерами, когда закат так ярко ложился на крыши домов, затем сидели у камина, разговаривали, смеялись. И долго-долго занимались любовью темными, наполненными страстью ночами.

Это было таким незамутненным, таким искрящимся счастьем, что я погружалась в него с головой, таяла от постоянных прикосновений и внимательных, горячих взглядов Бродяги, которого я по-прежнему звала только так, игнорируя новое и совершенно не идущее ему имя Артур. Или Ар, как говорили его друзья.

Ну какой он Ар? И тем более Артур?

Нет…

Он — Бродяга. Мой Бродяга, таинственный, сильный. Моя крепость, моя спина каменная, за которой ничего и никогда не будет страшно.

И я не собиралась никому его отдавать. Даже его друзьям.

Это чувство собственности отчетливо пахло паранойей и инфантилизмом, я прекрасно понимала. Но ничего не хотела менять. И никак не хотела себя ограничивать. В конце концов, что тут такого? Что такого в том, что я хочу его себе целиком? Ведь я же ему принадлежу целиком и полностью? Почему с его стороны такого не может быть?

Я ловила себя на том, что ужасно ревную его к его работе, его друзьям, которые отнимают так много времени.

Ловила и боролась с этим ощущением, но все равно в первое время постоянно, когда Бродяга, поцеловав меня у порога, уходил из дома, ощущала себя котенком, слепым и беспомощным, которого оставила мама кошка. И ему страшно, пусто, холодно. И мир вокруг темный и жутко огромный. Я сворачивалась в кресле и какое-то время сидела, тупо уставясь в пространство, и глотала слезы, пытаясь примириться с реальностью, в которой моего Бродяги временно нет рядом.

Затем вдыхала, выдыхала… И вставала, принимаясь за дело. Не важно, какое. Готовка, уборка, чтение, интернет… Все, что угодно, лишь бы отвлечься. Лишь бы не думать о нем, о том, что он сейчас делает. С кем говорит. Вспоминает ли обо мне?

И едва сдерживалась, чтоб не позвонить ему, не начать заваливать смс, потому что это совсем уж отдавало бредом.

Через пару месяцев такой жизни эмоции чуть-чуть сгладились.

Я перестала плакать каждый день от одиночества и собственной ненужности, когда Бродяга уходил, принялась искать в сети материалы для подготовки к поступлению в вуз дистанционно.

Бродяга, когда узнал о моих планах, только улыбнулся и кивнул. Похоже, он был рад, что я чем-то начала интересоваться.

Теперь у нас появились еще дополнительные темы для разговоров.

Так прошли зима и весна.

А вот с начала лета все изменилось…

У Бродяги появились какие-то проблемы на работе, он ничего не говорил, хмурился, злился. И это заставляло меня чувствовать угрозу. Всему. Нашему маленькому чудесному миру, нашим отношениям, нашему будущему.

А еще заставляло сходить с ума.

Я не могла оставаться безучастной: мой мир рушился, а я не умела его спасти! Потому что не знала причин происходящего!

Понятное дело, что следующим логическим шагом было именно выяснение этих причин.

И, раз уж Бродяга не делился со мной, почему-то считая, что такая информация будет лишней для его котенка, то пришлось действовать на свой страх и риск.

Пароль к его ноуту я знала давным давно, это не было секретом. И мне не приходило в голову пользоваться своим знанием, следить за Бродягой, лезть в его документы… Пока не сгустились тучи.

Конечно, я неправильно поступила, конечно, это плохо… Но моему миру угрожали, и я собиралась его спасать.

Тем более, что теперь мне было, что спасать и за что бороться.

Схему по банкротству завода по переработке щебня, самого крупного в нашем регионе, я поняла сразу. Она мало чем отличалась от привычных и уже многократно опробованных.

А вот информацию о том, что вокруг этого завода слишком много нездоровой активности, пришлось выуживать, сопоставлять данные, смотреть уже имеющиеся документы…

Все выглядело крайне непростым и наводило на мысли, что кто-то активно противодействует компании Хазара. А еще, что слишком много совпадений, и что-то это напоминает…

Я подумала, повспоминала, затем полезла в открытые источники, в которых в прошлом году искала материал для доклада в рамках всероссийской олимпиады по экономике. И нашла похожую тему! Один в один!

Совпадений не бывает, по крайней мере, таких, так что по всему выходило, что среди людей Тагира Хазарова завелся крот, который понемногу сливает информацию его конкурентам… Именно так было пять лет назад, когда банкротили и распиливали завод машиностроения в соседней области. И , в итоге, спровоцировали серию бандитских войн, казалось бы, уже давно отгремевших в девяностые. Про этот завод и эту схему даже по центральному телевидению репортаж был, странно, что никто из окружения Хазара не связал одно с другим, не увидел логические стыковки, не провел параллель… Да даже не проверил! Или проверил, но как-то не до конца.

Бесило, что полной картины у меня не было перед глазами, только подозрения. А их мало для разговора.

Бродяга запросто мог отмахнуться от моих слов, не принять их всерьез!

Я для него была маленьким слабым котенком, которого надо защищать и любить. И оберегать от всех неприятностей.

И если этот котенок неожиданно начнет мяукать о махинациях с банкротством, это будет выглядеть крайне странно…

Я долго думала в этот день, металась из угла в угол по нашему дому, выстраивая в голове фразы, при помощи которых могла бы убедить Бродягу, что все мною сказанное — не бред.

И , кроме этого, надо было еще как-то оправдаться за то, что вообще полезла в его документы…

В итоге, придумать ничего не успела.

Бродяга пришел рано, поел, потискал меня после обеда, счастливо и довольно подышал в шею и двинулся работать в кабинет.

А я, побегав по дому в волнении и прикидывая, какая из двух зол меньшая, в итоге решила, что за свое любопытство понесу наказание, а вот информация может помочь.

И , вполне вероятно, мой Бродяга быстрее рассчитается с друзьями за их хлопоты.

И мы, в итоге, уедем так далеко, что никто, ни Аминов, ни Хазар, не смогут дотянуться!

И там, в безопасности, я ему признаюсь, что беременна.

Бродяга ,с легким ошеломлением осматривая тонкую женскую фигурку, идущую к машине на покачивающихся каблуках и упакованную в какую-то крайне скудную блестящую тряпку, отстраненно подумал, что у няньки Хазаровской есть, оказывается, не только сиськи, но и ноги, моргнул, приходя в себя, и глянул предупреждающе на вздумавшего опять скалиться и дергать тигра за усы Каза.

На приятеля его взгляды не произвели никакого впечатления, и Бродяга отвернулся, решив, что каждый сам кузнец своих проблем. Вздохнул, слушая неуклюжие комплименты Каза и тоскливо уставившись на навороченный реджик, игрушку для понтов Хазара.

Не нравилась ему сегодняшняя затея, ох, не нравилась.

Стремная, если выражаться по-простому. Опасная, если добавлять по-честному.

Их, конечно, не трое в лодке, не считая няньки, это только она думает, что Хазар такой бесстрашный дурак и может куда-то рвануть без серьезного сопровождения, но беда была в том, что нынешнее мероприятие, на которое их вытащил Тагир, относилось к числу не просто пафосных, а очень пафосных. Там собирались такие люди, что любая охрана была бы проявлением лютого неуважения, а неуважение в их среде — это серьезно.

Потому ехали втроем. Ну, плюс нянька, да, от которой Хазар, похоже, вообще не планировал отлипать.

Его намерения легко читались в его действиях, в каменном выражении морды, когда пялился на нее, и в лютом голоде во взгляде, и были очевидны всем, кроме самой няньки, не иначе, по наивности своей еще не понимавшей, насколько серьезно она попала.

И в то же время, насколько сильно ее оберегает этот Хазаровский интерес от более решительных действий по выявлению ее намерений и поставленной задачи.

Бродяга, Каз, да и, собственно, сам Хазар, не были дураками и в совпадения не верили. Ну, разве что, в тщательно спланированные.

По всему выходило, что в истории няньки над совпадениями работали профи, и это наводило на грустные размышления.

Это кому же Хазар настолько перешел дорогу?

Ну вот явно не местному папику всея края Шишку. Не настолько крупная… хм-м-м… шишка этот Шишок. Да он бы и действовал по-другому, проще, без изящества… Заказное, например, или взрыв тачки… Как раньше, короче говоря.

А здесь размах чувствовался, перспектива.

Потому что неожиданно появившийся ребенок в сопровождении якобы случайно его спасшей няньки реально оказался сыном Хазара. И нянька на первый взгляд — прямо случайная жертва.

Вот только флешку, на которой был компромат на бизнес-партнеров Хазара, она явно не случайно нашла. И тоже так вовремя, так вовремя! Как раз к тому дню, когда с заводом надо было уже решать.

Времени не оставалось совсем, доки ушли на подписание, у Бродяги все было на мази… А как потянуть время? Только подкидывая лишние переменные в уравнение.

Сына.

Няньку.

Информацию, что не все гладко в государстве Хазаровом…

И, пока он прыгает и выясняет, быстренько переиграть с заводом… Отличный вариант, вполне рабочий.

В любой другой ситуации, Хазар бы давно уже всех причастных наизнанку вывернул, выясняя верность своих догадок. Но тут сын… И нянька эта… Знали они, твари, чем зацепить его.

Или непреднамеренно так получилось?

В любом случае, всем окружающим было понятно, что Хазар на няньку запал серьезно и трогать ее не даст, пока не получит железобетонных доказательств ее виновности. Да и в варианте, если они будут, эти доказательства, в землю ее закапывать не станет… Другого бы кого — в легкую. А ее…

Бродяга обдумывал эту унылую, патовую ситуацию, пока ехали на открытие очередного грандиозного проекта Шишка. Всем веселым составом ехали, опасно очень, потому что охрана останется за пределами заведения, Шишок на переговоры вряд ли настроен, не ждет их, и , конечно, есть шанс сработать на неожиданности, посмотреть, как нянька будет реагировать на своего потенциального заказчика. Или, быть может, получится дезориентировать Шишка и выбить из него имя того, на кого он работал? Кому в столице Хазар перешел дорогу? Явно столичный размах же…

Естественно, Бродяга был против этой авантюры изначально, считал ее бредом бредовым, отговаривал Хазара, приводил логичные аргументы.

Каз не отговаривал, потому что ему, отморозку, было откровенно плевать, в какую задницу встревать. А Хазар, выслушав доводы Бродяги, только щекой дернул. И все.

И скомандовал ехать к черту в задницу.

Выяснять все на месте. На живую.

А у Шишка там, между прочим, только высокие гости без охраны. А сам-то он, на правах хозяина, с небольшой армией, наверняка…

И они туда поперлись. Втроем. С нянькой наперевес.

Идиоты…

Бродяга с тоской подумал о рыжем котенке, оставшемся дома. Что с ней будет, если он, Бродяга, неожиданно пропадет с радаров? Куда она пойдет? К кому? Что делать будет?

Об этом всем думать было больно и тяжело, хоть и понимал он, далеко, где-то очень далеко в глубине души, что Ляля когда-нибудь уйдет. Найдет более подходящего хозяина себе… Но не сейчас! И не так! Не так!

Он представил, как она одна, ходит по дому, печальная, с грустной котеночьей мордочкой… Ждет его. Маленькая, ласковая, нежная… И вот такую — в чужие грубые лапы? Да ни за что!

Бродяга сжал губы, постановляя самому себе, что в любом раскладе выберется. В любом.

В конце концов, Хазар с Казом — сами по себе машины смерти. Кого угодно уработают, не нужно за них в огонь бросаться.

Да и вряд ли там, на этом провинциальном гламурном гадюшнике, будет что-то серьезное.

Просто поговорят… Посмотрят за нянькой в новой обстановке… Хазар удовлетворится увиденным. Или не удовлетворится… И все вернутся обратно.

Каз к своим бабам, Хазар, с нянькой под мышкой — к сыну.

А он, Бродяга — к своему сладкому маленькому котенку.

Да, все будет именно так.

Через час, идя навстречу Шишку с его торпедами, прикрывая отъезд Хазара с Казом, Бродяга думал не о том, что переговоры провалились, не начавшись, а их предположения насчет виновности няньки, похоже, не подтвердились. И не о том, что сейчас умрет, потому что Шишок объективно сошел с ума, раз решился у всех на глазах решать вопросы силой с Хазаром. Видно, много на кону. Видно, хода назад нет просто.

Идя навстречу толпе вполне обученных убивать людей, разминая шею и кулаки, Бродяга думал о том, что его дома ждет рыжий котенок. И она не ляжет спать, пока он не придет. А это значит, что он просто обязан прийти. Тут без вариантов.

Мой папа, когда что-то не получалось с бизнесом или случался какой-то неприятный инцидент, часто срывался на маме, ругая ее и говоря, что это она “сглазила”. По его мнению, все женщины — в той или иной степени ведьмы, могут одним словом обрубить удачу…

На меня, кстати, он тоже такое переносил, ругая, когда “закудыкивала” ему дорогу или спрашивала что-то до окончания дела…

Я не принимала всерьез, считая это обычным проявлением его непростого характера…

До того момента, пока среди бессонной ночи не позвонил мой Бродяга и не сказал нарочито спокойным, веселым голосом, что он “чуть-чуть поранился, упал” и мне надо сесть сейчас в машину, что стоит у ворот дома, и приехать к Хазару…

Как я не отключилась от ужаса в тот момент, до сих пор не представляю. Наверно, только потому, что за полночи, что не могла до него дозвониться, уже все эмоции и силы потратила, и теперь наступило странное онемение.

Оторопело бормотнув в трубку, что сейчас все сделаю, я отключила связь и тупо уставилась на погасший экран.

В груди встал черный, огромный ком, и я поняла, что задыхаюсь…

Попыталась встать, неловко елозя босыми ногами по полу, но почему-то не смогла.

В голове не было вообще никаких мыслей, кроме панической: “Вот и всё. Вот и всё”

Что именно “всё”, я не могла вообразить, сформулировать.

Просто… Просто “всё”.

Всему всё.

Нашему сладкому безвременью, нашему тихому замкнутому миру, нашему счастью… Нам.

Меня не мог обмануть голос Бродяги, привычно ласковый и безмятежный. Потому что каким-то внутренним локатором улавливались настораживающие, тревожные ноты, полутона…

От одного намека на которые все и замирало внутри в ледяном безмолвии.

Я стиснула жалобно пискнувший сотовый, посмотрела на него, словно выискивая признаки того, что ошиблась. Что не было звонка.

Не было голоса Бродяги, зовущего меня в дом Хазара… Мой Бродяга никогда бы не заставил меня среди ночи вот так ехать в чужой дом… Если бы мог передвигаться. Значит, не может.

Значит, всё серьезно.

Значит, всё.

Нельзя было мне даже думать о том, что наше счастье конечно!

Напророчила, дура, дура, дура!!!

Сама виновата!

Сглазила!

Я отбросила телефон, попыталась еще раз встать, и на этот раз мне это удалось.

На подгибающихся ногах, как была, в длинном домашнем платье и босая, пошла в сторону выхода.

По пути прихватила только резинку для волос, убрала непослушно выбивающиеся кудри в высокую шишку, захлопнула дверь, даже не оглянувшись на наш с Бродягой оставленный позади мирный дом. Почему-то было ощущение, что больше такого не будет.

Что-то другое — обязательно, и , может, даже лучше, чем до этого… Но вот такого тихого, безвременного счастья, только нашего, одного на двоих, не повторится… И это причинило бы боль, если б я была способна вообще хоть что-то ощущать, кроме мерзлого кома в груди.

У дома стояла машина, я молча села на заднее сиденье, только теперь обратив внимание на то, что босая.

Но машина уже тронулась, и мне показалось глупым просить вернуться.

Ничего.

Обувь — это такая ерунда, на самом деле…

Главное, чтоб мой Бродяга был в порядке. Чтоб живой был…

Я же не успела ему про ребенка сказать, нельзя было молчать, дура-дура-дура!

Нет, чтоб радоваться тому, как все хорошо у нас, умножая таким образом счастье!

Я же, вместо этого, все подспудно ждала и ждала чего-то плохого. Чувствовала, что все закончится. И закончится плохо…

Ведьма! Сглазила! Прав был папа…

Перед глазами все начало расплываться, и я с недоумением поняла, что плачу. Чуть ли не с подвывом.

Словно… Словно по покойнику!

Эта мысль настолько испугала и одновременнно разозлила, что я изо всех сил вцепилась ногтями в ладони и одновременно зубами в нижнюю губу, причиняя себе боль, наказывая себя за эти страшные мысли.

И, парадоксально, стало легче.

Я сумела выдохнуть, вытерла слезы и заставила себя успокоиться. Хотя бы снаружи.

Сначала надо выяснить, что с ним, почему он не отвечал на звонки, пропал на полночи, а теперь не смог сам приехать. И не думать, не думать, не думать!

Чтоб не накликать беду.

Двор Хазарова, освещенный по периметру, оказался неожиданно многолюдным.

Я обратила лишь внимание на то, что место для машины, привезшей меня, едва нашлось в череде подобных ей внедорожников, на веранде, где любил сидеть сам хозяин с друзьями, поместилось не меньше десятка человек, а сама атмосфера напоминала военную.

Когда-то я читала Марио Пьюзо, и там было такое чудесное определение “залечь на матрасы”. Это мафиози так делали, при опасности собирались в одном месте, в квартире какой-нибудь, например, и , натурально “залегали на матрасы”, пережидали острые моменты, вооруженные до зубов и готовые дать отпор.

Здесь атмосфера была похожей.

Но все это шло фоном, я едва ли обратила внимание на других людей, потому что мужчины на веранде неожиданно замолчали, увидев меня, и разошлись в стороны…

Я посмотрела на широкий дачный диван… И ощутила, как ноги все-таки подламываются.

Не знаю, каким чудом не упала, наверно, просто инстинкты сработали: надо дойти до него. Надо потрогать, надо ощутить, что он настоящий. Теплый. Живой.

Бродяга полулежал на диване, и в неверном свете и отбрасываемых окружающими тенях мне показалось, что лицо у него тоже в тени.

И только присмотревшись внимательней, я поняла, что это следы от ударов…

И кровоподтеки. И рука на перевязи. Белой-белой…

И на груди тоже перевязка…

А ниже, на животе — синяки, огромные. Уже синие. Страшные.

Он полулежал и смотрел на меня, молча, серьезно, с ожиданием…

И я…

Я поняла, что мне сейчас во что бы то ни стало надо его ожидания оправдать.

А для этого надо найти в себе силы и сделать первый шаг. К нему.

Бродяга был занят. До самых гланд, буквально до того, что от монитора взгляда было не оторвать. Во избежание, как говорится. Самый опасный, переломный момент, тяжелый. Хазар и Каз работали в поле, а он, из-за временной потери трудоспособности, сидел, типа, в офисе. В штабе.

Из-за ночного рандеву, из которого самому Бродяге удалось выбраться только на нерве и мышечной памяти, да еще и на своем обещании котенку вернуться, все их планы полетели в задницу, пришлось спешно ускоряться и подстраиваться под меняющиеся обстоятельства.

Пока Бродяга разбирался на месте с людьми Шишка, изображая сумасшедшего берсерка, а Каз отвлекал внимание, привычно вливаясь в свою стихию беспечного придурка-гонщика, Хазар, пересидев в укрытии несколько самых горячих часов, когда Шишок, обезумев от наглости противника, пошел ва-банк и буквально наводнил город своими людьми, внезапно проявился с тыла.

То есть, со стороны партнеров, доказуху на которых притащила его нянька на флешке.

И, видно, так жестко там сыграл, что они обгадились и мгновенно развернули лошадей, сдавая Шишка и делая его крайним. Типа, это не мы такие, это все он, а мы не знали, а наши обнимашки с его людьми на флешке и совместный распил бабла — подстава жесткая и неожиданная.

Понятно, что все белыми нитками шито, и надо бы гадов давить и додавливать, но… Но сейчас было не время.

Потому Хазар делал вид, что дурак всему верящий, исключительно для того, чтоб дело закончить.

Много бабла, много сил, много энергии в него вложено.

Нельзя бросать, отступать, отдавать…

Да и не в его это характере.

И вот сейчас как раз игрался завершающий акт драмы.

От придурка Шишка, осознавшего, что все упущено, что Хазар ушел живым и проявился у власть имущих, тех еще продажных тварей, кстати, можно было ждать любой дурости. Славился он этим.

Бродяга сидел на диване, устроенный со всеми возможными удобствами, и отслеживал одновременно камеры видеонаблюдения на заводе - камне преткновения, обстановку на предприятиях, находящихся в собственности холдинга Хазара, хотя с этой стороны нападение маловероятно, но это же Шишок… Плюс ко всему, координировал действия армии Хазара, пока тот общался по понятиям с тварями, продавшими его Шишку. Самого Шишка искали.

И, конечно, непременно найдут, но к тому времени руки у Хазара должны быть развязаны, а договоренности с городскими псами обновлены. И, зная, Хазара, обновлены они будут на новых условиях. Очень уж накосячили ребята, официально держащие город, общаясь не с теми, с кем надо, на камеру.

Жаль, что решить с ними нельзя так же конкретно, как планируется с Шишком. Не того уровня люди. Но ничего… Время идет, люди меняются… А память у Хазара крепкая, и Бродяга не сомневался, что друг детства хорошо запомнит эти попытки поиметь его без мыла.

И те, кто пробовал от него избавиться, стравив с Шишком, тоже это явно понимали.

И вряд ли будут сидеть и ждать, когда у Хазара до них руки дойдут…

Так что веселье впереди, столько веселья…

И надо все внимание в дела, лишь туда…

Я рассматривала Аню, невысокую, больше похожую на очень симпатичного парнишку, девушку, с короткими светлыми волосами, стараясь быть веселой и легкой, привычно прячась за любимую маску ласковой пустоголовой няши, но в глубине души царили смятение и страх.

Конечно, они никакого отношения к самой Ане не имели, про нее как раз все понятно было. Утомленный вид, темные пятна на светлой коже, так похожие на мои, когда Бродяга ночью увлекался и причинял сладкую, томительную боль своими губами. Тревога и боль во взгляде. Ничего иного я от женщины Хазара и не ожидала. Не тот это человек, чтоб рядом с ним себя спокойной и умиротворенной ощущать. Тем более, что обстановка была крайне нервной.

И именно по поводу этой обстановки и мучил меня страх, так тщательно скрываемый.

Потому что за время нахождения здесь, в доме Хазара, я успела не только умереть и воскреснуть в руках моего Бродяги, но и кое-что услышать, а также много чего понять и додумать.

И Бродяге вообще не требовалось со мной делиться чем бы то ни было, я же не дура, сама все поняла.

Появление Ани и сына Хазара, Ваньки, каким-то образом послужило катализатором в истории с заводом щебня, и все пошло не только не по плану, но явно свернуло в опасное русло, учитывая состояние моего Бродяги.

Хазар и Каз не показывались с утра, но Бродяга был с ними постоянно на связи, значит, координировал операцию, реагируя на постоянно меняющиеся условия.

Ох, как мне хотелось сейчас отвлечь Бродягу от ноута и самой глянуть на данные в его экране, оценить ситуацию!

Но это было нереально, конечно же, приходилось просто отслеживать происходящее и делать выводы… Верные, или нет, это уж история покажет…

Аня выглядела подавленной и потерянной, и мне искренне хотелось ее утешить. А как утешить человека, погруженного в себя? Только вытаскивая на разговор! Вот я и старалась, не столько осознанно, сколько на инстинктах, болтала о чем-то, вообще незначительном, смеялась, шутила, что-то готовила, причем, рассчитывая на всю ораву мужчин, находящихся в доме. Они же с ночи тут сидят, голодные. А мало ли, куда их сдернут в следующее мгновение?

Нет, надо накормить.

К тому же, в доме ребенок, значит, требуется что-то питательное и вкусное…

Короче говоря, я забивала эфир привычными вещами, которые так хорошо умели отвлекать и рассеивать внимание, старалась быть дружелюбной и веселой, открытой и отзывчивой. Старалась быть собой, той самой простой и наивной Лялей, которая всегда меня выручала, и которая, конечно же, была частью меня, каким-то образом уживаясь с другой моей, практичной и холодной стороной характера.

Бродяга полулежал на диване, весь такой занятой, но я периодически ловила на себе его горячие, внимательные взгляды. От них по телу шел сладкий жар, а на сердце становилось теплее.

Да, сложно все, да, тяжело и опасно. Но мой мужчина смотрел на меня так, словно я — самое главное сокровище в его жизни, его солнце. И только ради этого стоило пережить все, что сейчас творилось вокруг нас. А еще только ради одного его взгляда стоило сделать все, чтоб больше такого ужаса не повторялось. Чтоб никогда моему Бродяге не приходилось драться, не приходилось подвергаться опасности, чтоб мы просто с ним жили, душа в душу, радовали друг друга, растили наших детей…

Мысли о детях справедливо вернули меня в реальность.

И к моменту, когда надо будет сказать Бродяге о беременности.

Сама я узнала о ней совсем недавно, тест показывал две недели, и я всерьез задумывалась над поиском нужного момента для разговора. И не находила.

Хотелось сделать это правильно, но как? Когда? Если он в постоянном напряжении все это время, если опасность вокруг? Он и без того голову всю сломал, каким образом нам освободиться от долга Хазару, а потом все пошло не плану, куча проблем, и тут я еще такая внезапная: “Я беременна, милый!”

Нет, так поступать было неправильно… А как правильно? Дождаться окончания всей этой истории? И сколько ждать?

Вопросы роились в голове, накладываясь на постоянное беспокойство о состоянии Бродяги, которому явно было больно сидеть ровно, и повязка на груди не давала нормально вздохнуть, да еще и общая нервозность обстановки…

И плюс ко всему, Аня, очнувшись от своего коматоза, попыталась пристать к Бродяге, выяснить обстановку.

Ну вот как не понимает, что ему нельзя ничего говорить?

Зачем лезет?

Я сделала все, чтоб облегчить Бродяге жизнь, вытащила Аню вместе с Ванькой на улицу, к бассейну.

И, пока сидели в шезлонгах, наблюдая на веселящимся парнишкой, так похожим и одновременно не похожим на своего всегда сумрачного, серьезного отца, все никак не могла успокоиться, потому что Бродяга остался там, в доме, а я тут, с Аней, явно решившей выведать у меня какие-то подробности ситуации.

Здесь я ее тоже ничем не могла обрадовать, потому что о ситуации-то я знала, а вот о роли Ани во всем этом — нет, а потому что-то сказать не могла. Привычно перевела разговор в более легкую плоскость, начала выспрашивать Аню в ответ на ее вопросы, та тут же закрылась, и через пару минут я со спокойной душой убежала туда, куда тянуло всем сердцем, к Бродяге.

Он встретил меня настолько горящим, настолько сумасшедшим взглядом, что буквально колени подломились, и я села перед диваном, на котором лежал Бродяга, потянулась к нему:

— Я… Проверю повязку… — прошептала я, с трудом найдя в полной паники и желания голове подходящий предлог для своего поведения.

И наклонила голову, чтоб он не видел моего взгляда, моего полного бессилия перед ним. Почему-то это казалось сейчас стыдным…

Я принялась мягко разматывать бинт, желая поудобнее его наложить, так, чтоб не было лишних складок, мешающих, натирающих кожу, подалась к Бродяге еще ближе, склонилась еще ниже, умирая от необходимости этих прикосновений, от его запаха, окутывающего меня дурманом, словно в кокон заключая.

Бродяга молчал, позволяя мне совершать эти абсолютно бессмысленные действия, только дышал тяжело и медленно. Я смотрела, как поднимается и опускается его мощная грудь, и, кажется, даже слышала, как его сердце стучит, мерно и тяжело. Завораживающе.

Мы замерли в этом безвременье, вдвоем, поглощенные друг другом, а затем Бродяга провел жесткой ладонью по моей скуле, подхватил за подбородок и поднял, заставляя смотреть себе в глаза. И я смотрела, умирая от потребности большего прикосновения. Чтоб просто подхватил за затылок и прижался губами, даря такое привычное, сладкое бессилие, радостную покорность, которая никогда еще не была настолько естественной и правильной. Мы смотрели друг на друга, и слов не требовалось. Я видела во взгляде Бродяги так много, что даже, разложи я это все по полочкам, места бы не хватило! Здесь и обещание, и приказ, и мольба, и уверенность, и страх, и опасение… И еще что-то, чего не распознаешь, то самое, глубинное, важное. Не знаю, что видел в моем лице Бродяга, потому что миллион эмоций обуревали, но через мгновение его глаза стали совсем черными, жесткими такими, а пальцы на моем подбородке чуть усилили нажим:

— Ты же понимаешь, что я тебя не отпущу теперь никогда? — прошептал он, словно с усилием выдавливая из себя слова.

Я не могла отвечать, сухо было в горле. Просто кивнула. Понимаю, да. И принимаю это. И хочу этого.

— Если ты думаешь, что после всего этого… — он сделал паузу, давая понять, что именно имел в виду, — сможешь уехать, то…

Я прикусила губу и торопливо замотала головой. Нет! Нет! Я не хочу! Я не поеду! Даже если выгонишь, буду рядом! Просто так… Просто…

— Я не смогу тебя отпустить, понимаешь? — сказал Бродяга, внимательно изучая мою реакцию на свои слова.

И я кивнула опять. Понимаю, да. Принимаю. Не отпускай. Никогда-никогда!

— Ты — мое всё, котенок…

Последнюю фразу он произнес на грани слышимости, низко-низко, не для меня, а, кажется, для себя больше.

И я не смогла больше сдерживаться, подалась к нему, стараясь быть аккуратной и не причинить боль, и прижалась губами к его губам. Счастливо выдыхая, умирая от того, что наконец-то, наконец-то! Мой, мой, и я — его! И никак иначе.

Мы никогда не говорили друг другу таких слов, как-то все происходило на уровне действий, и я все это время не понимала, насколько мне их не хватало. Слов. Вот этих простых, но таких определяющих нас слов.

И теперь сердце мое пело, а в груди установился покой.

Мы со всем справимся. Обязательно! Иначе и быть не может!

Я провела губами по его небритому подбродку, понимая, что лучшего времени для признания не найти, и готовясь к этому, выстраивая слова…

— Ар, там Хазар на связи! — ворвался в наш мир посторонний грубый голос, — ох, черт… Брат, прости, но ты срочно нужен!

Я к этому времени уже отпрянула от Бродяги, стыдливо отворачиваясь, и убежала на кухню, чтоб спастись привычными действиями.

Бродяга тут же переключился на разговор с Хазаром, да так спокойно, словно и не было ничего только что, и лишь его глаза, темные, глубокие, взгляд, который не отрывался от меня, выдавали, насколько он взволнован, насколько ему тоже было важным то, что сейчас случилось.

И мне хотелось петь и летать от понимания, насколько все между нами правильно, насколько все теперь будет хорошо!

Остаток дня я так и провела, в полете.

Мало что запомнила за все время, постоянно занимаясь то один делом, то другим. С Аней я больше не разговаривала, но не потому, что испугалась ее расспросов, просто как-то не получалось, не складывалось.

Она, собственно, и не настаивала, тоже занимаясь своими делами, в основном, возясь с Ванькой.

Весь день Бродяга был сильно занят, по обрывкам разговоров с Хазаром я поняла, что дела у них пошли хорошо, и сейчас как раз Хазар додавливал Шишка на информацию о заказчиках всего этого балагана.

Вечером я не стала дожидаться, пока освободится Бродяга, прилегла в одной из гостевых комнат.

Разбудил меня шум подъезжающих машин.

Я встала, минут пять потерпела, понимая, что это хозяин дома приехал, и сейчас ему на глаза лучше не показываться, а стоит подождать Бродягу здесь.

Но потом осознала, что Бродяга может и не знать, в какой я комнате, их же тут полно, и все же решилась выползти. Выключила свет, выглянула за дверь, прикидывая, как скорее попасть в гостиную.

И тут же замерла, словно мышь под веником, потому что совсем неподалеку от моей комнаты увидела Хазара.

Он шел, быстро и жестко ступая по паркету, и я порадовалась, что не вижу его лица, только спину. Мне, честно говоря, и спины хватило за глаза. Как-то сразу чувствовалось, что хозяин дома все себя от напряжения. Или, может, злости… Ужас, короче говоря.

Спрятаться обратно в комнату было страшно, вообще двинуться было страшно, и я не шевелилась, надеясь, что он сейчас завернет за угол. И я смогу, наконец, начать дышать.

Но Хазар остановился у еще одной гостевой комнаты как раз в тот момент, когда дверь в нее распахнулась.

Я увидела на пороге Аню, бледную, с глазами в пол лица, которые стали, кажется, еще больше, когда она наткнулась на хозяина дома.

Аня раскрыла рот, явно что-то желая сказать, но Хазар не позволил сделать это.

Жестко обхватил ее за скулы пальцами, второй рукой дернул на себя и грубо впился в раскрытый рот поцелуем.

Аня как-то сразу вся обмякла, не сопротивляясь его жестокости, я видела, как она бессистемно и беспомощно скользила ладонями по его плечам. А затем Хазар, не прерывая своего поистине поглощающего, бешеного поцелуя, просто подхватил ее под ягодицы и внес обратно в комнату.

Дверь давно захлопнулась за ними, а я все еще не могла двинуться, глядя в темное пространство коридора и переживая только что увиденное.

Жесткие, грубые движения Хазара, властность и голод, сквозившие в них. Беспомощность и покорность Ани, ее хрупкость, особенно на контрасте с самим Хазаром…

Ох, это было на редкость пугающее зрелище и в то же время очень интимное.

Я покраснела, прижала обе ладони к щекам, стыдясь, словно подсмотрела, как они любовью занимаются…

А затем, спохватившись, побежала искать своего Бродягу.

Он нашелся там же, в гостиной, в компании Каза.

Черноволосый улыбчивый друг моего Бродяги смешливо стрельнул взглядом по моему красному лицу:

— Ну, я пошел, хорошей ночи, ребята. Сильно не увлекайтесь, Ар, у тебя ребра сломаны, вообще-то…

— Иди давай… — прогудел довольно Бродяга, протягивая мне ладонь. И я тут же воспользовалась этим приглашением, падая рядом с ним на диван и пряча лицо у него под мышкой.

Каз сказал что-то еще, но я не расслышала, занятая поисками защиты у своего Бродяги.

— Ну все-все, он ушел, котенок, — улыбнулся Бродяга, извлекая меня у себя из-под бока, — ты чего так испугалась? Дрожишь? Или… Напугал кто-то?

Последнее он произнес тихо и так пугающе спокойно, что у меня все внутри помертвело.

Я тут же замотала головой, уверяя, что все в порядке, просто увидела Хазара…

— А… — расслабился Бродяга, — ну тогда понятно. Хазар и крепких парней пугает до уср… Кхм… Ладно… А где ты с ним столкнулась?

— Он… — я сделала паузу, думая, стоит ли говорить, в итоге решила все же рассказать, — он к Ане шел…

Бродяга неожиданно нахмурился и, отвернувшись в сторону, выругался.

— Что такое? — не поняла я.

— Котенок, от Ани держись подальше, — сказал Бродяга глухо, — Хазар… Он сам себе хозяин, конечно, но… Блин, вот что вы с нами делаете, а?

— Что случилось-то?

— Аня… — Бродяга немного помедлил, словно слова подбирая, — короче, Шишок сдал своего крота… И это Аня. Она связана с московскими, и на флешке, что она притащила, липа…

— Но… — я удивленно смотрела на него, пытаясь уложить в голове новую информацию, как-то ее соотнести с Аней. И не соотносилось никак. — Но как Хазар…

— Это не важно, котенок, — на лице Бродяги внезапно прорисовались жесткие морщины у глаз, он перехватил меня за подбородок, заставляя смотреть на себя, и сказал с нажимом, — к Ане не подходить, поняла? Вообще. Никак.

— Но ведь Хазар сам сейчас к ней… — попыталась возразить я, — если он знает, то зачем?..

— Затем, что мы, котенок, дураками рядом с вами становимся… Но Хазар сам себе хозяин. Он разберется.

— Но это же… неправильно… — все еще старалась я донести до Бродяги, насколько противоречиво то, что сейчас видела, и то, что узнала, но он положил жесткую ладонь мне на губы, закрывая тему раз и навсегда:

— Все, я сказал. Ты меня услышала?

Мне ничего не оставалось, только кивнуть.

После этого я помогла Бродяге подняться, и мы потихоньку пошли в гостевую, которую я облюбовала.

Бродяга, утомленный практически сутками без сна, ранениями и диким напряжением, вскоре уснул, а я все никак не могла сомкнуть глаз, почему-то вспоминая сцену, подсмотренную недавно, и жутко переживая за Аню.

И в то же время прекрасно понимая, что не смогу ослушаться Бродягу.

Ужасное состояние, когда сердцем понимаешь, что что-то неправильно, а сделать ничего нельзя…

— Привет, брат! Как оно? — Бродяга протянул ладонь хмурому Ваньке, в принципе, не особо надеясь, что тот по ней хлопнет, но мало ли, вдруг пацан решил сменить гнев на милость?

Но Ванька, в очередной раз показав, что гены — это вам не просто так, рисунки на бумаге, а очень даже серьезно, резанул по Бродяге исподлобья невыносимо хазаровским взглядом и, отвернувшись, молча пошел по коридору к своей комнате.

Бродяга поизучал его худую длинненькую фигурку в неизменных черной футболке и обтрепанных шортах, которые, как он точно знал, Ванька не соглашался менять ни на какую другую одежду. Как появился месяц назад в этом доме, в нищенском прикиде и с мелкой блондинистой нянькой под мышкой, так и остался после всего произошедшего в своем шмотье. Сам его в стиралку закидывал, сам контролировал, чтоб не утащили и, не дай бог, не поменяли на что-то попрезентабельнее. В первые дни прислуга, да и Серый тоже, пытались его переодеть. Поимели голодовку и лютый холод. Хазар приказал не трогать парня, и сам не лез с разговорами.

А Ванька полностью отгородился от отца.

Не хотел смотреть на него, не принимал никаких подарков, даже кроссы самые простые выкинул за дверь комнаты. И говорить с ним тоже не желал. Ни с кем не разговаривал, вообще. Только с Серым парой слов перекидывался в день, и все…

Гены, мать их… Не сотрешь, не нарисуешь заново…

Бродяга перевел взгляд на Хазара, с нечитаемым выражением на небритой физиономии смотрящим в том же направлении, на удаляющегося сына.

В глазах Хазара в этот момент было что-то настолько жуткое и в то же время беззащитно-болезненное, что Бродяге невыносимо захотелось просто хлопнуть старого друга по плечу и сказать что-то дико банальное, но от этого не менее нужное и значимое. Например, что это не навсегда, что дети — они такие, помнят-помнят, а потом раз — и забывают, и что прорвемся… Да много чего хотелось сказать, но тут Хазар перевел взгляд на Бродягу, и все слова застряли в глотке.

Бродяга торопливо отвернулся, буквально ловя себя за руку, чтоб не перекреститься. От греха. И подумал, что надо что-то делать с этим хазаровским взглядом, и без того вокруг в последний месяц безвоздушное пространство образовалось, люди подходить боятся.

Это у Бродяги, которого, кроме Ляли, больше так никто и никогда не назовет, да и не надо, и безбашенного Каза, привычных к нраву Тагира с детства, выработался иммунитет… Да и он лагает периодически, словно сервер перегорает и дымится.

А уж других парней вообще с дороги сносит к чертям, когда начальство по коридору офиса идет.

Хазар молча кивнул Бродяге на кабинет, где в последнее время предпочитал говорить о делах, и первым пошел вперед.

Бродяга еще раз глянул на уже выходящего из дома во внутренний дворик, к бассейну, Ваньку, заметил, как скользнул следом за ним Серый, в последнее время поменявший квалификацию из секретаря Хазара на няньку для его сына, вздохнул и пошел следом за хозяином дома.

По пути он тапнул на экран телефона, выводя нужную таблицу, по которой сейчас будет разговаривать с Хазаром, освежил в памяти данные.

Выдохнул.

Все складывалось вполне неплохо, после треша с заводом щебня и подставой Шишка, с которыми разобрались в рекордные сроки, ухватив ситуацию буквально в последний момент, дела шли , как надо. Привычная динамика успокаивала… Должна была бы успокаивать. Если бы не Хазар, который ледяным жутким нравом, переходящим в снежные бури, наводил ужас на всех своих подчиненных и партнеров.

И, если Каз с Бродягой знали истинные причины просиходящего, то остальные-то не понимали. А потому пугались еще сильнее.

Город стоял на ушах, три офиса, переполненных до этого всего народом, редели прямо на глазах. Люди уходили в отпуска, декретные и больничные, надеясь пересидеть бурю подальше от эпицентра. Это те, кто могли. Легальные сотрудники.

А те, кто не мог, просто сжимали посильнее булки.

Хазар в тот день, когда, вопреки всем прогнозам, ничего не сделал с тварью, крысятничавшей прямо под боком, отпустил ее за ворота и даже пинка для ускорения не прописал, поехал к себе в зал и полсуток убивал ни в чем не повинные груши.

Серый говорил, что он еще спарринг хотел, но дураков и бессмерных не нашлось. Все расползлись по углам. А вот груши не успели…

Бродяга этого не видел, потому что тогда же, оставив молчаливо смахивавшую слезы со щек Лялю с Ванькой, занимался утрясанием дел по заводу. Потому что Хазару как-то внезапно стало на него пофиг, а бросать было нельзя. Каз в это же время разбирался с погонами, которых нацелили на то, что произошедшее — не что иное, как рейдерский захват. Было много вопросов, кто нацелил именно в этот момент, и выводы напрашивались совсем уж непростые… Но, опять же, задать правильные вопросы нужным людям по уровню мог только Хазар, а он ушел в жесткий штопор.

Веселое было время…

Его котенок два дня сидела в доме Хазара, изображая няньку при отказывающемся разговаривать и смотреть на кого бы то ни было Ваньке, а самого Бродягу видела только наездами. Вымотанного, злого и голодного. На них с Казом свалилось все вообще, и ощущение от происходящего остро напоминало момент десятилетней давности, когда Хазар вышел из тюряги.

Они прикрывали тылы и терпеливо ждали, когда старший друг отведет душу и успокоится.

Бродяга все ждал, что Ляля не выдержит напряжения и неопределенности, что-то скажет, возразит, обидится, и морально готовился к тяжелому разговору, потому что сделать выбор между другом в беде и своим котенком не мог. Нереально это было.

Но Ляля ничего не говорила, не смотрела со слезами при встрече, не обижалась. Встречала его с радостной улыбкой, говорила про Ваньку, что он сегодня чуть-чуть поел, а еще в бассейне покупался, а она сварила супчик, и вот на, поешь, и соскучилась, и люблю…

И еще что-то говорила, а Бродяга слушал, смотрел и ощущал, как тает, словно ледышка на апрельском солнце, и не может оторвать взгляда от ее сияющих рыжих глаз, и улыбки лучистой, и голос ее, мягкий и ласковый, успокаивал, настраивал на правильный, нужный лад, и приходила уверенность, что все будет хорошо. Непременно.

Через два дня Хазар вышел из разгромленного зала, приехал в дом, побрил черную поросль на жесткой, осунувшейся больше обычного физиономии, заглянул к сыну, но пробыл в его комнате меньше минуты.

Появился на пороге гостиной, оглядел мертвыми глазами сидящих там Бродягу, Лялю и Серого.

— Ты, — кивнул он Серому, — следишь за ребенком. Глаз не спускаешь.

Серый понятливо помотал головой.

— Ты, — перевел Хазар взгляд на Лялю, уцепившуюся за пальцы Бродяги и испуганно хлопавшую ресницами, — спасибо за помощь… — посмотрел на самого Бродягу, — Ар, отправляй ее домой. И в офис. Каз где?

— Там.

Хазар кивнул и вышел.

Ляля шумно выдохнула, не сдержавшись, уткнулась лицом в грудь Бродяги, и он машинально прижал ее сильнее, обнял, защищая от всего мира.

Поймал прищуренный взгляд Серого, вопросительно поднял бровь, и тот торопливо отвернулся и, пробормотав: “Я к пацану пошел”, выбежал из гостиной.

А Бродяга, прижмурившись от удовольствия, шумно вдохнул аромат волос Ляли и ощутил себя в этот момент, словно в нирване, в своей тихой гавани.

Все налаживалось, реально налаживалось… Вон, и Хазар в себя пришел, хотя бы внешне…. В конце концов, любые раны рубцуются. Вот только есть такие рубцы, которые жить мешают…

И Бродяга в тот день от всей души поблагодарил бога за то, что у него такого нет. И точно так же, от всей души, попросил, чтоб и не было.

Ванька, сын Хазара, пропал утром, а нашелся вечером того же дня, в больнице, с сотрясением мозга, немного испуганный, но главное, что живой. И этот отрезок времени, этот день, в моей памяти навсегда отпечатался. Надо будет его пометить черной рамкой в календаре, как знак того, насколько все быстро может измениться. В худшую сторону.

Удивительно, что до этого дня я думала, что все плохо! Напряженно, непонятно и очень, очень безрадостно.

Что же, жизнь быстро показала мне, что значит, на самом деле плохо… Как будто до этого радостью баловала…

С того момента, как я стояла, трусливо прячась за портьерой в доме Хазара и провожала взглядом бледную Аню, со спокойной гордостью выходящую за ворота, прошел месяц.

Накануне мне Бродяга сообщил, что Аня — шпионка, и это сто процентов.

В тот момент у меня, кроме интуитивного понимания, что что-то не так, что-то неправильно, ничего больше не было. А с ощущениями к Хазару не пойдешь, даже если бы и удалось Бродягу убедить в том, что мужчины ошиблись, и Аня ни в чем не виновата.

Я была не готова защищать грудью по сути незнакомого мне человека, пусть и приятного в общении, и вызывающего симпатию.

О какой защите кого бы то ни было могла идти речь, если я сама на птичьих правах находилась в этом городе? И была, по сути, не меньше, а то и больше, чем Бродяга, должна Хазару за его заступничество.

Потому Ане я могла только посочувствовать. И не более.

Честно говоря, в глубине души я страшно боялась за нее, потому что Хазар, на мой взгляд был человеком совершенно безжалостным, жестким, и за предательство мог сделать с Аней страшные вещи. И я не хотела думать, как поведу себя, если узнаю, что он… реально что-то с ней сделал. Это глупо, неправильно, и, наверно, я должна была бы заступиться за нее…

Но я не смогла. Струсила.

Придумала себе какие-то, совершенно правильные доводы, чтоб этого не делать, очень логичные…

И мучилась полночи, ворочаясь на боку возле спавшего мертвым, тяжелым сном Бродяги, лихорадочно не желая представлять, что именно сейчас делает Хазар с беззащитной Аней. Как наказывает ее… Хотя, судя по тому, что я видела недавно, наказание было вполне однозначным… Может, ей удастся убедить его в своей невиновности? Или хотя бы немного смягчить?

Утром я выдохнула с облегчением, увидев стоящую во дворе Аню, по виду целую и невредимую, только очень-очень бледную и словно ставшую еще худее и тоньше.

Будто за эту ночь она размера на полтора усохла.

Аня разговаривала с насупленным Ванькой, что-то ему втолковывала, чуть наклонившись, потому что парень был уже, практически, с нее ростом…

Чуть в стороне от них стояли у машины Хазар, Каз и мой Бродяга. И, хоть внешне не показывали этого, занятые разговором, но общая нервозность, напряжение, ощущались даже в доме.

На моих глазах Ванька что-то резко и зло выкрикнул Ане, оттолкнул ее руку и, развернувшись, пошел в дом.

Аня стояла, глядя ему вслед, и смотреть на ее лицо было физически больно.

Я ухватилась за портьеру, чтоб не упасть, настолько остро ударило меня ее несчастьем. Ее потерей.

В том, что сейчас была именно потеря, сомнений не возникало.

Аня слабо шевельнула рукой, словно хотела протянуть ее вслед Ваньке, затем скользнула взглядом по равнодушным лицам стоящих поодаль мужчин, по окнам дома ( я торопливо и трусливо спряталась за портьеру, не в силах выносить ее пустых, помертвевших глаз), а затем выпрямилась и, повернувшись, пошагала в сторону выхода.

Спокойно. С гордо поднятой головой.

Она шла, четко печатая шаг, прямая, красивая, уже далекая такая.

И не видела, как смотрел ей вслед Хазар, как темнело больше обычного его лицо и сжимались скулы.

Это была жуткая по своей энергетике сцена, и я не выдержала, не смогла досмотреть до финала, до той точки, когда Аня выйдет за ворота и за ней закроется дверь, отрезая навсегда от Ваньки, резко отвернулась и, глотая слезы, побежала в комнату.

Там упала на кровать и долго рыдала, не в силах остановиться и страшно, дико жалея Аню, ее потерю, ее одиночество, мертвенную тишину в комнате Ваньки, черный могильный холод в глазах Хазара…

И себя, такую глупую и слабую. Не сумевшую помочь никому из тех, кто так добр был ко мне.

Наверно, это мое проклятие, приносить беды людям, окружающим меня.

Наверно, никому нельзя быть рядом со мной.

Уже не могу вспомнить, о чем думала, пока умывалась слезами в тот день, но, кажется, довела себя до дикой истерики.

Мир вокруг казался темным и безрадостным, а я сама — слабой, глупой и трусливой. Ни на что не годной.

Вокруг меня умирали люди, пропадали люди, уходили навсегда люди… А я… А я почему-то жила.

Сделать следующее логическое измышление мне не удалось, потому что пришел Бродяга.

Он сначала тревожно ощупал меня, явно ища физические причины истерики, не нашел, и не стал задавать ненужных вопросов, чего я ужасно опасалась в тот миг.

Просто обнял меня, утащил к себе на колени, принялся целовать, бормоча что-то утешительное, нежное-нежное…

И я постепенно затихла, уткнулась лицом ему в грудь, задышала спокойно и смогла говорить без того, чтоб сразу же захлебнуться от слез и недостатка воздуха.

— Пожалуйста… — сказала я, не особенно надеясь на положительный ответ, но все же, все же… — пожалуйста… Давай уедем отсюда…

— Уедем, конечно, уедем, — неожиданно согласился Бродяга, и я опять зарыдала, в этот раз от облегчения.

Что меня услышали, меня поняли.

Они ни одного вопроса не задал, не стал мне рассказывать о том, что я не права, о своей занятости, о долге перед Хазаром, короче говоря, обо всех тех вещах, мужских, правильных, наверно, но таких холодных, таких жестких…

Он просто опять меня почувствовал… И согласился.

Мы уехали в тот же день, и, наверно, мне можно было бы выдохнуть…

Но мой Бродяга, сделав так, как я попросила, тем не менее, от своих обязанностей в команде Хазара не отказался. И уж об этом просить его я не могла.

Весь следующий месяц я видела его эпизодически: или поздно ночью, вымотанного в край, голодного и усталого, или днем, но на несколько минут, когда он забегал поцеловать меня и, если было больше пяти минут в распоряжении, то и по-быстрому взять прямо в прихожей, стоя, не снимая одежды.

Он брал меня с такой мучительной одержимостью, что я не могла отказать, хотя, если быть честной, никакого особенного удовольствия не получала…

Но было оущение, что ему это необходимо. Сильнее воздуха.

И я не могла его лишить дыхания.

Как не могла рассказать ему о том, что сама умираю в безвоздушном пространстве чужого дома, что мне тяжело без него, что я тоже эти редкие минуты близости воспринимаю, как попытки вдохнуть воздух через рот, словно при искусственном дыхании.

Не могла, потому что Бродяга тогда еще больше бы разрывался, еще тяжелее ему было бы.

Я не хотела, чтоб моему мужчине было еще тяжелее.

И без того они с Казом мотались по делам круглыми сутками, умело завершая операцию с заводом, утрясая все детали, и плюс ко всему, переключаясь на тот проект, где был задействован Аминов…

Я знала об этом, просто потому, что без зазрения совести залезала в ноут спящего мертвенным сном Бродяги и просматривала документы.

Да, плохо поступала, да.

Но сидеть просто так, ни о чем не зная, такой милой, бессмысленной декоративной игрушкой, я была не в сотоянии.

Днем я готовила, училась онлайн, чередуя занятия по дизайну и экономике, потому что не могла решить, чем именно буду заниматься дальше, интересно было и то и другое. А по ночам ждала Бродягу.

И лихорадочно продумывала, как дальше действовать.

Я понимала, что, если мой Бродяга и дальше будет работать в таком же режиме, то ни о каком счастливом будущем речи не может быть… Ни для меня, ни для малыша, что рос у меня в животе.

Потому что жить с постоянным ожиданием беды, а рядом с Хазаром по-другому не получалось, я больше не могла.

Я была очень благодарна Хазару за то, что спрятал, прикрыл, но нельзя же всю жизнь расплачиваться за помощь?

Я ждала шанса, чтоб попытаться хотя бы уговорить Бродягу уехать. Ждала затишья в делах.

Время тянулось медленно и жутко.

А потом пропал Ванька, и все полетело с бешеной скоростью.

— Слушай, Хазар, я не хотел… Я правда не хотел, я…

Голос гниды, которого они считали своим, которому доверяли, как себе, практически, твари, пристроившейся рядом и на протяжении пяти лет уже крысятничавшей про них и их дела Шишку, заглох за закрытой дверью.

Бродяга выдохнул, унимая тупую дрожь в ногах и груди и запрещая себе думать о том, где сейчас может быть Ванька.

Потому что этот урод, Серый, не знал!

Он тупо потерял парня по пути на набережную, где, кстати, собирался отдать его людям Шишка, в обмен на исправление договоренностей по заводу.

Слов, чтоб описать открывшийся геморрой корректно, ни у кого не нашлось, даже у Каза, обычно с этим делом проблем не испытывавшего.

Бродяга переглянулся с непривычно бледным приятелем, тревожно вслушивающимся в крики Серого за дверью.

— Надо бы Хазара унять, — сказал он, стараясь выглядеть привычно спокойным и жарко мечтая сорваться отсюда и попасть домой, к Ляле. Потому что мало ли… Они думали, что придушили тварь Шишка, а, оказывается, он словно гидра — сто голов! Хорошо, что в основном эти головы без мозгов, а то бы ужас был…

Каз прикурил, уныло вслушался в усиливающийся вой Серого, пожал плечами:

— Как ты себе это представляешь?

Бродяга ничего не ответил.

Конечно, все происходящее было в корне неверным, и они теперь, вроде как, полностью законопослушные граждане.

А законопослушние граждане не убивают людей, даже если им этого очень сильно хочется, и тот, кого они убили, был редкостным дерьмом…

Но надо же, надо же!

А как прикидывался!

И, главное, сколько лет!

Серый же прибился к их компании, еще до того, как Бродяга сел!

И, кстати, сел-то он лишь потому, что на суде вскрылись доказательства… А откуда они появились?

Он, осененный новизной мысли, посмотрел на дверь, за которой проходил допрос Серого, уже по-другому.

Затем все же решился и, игнорируя взгляд Каза, достал телефон, отошел в сторону:

— Котенок… — Бродяга дождался ответного мурлыканья Ляли, сообщавшей, что на обед на десерт есть его любимые оладушки, если вдруг решит заехать, закрыл глаза, борясь с нахлынувшим на него чувством непомерного, полностью затапливающего счастья, какого никогда в жизни не испытывал. Пока не встретил ее, маленькую рыжую кошечку, так сладко и успокаивающе мурлыкавшую ему прямо в сердце и окрашивающую мир в солнечные, теплые тона. — Котенок… — повторил он, — внимательно слушай меня… Ваня пропал. Серый его увез и потерял… Говорит так. Серый — крыса. Это доказано. Ты что-нибудь ему говорила в последнее время? Вообще что-нибудь говорила?

Ляля помолчала, видно, переваривая информацию, а затем собранно и спокойно сказала:

— Нет, милый. Я с ним вообще не разговаривала. В последний раз — месяц назад, через два дня после того, как Аня… ушла. И все.

— Он не звонил, не писал, никуда не звал? Ничего не говорил? Может, вообще незначительного?

— Нет. Я бы сразу тебе сказала. Ваню ищут? Может, он у Ани?

— Нет. Ее проверили в первую очередь… Сама же знаешь, что Хазар ее пасет.

— Да… Но мало ли…

— Нет, Ваньки там нет. Если он вдруг тебе наберет…

— У него нет моего номера…

— Я на всякий случай, котенок. Если вдруг…

— Я сразу позвоню.

— Хорошо… — протянул Бродяга и добавил еще одно, самое важное, — из дома ни ногой. Я вышлю ребят дополнительно.

— Милый, да кому я…

— Ни ногой.

— Поняла. Люблю тебя. Позвони, когда Ваня найдется.

Бродяга посопел в трубку, желая ответить на это ее “люблю” таким же ласковым, но рядом стоял Каз, тревожно прядающий ушами, словно породистый жеребец, и различные нежности были не особо уместны. А уж, учитывая крики Серого за дверью, так и вовсе…

Он отключился, так ничего и н сказав в ответ, встретился со взглядом Каза.

Тот подмигнул, оскалился:

— Ну чего, был пацан и нет пацана? Все, каблук?

— Не завидуй, — спокойно ответил Бродяга.

— Я? Завидовать? Чему? — удивился Каз, — тому дерьму, которое приносят в нашу жизнь женщины? Нет, брат, тут не завидовать, тут сочувствовать надо… Вон, Хазар, совсем с катушек слетел. А ты в розового мишку превратился, смотреть противно.

— Сам влетишь, меня вспомнишь еще. А я поржу, глядя на розовый кисель со стороны.

— В твоих мечтах, братишка.

— Ладно, по больницам люди отправлены?

— А то!

— Морги?

— При Хазаре не ляпни.

— Ну?

— Само собой. В первую очередь.

— Нам бы хоть понять, в какую сторону рыть… И где он его потерял?

— Не колется пока.

— Хазар расколет.

— Может перестараться…

— Ты пойдешь успокаивать?

— Нет уж…

— Вот и я нет…

Тут Бродяге позвонили ребята, отправленные отслеживать путь машины Серого по джипиэс, и он надолго отвлекся, ушел в другую комнату, а затем и вовсе уехал.

И не видел, как из комнаты , в которой допрашивали Серого, вышел Хазар с лицом настолько черным, что встретившего его Каза буквально смело с дороги…

Остаток дня прошел в беготне.

В трех их офисах была запущена внеплановая проверка пожарных, сэс и налоговой.

Завод автокомпонентов, который они восстанавливали по полученному тендеру, загорелся, и его тушили двадцать пожарных расчетов.

А Ванька, шустрый, веселый парень, так похожий на Хазара в его детские детдомовские годы, просто пропал, словно в кротовью нору провалился.

Бродяга не сомневался в том, что Хазар вытащил из Серого все, что только возможно, потому что место, где этот урод потерял ребенка, узнали… Вот только помогло это мало.

Огромный недострой, давным давно ставший прибежищем бомжей, бродячих собак и крыс. Поробуй тут найди одного мелкого, юркого мальчишку!

Бродяге и думать не хотелось, что Ванька мог не просто потеряться там, а подвергнуться опасности, и серьезной.

Но такий вариант рассматривать тоже требовалось.

Хазар, бросив все дела на заводе и офисах на произвол судьбы, лазил по этому недострою впереди всех, отлавливая бомжей, почуявших кипишь и тут же рассосавшихся с территории в неизвестных направлениях.

В итоге, уже ближе к вечеру, удалось поймать одного деда, мирно спящего в таком дальнем углу недостроя, что до него добраться можно было, только предварительно переломав ноги. Обе.

Дед, пугливо косясь на людей в черном и, особенно, страшно сверкавшего белками глаз Хазара, пояснил, что тут был парнишка, да. Сорвался , бедолага, с крыши. И он, дедок, ему вызвал скорую по имевшемуся у него кнопочному, едва работающему мобильному. А сам не трогал, нет! Он же не дурак, знает, что упавшего трогать нельзя.

И скорую не стал дожидаться, потому что вопросы будут задавать, а оно ему не надо.

Тут Хазару, ощутимо спавшему с и без того бледного лица, позвонили.

Ванька нашелся.

В больнице.

Той самой, где работала теперь Аня, бывшая нянька Ваньки и постоянная зубная боль Хазара.

Бродяга, услышав новость, едва поймал себя на диком желании перекреститься, хотя вообще в бога не верил.

Потому что совпадения… Не бывает таких совпадений!

По обрывкам фраз Каза и немного Хазара он уже знал, что Аня не виновата в том, в чем ее подозревали. Серый, открыв рот единожды, не прекращал каяться, выторговывая себе зону вместо могилы.

Все схемы раскрыл, глубоко засекреченный шпион, блин.

И в их числе ту, в которой подставил Аню.

Бродяга, услышав это, изо всех сил порадовался, что его в момент узнавания печальной новости рядом с Хазаром не было.

Все же, есть у него чуйка на такое дело, внтуреннее понимание, что от эпицентра урагана надо держаться подальше. Убежище , там, или вообще на другой материк…

Хазар узнал, что женщина, которую он считал тварью, крысой и существом, в целом достойным лишь смерти, женщина, от которой у него, несмотря на все вышеперечисленное, сносило напрочь башню, женщина, которую он смертельно обидел, заставил уйти, отобрал ребенка, чужого, но которого она, совершенно очевидно, любила без памяти… Он узнал, что ошибался, а она ни в чем не виновата…

Черт, выражение лица Хазара в тот момент наверняка было эпическим… И это вообще не то зрелище, которое бы хотел помнить Бродяга…

Аня очень изменилась за тот месяц, что я ее не видела. Конечно, сейчас в ней не было той гордой обреченности, с которой она выходила тогда за ворота дома Хазарова, но и мягкого, лучистого взгляда, так притягивавшего, когда мы только-только познакомились, тоже не осталось…

Аня сидела передо мной, усталая, немного напряженная и какая-то… очень взрослая, что ли…

Я впервые подумала, что между нами разница практически десять лет, и сейчас все эти года прямо на лице. Я, по сравнению с ней, очень глупая, очень наивная… И поступки мои глупые. Чего стоил хотя бы этот наглый визит к ней домой!

Она явно со смены, да еще и переживала за Ваньку, которого уже перевели из реанимации в терапию, я это знала от Бродяги, позвонившего утром.

И Тагир же там сто процентов в больнице был, и, возможно, с нею говорил даже… Давил, по своему обыкновению…

На Хазарова, бессовестного, так прямо, безапелляционно и чисто по-мужски предпочитающего рубить с плеча, такая злость пробуждалась, что я ее с трудом великим гасила, привычно болтая ни о чем, заваривая чаек, разрезая пирог, принесенный с собой, и пытаясь морально подготовиться к тому, что будет. Набраться наглости для этого, беспринципности.

Потому что разговор я затеяла очень тяжелый и , вполне возможно, совершенно ненужный Ане. Да, даже наверняка ненужный!

Потому что любая женщина в здравом рассудке будет бежать от такого мужичны, как Хазаров, за тридевять земель и еще и дорогу за собой веником заметать, чтоб по следам не нашел!

Аня, собственно, так и сделала месяц назад.

И, наверно, даже наверняка, очень правильный это был поступок. Для нее. Но не для меня.

И не для моего Бродяги.

Весь этот месяц, мучаясь от неизвестности и тоски в большом, ставшем мне чужим и холодным, несмотря на все попытки обуютить, доме, я пыталась найти выход из сложившейся ситуации.

Пыталась понять, каким образом сделать так, чтоб мой мужчина вернулся ко мне. Не на полчаса раз в два дня, а на постоянку. Как сделать так, чтоб он ночами спал нормально, а не вскакивал, как подорванный, по любому телефонному звонку.

Я понимала, что мало что могу предпринять, в конце концов, в городе шла полноценная военная операция, уничтожались фирмы, должностные лица слетали со своих мест, горели ночные клубы, бани и прочие увеселительные заведения… Хазаров мстил и отвоевывал утерянные позиции.

И в этой войне мог пострадать мой Бродяга.

А я не готова была терять его! Ни за что! Хватит с меня потерь!

Мне опять стали сниться мертвые глаза отца, кровь на полу в кабинете, изломанное тело мачехи в сауне… А еще смех Марата, оборвавшийся бульканием. И забрызганные кровью рабочие ботинки Бродяги. И мои пальцы, скользящие по ним, в тщетной попытке оттереть, убрать эти следы из нашей жизни, вернуть все, как было до этого…

Я просыпалась по ночам, вся липкая от пота, и тревожно гладила каменеющий живот.

Про малыша я Бродяге так ничего и не сказала… Да и когда? Между пятиминутным сексом у стены в коридоре и прощальным поцелуем? Или перед тем, как он, полумертвый, пахнущий потом и иногда кровью, упадет в нашу кровать и уснет беспробудно? Или после этого? Поймать его, вылетающего из дома, с телефонной трубкой в одной руке и ключами от машины в другой?

Весь этот месяц я надеялась, что все скоро завершится…

И все завершалось, в городе стало меньше народу, сгоревшие здания расчистили, фирмы поменяли своих владельцев, а высокие кабинеты — своих обитателей…

А Хазаров все не успокаивался.

Предательство Ани ударило по нему, и сильно.

Это понимали и видели все, кто имел к нему доступ. Иногда Бродяга все же разговаривал со мной, и все его разговоры опять сводились к Хазару…

И это было невыносимо!

Во мне рос малыш, которому просто грозила опасность, если обстановка не изменится.

И я молилась, чтоб судьба дала мне шанс. Малюсенький. Тот, который я не упущу, как не упускала до этого подарки, что дарила мне Вселенная: возможность побега, моего Бродягу, мою любовь, мою новую жизнь.

Когда Бродяга в телефонном разговоре обмолвился, что Аня не виновата, я буквально выдохнула.

Потому что знала, знала! Доказательств не было, но интуиция, которую к делу не пришьешь, очень четко давала понять, что что-то тут нечисто!

В тот день, когда пропал и нашелся Ванька, Бродяга пришел домой неожиданно рано.

— Серый раскололся, — сказал он, жадно поглощая приготовленный мной ужин, — это он Аньку подставил, гнида.

— Но как? — спросила я, подкладывая еще рагу из кролика, которого так удачно сегодня потушила, словно предчувствуя, что Бродяга придет пораньше.

— Да там стечение обстоятельств, прикинь? Наложилось одно на другое. Ребята из администрации решили замутить за спиной Хазара с Шишком, потому что Хазар же неуправляемый, сама знаешь, они, наверно, ссали под себя, когда он к ним в кабинеты заходил… И завод этот, будь он неладен, очень удачно лег в руку. Возможность взять Хазара на рейдерстве, как в старые добрые… Кайф же. Серый как раз докладывал обо всем, но базу ломать не умел, потому про тендер на паях с Аминовым не знал, а то бы и туда вписался, тварь. Аня появилась некстати, сама знаешь… И еще и с Ванькой. Хазар знатно… кхм… удивился, конечно. Шутка ли: сын десятилетний! Непонятно, откуда! И девка приблудная с ним, странная, с флешкой, на которой компромат на друзей в погонах и в должностях… Сразу же появились вопросы же, каким образом они так душевно гуляют с шестерками Шишка? Да еще и документами по заводику светят? Первая версия, что Аня — человек Шишка, а компромат — липа, спецом, чтоб Хазар подергался и от завода отвлекся, и тогда Шишок его, типа, перехватит… Сейчас же , сама знаешь, с этой нейосетью, не отличить без качественной экспертизы, а когда ее делать? Время… Серый, судя по всему, этот момент узнал, послушал, гад, да Шишку слил, что его рожа не на тех фотках светанулась… А тот же трус и дурак. Засуетился, да не так, как надо… Ему бы просто шлангом прикинуться, от друзей в погонах подальше держаться, а он на рожон полез… Драки, погони, беспредел… Я вот удивляюсь, как он до своих лет дожил с таким характером ссыкливым? Потом пришел в себя, конечно, и, может, ему чего пригрозили друзья из администрации, они же тоже здорово перепугались, что Хазар их за предательство нагнет. Хазар же — не Шишок, он полумер не знает, все до конца доведет… Вот и наступили на Шишка, чтоб правильную версию про Аньку выдавал… А у Хазара на теме крыс пунктик серьезный, все знали это, думали, он Аню без суда и следствия тут же, у забора и положит… А он отпустил… Все знатно охе… кхм… удивились, опять-таки. И притихли в ужасе. И мы сами, если честно, притихли… И город притих уже тоже. Знаешь, котенок, тишина-а-а… Только мертвые с косами, ага… И вот получается теперь, что Хазар лажанулся, Анька не виновата, Ванька пришел в себя и, судя по роже Хазара у палаты, видеть его не хочет… Оно и понятно… Черт, как хорошо было бы, если б Анька вернулась к Хазару!

Бродяга выдохнул это так искренне, с такой надеждой и мукой в голосе. Отодвинул от себя пустую тарелку, прикурил. И договорил свою мысль:

— Конечно, жаль бабу, Хазар — это же финиш… Но я первый раз вообще за всю жизнь видел, чтоб его так на ком-то циклило… Если б она вернулась, простила, может, он бы в себя пришел… Насколько это возможно… Но тут, конечно, не вариант. Анька дурой будет, если вернется, у нее с инстинктом самосохранения все хорошо… А жаль…

Он повернулся ко мне, протянул руку, и я с готовностью села на колени, с наслаждением зарывась пальцами в отросшие светлые волосы.

Недостаток тактильных ощущений, по которым я скучала просто невероятно, конечно же, не мог восполниться за такой короткий период, но я старалась изо всех сил: трогала, разглаживала насупленные брови, обводила пальцами скулы, касалась губ…

Бродяга сидел, ничего не делая, не отвечая мне даже, с таким блаженным выражением на лице, что я не смела остановить ласку. И не смела усилить ее, приглашая его ответить тем же. Мне так не хватало его, так не хватало!

Я дико скучала по тому внимательному, основательному, моему Бродяге, за спиной которого так легко было, так безопасно. Так счастливо. Все эти дни я ощущала себя брошенным под забором котенком, никому не нужным, всеми забытым. Он трясется от холода и ветра, мяукает, ластится к тому, кто иногда приходит, чтоб подарить частичку тепла. И готов этот котенок коготками цепляться за одежду, неистово требуя, чтоб забрали, не бросали, любили!

Пожалуйста! Ну, пожалуйста!

Бродяга ушел через пять минут, снова вызванный звонком на завод, потому что Хазар не приехал на какую-то важную встречу…

Ночью он , как обычно, вернулся, когда я уже спала, свалился без сил рядом и вырубился.

А я встала и открыла его ноут.

В этот раз для того, чтоб узнать адрес Ани.

И вот теперь я сидела, рассказывала ей про ситуацию, в которой она невольно оказалась невинной жертвой.

Я старалась быть максимально убедительной, волнуясь, что Аня могла мне не поверить! Но она должна была понять, что здесь вина Хазара, конечно, есть, но, в целом-то, это просто такое ужасное стечение обстоятельств! И не более!

Аня молчала, смотрела на меня, так холодно и жестко, что сразу становилось ясным: не достучусь. Не поймет она. Верней… Поймет, наверно… Но не поможет.

Просто потому, что ей никто не помог тогда, месяц назад.

И я не помогла.

И, конечно же, не имею права ни на что рассчитывать, ни о чем просить…

Но все же я это сделаю.

Потому что это шанс. Тот самый, который нельзя упустить.

Аня отвернулась, смаргивая слезы с глаз, не позволяя оценить, как она отнеслась к моему рассказу, и сухо спросила:

— И сейчас ты чего хочешь от меня?

— Поговори с ним, Ань. — Тихо ответила я, ни на что не надеясь, но все же используя свой шанс до конца, — он с ума сходит.

Информацию о том, что у занозы Хазара, неуступчивой сверх всякой меры Ани, в гостях сидит одна рыжая кошечка, Бродяга получил не сразу.

За Аниным домом присматривали, это было понятно, и, учитывая изменившуюся ситуацию и то, какие сужающиеся круги принялся наворачивать вокруг неё Хазар с недавних пор, яснее ясного становилось, что недолго девке жить в одиночестве.

Хазар был дико серьёзен в своём намерении забрать ее себе, а людей, умеющих противостоять его напору, на этом свете точно не было.

В принципе, исход ситуации с нянькой Ваньки был ясен сразу, даже в те, поистине чёрные дни, когда Хазар считал Аню тварью. Потому что тварь-то она тварь, но случаетчся такое, что мужик становится бессилен перед соблазном. Иногда. Один раз в жизни.

Хазар дико напряг всех вокруг, и многие готовы были самолично найти “эту дрянь” и уложить ее в койку боссу, только чтоб безумие прекратилось.

Бродяга доподлинно знал, что ребята из ближнего хазаровского круга делали ставки, через сколько дней, а то и часов, белобрысая заноза опять нарисуется в доме. Да что там! Он сам с Казом забился! Правда, пока что оба в проигрыше были: нянька не вернулась ни через две недели, как считал Каз, ни через месяц, как забивался Бродяга.

Но это значило лишь то, что у Хазара титановые яйца, раз так долго держится. Учитывая, что наблюдения не снимали ни с дома няньки, ни с её рабочего места, всем все было предельно ясно.

И вот теперь, когда ситуация поменялась, и Аня оказалась вообще просто жертвой невинной, Бродяга ждал активизации действий Хазара. Правда, больше спорить с Казом на сроки, в которые нянька окажется в постели Тагира, не стал. Хазар - мужик пробивной, конечно, но и Анька, как выяслилось, с зубами. И тоже с яйцами. Титановыми, чтоб её.

Рыжую красотку, появившуюся в переулке, где жила Аня, приметили ребята с наружки, новенькие, потому не узнали ее и не сразу доложили о появлении нового лица в нянькином подъезде.

Зато их сменщики, явившиеся буквально через час, оказались ребятами более опытными, просмотрели записи и знакомую рыжую косу опознали. Тут же оповестили Бродягу, и он в этот момент отчетливо прочувствовал значение выражения “волосы на голове встали дыбом”. Потому что с ним именно это и произошло, едва осознал случившееся.

Его котенок какого-то черта приперлась к человеку, рядом с которой и дышать-то было чревато! Если Хазар узнает, что кто-то таскается к его головной боли просто так, без его ведома… Черт!

Он же не поверит, что Ляля чисто по-приятельски туда завернула, пирогом угостить и потрепаться о своем, о женском! Нет, понятно, что Ляле он ничего не предъявит, но с Бродяги спросит по-полной! А, учитывая его все усиливающуюся паранойю насчет Аньки… Черт!

Бродяга помчался к квартире Ани по пути жестко приказав ребятам записи стереть и не отсвечивать. Оставалась надежда, что среди его людей нет кротов и самоубийц, способных маякнуть напрямую Хазару.

Тут страшная слава его старшего приятеля была Бродяге только на руку.

У двери Ани он выдохнул… И принялся ломиться. Сразу громко, сразу нахально, чтоб спугнуть этих куриц и заставить их кудахтать от неожиданности. Умение застать противника врасплох — это навык, оттачиваемый годами.

Конечно, девчонки могли забаррикадироваться и занять оборону, но Бродяга надеялся, что его Ляля не настолько сумасшедшая… Хотя, последний ее поступок вообще говорил об обратном.

Дверь открыла Аня, смурная больше обычного, но Бродяге было не до разгадывания ее выражения, больше заботило то, что Ляли в пределах видимости не наблюдалось. Он так ломился, что весь дом трясся, а его котенок почему-то не выскочила на шум. Спряталась? Испугалась? Или… Что-то случилось? Что-то с ней?

Сердце екнуло и замерло, ноги сами понесли мимо посторонившейся хозяйки квартиры в комнату, а там…

Ляля сидела на диване, выпрямившись и глядя на него своими огромными кошачьими глазами, с застывшим в них испугом.

Бледная, со следами слез на щеках, прикушенной губой… И рукой, закрывающей живот в извечном защитном жесте беременной женщины… Беременной…

Бродяга замер, разом забыв все злобные яростные слова, что готовы были вырваться из глотки. Словно по мозгам молнией шарахнуло, а сердце, и без того работавшее со сбоями, вовсе перестало биться. И это совсем не фигура речи была!

Бродяга сделал шаг вперед, второй, безмолвно спрашивая, веря и не веря, боясь и надеясь… Ляля подняла на него зеленый испуганно-напряженный и в то же время невероятно упрямый взгляд, сильнее сжала губы в ответ на немой вопрос… И кивнула едва заметно.

Бродяга в тот же момент рухнул к ее ногам, словно колени сделались мягкими, держать перестали! Он открыл рот, хотел что-то сказать, но из горла доносился только хрип.

Ляля тревожно глядела на него, все еще держась за живот, словно… Словно защищалась от него, Бродяги! Словно он, впервые за все время их знакомства был не защитой, стеной, за которой можно спрятаться, а чем-то опасным! Кем-то, от кого надо защищать себя и своего ребенка!

Бродяга на полсекунды представил, как выглядел, залетая в комнату только что. Напряженный злой взгляд, весь всклокоченный, из ноздрей дым, из ушей — огонь! Да тут даже здоровый мужик от страха обделается! А уж нежная маленькая девочка… Беременная… Его Ляля беременная… У нее там, внутри, ребенок. Маленький, совсем маленький. Беззащитный…

Бродяга протянул ладони, несмело, осторожно, словно боясь сломать, причинить боль неловким движением. Он тянулся, внутренне обмирая, опасаясь, что Ляля не пустит… Оттолкнет. Он напугал ее, урода кусок. Зверь. Вместо того, чтоб спокойно зайти, спросить… Влетел на парах своей ярости…

Бродяга понимал, что, если она сейчас оттолкнет, то он… Он отступит. Не будет настаивать. Просто уйдет, оставив ее здесь. А потом, когда Ляля успокоится, попробует еще раз. И еще. И еще. Столько раз, сколько понадобится, чтоб вернуть ее доверие, чтоб она опять чувствовала себя в безопасности. За его спиной.

Он уже готов был к ее отпору, готов был смиренно принять его, когда Ляля неожиданно убрала ладонь от живота, открываясь доверчиво… И положила ее Бродяге на голову. А второй рукой взяла тянущуюся к ней большую ладонь Бродяги и определила ее себе на живот. Объединяя таким образом их, троих, в одно, самое счастливое на свете существо. Цельное. Правильное.

— Марин, на секунду… — знакомый голос заставил моего гинеколога отвлечься и выглянуть из-за ширмы.

— Аня… — начала она, неодобрительно сведя брови, и я замерла, теперь уже полностью уверившись, что там, у двери, стояла именно она, Аня, нянька, а теперь и опекунша Вани, сына Тагира Хазарова.

— Марин, ты Василию Ивановичу говорила про меня? — перебила ее Аня нервно.

— Так… Одну минутку, простите, пожалуйста, — извинилась врач и вышла из-за ширмы. И тут же продолжила разговор с Аней, уже жестко так, строго, — Аня, ты же медик, понятие врачебной тайны тебе знакомо?

— А тебе? — агрессивно возразила Аня, — с чего он меня на неполный день перевел?

— Наверно, есть причины, ты не находишь, Ань?

— Это — мое дело, Марина, как ты могла?

— Аня, прекрати! Я никому ничего не говорила, — повысила голос врач, — ты не думала, что у твоего руководства опыт работы в медицине такой, что на троих нас хватит? Может, он сам догадался? По косвенным признакам, так сказать?

— Да по каким признакам? — завелась Аня, — у меня живот, как доска!

— Аня… — вздохнула гинеколог, — боже… Я даже не знаю, что сказать… Просто поверь, что живот — не всегда показатель. И вообще… Чего тебя не устраивает? Ты сохранять же планируешь?

— Конечно…

— Тогда вообще тебе не легкий труд и неполный рабочий, а больничный надо. Хочешь, нарисую? Тебе сейчас вообще ни к чему отрицательные эмоции, самый непростой период, должна бы понимать. Твой начальник тебя бережет, если уж сама не собираешься этого делать…

— Марин… Я не хочу, чтоб узнали… Раньше времени…

— Аня, в любом случае, через пару месяцев все будет очевидно даже полному дебилу, я не понимаю тебя…

— Тебе и не нужно.

— Не надо так со мной разговаривать.

— Черт… Марин, прости. Я на нервах. Ванька еще сегодня со школы ко мне сразу, что-то у него там случилось… Хорошо, что мне позвонили, а не отцу его…

— Аня, — голос врача потеплел, — я тебя сто лет знаю. И знаю, как ты можешь загнаться… Прекращай. Для ребенка это вообще не полезно. Все вопросы спорные лучше отложить на второй триместр. Или совсем отложить. Тебе позитивные эмоции нужны, а ты мотаешься по этажам, как бешеная белка, и сутками дежуришь. И Ванька твой жару дает, засранец…

— Нет, он хороший… — Аня с такой нежной интонацией это произнесла, что я тоже невольно улыбнулась, несмотря на совершенно шокирующую информацию о ее беременности.

Врач чуть понизила тон, и они с Аней принялись оживленно шептаться, а я откинулась на спинку гинекологического кресла, только теперь осознав, что до этого напрягала и вытягивала шею, словно черепаха из панциря.

Новость о беременности Ани ударила по голове обухом. В первую очередь потому, что было совершенно понятно, от кого она беременна. А еще так же совершенно понятно, что отец ребенка об этом не знает… Ох, и сюрприз Хазарову будет…

Я закрыла глаза, даже мысленно не желая проигрывать в голове картинки наиболее вероятного развития событий…

Без вариантов, Аня попала.

И надо же, как не вовремя! Только-только все в норму стало приходить!

Целый месяц после того, как мой Бродяга, вломившись в ее квартиру, узнал о том, что мы скоро будет родителями, все словно притихло в городе. Успокоилось.

Мой мужчина начал приходить домой вовремя, по вечерам мы гуляли по парку или по набережной, дышали свежим воздухом, потом, вернувшись домой, подолгу обнимались у камина, нежно-нежно, сладко-сладко занимались любовью… Мы обсуждали имя для малыша, выбирали по интернету колясочку и кроватку, короче говоря, вели себя, как самые обычные будущие родители. Как самые близкие друг другу люди. Как семья.

Естественно, после моей инициативы у Ани, мы с Бродягой все же имели серьезный разговор, я честно рассказала о своих страхах, о том, чего хотела добиться, придя в гости к женщине Хазара. Бродяга, конечно, на волосы похватался и даже чуть-чуть побледнел, когда я описывала наш с Аней разговор.

Я скромно сидела на диване, уже у нас дома, сложив руки на коленях, и смотрела на бледного, бегающего по комнате вперед и назад Бродягу.

Он что-то бормотал себе под нос, исключительно матерно, останавливался, глядел на меня, открывал рот, чтоб что-то сказать, но , видно, слов цензурных не находил.

Я уже решила, что разговор наш на этом завершится, когда он остановился в очередной раз и начал говорить тихим, спокойным голосом:

— Я тебе категорически запрещаю…

Я подняла брови, удивленная такой фигурой речи и таким тоном. Неужели сейчас еще одну сторону характера своего Бродяги узнаю?

Но у него, похоже, на этой фразе нормальные слова вместе с терпением и закончились, потому что дальше он внезапно побагровел и рявкнул:

— Ляля! Ты совсем рехнулась! Совсем! Прийти к Аньке и просить ее вернуться к Хазару! Да до этого даже мы с Казом не додумались!

— Потому что вы мужчины, — ввернула я, пожав плечами, — вы не смотрите в корень…

— А ты прямо смотришь!

— Ну… Получается, что так…

— Котенок, — Бродяга неожиданно опустился передо мной на колени, как совсем недавно, в доме у Ани, взял мои ладони в свои, посмотрел в глаза, — Ты понимаешь, что Хазар, если узнает… Черт… Мне даже страшно представить…

— Он не зверь же, — спокойно ответила я, — это вы из него монстра делаете все время.

Бродяга посмотрел на меня так, словно только-только впервые увидел…

Затем поднялся и вышел из комнаты. Молча.

А я осталась сидеть и смотреть на проем двери, в котором он скрылся.

И загадывать: вернется? Нет?

Совесть меня не мучила, абсолютно. Конечно, я понимала, что поступила рискованно, придя к неприкосновенной женщине Хазара. Но это был мой шанс на нормальную жизнь. И я не жалела, что его использовала.

Бродяга вернулся через десять минут.

Сел опять у моих ног, заглянул в глаза и сказал:

— Больше никаких сюрпризов, котенок. Если тебе в голову приходит идея, рассказываешь ее мне. Поняла?

Я кивнула. Конечно, поняла. Никаких сюрпризов…

— И в ноут мой не лезь.

Я опять кивнула, но затем, вспомнив кое-что, торопливо сказала:

— Хорошо, конечно… Но вот только знаешь, там у вас по срокам немного не проходит…

— Ляля!

— Ну, а что Ляля? Я просто обратила внимание… Значит, и проверка обратит. Оно же в глаза бросается. Вы бы хоть чуть-чуть в сопроводительные смотрели…

— Ляля!

Я замолчала, преданно глядя на него. И не моргая, кажется.

И Бродяга сдался:

— Ладно, пошли, покажешь… Но только в последний раз!

— Да-да…

После нашего разговора прошел месяц, и без преувеличения могу сказать, что это был один из самых счастливых, самых спокойных месяцев в моей жизни.

Бродяга ходил довольный, на работе у него все наладилось, он даже обмолвился как-то, что Хазар стал вменяемый… А если главный босс вернулся в разум, то и все остальные выдохнули.

Конечно, это вряд ли было следствием моей беседы с Аней, я тут иллюзий не питала, но почему-то думалось, что, может, хотя бы маленький процент от моей инициативы был на пользу и заставил Аню задуматься и проявить хоть немного гибкости.

Я успокоилась тоже, отрешилась от чужих проблем и занялась своими заботами. Поиск гинеколога, анализы и прочие веселые моменты беременной жизни, о которых я понятия не имела, закружили, поглотили с головой.

Гинеколога нашла по отзывам, самую лучшую в городе, работавшую в нашем медгородке, объединявшем в себе несколько больниц. В том числе и детскую многопрофильную, где, как выяснилось, работала Аня.

Я ее саму больше не видела за этот месяц, а вот Ваньку один раз на улице встретила. Мы даже поболтали немного, он был веселый, улыбчивый и абсолютно довольный жизнью. Рассказал, что сейчас живет с Аней, что она — его опекун, что Тагир встречается с ним в оговоренное время, и все хорошо.

Я смотрела на него и радовалась, совершенно искренне радовалась за него и Аню. Выходит, непрогибаемого Хазара удалось прогнуть…

История, похоже, не то, чтоб заканчивалась, но встала на паузу. За всеми этими хлопотами я как-то и сама успокоилась, полностью вычеркнув из жизни прошлое. Тем более, что Бродяга сделал мне новые документы, по которым мы с ним теперь были женаты, и я была не Ляля Азимова, а Ляля Кропоткинская. Да, у моего Бродяги не только имя было интересное, но и фамилия. Мне ужасно нравилось все, кстати. И мое новое имя, и моя новая жизнь.

Я больше не просыпалась по ночам с криком, не видела во сне мертвого отца и Алю, не ощущала вкуса крови на губах.

Моя прошлая жизнь все чаще казалась дурным сном, нереальностью.

Словно я родилась в тот момент, когда встретила своего Бродягу.

В новой жизни у меня был дом, любимый мужчина, ребенок под сердцем… И все краски мира в глазах.

Казалось, ничего не могло нарушить эту гармонию…

И вот надо же мне было прийти на плановый осмотр к гинекологу ровно в тот момент, когда там появилась Аня, и узнать то, чего совершенно не нужно знать!

Ну вот что это, если не судьба?

— Слышь, каблук, ты, может, вечером сегодня сможешь оттуда выползти, а?

Бродяга, нисколько не обиженный прозвищем, которое Каз юзал уже больше месяца, только плечами пожал.

Они сидели в офисе, рабочий день близился к четырем часам, а, значит, скоро уже можно будет двигать домой.

Бродяга счастиво сощурился, преставив, что его ждет дома. Верней, кто ждет.

Он в последнее время словно в сладкой вате жил, мягко, легко и вкусно-вкусно.

На работе по-прежнему было, конечно, напряженно, но это уже воспринималось по-другому.

В том числе и потому, что Хазар, чуть-чуть устаканив свою личную жизнь, пришел в себя, насколько это, конечно, возможно в условиях, поставленных им Анькой, оказавшейся совершенно несгибаемой бабой, сумевшей поломать, казалось, железного Тагира Хазарова.

Он прогнулся под условия, сделал все, что она хотела. И теперь жил в этой ситуации. Правда, Бродяга был уверен, что старый друг просто выжидает. Ищет варианты все сделать по-своему.

Не тот человек был Тагир Хазаров, чтоб так вот – и сразу под каблук.

Но в любом случае, Анька заслуживала уважения.

И Бродяга надеялся только на то, что никто из конкурентов и врагов Хазарова, тайных и явных, никогда не узнает, что железного Хазара можно поломать.

С Казом они уже давно все обсудили, поудивлялись и, в итоге, приняли ситуацию. К тому же, Хазар вернулся в бизнес, и все постепенно стало налаживаться.

Шишок, основательно придавленный не только Хазаром, но и партнерами, в очередной раз показавшими, что с политиками и чиновниками связываться можно, но вот доверять им – ни в коем случае не стоит, утух настолько, что уже полмесяца про него ничего не было слышно.

После пожара в его новом клубе, на открытии которого Бродягу помяли так основательно, что ребра до сих пор ломило на погоду, по всем предприятиям Шишка прошлись волнами проверки всего, чего только возможно, в итоге, половина из них закрылась, а половина обанкротилась.

Ребятки из администрации, качественно подставившиеся нелепыми фотками, которые принесла Аня, очень серьезно заметали за собой следы и выслуживались перед Хазаром, справедливо считая, что лучше перебдеть и усыпить опять цепное чудовище. И неводомек им было, что чудовище давно уже все цепи порвало…

Сейчас была передышка, Бродяга с Казом это отчетливо понимали и вовсю пользовались затишьем перед бурей.

Ни у кого из них не было сомнений в том, что Хазар предательства своих друзей из администрации не забудет. И все еще впереди.

А пока…

Каз вовсю гулял в своем фирменном стиле: бабы, гонки, драки. Это была его стихия, его страсть. Бешеный, неукротимый и ветреный характер, который никто не мог усмирить.

Кроме его ближайших друзей.

А Бродяга наслаждался спокойным семейным счастьем. Своим котенком, которая с каждым днем все больше походила на круглобокую сладкую кошечку. Он был настолько счастлив, что и не мог вспомнить, когда еще такое было в его жизни. Потому что не было. Вообще не было.

Тот год после тюрьмы, который помнился теперь смутно, словно один бесконечный день, был словно прелюдией перед этим вот ослепительным душевным комфортом.

И его Ляля, маленькая, нежная, солнечная, была средоточием всего. Она, и маленькое существо, уютно плавающее в едва заметном еще животике.

Вечера, которые они проводили втроем, Бродяга не променял бы ни на что на свете.

И потому желание Каза в очередной раз куда-либо его вытащить, немного раздражало.

Понятно, что в своем счастье Бродяга слегка позабыл обо всем, и о том, как они весело раньше, до тюрьмы, проводили время вместе.

Но это было так давно. И столько уже случилось после…

Бродяга поменялся, и сильно.

Хазар, похоже, тоже, потому что все время теперь проводил или в работе, или с сыном, или под окнами неуступчивой Аньки.

А вот Каз, так резко оставленный своими самыми близкими друзьями, все равно остался прежним, и, кажется, еще больше погружался в привычную ему стихию безумия.

Бродяга, конечно, чувствовал легкую вину за то, что меньше теперь общался с другом, но вполне справедливо считал его самостоятельной боевой единицей.

— Ну чего ты? — не отставал Каз, заметив, что Бродяга опять отвлекся и с мечтательной мордой уставился перед собой, — да хватит уже про свою рыжулю думать, на рожу твою смотреть противно, так сахарный диабет разовьется!

— А нехер на мою рожу пялиться, я не баба, — засмеялся Бродяга. И, видя, что Каз на него все же уставился вопросительно, добавил, — нет, я пас. У меня сегодня Лялька к врачу…

— Избавь от подробностей, — поморщился Каз, — мне еще рассказов не хватало, чего там у нее с мелким в животе… Достаточно информации, что все окей. Я сегодня гоняю. Думал, ты поддержишь…

— Хазара позови.

— Да прям! Его от Анькиного зада не оторвать! Вот ведь! — Каз откинулся в кресле, крутанулся, уставившись в большущее панорамное окно, — вот че за фигня, Ар? — тихо продолжил он, прищурившись на крыши домов, — помнишь, как мы, мелкие, мечтали?

— Да, — ответил Бродяга, — когда нас после стадиона заперли…

— Ага… — усмехнулся Каз, — мы нехило речным наваляли… Хазар в больничку угодил. А мы – в карцер…

— Да… — усмехнулся Бродяга.

— Мы тогда клялись, что выберемся… — продолжил Каз, мечтательно улыбаясь, — и что весь город этот вшивый будет у наших ног…

— Ну ведь так и вышло…

— Да… Но вот радость разделить не с кем…

— Каз… Ты не прав.

— Я прав, брат. Ты под каблуком у своей рыжули. Хазар не отлипает от няньки… Вот и получается, что все у нас есть, всем глаз на жопу натянули, а порадоваться этому и не с кем…

— Мы радуемся, Каз. Просто каждый по-своему…

— Вот-вот…

— Ты просто пока не понимаешь…

— И не собираюсь понимать. Эта хрень не для меня.

— Я тоже так думал. И, уверен, что и Хазар…

— Все, замяли, — Каз резко поднялся с кресла, — давай, погнали уже. Мне еще заехать переодеться надо… Не в офисном же прикиде гонять…

Бродяга кивнул и вытащил телефон.

Набрал Ляле, прикидывая, что она уже два часа как должна была бы вернуться от гинеколога. Странно, что не позвонила, обычно сразу… И он закрутился, упустил из виду…

Волнение, что котенок не звонит не просто так, а по какой-то причине, внезапно накрыло с головой.

Она же всегда звонила, а тут… Что-то с ней? С ребенком?

Бродяга тревожно прослушал механический голос про абонент не абонент, отключился и набрал ребят из сопровождения.

Выяснил, что Ляля еще, оказывается, не выходила из больницы…

— Проверить, у врача она или нет, — рявкнул он в трубку, вскакивая со стула и быстро двигаясь к выходу.

По пути столкнулся с Казом, которому очень не понравилось выражение лица Бродяги.

Хорошо, что друг умел все схватывать на лету, потому вопросов глупых не задавал, а просто последовал за рванувшим к стоянке Бродягой в кильватере.

— Я поведу, ключи давай, — скомандовал Каз, видя, что Бродяга слегка не в адеквате.

Тот без вопросов отдал ключи, сел на пассажирское и опять набрал ребят из сопровождения.

И замер , слушая отчет и с каждым словом все сильнее сжимая трубку белеющими на костяшках пальцами.

Ляли не было у гинеколога. Уже два часа как не было. Из больницы она не выходила. На стоянке не появлялась.

— Загляните к Аньке, может, она у нее, — скомандовал он, заработав неодобрительный взгляд Каза, считавшего, что к женщине Хазара надо лезть только в самом крайнем случае.

По мнению Каза, это был еще не крайний.

По мнению Бродяги, крайнее некуда.

Через пять минут, слушая отчет ребят, который Бродяга поставил на громкую, транслируя через динамики машины, Каз только матерился и сильнее топил на газ, жестко, по-гоночному, уходя от столкновений на заполненной машинами дороге.

Потому что Аня сегодня была на смене, но с обеда ее не видели.

И Лялю не видели.

Сын Хазара, Ванька, был замечен примерно в обед, проходящим привычным путем к своей опекунше.

И его тоже больше не видели.

С обеда.

То есть, уже больше двух часов.

— Она какая-то очень бледная…

— Просто перенервничала…

— Ага, будто ты не перенервничала! Но в обмороке не валяешься…

— У меня нервная система покрепче…

— Это точно… Слушай, дай я вон там гляну…

— Ванька! Сиди спокойно!

— Да я одним глазком… Никто и не заметит…

— А вдруг у них тут камеры?

— Да не смеши меня… В этом сарае?

— Не надо недооценивать противника…

— Да они вообще, считай, покойники, отец, как узнает, глаз им на жо…

— Ванька!

— Ну а чего Ванька? Или ты думаешь, что не натянет?

— Я думаю, что тебе не стоит ругаться… Даже в такой ситуации… И еще, ты Тагира отцом назвал… Впервые…

— Блин! Да я на нервах! Это ты у нас железная, а я вообще-то волнуюсь… У меня, вообще-то, мелкий брат в опасности…

— А почему не сестра?

— Или сестра… Неважно. Главное, что, если в ближайшее время от… отец… Тагир не заявится, я сам им глаз на жо…

— Ванька! Опять? Отдай!

— Нет уж!

— Ванька! Сколько раз говорила, не смей носить оружие в школу!

— А это не оружие! Это зубочистка! Иваныч так сказал!

— Вот попадется мне этот старый маразматик!

— Эй, не обижай Иваныча!

— И не собираюсь! Просто по седой голове настучу! Может, мозги отыщутся! Ой…

— Ты чего? Чего? Плохо? Плохо, Ань?

— Нет… Ох… Все хорошо… Кольнуло чуть-чуть…

Я открыла глаза, оторопело уставилась в полумрак, на склонившиеся друг к другу фигуры, почти одинаковые в темноте: Ванька и Аня.

Ванька как раз гладил Аню по животу, словно успокаивал пока еще совсем незаметного малыша, а Аня, в свою очередь, гладила самого Ваньку по вихрастой голове одной рукой и торопливо водила другой по кровати, на которой они сидели, явно что-то пряча.

И я даже знала, что именно.

Ту самую зубочистку, которую таскал с собой Ванька.

Я выдохнула, видно, как-то очень громко, села на кровати, тут же пронзительно заскрипевшей всеми своими проржавевшими пружинами.

Ванька и Аня тут же прекратили обниматься и одновременно бросились ко мне.

— Ты как? Ляля? Болит что-то? Тошнит? Голова кружится?

Аня спрашивала спокойным, на диво профессиональным тоном, а в глазах читалась тревога. Ванька просто сел рядом на кровати и обнял.

Я попыталась что-то сказать, но в горле было настолько сухо, что звуки не получились, только невнятный сип.

— Ваня, дай воды, — тут же скомандовала Аня, и Ванька, судя по всему, прекрасно ориентирующийся в помещении, встал, пошел куда-то, вернулся и подал мне бутылку воды.

Я жадно припала к горлышку.

— Медленней, Ляль, — нахмурилась Аня, пытаясь отобрать у меня бутылку, — набери в рот, прополощи… Потом по чуть-чуть глотай. И еще раз.

Я, пересилив инстинктивное желание пить и пить эту чудесную воду, остановилась и сделала так, как требовала Аня.

И через пару минут реально могла уже говорить. И пить не хотела!

— Ну что? — тут же продолжила опрос Аня, — ты как? Голова? Горло? Живот?

— Нет… — прохрипела я, прислушиваясь к своему состоянию и не находя ничего серьезного, — все в порядке… А где я? Где мы?

Последнее, что я помнила, как шла по коридору в направлении выхода. Полностью погруженная в услышанное, задумчивая.

По сторонам не смотрела совершенно.

И мысли в голове бились панические. Понятное дело, что никому об услышанном я рассказать не могла, это была вообще не моя тайна, не мое дело… Но как теперь с этим жить? А если Аня будет себя чувствовать плохо? Если ей потребуется помощь врача, какого-нибудь редкого специалиста, которого у нас в городе нет? Деньги? Она же ни за что Хазарову не скажет! Упрямая и гордая…

Я вышла на крыльцо, не главное, а внутреннее, залитое светом, подняла лицо к небу, выдыхая и уговаривая себя никак не лезть в ситуацию, что моя хата с края, что я вообще ничем не помогу, только наврежу… И смаргивала подступившие к глазам слезы. Мне почему-то было ужасно жаль всех участников этой истории: и Аню, потерянную, обиженную, и Тагира, которому явно было отказано в праве знать о том, что у него будет ребенок, и Ваньку, оказавшегося между двух огней… И себя жаль, потому что зачем мне это знание? И как от него теперь избавиться?

Когда рядом неожиданно оказались трое здоровенных мужчин, заслонивших мне солнце, я сначала не поняла ничего, просто нахмурилась и попыталась отойти в сторону, подальше. Но на мое лицо накинули вонючую тряпку, где-то за пределами быстро меркнущего сознания послышался знакомый тревожный голос… И солнце погасло…

— Мы? Фиг знает, где… — сказал Ванька хмуро, заработав неодобрительный взгляд Ани, — что? Я не сматерился вообще никак!

— Я помню только, как вышла на крыльцо, и кто-то рядом оказался… — поделилась я воспоминаниями, — и все… Ничего больше…

— Тебя хотели похитить… — начала Аня, и Ванька тут же ее перебил:

— Не хотели, а похитили! И нас заодно…

— А вас-то?..

— То есть, тебя есть, за что? — уточнил тут же Ванька, и я напомнила себе, чей он сын. Прямо за слова, за самую их суть хватается, молодец…

— Есть, — не стала я скрывать, — я… Получается, что я — свидетельница убийства…

Ванька присвистнул, Аня ткнула его в бок.

— Ну, а чего опять? Я не матерюсь…

— Мы увидели, что тебя окружили и потащили в машину, — мягко пояснила Аня, — и кинулись спасать… А они не стали разбираться, и нас тоже забрали… Вместе с тобой. Мы недавно в себя пришли, может, полчаса назад… Ничего не знаем, никто не заходил даже, вопросов никаких не задавал…

— Ага, — поддакнул Ванька, — воды тоже не дали. И еды. Ладно, у меня в сумке была…

— Сумку не отобрали? — спросила я.

— Неа, она же школьная, на плечах висел рюкзак. Не проверили даже… Придурки… — добавил Ванька, опять схлопотав укоризненный Анин взгляд.

— Ладно, чего делать будем? — Ванька не мог долго сидеть на одном месте, деятельная натура требовала движения, — я тут полазил, когда в туалет в угол ходил… Там окно… Узкое такое, вы не пролезете… А вот я — вполне…

— Оно закрыто плотно, я тоже проверяла… — сказала Аня.

— Я открою зубочисткой…

— Ваня! Это опасно! Куда ты пойдешь? Телефоны-то они все же забрали! Мы даже не знаем, сколько времени прошло, где мы…

— Ну вот и выясню…

— Нет, я думаю, надо ждать помощи… Твой отец наверняка уже на уши поднял всех…

— Ань… — Ванька повернулся к ней, посмотрел таким знакомым , истинно хазаровским взглядом, что мне не по себе стало даже, — вот потому и надо торопиться…

— Не понимаю…

— Они брали меня… — вмешалась я, в отличие от Ани, все сразу же просчитывая, — они знают, кто я… Но они не знают, кто вы… У тебя же документов нет? — повернулась я к Ваньке.

— Неа…

— А дневник? Тетради?

— Дневника нет, нахер… То есть, он не нужне сейчас… А тетради… Ну, короче, там нет моей фамилии… Да даже если бы и была…

— Ну вот и я то же самое думаю… — продолжила я, — у Ани тоже при себе нет документов, только бейдж… Они просто не знают, кто вы, думают, что обычные вступившиеся за меня люди… Может, знающие меня откуда-то… А вот когда узнают…

— Будет жопа, — коротко кивнул Ванька.

— Но почему? — все так же не понимала Аня, переводя взгляд с меня на Ваньку.

— А потому что одно дело — просто с левыми людьми дело иметь, и совсем другое — прихватить женщину и сына Хазара, — пояснила я.

— Я не его женщина… Хотя, это неважно. Я все еще не понимаю… Наоборот, испугаются, отпустят…

— Нет, Ань… — тихо сказал Ванька, — как ты себе представляешь, что с ними сделает отец?

— Но…

— Они не будут ему ничего объяснять, — кивнула я, — они просто спрячут все концы в воду…

Аня переводила полный ужаса взгляд с меня на Ваньку и молчала. И мы тоже молчали…

А потом послышался скрип замка на двери.

Когда-то давно, еще года полтора назад, Бродяга читал в одной книге описание всеобъемлющего ужаса, охватывающего человека при каких-то диких ситуациях. Очень такое, яркое описание было. Типа, словно все внутренности разом удалили, настолько жуткое что-то случилось. Он тогда поржал над этим описанием и даже честно попытался себе представить, каково это: когда все внутренности… И разом. И не представлялось. Тупость одна в голову лезла. Бродяга подумал и решил, что не всякий художественный прием реально что-то может описать…

И вот сейчас, глядя на жучок на экране, застывший где-то в лесополосе, за городом, Бродяга невольно вспомнил странное и страшноватое описание… Потому что сполна его ощутил.

Реально, словно все внутренности. Разом.

И, похоже, эта хрень еще и глаза затронула, потому что зрение стало непонятным, тоннельным каким-то.

Он видел эту точку, пульсирующую на экране, и только ее. И все.

В голове было пусто и страшно, похоже, там тоже все удалили…

А точка пульсировала, гипнотизировала, и почему-то казалось, что взгляд от нее отрывать нельзя. Оторвешь — и все. Все кончится. Пропадет точка. И Ляля, его девочка, его котенок рыжий, тоже пропадет. Раз и навсегда. Словно и не было ее в его жизни. Словно и не было этих полгода счастья, чистого, незамутненного ничем.

Бродяга смотрел, смотрел, смотрел… И даже не замечал, что губы едва шевелились, уговаривая не исчезать. Не пропадать. Он приедет, он уже сейчас приедет, только из больницы выйдет и сразу…

Опомнился только, когда Каз перед ним пощелкал пальцами, возвращая в реальность.

— Ар, чтоб тебя! Приходи в себя! Хазар уже едет! Может, у него есть данные, он же на Ваньку по-любому что-то вешал…

Бродяга моргнул, перевел взгляд на друга и кивнул.

Потом показал пульсирующую , словно сердце, точку на экране.

— Она здесь… Если она здесь… Если ее найдут…

На месте пульсации работали уже, и очень плотно, даже песок через сито просеивали, чтоб ничего не упустить.

И Бродяга дико хотел туда, на место поисков. Хотел и до холодного пота боялся.

Что найдет.

Ее найдет.

Рыжую, чистую, красивую, беременную. Мертвую.

Почему-то казалось, пока пульсирует точка, она живая.

— Нихера, — оскалился страшно Каз, — сто пудов выкинули телефон там. Но мы ищем, ты же в курсе… Хочешь, сам езжай, смотри.

— Нет… — Бродяга, пересиливая себя, на мгновение зажмурился, изо всех сил не представляя Лялю, своего рыжего котенка, там, в лесополосе… Пока там ничего не нашли, есть шанс… А если найдут, то… То лучше пусть сами себе все внутренности удаляют. Не дожидаясь, пока Бродяга найдет виновных.

— Эй, придурок! — опять пощелкал пальцами перед его лицом Каз, — не хорони ее раньше времени!

— Не-е-е-е… — помотал головой Бродяга, — ты… Я чего-то…

— Я все понимаю, брат, — Каз положил смуглую ладонь ему на плечо, желая поддержать, — я понимаю… Ты терпи. Сейчас Хазар приедет. Он уже на подходе. Нам надо быть готовым…

Бродяга кивнул, прекрасно понимая, о чем говорил Каз.

Потому что по телефону голос Хазара был мертвым. И даже представлять не хотелось, как далеко от него сейчас отлетают все виновные в пропаже его сына и его женщины люди. Если они вообще живые, эти люди.

Потому что насчет тех, кто проморгал котенка, Бродяга вообще не был уверен. Бил он, не задумываясь и не сдерживаясь вообще…

И отдавал себе отчет, что, если б это помогло, то вообще прикончил бы. Если бы помогло.

Но Ляля пропала, и, вбивая ее нерадивых охранников в землю, поиск не ускорить.

Наоборот, надо их и остальных как можно сильнее… как это правильно сказать? Настроить, вот. Замотивировать… На поиск.

Хазар, похоже, своих уже замотивировал. До нервного энуреза.

— Да, Манюнь, да… — Каз отвлекся на телефонный звонок, — отменяй на сегодня все встречи, и мои , и Тагира… А он тут что делал? Какого?.. Я понял. Сам? Я понял. Да. Все, пока.

Каз убрал телефон, поднял на Бродягу взгляд:

— Аминов был в городе.

Бродяга замер, словно по голове ударенный. Сложить один и один было легче легкого. И, наверно, что-то такое на его лице промелькнуло, потому что Каз тут же торопливо заговорил:

— Брат, вообще не факт, что он причастен… Мы проверим, я сейчас, погоди… Не заводись, брат…

Он опять приложил к уху трубку, но Бродяга ждать не собирался, рванул мимо него к выходу из больницы, где они и ошивались последние полчаса, пока их люди в очередной раз обшаривали все многочисленные углы этого гребанного медгородка, все еще надеясь, что найдут… Хоть кого-то из пропавших. И обязательно живыми, обязательно!

Каз , выругавшись грязно, рванул за Бродягой, по пути отрывисто командуя в трубку, чтоб проверили время прибытия и отбытия Аминова.

Затем, закончив звонок, опять переключился на друга:

— Слушай, он приезжал к Хазару, я и не в курсе был, внезапно, чего-то там у них с трафиком хрень… Это может вообще не иметь отношения к тебе! Ну, сам подумай, если бы одна твоя Лялька пропала, тогда да. Но Ванька-то с Анькой тут причем? Аминов и не в курсе был про то, что у Хазара такое… Ты же сам знаешь, как мы шифровались… Здесь скорее со стороны хазаровских корней надо рыть, сам же понимаешь… Ар, брат, не заводись… Черт, бешеный ты придурок, погоди!

Но Бродяга его уже не слышал, сердце, внезапно обнаружившееся в груди, билось больно и торопило, несло его вперед, к выходу.

Бродяга собирался прыгнуть в тачку, лететь к этой твари и грызть ему горло до тех пор, пока не отдаст его котенка!

Апатия, вызванная полной беспомощностью и невозможностью что-то сделать, сменилась на бешеное желание действовать, в голове равномерно лупил молот, отсчитывающий секунды, не минуты даже! Потому что счет шел реально на секунды.

На крыльце Бродяга столкнулся с Хазаром, как раз поднимавшимся по лестнице.

Лицо его при этом было куда страшнее, чем мертвый голос по телефону, и парни из ближайшей охраны, торопливо фиксируя по периметру, невольно пугливо поводили плечами.

Хазар глянул на Бродягу, и того снесло в сторону волной мертвенной, лютой ярости, что сквозила в тщательно сдерживаемых движениях и мимике друга детства.

Бродяга собирался что-то сказать насчет Аминова, но в этот момент одновременно зазвонили телефоны у него, и у Хазара.

— Нашли телефон, — закричал радостный голос одного из парней, шарящих в лесополосе, — а через двадцать метров, телефоны пацана и Аньки! Похоже, тупо выкинули по пути из машины!

Невероятное облегчение, которое испытал в этот момент Бродяга, многократно усилилось, когда в то же самое мгновение из трубки Хазара зазвучал невероятно громкий голос Ваньки:

— Отец! Отец, это я!

— Дрянь мелкая!

От удара тяжелой ладони голова моя мотнулась, а из глаз градом сыпанули искры вперемешку со слезами.

Я не стала сдерживаться, каким-то внутренним чутьем поняв, что этому животному будет приятно смотреть на мои страдания.

И пусть смотрит…

Когда животное получает удовлетворение, то становится менее внимательным. И более снисходительным…

Я не то, чтоб это точно знала, но чувствовала.

Отец Марата, выглядящий именно так, как выглядел бы его сын в пятьдесят лет, то есть пресыщенным властью и порочными удовольствиями уродом, они всегда были в этом очень похожи, брезгливо вытер о мою футболку мою кровь, прихватил грубо за подбородок, вынуждая поднять взгляд на его лицо.

Я послушно заморгала, желая казаться как можно более беззащитной и испуганной. Впрочем, почему казаться?

Именно такой я и была…

И, если не смогу найти выход из этого ужаса, то…

Думать о таком исходе событий категорически не хотелось, и я заморгала чаще, зашептала, оттягивая время:

— Простите меня, Александр Маратович, я, честное слово… Я вообще не…

— Где твой скот? — зарычал на меня Аминов, — тот, который меня сына лишил? Говори!

Он отпустил мой подбородок, но лишь затем, чтоб еще раз ударить. Больно, так, что в голове что-то со звоном словно бы лопнуло, а из носа потекла кровь.

Я машинально слизнула ее с губ и заскулила униженно:

— Я не знаю… Я правда не знаю… Я вообще не знала, что такое случилось… Правда-правда! Я спокойно уехала, еще до этого всего… Только потом, от одноклассницы узнала, из соцсети… Честно-о-о-о…

— Да что ты мне тут поешь, дрянь? — зарычал он, — хочешь сказать, что не видела ничего? И этот урод просто так моего мальчика?..

— Говорю же, я вообще не при чем! Правда!

Я изо всех сил старалась смотреть как можно честнее, распускала губы, плакала, складывала руки на груди, незаметно прикрывая и живот, потому что от одной только мысли, что меня могут ударить туда, все внутри обмирало от ужаса. Я все была готова пережить, правда, все! Но только не это.

Из-за побоев мог случиться выкидыш, и я делала все, чтоб били меня как можно меньше.

— А ты прямо актриса… — Аминов , аккуратно поддернув брюки, уселся передо мной на корточки, заглянул в глаза внимательно, — я даже поверил бы… Если б один из парней моего мальчика не рассказал, что видели они тебя в этой каморке… И шли в тебе…

— Я… Я… — Я еще раз облизнула губы, и взгляд Аминова тормознул на них, — я в самом деле не знала… Не поняла… Я же говорю, я не в себе была… Он меня силой удерживал, правда… И потом… Мы с Маратом разговаривали, а он… Он решил, что они что-то хотят от меня… И набросился… Я испугалась… Так испугалась… А когда он ударил первого из парней, я просто бросилась бежать… И бежала, бежала… А потом на автобус села… И сюда приехала… И тут… Мне помогли в центре для людей с проблемами… И документы новые тоже… Я испугалась так… И пряталась, никуда не выходила…

— А в элитном поселке ты что делала? — задал вопрос Аминов, опять прихватив меня за подбородок и задумчиво изучая мое лицо. Было мерзко от его пошлого, гадкого взгляда, но я терпела. И тянула время, старательно изображая умственно неполноценную девочку.

Может, Аминов поверит? А почему нет? Теория стройная…

— У меня там… Работа… В центре предложили работу… Убираю коттеджи…

Аминов смотрел, выискивая следы вранья, но я уже поняла, что выграла время. Судя по всему, меня увидел кто-то из его людей в городе, провели до больницы и там просто украли, по нечаянности утащив еще и Аньку с Ванькой.

Случайность чистой воды.

Рок.

Судьба.

— Хорошо живет дочка Азимова… — усмехнулся, наконец, Аминов, — отец бы твой узнал, в какой позор ты его окунула, потаскушка…

Он провел большим пальцем по моим губам, размазывая кровь, в одну сторону, затем обратно.

И я замерла от гадкого обещания, сквозившего в этом жесте.

Сразу вспомнились мерзкие слова, что обронил он тогда, над еще не остывшим телом моего отца, про то, что я не для его сына… А для него самого…

И стало страшно до черноты в глазах, настолько жутко, что даже дышать не могла, перекрывало воздух.

Ужасно хотелось отклониться, уйти от мерзкого касания, но я боялась.

Ведь дурочку же строю, отшатываться — значит, дать понять, что не такая уж и дурочка…

Надо как-то переключить…

— Папа умер, — всхлипнула я и все же отвернулась, вырвавшись из пальцев Аминова, сморгнула слезы.

— Откуда знаешь? — спросил, нахмурившись, Аминов.

— В соцсетях… С одноклассницей пообщалась… Она сказала… Он умер, угорел в бане, вместе с Алей… И пожар случился… А я… Я даже приехать на похороны побоялась…

Я заревела горестно, вообще не играя, выливая в слезах весь стресс и страх от ситуации.

Аминов посидел немного на корточках, пару раз поднимая ладонь, видно, опять коснуться хотел, но я старательно пускала не только слезы, но и сопли со слюнями, чтоб выглядеть максимально убого и противно, и в итоге добилась того, что он встал и, брезгливо нахмурившись, отошел в сторону, к двери.

Постоял, посмотрел на меня, уливавшуюся слезами.

— Ты в самом деле не знаешь, где этот урод?

— Нее-е-ет… — заревела я еще громче, размазывая по лицу кровь, слезы и сопли, — он меня на чуть-чуть приютил, когда я из дома сбежала-а-а… С папой поругала-а-ась… А потом я от него убежалаа-а-а… Я даже имени его не зна-а-аю-у-у-у…

Я закашлялась, надсадно, с хрипами и клокотанием в горле, и Аминов отвернулся с досадой:

— Эй, кто там? — в комнату, где мы разговаривали, заглянул один из охранников, — обратно ее…

— А тех, кто с ней?

— А там товарный вид?

— Девка старовата и мелкая, на любителя. Пацан проблемный, взгляд, как у волчонка.

— Привести в нормальный вид и как обычно. Не бить, не портить внешку, самим не пробовать…

— А ее?

— Ее? — Аминов повернулся , еще раз посмотрел на меня, поколебался… — ее тоже помыть, покрмить и вечером ко мне. А потом… — он помедлил, видно, что-то решая, — потом посмотрим…

Он вышел за дверь, я лила слезы, правда, теперь это были слезы облегчения, пополам со страхом.

Время я чуть-чуть оттянула, лапши Аминову на уши навешала. Это было хорошо.

А вот то, о чем он обмолвился…

Это было жутко до одури.

В полумраке полуподвального помещения, где нас держали, глаза уловили сидящую на кровати Аню и лежащего, укрывшись с головой, Ваньку.

Аня вскинулась, когда дверь открылась и меня втолкнули обратно в комнату, в защитном жесте обняла Ваньку.

— Он уснул… — тихо сказала она в ответ на взгляд моего провожатого, — пожалуйста… Дайте ему поспать… Хоть часик…

Она так это моляще произнесла, что охранник, помедлив, кивнул и вышел, аккуратно затворив дверь.

А Аня, выждав пару минут, рванула ко мне и принялась ощупывать всю, выискивая причиненный ущерб.

— Ну, как ты? Что делали? Били? — шептала она напряженно, скользя тонкими прохладными пальцами по моему лицу, не причиняя боли, а просто аккуратно диагностируя повреждения, — в живот?

На последнем слове голос Ани дрогнул, и я порывисто обняла ее.

— Нет-нет… — зашептала я, стараясь быть как можно тише, чтоб не разбудить ребенка, — я притворилась полной дурой… Плакала, сопли развешивала… Аминову было противно меня касаться…

— Это хорошо, хорошо… Садись, — она потянула меня на соседнюю с Ванькиной лежанку, — что хотел?

— Узнать, где убийца его сына… — усмехнулась я, затем аккуратно оглянулась на неподвижно лежащего Ваньку и продолжила, еще больше понизив голос, — Аня… Он нас продать хочет… Скорее всего, куда-то в бордель, понимаешь? Сказал, помыть, покормить, приготовить… Не портить товарный вид… Аня… Я вот что хочу сказать… Я знаю, что ты… Беременна…

Аня вздрогнула, машинально прижала ладонь к животу, прикусила губу.

А я торопливо продолжила:

— Ань… Я никому-никому… Никогда… Не волнуйся… Я чисто случайно, не специально… Но, Аня… Если вдруг что… Не сопротивляйся… Чтоб не били… Все можно пережить, правда ведь? Главное, чтоб не били… Чтоб малышу не сделали плохо… Я вот так думаю… Аня, послушай, я знаю, что ты упрямая… А я… Я тряпка, как выжали, так и высохла… Но нам надо о детях думать… И о Ваньке, о Ваньке… Может, все же сказать, кто его отец? Может, испугаются такое с ним делать?

Я всхлипнула от ужаса, не желая даже представлять себе ничего, чтоб не погружаться еще больше в кошмар.

Вот за что это нам?

Мне-то понятно , за что…

Мне по заслугам. Из-за меня папу и Алю убили. И люди погибли, пусть и плохие люди, но смерть — это что-то запредельное…

А вот Аня и Ванька пострадали просто так! И опять из-за меня! Из-за меня!

— Прекрати, — нахмурившись, встряхнула меня за плечи Аня, — все будет хорошо! Мы выберемся! Поняла? Ты себя очень правильно вела, молодец… Я всегда знала, что ты — не промах… Умничка… А теперь нам надо ждать. И ты права, не сопротивляться, не провоцировать, чтоб били и заставляли. Реально, можно все пережить. И мы переживем, поняла, Ляля?

— Потише… — пробормотала я, косясь на соседний топчан, — не надо Ваньку пугать…

— Ага, — усмехнулась Аня, — напугаешь его, как же…

Я присмотрелась к лежащей на топчане фигуре… И подняла изумленный взгляд на Аню.

Она пожала плечами:

— Засранец… Разве удержишь? Так что, Ляля, нам только ждать остается… И тянуть время, чтоб у него его как можно больше было…

Ваньку они подобрали на въезде в город. Притормозили на остановке автобуса, где прямо на лавочке спокойно сидел худой подросток, по виду такой же, как и тысячи других в этом городе.

Когда с визгом остановился ровер Хазара, Ванька только откинул капюшон с лица и, едва заметно помотав головой, чтоб не выскакивали навстречу из десятка других, тормознувших чуть в стороне тачек, поднялся с лавки и резво двинулся к машине.

Скользнул с ловкостью дворового, битого жизнью кота на заднее сиденье и тут же попал в объятия Хазара.

Подался к нему, тихо всхлипнув и спрятав лицо на груди, чуть дрогнул всем телом, когда Хазар, видимо, ощутив невероятное, просто ошеломляющее облегчение, сильнее сжал сына и выдохнул прерывисто.

Бродяга смотрел на них, таких одинаково черноволосых, смуглых и похожих друг на друга настолько, что не увидеть этого было невозможно. Похоже, урод Аминов явно со зрением и головой сильно не дружит… Хотя, судя по действиям уже потенциального мертвеца, и без того было понятно, что с головой там точно беда.

И будет вскоре еще большая.

Каз с водительского скалился белозубо, радуясь, что хоть кто-то из Хазаровых уже спасен, значит, напряг явно будет послабее.

А Бродяга ждал.

Просто ждал, не мешая отцу с сыном и очень надеясь, что Ваньку на эмоциях от ощущения долгожданной безопасности не развезет, и он будет способен показать место, где находится сейчас Ляля.

Его котенок с их маленьким котенком внутри.

И еще ему очень хотелось вырвать Ваньку из рук отца и подробно расспросить, все ли в порядке, как там Ляля, не испугалась ли, не расстроилась? Не болит ли у нее что-то?

Это было дикое, неконтролируемое желание, замешанное на страхе и отчаянии. Потому что Бродяга даже думать не хотел, что станет делать, если Ванька вдруг скажет что-то… Что-то страшное…

Ужас, который охватил его в самом начале, едва стало понятно, что Ляли нигде нет, сейчас прятался где-то внутри, вцепившись острыми зубами в омертвелое сердце. И Бродяга откуда-то знал, что, если с его котенком что-то непоправимое случиться, то эта омертвелость распространится на все органы. И не станет его, Артура Кропоткинского, которого друзья звали Аром, а она, его котенок, Бродягой.

Бродягой, который бродил неприкаянно по миру, пока не встретил ее…

Если его котенка не станет, то и этот человек, с таким количеством имен, тоже пропадет. Превратится в живого мертвеца, зомбака, жаждущего только крови и плоти врага. И затем, после того, ка добреется до всех виновных в его смерти и вырвет им их поганые сердца, будет совершенно готов подставиться под пулю в голову, потому что жить, верней, существовать без нее, без них… Разве это жизнь? Разве это существование даже? Это ничто…

Ванька выдохнул, прерывисто, длинно всхлипнув, еще раз потерся лицом об отцовкую куртку, а затем разжал руки и сел ровнее, глянув на сидящих в машине людей спокойно и собранно:

— Офисное здание в самом центре, внизу полуподвалы, я вылез через окно, сразу на помойку на заднем дворе. С помойки перелез через забор и свалил переулками… Поехали, покажу здание.

Хазар кивнул, машина тронулась, и Ванька продолжил:

— Они Ляльку на крыльце больницы, том, что внутреннее, прихватили, трое мужиков в обычной одежде, тряпку накинули на лицо, она и не пискнула. И быстро так, главное, прямо… Профессионально. Никто ничего и не заметил, там же народу не особо много всегда, а в этот момент и не было никого вообще… Если бы не мы с Анькой… Мы в вестибюле как раз стояли, увидели через окно, кинулись… Я, дурак, Аньке позволил…

Он с досадой скривился, отвернувшись и, судя по всему, сильно переживая, что подставил свою няньку.

— Дальше, — спокойно, очень спокойно попросил Хазар, и Бродяга понял, что друг держится из последних, самых последних сил. Конечно, понятно уже было, что Аминову придет конец, но вот то, каким будет этот конец, медленным или очень медленным, как раз сейчас и решалось, похоже.

Сам Бродяга обеими руками и ногами был за последний вариант.

И собирался в любом случае воплотить его в реальность, что бы по этому поводу ни думал и решал Хазар. А то мало ли, вдруг произойдет сбой в системе и Тагир Хазаров не оправдает своей страшной славы?

Бродяга не планировал этого допускать.

Репутация — наше все.

— Нас тоже повязали… — скривился Ванька еще сильнее, — я тупо не успел ничего сделать… Пришли в себя уже в этом подвале. Ляля дольше нас пролежала, нанюхалась, наверно, сильнее…

Он глянул на Бродягу, наверно, прочитав что-то в его лице, и добавил торопливо:

— С ней все нормально… Крови нигде не было, ее не били, так что только испугалась… Да и то… Сразу, как в себя пришла, соображать начала, получше многих… Так что не волнуйся, Ар, она — та еще…

Он вернулся взглядом к отцу, продолжил:

— Мы не знали, кто и что, Ляля сказала, что из-за нее… Мы никому не говорили, что мы… Что я — твой… — он запнулся, видно, не зная, как выговорить слово “сын”, но Хазар не стал ждать, опять потянул его на себя, обнял.

И Бродяга в этот момент позавидовал своему другу. Остро и болезненно.

Его ребенок был с ним, в безопасности.

А вот его, Бродяги, малыш… И Котенок… И…

Сдержать лицо получалось с огромным трудом.

— Там здание охраняется, как я понял… — продолжил Ванька, — возможно, меня уже ищут… Я, конечно, хорошо ушел, и позвонить попросил у девчонки какой-то только через три квартала отсюда… Хорошо, что память у меня… Сходу тебя получилось набрать. Я боюсь, что они, если узнают, кто Анька и кто Ляля, могут… Ну, ты понял…

Хазар кивнул, еще спокойней, чем до этого.

Аминову крышка, определенно.

— Они могут меня хватиться… Хотя, мы с Анькой сделали куклу на кровати, она время потянет, конечно, но надо как-то аккуратно, отец…

Слово это скользнуло по ушам спокойно, без напряга, похоже, Ванька, увлекшись, сам не понял, как его произнес, не заметил…

В отличие от Хазара, у которого чуть дрогнул угол глаза…

И Бродяга опять позавидовал…

И изо всех сил пожелал, чтоб его Ляля сейчас не плакала, не боялась… И их маленький, мальчик или девочка, тоже не боялся у нее в животе. За каждую слезинку, за каждую секунду страха Аминов заплатит. Так заплатит, что слава об этом пройдет везде, где надо. И его котенка будут обходить десятой дорогой, чтоб, не дай бог, не задеть случайно… И не спровоцировать… На повторение судьбы Аминова.

— Я боюсь… — на этом моменте Ванька, наконец, сломался и дрогнул голосом, — что мы не успеем… Я… Понимаешь… Перед тем, как я сбежал, они Лялю…

Он сделал паузу, во время которой Бродяга почувствовал, что ему не только внутренности разом удадили, но и по башке долбанули чем-то жутко тяжелым, настолько там звонко и пусто стало…

— Они ее увели… — шепотом продолжил Ванька, отправляя Бродягу прямиком в ад, — и я не знаю, вернули ли нет… И чего делают… А еще…

Сквозь звон в ушах слова были трудноразличимы, а все силы Бродяга теперь тратил на то, чтоб не выскочить из тачки и рвануть впереди нее, хотя Каз, слыша их разговор, гнал, как бешеный, применяя все свои навыки водителя-экстремала. Но медленно! Это было слишком медленно!

— Отец… Я не хотел говорить, но, если что… — продолжил Ванька, глядя на Хазара, очень спокойного, очень бледного, что было особенно заметно на конрасте с темными волосами и щетиной, — Анька, она… Беременная, короче…

Впереди выдохнул, резко и грубо выругался и нажал на газ, переваливая за сто сорок спидометр, Каз.

Бродягу вторично грохнуло по башке.

Хазар молча уставился на сына неожиданно светлыми глазами, где зрачки превратились в черные точки, а радужка словно выцвела мгновенно.

Ну, а Аминов будет умирать не просто долго, а очень, очень, очень долго…

И что будет с этим гребанным офисным зданием, окрестностями и вообще городом, если Анька и Ляля… Если хоть что-то…

Это уже никого из присутствующих мужчин не волновало…

— Тагир, не ожидал тебя увидеть, — Аминов поднялся из-за стола, когда они втроем вошли в его кабинет, двинулся навстречу гостям, улыбаясь вполне радушно и немного напряженно, видно, от неожиданности.

И Бродяга едва сдержал себя, чтоб не кинуться и не стереть эту улыбку кулаком. Безумное желание растерзать эту тварь, по вине которой его кошечка, с его котенком внутри, сейчас, может, плачет, или пугается, или… Руки опять самопроизвольно сжались в кулаки, и Бродяга, отловив этот момент, диким усилием воли заставил себя расслабить пальцы.

Каз, видно, на эмоциональном уровне уловив, что сейчас его друг превратится в неуправляемого зверя и всей их конспиративной программе придет конец, шагнул вперед, закрывая Бродягу от взгляда хозяина кабинета.

Впрочем, тот по господской привычке не замечать людей, которых считал ниже себя по статусу, смотрел только на Хазара, и потому зверское выражение лица Бродяги пролетело мимо его внимания.

А Хазар…

Хазар был холоден.

Спокоен.

Абослютно, мертвенно спокоен.

И Бродяга, несмотря на полный душевный раздрай и отнимающие все душевные силы попытки сдержаться, понимал, что это штиль перед ураганом. Ураганом, который сметет с лица земли не только этого лощеного урода с его командой, но и этот офис, и офисное здание до уровня котлована… И дай бог, если на этом остановится… А то в прошлый раз, когда Хазар мстил за предательство, карта города нехило так обновилась…

И что будет сейчас, когда тронули то, что принадлежало ему, самое ценное, то, что ни восстановить, ни купить ни за какие деньги…

Лучше не думать даже…

Тем более, что сам Бродяга на офисном здании точно бы не остановился…

И не остановится, это точно.

— Да… — спокойно ответил Тагир, не проходя дальше, в гостевую зону, хотя Аминов радушно пригласил, — вопросы возникли нерешенные.

— Мы же все вот только сегодня обговорили? — удивленно поднял брови Аминов, — если еще какие-то дополнения к договору, то можно было не тратить время, не приезжать сюда, а по телефону… Нет, я , конечно, рад тебе всегда…

— Это хорошо, что рад… — Хазаров задумчиво смотрел на Аминова, и тот, наконец, почуял недоброе.

Не меняясь в лице, сунул руку в карман, но Каз в этот момент легко переместился за спину хозяина кабинета и ладонь перехватил.

Аминов охнул, скривившись от боли:

— Какого черта, Хазар? — оскалился он, — ты хоть понимаешь, что творишь?

— Я — понимаю… — все так же спокойно ответил Хазар и посмотрел на Каза, — глянь его.

И тут же сделал шаг в сторону, не пуская к Аминову Бродягу, кинул ему, не оборачиваясь и не отводя взгляда от обыскивающего хозяина кабинета Каза:

— Терпение, брат.

Бродяга, чувствуя, как в груди все сжимается от бешенства и близкой победы, перемешанной с опасением и тревогой за котенка, только зарычал бессильно. Он понимал, конечно, все понимал…

Но где взять силы, чтоб терпеть? Где их берет Хазар?

— Хазар, — заговорил, между тем, Аминов, послушно поднимая руки и позволяя себя обыскивать, — я в самом деле не понимаю, в чем причина… Тебя что-то не устроило в договоре? Или вскрылись какие-то обстоятельства? Но все же можно решить переговорами? Сейчас не девяностые, в конце концов. И ты умный чловек, должен понимать, что тебе за такие действия придется отвечать…

— Всем нам когда-то придется отвечать… — спокойно кивнул Хазар, — я за свои отвечу. А ты, Амин, за свои…

— Чисто, — сказал Каз и отступил в сторону, опять возвращаясь к Бродяге и фиксируя его, чтоб не дернулся в ненужный момент.

Бродяга даже не заметил такого обидного недоверия к своей выдержке от друзей. Они знали его куда лучше, чем он сам. И понимали, что надо ловить на подходе, а потом будет поздно.

А вот как они потом, вдвоем с Казом, будут тормозить Хазара — вопрос вопросов…

— Ты сегодня был в моем городе, Амин, — продолжил разговор Хазар, — и уехал во второй половине дня примерно, так?

— Так… Но я не понимаю…

— Перед этим твои люди заехали в медгородок. И кое-кого оттуда увезли. Так?

Это был тонкий, очень тонкий момент…

Ванька не видел самого Аминова, а потому с полной уверенностью никто не мог сказать, что это именно по распоряжению Аминова его люди украли его и девушек. И, если Ляля ошиблась в своих выводах, если это просто что-то вроде киднэпинга или перепродажи людей, о которых негласный хозяин города ничего не знает, то наезд на Амина мог дорого обойтись всем.

И здесь дело даже не в том, что порушатся договоренности между Хазаром и Аминовым, в этой ситуации о деньгах и договорах речи вообще не шло…

Дело в том, что начав штурм офисного здания и не добравшись, в итоге, до пленников, они рисковали просто все потерять.

Девчонок могли убить и прикопать по-быстрому только при одном намеке на шум в городе. Или на шум на верхних этажах здания. Также, существовал вариант, что пропажу Ваньки обнаружили и всех перевезли уже отсюда.

Или убили…

Последнее — было самым страшным: понимать, что, может быть, именно сейчас, именно в этот момент…

Бродяга задохнулся страхом, мгновенно замутившим голову, и двинулся вперед.

Каз, мгновенно среагировав, тут же перехватил его за плечо, не позволяя двинуться.

А Хазар, этот каменный истукан, даже не повернулся на шорохи за спиной. Он смотрел на Аминова, не отрываясь, и Казу с Бродягой было прекрасно видно, насколько его давящий взгляд деморализует хозяина кабинета.

Услышав о том, что Хазар знает про пленников, Аминов не стал отпираться, даже усмехнулся:

— И в чем вопрос? Да, я встретил знакомую… Очень хорошую знакомую. Она раньше жила в этом городе, дочь моего погибшего друга… Она попросила привезти ее сюда, я привез…

— И где она сейчас? — спросил Хазар.

— Высадил в центре, — пожал плечами Аминов, — наверно, к родне поехала…

— А больше никого не подвозил?

— Хазар, я не пойму, что случилось-то? Она тебе знакома, эта девка? — Аминов все же не смог сдержать кровожадного, злого оскала, тем самым выдавая себя полностью.

И, осознав, что выдал, уже отпустил себя, перестав играть добропорядочного бизнесмена и превратившись в того, кем и был всегда: злобную, мстительную тварь, не знающую, что такое честь, совесть и прочие цивилизованные глупости.

— Трахал ее, что ли? — продолжил Аминов, усмехаясь презрительно, — надо же… Какая шустрая. Эта девка — моя кровница, Хазар. И мое личное дело, что я с ней буду делать дальше. Из-за нее мой сын… — он замолчал, пытаясь бороться с собой, выдохнул, затем продолжил, — ты в курсе, что Марат погиб… Из-за нее, твари… Так что тут, Хазар, как бы ты ее в постели не валял, мое право первое. Ясно? И ты у меня ее не заберешь!

В этот момент Бродяга сумел-таки вырваться из лап Каза, оставив в его пальцах кусок куртки, и диким котом кинулся на скалящуюся тварь, рассказывающую, что котенок, его маленький котенок, может принадлежать кому-то, кроме него, Бродяги!

Аминов отлетел в сторону дивана, с грохотом приземлился рядом с ним, а Бродяга наконец-то сделал то, о чем мечтал, страстно мечтал на протяжении последних страшных минут: с наслаждением несколько раз всадил кулак в проклятую морду.

Аминов, правда, вырубился на первом же ударе, и от всех остальных голова его только безвольно моталась из стороны в сторону.

Каз с приглушенным матом кинулся спасать Аминова, пока Бродяга его окончательно не пришиб, а Хазар достал телефон и скомандовал:

— Приступаем.

Через секунду из десятка машин, грамотно расставленных по периметру площади перед офисным зданием Аминова, начали выскакивать люди.

Одни из них бежали ко входу в здание, другие — огибая его и скрываясь в переулках. Их было так много, что охрана не успела ничего предпринять.

Успокоившиеся за двадцать лет спокойной жизни, позабывшие, что значит рэкет, рэйдерство и прочие веселые занятия родом из девяностых, привыкшие к тому, что они тут, в этом городе и за его пределами, безусловные хозяева, сотрудники службы безопасности Аминова просто не могли противостоять безжалостному напору.

Здание было захвачено в течение пяти минут.

— Черт, Ар, зараза такая, — рычал Каз, пока приводил Аминова в чувство, — а если их перевезли? А если у них там какое-то на этот случай есть предписание? А? Не мог потерпеть?

Бродяга, которого пришлось отоварить по физиономии, иначе было не оторвать от Аминова, только сипел недовольно и скалился, словно зверь.

Хазаров, получив от охраны отчет по захвату здания, развернулся к Аминову, уже открывшему глаза:

— Если моя девочка только испугалась, то я тебя оставлю без ног. Если… — тут он замолчал, прикрыл на мгновение глаза, видно пытаясь взять себя под контроль, затем продолжил, — если с ней хоть что-то… То я тебя оставлю без ног, рук и всего остального. Ты будешь все чувствовать, все понимать… Ты будешь жить. Я об этом позабочусь… Но тебе не понравится такая жизнь, Амин…

Он сделал шаг, присел на корточки перед лежащим Аминовым и повторил, страшно и просто:

— Ты будешь хотеть сдохнуть. Каждое мгновение своей долгой, очень долгой жизни.

Аминов захрипел и снова вырубился.

А Каз выругался, грязно и длинно, возмущенно рассказывая, как же ему надоело, что его друзья — такие несдержанные люди.

Ни одного цензурного слова в его речи не проявилось.

— И вот как теперь его выводить из этого? — рявкнул он в итоге, — а если у него память отшибло? Сначала один зверь с пудовыми кулаками, затем второй, еще хуже! Он же обоссался от страха!

Хазар встал, никак не реагируя на слова Каза, и вышел прочь.

Бродяга поднялся и рванул за ним, бегом, все ускоряясь, вниз, по лестнице, к вестибюлю, где они затормозили, потому что в дверях показался возмущенный Ванька. Он брыкался в руках одного из парней, рыча злобно:

— Пусти, я сказал! Отец тебе руку оторвет! Они там, внизу, я знаю! А вы тут булки жмете! Дураки! Анька там переживает! Лялька тоже! А вы тут, этих уродов месите! Потом месить, сначала девочек спасти! Пусти, я знаю, куда идти! Они по той стороне! Третья комната! Я говорил же!

Хазар одним движением бровей отогнал от Ваньки охрану, и мальчишка, сжав зубы злобно, просто рванул мимо к служебному входу.

А Хазар с Бродягой — следом.

Бродяга бежал, четко отслеживая впереди себя черную фигуру Хазара и мелкую, юркую спину Ваньки, и слышал бьющееся в горле сердце. Оно клокотало, мешало дышать, мешало думать. Но, может, это и хорошо, что думать мешало.

Сейчас вообще не место было мыслям о том, что он, своими необдуманными действиями, убил своего котенка. Что ее за эти несколько минут могли просто… Нет! Не думать, не думать!

Бежать!

Внизу никого не было, все двери на запоре, и нужная — тоже.

Бродяга кинулся на нее, словно бык на тореадора, но Хазар, жестко оттолкнув его в одну сторону, и бережно Ваньку — себе за спину, достал пистолет и пару раз пальнул по замку.

Эхо разнеслось по всему полуподвальному помещению, больно даванув по ушам, Хазар ударил ногой по покореженному замку, дверь открылась…

И Бродяга почувствовал, как у него задрожали колени…

Когда внезапно начали стрелять с той стороны двери, я даже не поняла, что это за грохот, вскрикнула, схватилась за живот и упала с кровати, на которой пару минут назад сидела с Аней в обнимку.

Она как раз отошла за водой, потому что жажда душила очень сильно. Наверно, это был результат воздействия той неведомой дряни, которой пропитали тряпки, что приложили мне к лицу.

Кроме этого, очень сильно саднили губы из-за недавнего удара Аминова.

А еще я устала, замерзла и начала впадать в уныние.

Причем, прекрасно осознавала, что делать этого категорически нельзя, что, на самом деле, все очень неплохо, если вообще это слово применимо к моей ситуации.

Ванька сбежал и, зная его, у нас все шансы были на то, что он доберется до отца… И нас спасут.

Вот только время шло, и каждая секунда тянулась вечностью. Тянулась и тянулась…

Мы с Аней сидели, обнявшись, согревая друг друга, и сначала тихонько разговаривали, чтоб отвлечься… Обо всем и ни о чем.

Она рассказывала про своих дедушку и бабушку, которые ее вырастили, я — о маме… Потом мы чуть-чуть плакали, жалея друг друга.

После уверяли опять же друг друга, что все будет хорошо. Аня вспоминала, какой Ванька лазливый и шустрый, а еще упертый, так что, наверно, уже встретился с отцом…

И мы обе понимали, что это неправда.

Потому что, если б Ванька встретился с Хазаром, то здесь уже была бы вся королевская конница.

Но у дверей было тихо, и снаружи, из приоткрытого маленького оконца, не доносилось ни звука.

И, как бы я ни храбрилась, а нет-нет и посещали страшные мысли, что Ванька не добрался. Что его поймали. И, может, даже убили… В эти моменты я спохватывалась и запрещала себе думать про такое, боясь накликать беду.

Но все равно почему-то в голове вертелось, что это все из-за меня. Да это и было из-за меня, чего уж отрицать?

Если бы не я, не было бы тут, внизу, Ани. И Ванька был бы в безопасности… А я… Я — словно мерзкий магнит для бед.

Всем несчастья приношу.

И папе, и Але, и Бродяге моему, и вот теперь — Ане с Ванькой…

Мне становилось все больнее и страшнее, и слезы текли, никак не желая останавливаться.

Аня, заметив, что я раскисаю все больше и больше, принялась тормошить, отвлекать, рассказывать какие-то случаи про работу. И я честно пыталась переключиться, понимая, что ей тоже страшно, жутко, невыносимо. И требуется моя поддержка.

А я… Я как всегда…

— Ничего, Ваня уже точно до Хазара добрался… — в очередной раз сказала Аня, и я спросила почему-то:

— Ань, а ты Хазару про ребенка скажешь?

И тут же замолчала, понимая, что вступила на чужую , опасную территорию, и что не мое это дело, и Аня будет права, если пошлет… Но она вздохнула, погладила себя по животу и ответила:

— Да он сам скоро увидит…

— И… — осторожно продолжила я, — что делать будешь?

— Ничего… — пожала плечами Аня, — жить… Рожать… Растить…

— А… Он?

— А у него своя жизнь.

Аня сказала это таким категоричным тоном, что я не стала продолжать тему. Хотя, на самом деле, думала совершенно по-другому.

Мне Хазар не показался человеком, способным вот так, со стороны, наблюдать за тем, как растет его ребенок. По крайней мере, долго наблюдать. У меня вообще сложилось ощущение, что Аня не понимает, что за человек Тагир Хазаров, не до конца оценивает его мотивы…

Но это реально было не мое дело, так что больше ничего выяснять не стала.

И, кстати, этот разговор неведомым образом отвлек от дальнейшего падения в бездну отчаяния и придал силы.

Вот только пить хотелось…

Заметив, что я сухо сглатываю, Аня встрепенулась:

— Так, сейчас воды тебе дам… А то что-то мне не нравится, как ты дышишь, может, аллергия на эту дрянь…

— Да нет, сразу бы проявилась…

— Накопительный эффект…

Аня встала и ушла в дальний угол комнаты, где лежал рюкзак Ваньки с бутылкой воды в нем, и в этот момент все загрохотало!

Да так , что у меня немедленно заложило уши.

Я перепугалась ужасно, закричала и свалилась с кровати.

Ударилась головой о край соседней койки, в глазах потемнело…

— Ляля! — голос Ани доносился словно из погреба, глухо, надтреснуто…

А затем я ощутила себя в раю. Потому что оказалась в руках Бродяги.

Я смотрела на него, моргала тупо, не веря в то, что вижу, настолько перемена ситуации была неожиданной.

Вот только что мы с Аней мучились страхом неизвестности, гадая, кто успеет первыми: Аминов или наше спасение, и буквально через секунду — я уже в объятиях своего мужчины!

Рай… Не иначе, галлюцинации от удара о койку…

Я подняла руку и, словно во сне, провела пальцами по колкой щетине Бродяги. И только в это мгновение начала осознавать происходящее, задохнулась от узнавания, захлебнулась счастьем! Заплакала!

Все кончилось! Всевышний, все, все кончилось!

Он рядом, мой Бродяга, мой самый главный, самый лучший, самый-самый… Тот, за чьей спиной мне так хорошо, так счастливо!

— Котенок… — в голосы Бродяги сквозили тревога и отчаяние, — котенок… Что болит? Где? Говорить можешь? Узнаешь меня?

А я не могла ответить, все смотрела на него, все трогала, больше доверяя своим пальцам, чем глазам.

Бродяга закусил губу, лицо исказилось мучительной болью, а затем я взлетела.

— Сейчас, котенок мой, сейчас, сейчас… — бормотал он, — потерпи… Чуть-чуть… Все скоро кончится…

А я так хотела ему сказать, что уже все кончилось.

Он рядом, а значит, все хорошо…

Все великолепно!

После полумрака подвала свет в вестибюле показался ослепительным, и я пугливо спрятала лицо у Бродяги на груди.

— Ты что? Котенок… — забормотал он, и руки чуть дрогнули от тревоги, — плохо? Плохо?

— Нет… — прошептала я, судя по всему, неожиданно для него, — все хорошо…

И тут же ощутила, как он чуть-чуть расслабил до этого каменные плечи.

Перехватил меня поудобней, так, чтоб можно было заглянуть в лицо, и уставился встревоженно мне в глаза:

— Котенок… Скажи, где больно? Губы? Голова? Он… Тебя бил?

— Все хорошо… — твердила я, как заведенная, любуясь его лицом, самым красивым на свете, самым любимым. — Все хорошо с нами…

Бродяга почему-то не поверил, забормотал что-то про скорую и потащил дальше, через длинный вестибюль, а я расслабленно откинулась на его плечо, словно по волшебству успокаиваясь и вновь обретая способность замечать происходящее вокруг.

А вокруг много чего происходило, на самом деле.

Буквально в паре шагов от нас стоял Каз с несколькими очень серьезного вида мужчинами, а между ними, едва держась на ногах… Аминов!

Я вздрогнула, Бродяга чутко на это отреагировал, прижал меня к себе сильнее, ускорился, явно желая побыстрее отнести на улицу, к машине, но я быстро пришла в себя и попросила, стараясь быть как можно более убедительной:

— Пожалуйста, поставь меня на ноги. Пожалуйста. Мне надо…

Я очень боялась, что Бродяга не послушает меня, и я не смогу ничего сказать убийце своего отца.

Но он остановился, выдохнул и спокойно поставил меня на пол.

Аминов уставился на нас заплывшими от крови глазами, безумно оскалился, переводя взгляд с меня на Бродягу и обратно.

— Так вот кто тебя трахает… Дрянь… Как же я раньше-то… — он посмотрел на Бродягу, захрипел с ненавистью, — это ты, тварь, убил Марата!

Бродяга кивнул спокойно, никак больше не желая отвечать Аминову. Он не считал нужным с ним разговаривать.

А я посчитала нужным.

Сделала шаг, поддерживаемая заботливыми руками Бродяги, посмотрела на убийцу своего отца:

— Я знаю, что это вы убили папу, — звонко и четко сказала я, — и я видела это. И второго, того, кто был с вами, помню по голосу. И узнаю.

— Зря я с тобой церемонился, — ощерился Аминов, — надо было сразу после десятого класса, когда Марат тебя захотел, в дом забирать. Твой папаша был согласен.

— Вас посадят, — прервала я его, не желая слушать больше гадости, — надолго.

— Посмотрим… — усмехнулся он, — не думай, что тут все с рук сойдет. И Хазару тоже. Ему вообще никакого резона за чужую дырку шевелиться.

И столько было высокомерного перенебрежения в его голосе, что я поняла: Аминов не считает меня или Бродягу людьми, хоть сколько-нибудь достойными его внимания. И сейчас, осознав, что я имею мало отношения в Хазарову, успокоился и уверился, что все решится в его пользу. В конце концов, в его мире не было вариантов, при которых стоило бы так жестоко мстить за женщину своего подчиненного, а значит, Хазарова ввели в заблуждение…

Бродяга позади меня напрягся и двинулся вперед, Каз, выругавшись, поспешно встал у него на пути, Аминов торжествующе улыбнулся, посмотрел за спину Бродяги… И неожиданно побледнел, да так, что, кажется, даже кровоподтеки на лице стали светлее.

А затем забормотал совсем другим голосом, униженным, просящим:

— Хазар… Хазар, она — твоя, что ли? И пацан? Хазар… Я не знал, Хазар…

Я повернулась и увидела, как из служебной двери выходит Хазар с Аней на руках. Рядом с ними взволнованно прыгал Ванька, и в этот момент только слепой и полный дурак не понял бы, что Хазар с Ванькой — близкая родня.

Аминов не был дураком. И понял…

И вот теперь, судя по всему, испугался по-настоящему.

Потому что одно дело, когда Хазар впрягается за чужую женщину просто потому, что она — чья-то там жена. А другое — когда за своё…

Страшная его слава прочно летела далеко впереди него…

— Хазар! — заорал, не выдерживая, Аминов, — это ошибка! Ошибка! Давай договоримся!

Но Хазар прошел мимо, даже не задержавшись взглядом на недавнем партнере.

Он для него уже не существовал.

— Ар, забирай Ляльку, нечего ей тут… — Каз, видно, получив какой-то невербальный сигнал от босса, поспешно загородил Аминова, все еще взывающего к каменной спине Хазара, от посторонних взглядов.

А Бродяга, очнувшись и больше не слушая моих возражений, опять поднял меня на руки и понес к выходу.

Я смотрела через его плечо на то, как Аминова упаковывают в наручники, а он, перестав звать Хазара, просто утробно воет, словно зверь, попавший в ловушку и осознавший, что это все. Смерть.

И нет, мне не было его жаль.

— Знаешь, Ар, вот если б не знал тебя, то подумал бы, что ты боишься… — Каз оскалился весело и сунул Бродяге в ладонь плоскую фляжку, — вот, чуть-чуть только. Успокоит.

Бродяга глянул непонимающе сначала на друга, затем на фляжку, отвернулся и продолжил методично строгать деревяшку экспроприированным у Ваньки ножом. Просто от нечего делать, чтоб занять руки и не испытывать искушение наворачивать круги вокруг лавки, сквера, корпуса, спрятавшего его котенка.

Ванька сидел неподалеку, лениво прикусив веточку, и болтал по телефону со своей нянькой.

До Бродяги доносились отрывочные фразы:

— Сиди дома, я же сказал, что позвоню… Ну блин, Ань, ну куда ты попрешся с таким пузякой? Отец узнает, опять охрану сменит, а парни не виноваты, что у тебя шило в одном месте… Нет… Я не ругаюсь. И не хамлю. И вообще… Ань, давай я отцу позвоню, он тебе арбуз привезет? Или финики… Хочешь фиников? Врешь, я слышал, как ты слюну сглотнула… Ты только, Ань… — голос Ваньки стал просящим, — ты только его пусти, ладно? Ань…

Бродяга с Казом переглянулись, синхронно вздохнули.

— Вот смотрю я на вас, придурков, — философски продолжил Каз прерванный разговор, — и думаю, что удачно как, что у меня склад характера другой… Это же страшно смотреть… Ну ты-то понятно… У тебя Лялька — одуванчик нежный, а вот Хазар как вперся…

Бродяга только усмехнулся, никак не комментируя слова друга насчет ангельского характера котенка.

Одуванчик, ага… Ну-ну…

Хотя…

Он вспомнил ее рыжие кошачьи глаза и ямочки на щеках, когда улыбается… Волосы медовые… Одуванчик, надо же… Нет, Ляля не одуванчик никакой. Она — чудесная, ласковая, хитрая кошечка, бесконечно преданная тому, кого любит, и готовая ради своего порвать кого угодно на мелкие лоскутки. Смелая, целеустремленная, отчаянная даже.

Аминов сел во многом благодаря ее показаниям. Четким, выверенным, логичным. Вместе с ним сел его друг, начальник полиции этого гребанного городка, в котором обосновались твари, промышлявшие, помимо всего прочего, еще и похищением и продажей людей. Девчонок и мальчишек — в притоны в азиатских странах, бомжей и маргиналов — по разным надобностям, которых у животных, считающих себя выше других, оказывается, очень много. Кроме этого, вскрылись несколько схем отъема жилья у стариков и сирот, подпольные бордели и прочее, прочее, прочее… Очень много всего. Разноплановым человеком оказался Аминов. И, самое главное, что ни одна ниточка не вела лично к нему! Вообще ни одна! Кроме… Кроме убийства отца Ляли.

Честно говоря, можно было бы ничего не доказывать… Просто решить вопрос по-своему, и Бродяга, жаждавший крови за слезы и боль своего котенка, был на это очень даже нацелен, но Хазар не спешил…

Он инициировал расследование, затем суд и приговор: пожизненное и Аминову, и еще трем фигурантам.

Бродяга был разочарован ровно до того момента, пока не узнал, где будут сидеть преступники. И уважительно присвистнул, признавая, насколько Хазар может быть изощренно холодным, мстительным зверем.

Зона, в которой отныне предстояло доживать Аминову и его подельникам, славилась среди других своими порядками, жесткими настолько, что это было редкостью даже в этой среде. И никакие деньги не могли смягчить условия пребывания там. Да и не было этих денег уже у Аминова.

Все его акции и компании были выставлены на торги и приобретены Хазаровым за бесценок. И он позаботился, чтоб Аминов узнал, кто теперь владеет его имуществом.

Вместе с Аминовым по меньшим срокам пошло еще человек пятьдесят из его команды, Хазаров сумел охватить полностью своим мертвенным вниманием весь штат людей, знающих так или иначе о теневом бизнесе бывшего хозяина города.

Сам город почистили так сильно, что какое-то время там даже власти не было. Спешно сложил полномочия и уехал в другую страну мэр и его заместители, это по официальным данным они уехали, а про неофициальные мало кто знал. Те из руководителей городских служб, что не были замешаны в криминале, а просто здоровавшиеся с Аминовым за руку на официальных мероприятиях, полетели со своих мест с волчьими билетами и невозможностью занимать какие-либо должности до конца дней своих, да еще и с настолько крупными штрафами, что приходилось все имущество распродавать с молотка…

Короче говоря, город, конечно, до основания не срыли, но Хазаров там славно оттоптался.

И все, главное, все в рамках закона.

Просто потому, что Хазаров теперь был полностью легальным. И собирался становиться все легальнее и легальнее. Было ради кого.

Бродяга не знал, Аня ли ему такое условие поставила, или это Тагир сам, по своей инициативе перекрашивался в белый цвет, но тенденция имелась…

И она ему нравилась, кстати.

Потому что котенок его тоже стала спокойней, видя, как Бродяга работает теперь, как меняется мир вокруг них в лучшую сторону.

Иногда Бродяга думал, а получил бы он большее удовольствие, если б разобрался с Аминовым по-старинке, как они раньше разбирались с крысами?

И не находил ответа.

Те времена улетели далеко в бездну, и возврата к ним однозначно не хотелось.

Наоборот, хотелось сделать мир вокруг как можно безопасней.

Потому что в нем жить их детям.

Так что Бродяга понимал Хазара, интенсивно чистящего пространство вокруг себя. Его друг хотел, что Аня чувствовала себя спокойно и доверяла ему.

До этого было, правда, как до Китая раком, очень уж другу с женщиной не повезло… Или, наоборот, повезло? Ну вот кто бы сказал ему еще год назад, что Хазар примется спешно избавляться от всего криминального, что Хазар не пришибет с особой жестокостью тварь, похитившую его женщину и ребенка, а просто посадит в тюрягу? Нет, понятно, что условия в той тюряге такие, что лучше бы пришиб с особой жесткостью… Это и быстрее и проще… Но все же! Все же!

Женщины и их влияние на мужчин невозможно переоценить…

Бродяга думал об этом, пока стругал брусочек ножом, тем самым, что когда-то спас жизнь сыну Хазара, и получался вполне себе годный маленький меч. Как раз для детских пальчиков…

А Каз все вещал и вещал о том, насколько все поменялось, и что друзья его совсем другие стали, и как это грустно и неправильно, и что он никогда, вообще никогда…

— Слушай, а есть вообще… — перебил его с неожиданным интересом Бродяга, — ну… Хотя бы примерно в твоей башке образ женщины, которая тебя заинтересовала бы? Не только как постельная грелка?

Он , честно говоря, просто пытался отвлечься от напряжения в груди из-за котенка и того, что с ней сейчас происходило, а потому ответа особо не ждал, но Каз удивил.

Он замолчал, а затем, чуть посопев, достал телефон и тапнул по экрану, выводя заставку.

Бродяга посмотрел на картинку.

Девушка.

С короткими волнистыми волосами, с кудряшками, спадающими на лоб. Очки, взгляд за ними такой беззащитный.

К губам прижимает кончик кисточки, молберт в другой руке, смотрит прямо в глаза. Словно пишет портрет и видит в тебе что-то такое, чего никто и никогда не мог рассмотреть.

— Это кто? — удивленно спросил Бродяга, почему-то продолжая изучать фото неизвестной девушки, ничем не примечательной, на самом деле… Но взгляд отвести было сложно, в ней что-то такое просматривалось… Непростое…

— Это Агния Виловская, — тихо сказал Каз, — художница. Болгарская.

— Ого… — удивился Бродяга, возвращая телефон, — не думал, что ты интересуешься…

— А я и не интересуюсь, — пожал плечами Каз, — это так… Просто картинку в сети увидел, цепанула…

— Ну так в чем дело? — удивился Бродяга, рассматривая друга, непривычно спокойного и серьезного, так не похожего на себя самого, вечного зубоскала и пошляка, — можно подумать, в средневековье живем и самолеты туда не летают… Пробей ее и сгоняй в гости…

— Не получится, Ар, — усмехнулся Каз, — она умерла двадцать лет назад. От рака. Разминулись мы с ней на этой земле.

Он убрал телефон, отвернулся, и Бродяга, в легком шоке от того, что только что узнал своего самого близкого друга с другой совершенно стороны, молча смотрел на Каза, не зная даже, что сказать.

Да и какие слова были бы тут уместны? Никакие…

Он уже протянул руку, чтоб просто утешающе потрепать Каза по плечу, но тот дернулся, повернулся, уже привычно насмешливый и легкий:

— Эй, папаша будущий, глянь, еще один папаша будущий двигает. Да не один! Вот Анька, зараза такая, нихрена спокойно не сидит на заднице!

Бродяга глянул в указанном направлении вздохнул. Из здоровенного ровера, на котором любил рассекать их друг и босс в одном лице, выгружалась с помощью Хазара Аня.

Она чуть покачнулась, неловко придерживая живот, и Хазар придержал ее за талию. Верней, то место, где раньше была талия.

Ванька, увидев картину маслом, рванул навстречу, ругаясь:

— Блин, ну я же говорил! Ну вот нафига приехала? Без тебя бы прям не справились!

Аня, улыбнувшись тепло, шагнула к нему, избавляясь от заботливой руки Хазара и даже не оглянувшись на него.

Ванька тут же заплясал рядом со своей нянькой, и не обратил внимания на то, как нервно дернулся угол губ у его отца.

А вот Каз с Бродягой очень даже обратили…

И синхронно пожалели своего друга, так попавшего.

Анька, несмотря на все наворачиваемые рядом с ней круги, была стойким оловянным солдатиком, и не спешила проникаться к Хазару. Не помогали ни его уговоры, хотя друзья сильно сомневались, что эти уговоры имели место, не умел Хазар этого делать. По-другому все пытался, делами… И никак.

Действия Хазара, направленные на то, чтоб показать, как сильно он изменился и как готов идти навстречу, не имели никакой ценности в глазах жесткой Аньки. Вот уж поистине, если женщина обиделась, то ничего ее не сместа не сдвинет…

И даже Ванька, после случая с похищением начавший очень даже нормально общаться с отцом, явно сменил гнев на милость…

А вот Анька, похоже, не планировала ничего менять.

И сейчас легко оставила отца своего будущего ребенка в одиночестве, даже словом с ним не перекинувшись, просто принимая его заботу, потому что сам захотел. Сам навязал. Бродяга был уверен, что Анька бы ни за что не попросила Хазара привезти ее сюда, к роддому, просто собралась, из дома вышла, а там он…

Друга было откровенно жаль, но Бродяга понимал, что сделать ничего тут никто не сможет. Кроме самой Аньки.

Хазару оставалось только терпеливо ждать.

И Бродяга с Казом удивлялись, сколько, оказывается, терпения у их друга детства. Вот уж чего раньше не наблюдалось!

Да, женщины меняют мужиков… И не всегда в лучшую сторону.

Хотя, это явно не случай Бродяги.

Он настолько задумался над перипетиями отношений Хазара и Ани, над неожиданно открывшейся тайной Каза, что даже отвлекся от своих переживаний.

И, когда зазвонил телефон, вздрогнул от неожиданности, выронил уже практически готовый игрушечный меч и уставился на экран, с которого лучисто улыбалась его котенок.

Он моргал, почему-то боясь снять трубку, а телефон звонил и звонил…

Пока, наконец, Каз, выругавшись, не забрал у него аппарат и провел пальцем по экрану. Прислонил трубку к уху Бродяги, сам стоя рядом и жадно вслушиваясь. Чуть в стороне замерли Аня с Ванькой, застыл у машины Хазар, с тоской глядя на выпирающий Анин живот…

— Бродяга… — голос Ляли был тихим, усталым, но очень-очень спокойным… — знаешь, я тебя не смогу больше так называть…

— Почему, котенок? — сипло спросил он, ощутив, как сердце в груди замерло напряжения.

— Потому что бродяга не может быть хорошим отцом… А ты будешь, да?

— Да, котенок… — едва слышно прошептал он, моргая, потому что перед глазами все расплывалось почему-то.

— Обещаешь? — так же тихо сказала Ляля, — он тебя слышит… Он лежит на моей груди слышит тебя… Скажи ему “привет”, любимый…

И Бродяга, которого так больше не будут уже называть ни друзья , ни его любимая женщина, срывающимся тихим голосом сказал:

— Здравствуй, малыш. Я твой папа.

И да, новое имя ему нравилось куда больше.

Девочки, на этом я хочу завершить историю Ара, который был Бродягой, а стал папой)))) И его рыжего котенка, так надежно прикрывающей его спину.

Надеюсь, вам понравилась эта история!

И приглашаю вас сразу же заглянуть в третью историю цикла

ЧУЖОЙ ПОРТРЕТ

https:// /ru/book/chuzhoi-portret-b449631

Это история Каза, Казимира, третьего из друзей Хазара, ниже аннотация:

— Ты мне кое-кого напоминаешь…

Он цепляет пальцем упавую на лоб прядку, мимолетно касается кожи лица… И я вздрагиваю. Потому что он мне тоже кое-кого напоминает.

— Ты ошибся, — говорю как можно более уверенно, — я здесь совсем недавно…

— Ошибся, — кивает он, — но это не важно. Ты во сколько заканчиваешь? Я заеду.

— Нет, — отвечаю я.

— Почему?

— Потому что воспоминания неприятные.