— Колька! Николай, чертов сын, идешь ты или нет? — и Трофим Петрович, хозяин мясной лавки, что располагалась в одном из переулков, примыкавших к Михайловскому саду, с силой грохнул кулаком по конторке.

— Да иду я, иду! — раздался тонкий детский голос, принадлежавший рассыльному Кольке, невысокому парнишке с лукавым взглядом, в огромном, не по росту зипуне и старенькой заячьей шапке.

Появившись откуда-то из глубины лавки, он ловко увернулся от хозяйского подзатыльника и подхватил с прилавка приготовленную для него корзину с мясом.

— Куды нести-то? — деловито осведомился он, что-то дожевывая.

— А то не знаешь! — снова загремел Трофим Петрович. — К Михал Иннокентичу Дворжецкому, чертов ты лоботряс! Да шевели мослами-то, охламон, его повара с самого утра тебя дожидаются, а ныне уж два часа пополудни.

— Да щас я, мигом, — и Колька открыл было дверь, чтобы выскользнуть наружу, как новый окрик хозяина заставил его остановиться: — Ну, че еще?

— Записку возьми, — вовремя вспомнил Трофим Петрович, доставая из конторки аккуратно запечатанный конверт, — да смотри, шельма, дело важное, а потому попросишь, чтобы передали Михал Иннокентичу в собственные руки!

— Дык сделаю, конешно, куда я денусь, — недовольно бормотал Колька, прислонив корзину к стене и вертя конверт в руках.

— В шапку не клади, засалишь, — строго предупредил хозяин, — сунь за пазуху.

— Сам знаю, — буркнул мальчишка, осторожно засунув конверт под зипун. — Ну че, я побег?

— Долго не задерживайся, иначе без обеда останешься! — напоследок предупредил Трофим Петрович, знавший о пристрастии своего юного рассыльного подолгу застревать возле самых незначительных уличных происшествий: будь то упавшая на льду лошадь, подравшиеся возле распивочной мужики или искавший потерянный свисток городовой.

Колька вышел на улицу, вскинул корзину на голову и, придерживая ее одной рукой, не спеша побрел в сторону Екатерининского канала.

Особняк известного петербургского банкира Михаила Иннокентьевича Дворжецкого находился на Малой Конюшенной улице по другую сторону канала, поэтому Кольке надо было всего лишь выйти на Невский проспект, перейти Банковский мост и немного вернуться назад. Пыхтя от тяжести ноши, он невольно призадумался над тем, почему это банкир позволяет себе жрать мясо в Соборное воскресенье — первое воскресенье поста, — и не боится быть подвергнутым анафеме?

Так и не ответив на этот сложный вопрос, Колька дошел до конца Инженерной улицы и свернул на заметенную снегом набережную. Прохожих в этот час было немного — нестарая еще солдатка в цветастом платке, пожилой фельдшер с военной выправкой да двое юных подмастерьев, тащивших обитую шелком кушетку.

Один из них заметил приближение красивой двухместной кареты, украшенной золотыми императорскими коронами и зеркальными стеклами, и восторженно закричал:

— Царь едет! Царь!

Солдатка остановилась, разинув рот, фельдшер вытянулся и отдал честь, а подмастерья поспешно поставили кушетку на тротуар и сдернули шапки. Колька мигом сбросил свою корзину и последовал их примеру.

Ему посчастливилось увидеть бледное, украшенное пышными бакенбардами лицо императора, который милостиво улыбнулся своим подданным. Несколько секунд спустя невысокий юноша с жидкими усиками и отчаянно-хмурым выражением крестьянского лица, метнул под карету какой-то сверток.

Последнее, что услышал Колька за свою недолгую двенадцатилетнюю жизнь, был мощный взрыв.

Хмурым мартовским утром извозчик, дремавший возле трактира на Владимирской площади, был разбужен нетерпеливым подергиванием за рукав. С трудом разлепив сонные глаза, он увидел перед собой молоденькую барышню в беличьей жакетке, отороченной светлым мехом, и маленькой шляпке с низко опущенной вуалью. Левую руку она прятала в черную муфту.

— Чего изволите? — прохрипел извозчик, ерзая на козлах, чтобы согреть замерзший зад.

— В Апраксин переулок, — коротко приказала барышня, с трудом забираясь в сани.

Привыкший ничему не удивляться, возница расправил вожжи и чмокнул, понукая застоявшуюся лошадь, шумно тряхнувшую заиндевелой гривой. Ехать было недалеко, однако не успели они миновать Лештуков мост через Фонтанку, как барышня стала проявлять нетерпение.

— Ну же, быстрей! — негромко просила она, приподняв вуаль и всматриваясь в фасады домов.

Повинуясь щелканью кнута, лошадь побежала живей. Стоило свернуть в Апраксин переулок, отходивший под прямым углом от набережной, как барышня воскликнула:

— Стой!

Сани остановились у парадного входа голубого двухэтажного особняка, мало чем отличавшегося от соседних домов, — разве что белыми «античными» барельефами над окнами верхнего этажа.

— Пожалуйста, подожди меня здесь, — неловко ступая на обледеневшую мостовую, пробормотала девушка, — я скоро вернусь…

Возница раздосадованно повернулся к ней.

— Хорошо бы заплатить, — грубо заявил он, — тут всего-то пять алтын наберется.

Барышня растерянно пожала плечами и, выпростав из муфты левую руку, в которой был зажат какой-то предмет, положила его в протянутую рукавицу извозчика.

— Вот, возьми в залог и, пожалуйста, обязательно меня дождись.

Пока тот изумленно таращился на золотую брошь, щедро усыпанную драгоценными камнями, девушка уже нетерпеливо стучала в дверь.

Отсутствовала она недолго, зато по возвращении в ее движениях появилась какая-то пугающая решимость. При этом девушка стала слегка горбиться: будто муфта, внезапно отяжелев, оттягивала ей руки. Извозчику все это очень не понравилось, — весь город только и говорил о бомбистах, не далее как вчера днем злодейски убивших государя-императора.

— Куда прикажете теперь? — настороженно поинтересовался он.

— К Исаакию!

— Так ведь для заутрени еще вроде рановато…

— Отвези меня к Исаакию! — решительно потребовала барышня, снова устраиваясь в санях.

Возница повиновался, и его лошадка затрусила по мостовой, оставляя свежие следы на выпавшем за ночь снегу. Спустя десять минут они подъехали к Исаакиевскому собору. Как назло, поблизости не было видно ни одного городового: лишь где-то вдалеке, у памятника Петру I, маячила одинокая фигура.

Сойдя на землю, девушка тут же поскользнулась и с трудом удержалась на ногах, в последнее мгновение вцепившись в край саней. Затем, не поднимая головы, неуверенными шагами направилась к паперти. Едва начинало светать, а потому никого, даже нищих, поблизости не было.

— Эй, барышня, — как-то внезапно оробев, окликнул ее извозчик, — вещицу-то свою забыли!

— Оставь себе! — не оборачиваясь, отвечала она.

От такого поворота дел он окончательно потерял голову и, спешно понукая лошадь, тронулся в сторону городового, поминутно оглядываясь на невысокую женскую фигурку.

А девушка взошла на паперть и мелко перекрестилась. Затем глубоко вздохнула и с трудом извлекла из муфты большой тяжелый револьвер. Курок был тугой, леденящий пальцы, поэтому пытаясь взвести его, она делала это столь неловко, что едва не уронила револьвер в снег.

Наконец раздался металлический щелчок. Девушка вздохнула еще раз, закрыла глаза и приставила дуло револьвера к левой стороне груди…

Гулкий выстрел, вспугнувший стаю ворон, заставил извозчика испуганно вжать голову в плечи и лихорадочно перекреститься.

— О Господи, так и знал, что все это неспроста!

— …Вы только вообразите себе эту ситуацию, Макар Александрович! Совершая подкоп на Малой Садовой, заговорщики наткнулись на большую деревянную трубу и решили сделать в ней вырезку для закладки мины. Однако после надрезания трубы, оказавшейся канализационной, в подкопе распространилось столь ужасное зловоние, что дальнейшая подготовка злодейства была возможна лишь в пропитанных марганцем повязках, дабы не упасть в обморок, да и то этих мер хватало на самое короткое время! Можете себе представить, как воняли-с эти господа нигилисты!

— Н-да-с, уважаемый Егор Алексеевич, однако эти зловонные подпольные крысы все-таки сумели лишить нас обожаемого государя!

После этого замечания оба собеседника подняли глаза к висевшему на стене портрету покойного императора и почтительно перекрестились. Разговор происходил в одном из следственных участков города, что на Итальянской улице позади здания Пассажа. Первым собеседником был седовласый частный пристав в полицейском мундире и с шашкой на поясе, вторым — красивый и статный мужчина лет тридцати с небольшим, обладавший военной выправкой, отчетливо заметной и под хорошо сшитым гражданским костюмом в темно-серую клетку.

У этого господина были серо-голубые глаза, замечательно оттененные роскошными ресницами, которым бы могла позавидовать любая дама, и ровными бархатно-черными бровями. Высокий лоб, аккуратно прикрытый короткой челкой темно-каштановых волос, прямой нос с очень подвижными ноздрями и замечательно красивые губы, нижнюю из которых их обладатель в минуты задумчивости любил слегка выпячивать вперед. Гладко выбритые белые и румяные щеки сразу приводили на ум выражение «кровь с молоком», а дополняли портрет весьма ухоженные усы.

Короче говоря, судебный следователь Макар Александрович Гурский недаром славился своим обаянием, позволявшим ему успешно допрашивать дам любого возраста! В свое время он служил в жандармской полиции, однако после случайного знакомства с председателем окружного суда Санкт-Петербурга так поразил последнего своим здравомыслием и наблюдательностью, что тот переманил Гурского в собственный департамент, пообещав поручать наиболее интересные дела[2].

Последним из таких его дел было загадочное самоубийство младшей дочери титулярного советника Симонова, застрелившейся из отцовского револьвера прямо на паперти Исаакиевского собора.

Впрочем, умы большинства членов общества по-прежнему занимало убийство императора, чьи похороны были назначены на пятнадцатое марта. Вот и Егор Алексеевич Привалов, являвшийся частным приставом[3] полицейского участка, располагавшегося по соседству с Итальянской улицей, явился в кабинет Гурского, чтобы обсудить это преступление, последствия которого их очень тяготили, поскольку оба искренне почитали царя-реформатора.

— Господа нигилисты, к сожалению, не крысы, Макар Александрович, — с горечью заявил частный пристав. — Крысы не мечут бомб в людей и не знают законов физики-с. А заговорщики действовали по последнему слову науки — заложили почти девяносто фунтов динамита в пробитую ими штольню и соединили его проводами с гальванической батареей, водрузив ее в сырной лавке, откуда и велся подкоп!

— Но неужели по одному только зловонию их нельзя было вычислить и обезвредить заранее?

— Проморгали-с! — выразительно заметил Привалов. — И хотя главного бомбиста Желябова успели арестовать заранее-с, его подельники остались на свободе и довели задуманное злодейство до конца! Ужасно! И ведь всем этим руководила родная племянница бывшего министра внутренних дел и уездов! Невольно приходят в голову богопротивные мысли — уж пусть лучше такие вот молодые барышни стреляются или травятся от несчастной любви-с, чем взрывают государей и убивают случайных прохожих… Кстати, позвольте полюбопытствовать, — что там за история с несчастным семейством Симонова?

— Пока не разобрал, — честно признался Гурский. — Их сын, гимназист Юлий, умер от отравления в последний день февраля — то ли от несчастной любви, то ли тут имеют место быть иные и весьма пикантные обстоятельства… А что касается младшей из дочерей Надежды, то она, как мне кажется, действовала в состоянии аффекта. Смерть горячо любимого брата, а на следующий день еще и ужасная гибель императора могли серьезно повлиять на неокрепшую психику — ведь ей не исполнилось и двадцати лет. Правда, и в этом деле имеется одно весьма любопытное обстоятельство, которое заставляет думать, что…

Макар Александрович не успел договорить — за дверью послышались звуки борьбы, затем она приоткрылась, и из прихожей в кабинет наполовину протиснулся какой-то взволнованный юноша в студенческой тужурке, удерживаемый городовым.

— Что такое? — удивился Гурский, элегантно изгибая одну из своих роскошных бровей.

— Позвольте с вами переговорить! — запыхавшись, выпалил молодой человек, умоляюще глядя на следователя. Длинные русые волосы его были взлохмачены, а печальные темно-синие глаза помутились от слез.

— Отпусти его! — первым приказал частный пристав, после чего юноша наконец-то проник в кабинет целиком и первым делом поправил скособочившуюся в процессе борьбы тужурку. — Что это вы себе позволяете, господин студент?

— Извините, господа, но… Это вы ведете дело о самоубийстве Надежды Павловны Симоновой, ведь так? — и он вопросительно уставился на Гурского.

— Допустим, — кивнул Макар Александрович. — А у вас есть что сообщить?

— Да, есть… То есть, думаю, что да…

— Что же именно?

Юноша судорожно сглотнул, словно собираясь с духом, но не успел ничего сказать, как в разговор снова вступил Привалов.

— Позвольте узнать — кто вы такой? — сурово оглядывая худощавую фигуру посетителя с головы до ног, поинтересовался частный пристав.

— Денис Васильевич Винокуров, студент второго курса Медико-хирургической академии, — поспешно представился тот. — Я… я был хорошо знаком с Надеждой… Надеждой Павловной… И… и очень любил ее!

— А она отвечала вам взаимностью? — заинтересовался Гурский.

— Надеюсь, да… Впрочем, мы не были столь близки, чтобы говорить на подобные темы… То есть я хотел сказать…

— Короче, вы надеялись на ней жениться?

— Да, конечно… То есть потом… когда закончу курс университета и поступлю на службу… Однако какое это имеет значение?

— Говорите ваше дело, — не отвечая на вопрос, сухо предложил Макар Александрович. — Но прежде соблаговолите сесть.

— Я бы предпочел стоя, — дернулся юноша, — мне так удобнее.

— Как угодно. Так что у вас?

— Я уверен, что Надежда Павловна была доведена до самоубийства своим собственным отцом! — одним духом выпалил студент.

— И у вас есть тому доказательства?

— Нет.

— А на основании каких фактов вы измыслили подобное обвинение?

— Не могу этого сказать, — внезапно покраснел студент, — однако за день до этой ужасной трагедии…

— О какой трагедии изволите говорить?

— О ее самоубийстве, разумеется, — удивился Винокуров, словно бы и не было никакого взрыва на Екатерининском канале. — Так вот, Надежда Павловна усиленно искала со мной встречи… К сожалению, я был болен, — тут он покраснел сильнее прежнего и упавшим голосом добавил: — А потому не смог с ней увидеться. Но одно я знаю точно — в ее семействе творилось что-то странное и ей нужна была моя помощь!

Макар Александрович переглянулся с частным приставом и лишь потом задал следующий вопрос:

— Мадемуазель Симонова очень любила своего брата?

— Сомневаюсь, — решительно отвечал студент. — По-моему, в этом семействе никто никого не любил.

— То есть на нее не слишком тяжело подействовало известие о его смерти?

— Этого я не могу вам сказать.

Гурский нетерпеливо прищелкнул пальцами.

— Итак, у вас нет никаких улик, однако вы обвиняете отца в доведении до самоубийства собственной дочери. Чего же вы добиваетесь своим легкомысленным заявлением, милостивый государь? Чтобы я взял вас под стражу?

— Не знаю… Меня? Как, под стражу?

— А вот так, господин студент! — окончательно разозлился Макар Александрович. — Неужели вы не знаете, что облыжное обвинение карается по закону?

Винокуров стушевался и приобрел столь потерянный вид, что Гурский небрежно махнул рукой.

— Ладно уж, идите домой, а в другой раз трижды подумайте, прежде чем делать заявления, порочащие почтенных членов общества.

Студент уже пятился к двери, когда Макар Александрович вдруг что-то вспомнил, выдвинул ящик стола и повелительно щелкнул пальцами.

— Погодите-ка, любезный. Будьте добры подойти и взглянуть на данный предмет. — И он выложил драгоценную брошь, которую извозчик, не на шутку перепуганный самоубийством молодой барышни, сразу же передал полиции. — Вам знакомо это украшение?

— Нет, никогда прежде не видел, — отвечал Винокуров, так и не посмевший взять драгоценность в руки, а потому разглядывая ее издалека.

— Вы уверены? — настаивал Гурский. — Возможно, вы могли видеть эту брошь не на самой мадемуазель Симоновой, а на ее матери или старшей сестре…

— Я недостаточно хорошо разбираюсь в женских украшениях, однако у меня неплохая зрительная память, — с некоторой обидой в голосе заявил студент, — а такую красивую вещь трудно на запомнить!

— Это верно, — нехотя признал следователь, — что ж, ступайте.

— Ну и что вы на это скажете, Макар Александрович? — полюбопытствовал истомившийся долгим молчанием пристав, стоило студенту робко прикрыть за собой дверь.

— Мне кажется, Егор Алексеевич, что теперь вся эта трагедия представляется далеко не столь очевидной… — задумчиво выпятив нижнюю губу, отвечал Гурский.

В один из последних дней января в доме чиновника Министерства финансов, титулярного советника Павла Константиновича Симонова царило веселое оживление — домочадцы собирались на званый ужин. Дочери наперебой теребили француженку-гувернантку, советуясь с ней по поводу своих нарядов, а сам Павел Константинович, одетый в парадный фрак, прохаживался по будуару супруги — Ангелины Николаевны — довольно красивой, хотя и располневшей женщины, рассказывая ей о своем недавнем знакомстве с одним из богатейших петербургских банкиров — Михаиле Иннокентьевиче Дворжецком.

К своим сорока восьми годам Павел Константинович сохранился заметно лучше трижды рожавшей жены (бывшей на десять лет моложе его). Он обладал холеной кожей и бодрой поступью, не говоря уже о замечательно гибкой пояснице — едва ли не главной части тела прирожденного чиновника, каким и являлся господин Симонов, — позволявшей ему успешно продвигаться по служебной лестнице. У него были правильные черты лица, однако назвать его красивым мешала какая-то блеклость: глаза водянисто-голубые, губы бледно-розовые, а изо всей растительности на лице присутствовали только брови и ресницы, да и то весьма белесые, а потому мало заметные. Волосы были светло-русыми, изрядно поредевшими на лбу и затылке, а выражение глаз представляло собой загадку: то ли в них вообще отсутствовало всякое выражение, то ли оно все-таки было, но лишь одно, застывшее раз и навсегда.

— Ты себе просто не представляешь, какими капиталами ворочает этот Дворжецкий, — возбужденно рассказывал Павел Константинович, остановившись, чтобы помочь жене застегнуть ожерелье на толстой шее, покрытой предательски-дряблыми складками. — При желании он мог бы купить все наше министерство, а ведь у нас в штате состоит почти две с половиной тысячи служащих, и мы являемся крупнейшим ведомством Российской империи!

Последнюю фразу он произнес с нескрываемой гордостью, поскольку всю свою сознательную жизнь трудился на ниве государственных финансов.

— Да что он за человек? — поправляя ожерелье и глядя на себя в зеркало, заинтересовалась жена.

— Это финансист от Бога! — ликовал супруг. — Представляешь, милочка, он мне сам признался в шутливом разговоре, что ему даже во сне являются столбцы дебетов и кредитов…

— Я не о том тебя спрашиваю, Павлуша! Говорят, что он весьма стар и безобразен…

— А банкиру и не нужно быть юным и стройным, он же не гусарский корнет! Насчет возраста не скажу, хотя ему, без сомнения, около шестидесяти, а что до безобразия… Это, милая моя, вообще бабские разговоры! Любое свое безобразие в глазах женщины мужчина может искупить красотой тех драгоценностей, которые он ей дарит!

— А он дворянин?

— Да, хотя и ходят слухи, что его дворянство купленное. Впрочем, я тоже приобрел свои грамоты исключительно благодаря личным заслугам… — и Павел Константинович довольно приосанился.

Выходец из мещанского сословия, он получил личное дворянство лишь дослужившись до своего нынешнего чина титулярного советника, что соответствовало девятому классу знаменитой «Табели о рангах». При этом дворянство Симонова не было наследственным, хотя и распространялось на жену. Впрочем, Ангелина Николаевна в этом не нуждалась, поскольку происходила из мелкопоместного дворянского рода Нижегородской губернии.

Отвернувшись от зеркала и внимательно посмотрев на мужа, она с надеждой поинтересовалась:

— Так ты думаешь, что господину Дворжецкому могла бы понравиться наша дочь, причем понравиться настолько, чтобы он возымел самые серьезные намерения?

— Это было бы истинным счастьем! — только и вздохнул почтенный отец семейства.

1 февраля центральная часть Санкт-Петербурга представляла собой весьма необычное, строгое и торжественное зрелище. По Невскому проспекту и Владимирской улице растянулась длинная процессия опечаленных людей, несущих над головами многочисленные хоругви и овальные венки, на лентах которых можно было встретить наименования большинства сословий и профессий тогдашнего общества, начиная от особ царствующего дома, великих княгинь и князей, и кончая представителями сиротских домов города. Люди были повсюду — на балконах, строительных лесах, в окнах…

В то время как головная часть процессии уже вступила на Знаменскую площадь, направляясь в Александро-Невскую лавру, с третьего этажа дома, что на углу Ямской, еще только спускали по лестнице закрытый гроб, в котором среди множества алых и белых роз покоилось тело бородатого большелобого человека, на чьем исхудалом лице застыло удивительное выражение необыкновенно глубокого спокойствия и «таинственная радость сбывшейся уверенности», словно бы вместе со своей смертью он нашел и разрешение величайшей загадки — о бессмертии души человеческой, — над которой мучился всю свою шестидесятилетнюю жизнь.

На протяжении всего пути до лавры гроб золотой парчи, украшенный пальмовыми ветками и венками, попеременно несли на руках все желающие, причем идущие с гробом были отделены от толпы, выстроившейся по обеим сторонам Невского, длинной и широкой цветочной гирляндой, укрепленной на шестах, которые держали студенты. И никакого вмешательства полиции при столь многолюдном шествии — настолько идеальный порядок царил среди опечаленных людей, хоронивших Федора Михайловича Достоевского!

В той же толпе, сразу за двумя господами в черном, несшими венок «От сыскной полиции Санкт-Петербурга», шел и студент Медико-хирургической академии Денис Винокуров, которому в этом году должен был исполниться двадцать один год. Денис был уроженцем Москвы. Его отец происходил из обедневшего дворянского рода и большую часть жизни проработал врачом, а мать была мещанкой. Василий Петрович Винокуров хорошо знал, какое колоссальное впечатление на всю дальнейшую жизнь оказывают яркие впечатления молодости, потому уделял максимум внимания воспитанию сына. Сам он стал врачом под влиянием одного случая, вошедшего в семейные предания.

Будучи еще совсем молодым человеком, Василий Петрович служил помощником письмоводителя в управлении московского обер-полицмейстера. Однажды его оторвал от занятий какой-то старик — высокий, широкоплечий, немного сутуловатый, с крупными чертами лица и мягкой улыбкой. Он назвался членом тюремного комитета и попросил выдать справку о положении дел какого-то арестанта. Стремясь поскорее вернуться к работе, Василий Петрович довольно резко указал старику на какие-то формальные неточности в данных арестанта и отказал в просьбе. Тот поклонился и торопливо вышел на улицу, хотя небо уже заволокли тяжелые тучи, предвещавшие сильнейшую грозу с ливнем. Через два часа, вымокнув до нитки, он снова предстал перед Василием Петровичем и, добродушно улыбаясь, представил подробнейшие сведения об арестанте. Оказалось что, несмотря на ливень, он ездил за ними на другой конец Москвы!

Этим стариком оказался знаменитый Федор Петрович Гааз — «святой доктор», долгое время исполнявший обязанности главного врача московских тюремных больниц. Всю свою жизнь он провел под девизом «торопитесь делать добро» и даже завещание его стало примером бескорыстного служения человечеству. Не имея никакого имущества, поскольку все свои средства он тратил на помощь бедным, доктор Гааз распорядился будущими благодеяниями тех людей, которые при его жизни никогда не отказывали ему в пожертвованиях! Увы, но как выяснилось впоследствии, на их счет он весьма заблуждался, ибо одно дело жертвовать знаменитому доктору Гаазу, и совсем другое — совершать никому не ведомые благодеяния.

Поближе познакомившись с этим чудесным стариком, Василий Петрович резко изменил свою жизнь, решив тоже стать врачом. Семейная жизнь родителей Дениса не слишком задалась, поэтому, прожив вместе пятнадцать лет, они спокойно и безо всяких ссор расстались. Отец остался жить в Москве, а мать уехала в Ораниенбаум, где у ее родной сестры был большой каменный дом. Именно по настоянию матери, умершей два года назад, Денис переехал в Петербург, поближе к ней, и поступил в Медико-хирургическую академию.

Тем временем между идущими впереди него господами в черном завязался интересный разговор.

— Подумать только, автор знаменитых «Бесов» жил по соседству с самыми настоящими бесами! — заявил один из них другому.

— Что вы имеете в виду?

— Как, вы разве не знаете? За стеной квартиры Федора Михайловича обитал один из наиболее отъявленных бомбистов по фамилии Баранников. Зверская, надо вам заметить, личность как по натуре, так и по своему внешнему облику. К счастью, нам удалось его арестовать, а на квартире была оставлена засада, в которую угодил еще один злодей из так называемой «Народной воли». И все это произошло лишь за два дня до кончины Федора Михайловича…

Один из студентов, несших шест с гирляндой, вдруг начал оглядываться, затем передал шест своему товарищу и, подойдя к Винокурову, хлопнул его по плечу.

— Здорово, брат!

Денис удивленно вскинул глаза, мгновенно узнав Петра Ливнева, относившегося к той странной породе вечных студентов, которая никогда не переводится в российских университетах. Не желая окончательно определяться в жизни и зарабатывать хлеб насущный, они предпочитают максимально растянуть срок разгульной студенческой молодости, переходя с одного факультета на другой, а то и меняя институты. Так, тот же Ливнев целых три года проучился в институте инженеров путей сообщения императора Александра I, однако затем вдруг бросил его и начал посещать лекции юридического факультета университета. Разумеется, он был старше большинства своих однокурсников, а разница в возрасте с Винокуровым у них составляла целых два года — для юношеской поры срок весьма немалый.

Худой, высокий и сутулый, как и Денис, но с большим носом и впалыми небритыми щеками, покрытыми мелкой красной сыпью, Ливнев обладал совершенно «оголтелыми» глазами, прекрасно соответствующими откровенному цинизму его характера.

Студенты энергично обменялись рукопожатием и пошли рядом.

— Ну и народу! — покрутил головой Ливнев. — Слушай, брат, но сколько же здесь барышень! И каких! — в этот момент они проходили мимо хора курсисток, тонкими голосами выводившими какой-то трогательный псалом. — Никогда бы не поверил, что у столь мрачного и тяжелого писателя такое количество юных поклонниц!

— А сам-то ты его читал?

— Разумеется, хотя и не могу сказать, что это мой любимый автор. Дюма-отец сочиняет намного веселее, однако признаваться в любви к столь легкомысленному сочинителю как-то не принято, дабы самому не быть обвиненным в легкомыслии… Стой, а вон ту чудную блондинку я знаю! — и он указал Винокурову на одинокую стройную девушку в короткой беличьей жакетке и темно-коричневой шапочке, медленно двигавшуюся по левой стороне Невского. — Ну-ка, пойдем, я тебя с ней познакомлю.

— А стоит ли? — неожиданно засомневался тот. — Все-таки похороны, неудобно…

— Чего там неудобного? — удивился Петр. — Ты вспомни Александр Сергеича, который, кстати сказать, умер в тот же день двадцать девятого января, что и Федор Михалыч. Как там у него: «И вновь у гробового входа младая будет жизнь играть; и равнодушная природа красою вечною сиять!» Пошли, говорю, сам потом спасибо скажешь, — и он, уцепившись за рукав, оттащил слегка упиравшегося Дениса в сторону от основной процессии, для чего им пришлось наклонить головы, чтобы не задеть гирлянду.

Встав рядом с деревом, они дождались, пока блондинка сама поравняется с ними, после чего Ливнев решительно выступил ей навстречу.

— Целую ручки, милейшая Надежда. Что за приятственная встреча!

Девушка посмотрела на него, явно удивленная наигранно-веселым тоном и приветливой улыбкой, столь неуместными среди окружавшей их мрачной толпы.

— Здравствуйте, Петр, — неуверенно отвечала она, переводя взгляд своих серо-голубых глаз на Винокурова, изрядно смущенного развязностью их общего приятеля.

— Позволь представить тебе своего закадычного друга, — громко и никого не смущаясь, продолжал Ливнев. — Зовут как и знаменитого поэта-партизана — Денис Васильевич, но фамилия его Винокуров. Из наших будет, из студиозов, — дурашливым тоном добавил он, излишне энергично хлопая будущего медика по плечу. — А это Надежда Павловна Симонова, Надежда, подающая большие надежды! — неуклюже схохмил он. — Мечтает о театральной сцене, а пока посещает Высшие женские курсы. Мы с ней вместе в одном любительском спектакле играли. Как, бишь, он назывался? А, вспомнил — «Вот так пилюли, или Что в рот, то спасибо». Таланта, брат, неописуемого, равно как и красоты несравненной… Впрочем, в последнем ты и сам легко можешь убедиться.

Девушка действительно была очень хороша собой, и при этом смущена не меньше Винокурова. Они неловко пожали друг другу руки, причем он так робко и осторожно коснулся ее маленьких холодных пальчиков, словно боялся, что она может обидеться и смутиться, если он сделает это чуть более энергично.

И тут, как назло, Ливнева окликнул еще один из несших гирлянду студентов, которому приспичило отойти в сторону и покурить. Петр пожал плечами, весело оглянулся на Дениса и Надежду, после чего подхватил шест и занял свое место в общем ряду.

Они медленно двинулись рядом, стараясь не глядеть друг на друга. Винокуров не отличался бесцеремонностью и общительностью, как его приятель, а потому ужасно тяготился тем, что никак не мог придумать, о чем можно поговорить с совершенно незнакомой девушкой? Спросить, разве что, любит ли она Достоевского? Так ведь глупый вопрос — иначе зачем бы пришла на эти похороны… Поинтересоваться, что из его сочинений читала? Так ведь он и сам ничего не читал, кроме «Униженных и оскорбленных», а потому не сможет поддержать разговор, если она читала какие-то другие романы… Узнать, кто ее родители? Так ведь невежливо начинать знакомство со столь интимного вопроса, на который она может и не захотеть отвечать… Черт, черт, черт! Ну, хоть бы она сама о чем-нибудь спросила — например, почему он все время молчит?

У входа в Александро-Невскую лавру скопилась немалая толпа из тех, кто не имел пропуска, составленного вдовой Достоевского Анной Григорьевной. Этот пропуск дозволял присутствовать на отпевании в Духовской церкви и непосредственно на самом погребении. В этой толпе Денис и Надежда, так и не перемолвившиеся ни единым словом, потеряли друг друга — впрочем, на тот момент ко взаимному облегчению[4].

За семейством банкира Дворжецкого постоянно тянулся шлейф самой недоброй молвы. Рассказывали, что отец нынешнего банкира Иннокентий Дворжецкий был крепостным крестьянином, но благодаря своей деловой хватке и, предприимчивости сумел выкупить на волю себя и свою семью задолго до знаменитого царского указа от 19 февраля 1861 года.

Сделавшись купцом, он понемногу богател, однако по-настоящему развернулся лишь после одного «темного дела», связанного с поджогом паровой мельницы на Измайловском проспекте.

Дело было так. Дворжецкий сумел заполучить многолетний контракт на поставку зерна петербургскому военному округу, однако военное министерство оговорило этот контракт непременным условием — перемалывать хлеб на данной паровой мельнице и на интендантские склады поставлять муку. Приобрести мельницу в собственность Дворжецкому не хватало капиталов, поэтому он вынужден был взять ее в аренду. Однако вскоре собственнику мельницы показалось, что он продешевил, и Дворжецкому были выставлены новые, гораздо более тяжкие условия арендной платы. После этого мельница неожиданно сгорела, и полиции так и не удалось найти виновных. В итоге владелец мельницы остался ни с чем, военное ведомство было вынуждено снять условие перемола, а Дворжецкий продолжал богатеть.

Своего старшего сына он отдал учиться по коммерческой части, поскольку мечтал о надежном сбережении и приумножении накопленных к тому времени капиталов и всерьез задумывался над созданием собственного банка. Михаил Иннокентьевич три года прожил за границей — в Англии, Франции и Италии. Вернувшись в Россию, он устроился на работу главным бухгалтером в Общество взаимного поземельного кредита. И через какое-то время там всплыло очередное «темное дело», связанное с махинациями с ценными бумагами, переданными российским правительством данному обществу, «дабы обеспечить его финансовым операциям наибольшую солидность».

Кассир общества угодил под суд, но отделался сравнительно мягким приговором — его лишили «всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ» и сослали жить в Енисейскую губернию, запретив отлучаться с места жительства в течение четырех лет и переезжать в другие губернии в течение четырнадцати лет. Столь мягкий приговор был продиктован общественным сочувствием к злополучному кассиру, представленному его велеречивыми адвокатами «жертвой личных обстоятельств». Иначе говоря, он расхищал казенные деньги, не чтобы пировать с кокотками, а дабы «залечивать душевные раны, нанесенные ему изощренным коварством любимой жены»!

И хотя главный бухгалтер должен был контролировать действия своего подчиненного, более того, в обязательном порядке визировал наиболее важные бумаги, имя Дворжецкого на суде звучало удивительно редко, хотя в кулуарах поговаривали о том, что в данном деле кассир общества выступал лишь в роли козла отпущения, а старания его адвокатов были щедро оплачены Михаилом Иннокентьевичем.

Вскоре после этого он покинул Общество взаимного поземельного кредита, поскольку отец сделал его директором собственного банка. А пару лет назад старший Дворжецкий умер в возрасте восьмидесяти лет, оставив старшего сына основным наследником всего своего огромного капитала, по разным оценкам насчитывавшего от 15 до 20 миллионов рублей.

Что касается личных качеств обоих Дворжецких, то о старшем из них ходили самые фантастические слухи и всевозможные сплетни, и одну из которых Денис не постеснялся пересказать Надежде. Чем меньше ему оставалось жить, тем яростнее бывший крепостной крестьянин, всю свою долгую жизнь посвятивший упорному «сколачиванию капитала», пытался наверстать упущенные удовольствия молодости. Отсюда и анекдоты о его чудовищных загулах, разнузданном разврате и разнообразных попытках удержать неумолимо ускользавшую жизненную силу.

Михаил с успехом перенял у отца сибаритство нувориша, и жил на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая. Так, особняк на Малой Конюшенной со всем находящимся в нем собранием картин, скульптур и прочих художественных ценностей он, не торгуясь, купил у представителя петербургской знати, предпочитавшего проматывать состояние за границей.

Несмотря на внешнюю респектабельность и приобретенную за границей вежливость обхождения, облик банкира производил довольно неприятное впечатление. На момент смерти отца самому Михаилу Иннокентьевичу было уже под шестьдесят, но выглядел он старше своих лет. Облысел Дворжецкий еще лет двадцать тому назад, и теперь над его большими крестьянскими ушами сохранились лишь самые незначительные и жидкие пряди волос. В нем было немало крестьянского — широкий нос, сильные грубые руки, хитрый прищур маленьких, глубоко посаженных глаз, спрятанных под густыми черными бровями. В уголках пухлых губ таились жесткие складки, взгляд имел какой-то неприятный оттенок «сальности», а благодаря странной привычке постоянно приподнимать одну бровь у собеседника возникало чувство, что она находится выше другой.

Тучность и одышка были несомненными следствиями пристрастия банкира к обильной еде, возлияниям и хорошим сигарам, одну из которых он в данный момент любезно предлагал Павлу Константиновичу Симонову.

«Какая снежная зима», — рассеянно подумал гость, раскуривая сигару в кресле напротив. Они находились в обставленном массивной старинной мебелью кабинете банкира, окна которого выходили в тихий и уютный дворик «в итальянском стиле» — то есть с мраморными статуями и небольшим фонтаном, в данный момент до краев засыпанным снегом.

— Очень рад, что вы соблаговолили принять мое приглашение, — заявил Дворжецкий.

— Отчего же мне было его не принять? — тонко улыбнулся Павел Константинович и льстиво добавил: — Как писал недавно скончавшийся литературный гений: «С умным человеком и поговорить любопытно».

— Надеюсь, как два умных человека мы поймем друг друга.

— Я весь внимание, Михаил Иннокентьевич.

Однако банкир продолжал присматриваться к собеседнику и не торопился начинать разговор по существу. Что касается Симонова, то он и понятия не имел, чем было вызвано приглашение Дворжецкого, поэтому заранее запасся терпением.

— Как насчет рюмки французского коньяку? — спросил тот после небольшой паузы.

— Увы-с, но мне еще предстоит заехать на, службу, — развел руками Павел Константинович.

— Тогда и я не буду… У вас очаровательные дочери, господин титулярный советник, можно сказать — нимфы и грации!

— Благодарю-с.

— Могу я осведомиться о том, какие вы планы имеете насчет их будущего?

— Не совсем понял, что вы имеете в виду? — наморщил лоб Симонов. — Вы интересуетесь их образованием или, так сказать, в матримониальном смысле?

— Допустим, что я интересуюсь вообще.

— Ну, младшая Надин мечтает стать актрисой и даже играет в любительских спектаклях, хотя я всячески пытаюсь выбить из ее головы эти глупости. А что касается моей старшей — Катрин, то… — И тут Симонов вдруг словно прикусил язык, а затем захихикал каким-то противным, подобострастным смешком: — Знаете, Михаил Иннокентьевич, недавно от одного сослуживца слышал прелестную шутку: «Какого сладостного утешения лишен женатый мужчина в отличие от холостяка?» — «До свадьбы заживет!» — и вновь захихикал, на этот раз выжидательно в надежде на ответную реакцию банкира.

Однако Дворжецкий остался невозмутим, не допустив на своем лице даже тени снисходительной улыбки.

— Интересно бы узнать, — медленно проговорил он, периодически посасывая сигару и выдыхая клубы дыма, — способны ли вы обеспечить своим дочерям приданое?

— Ну-с, в известных пределах, безусловно.

— То есть, у вас имеется приличное состояние?

— Увы-с, — и Павел Константинович уморительно развел руками, — моя жена младшая в своем роду дворянка, да и именьице у ее семейства весьма захудалое — сами еле кормятся. Так что живем-с, можно сказать, на одно мое чиновничье жалованье.

— И неплохо живете, ежели снимаете целый особняк, — вскользь заметил банкир, после чего его собеседник мгновенно насторожился.

— Не совсем понимаю, Михаил Иннокентьевич, к чему вы клоните, — заявил Симонов, заметно волнуясь и бледнея. Если до сего момента у него была счастливая надежда, что банкир возымел серьезные планы в отношении его дочери — отсюда и его плохо принятая шутка насчет «сладостного утешения холостяка», — то теперь он явственно ощущал, что дело обстоит намного хуже, и в маленьких глазках Дворжецкого таится большая угроза.

— Сколько жалованья вы получаете в своем министерстве? — не обращая внимание на волнение собеседника, спокойно продолжал банкир. — Тыщ семь-восемь в год, не так ли?

— Чуть поболее, — пробормотал Симонов, холодея от ужасного предчувствия.

— А проживаете?

Павел Константинович пожал плечами и хотел было твердо заявить, что это никого не касается, но губы его не слушались, и он сумел издать лишь какие-то невнятные звуки.

— Так из каких же, позвольте спросить, сумм вы собираетесь составить приданое дочерям? — продолжал неумолимый Дворжецкий. — Уж не из тех ли самых, которые вы в свое время получили от семейства покойной княгини Щербатовой по подложному векселю?

На Павла Константиновича было страшно смотреть. Если бы этот разговор происходил в официальной обстановке — например, в кабинете прокурора, — он бы уже давно рухнул в обморок или, по крайней мере, на колени, чтобы взмолиться о пощаде. Однако осознание приватности беседы его несколько приободрило. По какому праву банкир задает ему столь странные вопросы?

— Что это вы, Михаил Иннокентьевич? — глухо спросил он. — Я вас не понимаю… Это шантаж?

И тут, впервые за весь разговор, Дворжецкий вдруг добродушно улыбнулся и небрежно махнул рукой, распространив благодаря зажатой в ней сигаре красивую, змееобразную струю дыма.

— Что вы, дорогой Павел Константинович! Какие страшные слова вы говорите! Поверьте, я искренне сочувствую вам и всему вашему славному семейству и при известных условиях готов поспособствовать его благополучию.

— Как прикажете понимать? — судорожно сглотнув, поинтересовался злополучный титулярный советник. — Какие это — известные условия?

— Сейчас я вам их назову, но прежде обещайте сохранить хладнокровие и выслушать все до конца.

Симонов неуверенно кивнул.

— Итак-с, условие состоит в том, что вы предоставляете в мое полное распоряжение одну из своих дочерей. — Дворжецкий произнес это абсолютно буднично, отнюдь не меняя ни тона голоса, ни выражения лица, но при этом зорко следя за реакцией собеседника.

— В каком смысле?

— Я покупаю ее девственность.

Павел Константинович дернулся как ужаленный и уже собирался было вскочить с кресла, когда банкир властным жестом пресек эту попытку, и чиновник замер, вцепившись обеими руками в мягкие кожаные подлокотники.

— Вы обещали выслушать все до конца! — загремел Дворжецкий. — Я хочу предложить вам деловую сделку, а вы уже в своем праве принять ее или отвергнуть.

— Сделку?

— А что вас так удивляет? Названный мной предмет может иметь такую же ценность, как и любой другой, а потому служит основанием для сделки. Более того, — и на гладкой физиономии Дворжецкого появилось столь красноречивое выражение сладострастия, что он даже порозовел, — сей предмет является одним из наиболее ценных для тех представителей нашего с вами мужеского пола, которые утомились обычными любовными утехами и хотят самых острых и изощренных. А что может быть более утонченным и, если хотите развращенным, как не вожделение стать первым обладателем невинной девушки, вынужденной к этому неодолимыми обстоятельствами? Буду с вами откровенен: желание девственницы — признак старческой пресыщенности, желание развратницы — признак юношеской ненасытности. Ну-с, что вы на это скажете?

— Я намереваюсь откланяться и не иметь с вами более никаких сношений! — твердо заявил Павел Константинович, поднимаясь с кресла.

— Минуту! Прежде, чем вы уйдете, соблаговолите взглянуть вот на это, — проворно повернувшись к столу, банкир взял в руки перо и, что-то черкнув, передал листок Симонову.

— Что это? — прищуриваясь, пробормотал титулярный советник.

— Вы ясно различаете указанную здесь сумму? Или мне самому огласить ее вслух?

— Сорок тысяч?

— Именно так-с. Кроме того, не забывайте о том, что я по-прежнему готов оплачивать молчание важного свидетеля по вашему делу.

— Какого еще свидетеля?

— Свидетеля вашей противозаконной сделки с княгиней Щербатовой, чья подпись на подложном векселе стоила вам всего сто рублей. И последнее слово — мне известны некоторые ваши… гм!.. скажем так — не совсем благовидные поступки на служебном поприще, так что если эти сведения дойдут до вашего начальства, то… Вы все хорошо поняли?

— Да-с, понял.

— В таком случае, жду вашего последнего слова, — и банкир преспокойно задымил сигарой.

Повисло долгое молчание.

— Я, пожалуй, выпью коньяку… — неуверенно пробормотал Симонов, сминая в руке давно потухшую сигару и возвращаясь обратно в кресло, — извольте распорядиться.

Дворжецкий понимающе кивнул и позвонил в колокольчик. Через минуту явился слуга и, получив приказание, тут же удалился. Однако Павел Константинович не стал ждать его возвращения…

— Какая из моих дочерей вас больше интересует? — глухо спросил он, пряча глаза от насмешливого взгляда банкира.

— Они обе девственницы?

— Да… То есть, насколько я могу полагать это, как отец, который…

— Ладно, — цинично усмехнулся Дворжецкий, — тогда начнем со старшей, а там видно будет.

В этот момент явился слуга с двумя рюмками коньяку на серебряном подносе.

— Прошу, — предложил банкир и, заметив мрачную задумчивость своего гостя, с наигранной бодростью заявил: — Да перестаньте вы так хмуриться, господин титулярный советник! Не принимайте все это близко к сердцу, а лучше подумайте о той несомненной выгоде, которую вы получите от нашей сделки! Кстати, вы меня уже попотчевали анекдотцем, так позвольте сделать вам ответный подарок.

Симонов удивленно посмотрел на собеседника, после чего взял рюмку и молча выпил.

— А анекдотец такой, — не унимался хозяин, — причем за его подлинность мне ручались головой. Некая ворона, спасаясь от преследования ястреба, неудачно спикировала прямо в окно полицейской части, разнеся его при этом вдребезги. О сем происшествии было в письменном виде доложено вышестоящему начальству. А начальство, толком не разобравшись, приказало вставить стекло за счет виновницы происшествия. И пришлось несчастным полицейским чинам доказывать, что виновница скрылась, а приметы ее неизвестны. Такая вот у нас полиция…

— Как все это будет обставлено? — неожиданно поинтересовался Симонов, судя по его сосредоточенному виду, пропустивший «сей анекдотец» мимо ушей.

— Это мы обговорим позднее, — сразу переходя на серьезный тон, отвечал Дворжецкий.

— Почему не сейчас?

— Не люблю, знаете ли, разных там недоразумений, а потому предпочитаю все делать наверняка. Поговорите сначала со своей старшей дочерью и получите ее решительное согласие. А уж потом мы встретимся еще раз, и я передам вам первую часть оговоренной суммы.

Павел Константинович хотел было что-то сказать, но замялся и промолчал.

— Вторую часть, — словно поняв его сомнения, заявил Дворжецкий, — вы получите тут же после окончания сделки. Желаете еще коньяку?

— Нет, благодарю-с.

Больше всего Симонову хотелось сейчас на свежий воздух, поэтому он сухо простился с банкиром и с неприличной для его лет и звания торопливостью сбежал по лестнице. В вестибюле он подставил плечи швейцару, чтобы тот накинул на него шубу, после чего вышел на улицу, держа шапку в руках, будто позабыв ее надеть.

Морозный ветер с Финского залива тут же охладил его покрытый испариной лоб, однако Павел Константинович нескоро еще почувствовал холод. Он двигался вперед задумчиво-машинально и выглядел при этом как человек, только что заключивший сделку с дьяволом…

Нельзя сказать, что на Макара Александровича Гурского так уж сильно повлияла необъяснимая уверенность студента Винокурова в «странных делах», творившихся в семействе Симоновых, однако именно после разговора с ним трагедия на паперти Исаакиевского собора стала казаться более загадочной, чем представлялась ранее. Во-первых, Гурскому не давала покоя злополучная драгоценность, происхождения которой он не мог объяснить; во-вторых, два самоубийства в одной семье за столь короткое время, да еще самых молодых ее членов, заставляли предполагать, что дело нечисто.

Странным было и место второго самоубийства! Если Надежда Симонова решила застрелиться именно на паперти главного собора города, то, вероятно, была искренне верующей, а потому ей следовало бы страшиться той кары, которая содержалась в последнем по времени Уложении о наказаниях от 1885 года, — то есть лишения церковного погребения, — не говоря уже о посмертном воздаянии[5].

Однако в следствии по делу семейства Симоновых пришлось сделать перерыв, поскольку у Макара Александровича возникли непредвиденные обстоятельства, потребовавшие его срочного присутствия в Москве.

Дело заключалось в том, что летом прошлого года один мировой судья посетил петербургский театр «Буфф», где увидел двух шансонеток — Бланш-Гандон и Филиппо[6], после чего тут же возбудил против них преследование по 43-й статье Уложения о наказаниях за «бесстыдные телодвижения, публично проявляющие грубый инстинкт половых стремлений, и крайне непристойный костюм, а вернее почти полное отсутствие оного».

Благодаря газетчикам дело получило заметную огласку и вскоре возникло совершенно неожиданное продолжение. Один рьяный семинарист решил самолично «покарать блудниц», не дожидаясь решения суда. Придя на представление и сев в первых рядах, он, улучив момент, выхватил припасенную под рясой склянку с соляной кислотой и с силой выплеснул ее на полуголых певиц. Бланш-Гандон получила сильнейшие ожоги лица, а у ее напарницы Филиппо была сожжена грудь. Воспользовавшись возникшей паникой, семинарист скрылся и был обнаружен лишь восемь месяцев спустя повесившимся в келье одного из московских монастырей.

Макар Александрович не имел к этому делу ни малейшего служебного касательства, однако был вызван в Москву на опознание трупа, где, к своему изумлению, узнал, что повесившийся ненавистник обнаженных женских прелестей приходится ему дальним родственником со стороны матери и других родных не имеет. Быстро уладив все дела во второй из российских столиц, Гурский уже на следующий день снова оказался в поезде, стремясь как можно скорее вернуться в Санкт-Петербург.

Однако стоило миновать Тверь и переехать мост через Волгу, как поезд остановился столь внезапно, что спящие пассажиры едва не попадали с полок. Захлопали двери купе и вагонов, послышались пронзительные свистки кондукторов и испуганные голоса женщин.

Во время резкого торможения сосед Гурского по купе — плотный коренастый мужчина лет пятидесяти, с гладким лбом, строгими черными глазами, шкиперской бородкой и узкими «лягушачьими» губами, — неудачно ударился плечом о распахнувшуюся дверь и теперь болезненно морщился, потирая ушибленное место. Это был Анатолий Федорович Слоним — профессор права Санкт-Петербургского университета. Он очень обрадовался, когда узнал, что его сосед по купе не только коллега-юрист, а судебный следователь по особо важным делам.

— Все в порядке? — сочувственно осведомился Макар Александрович.

— Да, пустяки… Но что случилось, и почему мы остановились?

— Не знаю, однако можем пойти посмотреть.

Они еще не ложились спать, были полностью одеты и пребывали в самом приятном настроении. Несколько минут назад Анатолий Федорович рассказал Гурскому забавный анекдот о своем коллеге — профессоре уголовного права, — который в своих ранних лекциях называл гласность суда, адвокатуру и суд присяжных не иначе как «мерзостями французского судопроизводства», однако после начавшейся судебной реформы резко изменил свое мнение и со словами «Нынче так не думают!» влепил единицу студенту, вздумавшему отвечать ему по старым записям.

Покинув купе, попутчики прошли по коридору и приблизились к открытой двери вагона. Проводник опустил ступеньки, они спрыгнули на заснеженную насыпь и вслед за другими любопытными направились к голове поезда. В большинстве окон купе были видны испуганные лица пассажиров.

— Господа, господа, вернитесь в вагоны, — пытались урезонить проводники, но наиболее решительные пассажиры, обходя их, устремлялись вперед.

— Самоубийство, самоубийство, — прошелестело вдоль всего состава.

Гурский и его сосед по купе подошли к пыхтящему паровозу, возле которого находились начальник поезда, невесть откуда взявшийся жандармский офицер и взволнованная бригада машинистов.

— Господа, уверяю вас, на это лучше не смотреть, — уныло уговаривал жандарм, но именно поэтому все и рвались посмотреть на это.

— В чем, собственно, дело? — решительно спросил профессор Слоним. Благодаря своим широким плечам он уже пробился вперед и теперь пытался рассмотреть то, что освещал яркий свет паровозных огней.

— Обыкновенное самоубийство, — неохотно пояснил офицер.

— Молодая особа бросилась под поезд. Вероятно, какая-нибудь курсисточка, которую оставил возлюбленный…

— О да, самая обыкновенная история, — невесело усмехнулся Слоним, но, приглядевшись, отшатнулся. — Боже, что с ней стало!

Макар Александрович перешел на его место и увидел какое-то месиво из того, что еще совсем недавно было женским шерстяным платьем и молодым, вероятно прекрасным, телом, ныне разодранным на кровоточащие, перемешанные со снегом и грязью, куски. С одного из них, словно дьявольская усмешка, вызывающе глядела обнаженная грудь с выпуклым розовым соском.

— А голова, господа, где же голова? — потрясенно спросил кто-то из собравшихся.

— Наверное, под насыпью, ее уже ищут. Еще раз повторяю, — сердито бурчал начальник поезда, — всем лучше вернуться на свои места.

— Долго мы будем стоять? — раздался из темноты нетерпеливый мужской голос.

— Недолго, господа, уверяю вас, недолго.

Подавленные столь чудовищным зрелищем, Гурский и его сосед молча вернулись в свое купе. Их обоих едва не стошнило, когда помощник машиниста лопатой для угля стал собирать и складывать на расстеленную рогожу то, что осталось от молодой женщины.

Через какое-то время паровоз дал свисток, состав содрогнулся, заскрежетал и медленно покатил вперед, постепенно набирая скорость. Еще пять минут — и колеса уже постукивали мерно и невозмутимо, словно и не было позади никаких рельсов и шпал, окрашенных свежей человеческой кровью.

— Какая ужасная участь! — первым заговорил Макар Александрович, получив разрешение профессора закурить сигару. — Если бы эта несчастная малютка могла себе представить, что от нее останется, то неужели бы она это сделала?

— Не знаю, — задумчиво отвечал тот, поглаживая свою бородку, — но мне кажется, что она была полностью захвачена воображением того, как ее душа, нежная и чистая, отлетит прямо к, вратам царствия Божия, что совершенно забыла и о том, во что превратится ее бедное тело, и о том, что самоубийцам не место в раю… Эх, если бы девицам, готовящимся совершить подобный поступок, можно было бы вовремя показать фотографический снимок увиденного нами, то, вероятно, они бы заколебались… — и Слоним тяжело вздохнул.

— Однако какое поразительное мужество надо иметь, чтобы решиться на такое! — продолжал удивляться следователь. — Хрупкая юная девушка бросается под грохочущее, многотонное, железное чудовище… Уфф! Странное дело! Получается, что для совершения самоубийства требуется железная воля и невероятное мужество! Но ведь принято считать, что самоубийцы — это слабые, уставшие от жизни люди, которые боятся проблем и страданий… Как все это сочетается — ума не приложу!

— Честно признаться, — вежливо заявил профессор, — мне совсем не нравится философствовать над изуродованным трупом несчастной девушки, которой, вероятно, очень хотелось любить и быть счастливой. Но поскольку мы все равно теперь не уснем, а вы затронули чрезвычайно интересную проблему, я готов с вами побеседовать.

Они учтиво поклонились друг другу, после чего Слоним продолжал:

— Дабы разобраться в существе нашей проблемы — как в самоубийцах сочетается житейская слабость и безволие с решимостью и мужеством убить самое себя, — стоит совершить беглый экскурс в историю человечества, дабы проследить, как на протяжении веков менялось отношение к самоубийству. Надеюсь, Макар Александрович, вы ничего не имеете против?

— Наоборот, я с удовольствием вас послушаю, Анатолий Федорович.

— Итак, если мы начнем с жизнерадостной античности, то увидим, что эллины считали добровольный уход из жизни чем-то постыдным и нелепым, поскольку даже великий герой Ахилл, встреченный Одиссем в царстве Плутона, с горечью изрекает знаменитую сентенцию: «Ах, лучше бы мне овец на земле пасти, чем быть здесь царем над тенями». У Моисея вообще нет прямых указаний на загробное существование души, поскольку Енох и Илия были взяты на небо живыми, а потому среди евреев долголетие считается особой милостью божьей. Однако уже в Римской империи эпохи цезарей самоубийство становится достаточно обыденным видом протеста против насилия, произвола и бесчестия. Те же эпикурейцы говорили так: «Вход в жизнь только один, но выходов из нее несколько» и даже основали в Александрии первый в истории «клуб самоубийц». При этом они исходили из того, что жизнь — это не повинность, а право, от которого каждый волен отказаться.

Совершенно иного взгляда придерживалось пришедшее им на смену христианство, согласно которому жизнь — это не радость, а испытание, и потому каждый смертный обязан пройти ее до конца, чтобы за гробом обрести либо вечное блаженство, либо вечные муки. Единственный самоубийца Нового завета — печально знаменитый Иуда.

Основываясь на учении блаженного Августина, Тридентский церковный собор в шестнадцатом веке распространил знаменитую шестую заповедь «не убий» и на самое себя, то есть понял ее как безусловно запрещающую самоубийство. Поэтому церковь продолжала карать самоубийц как преступников, лишая их достойного погребения, не отставала от нее и светская власть. Так, во Франции семнадцатого столетия законы предписывали вешать самоубийцу за ноги, а его имущество отдавать королю, который волен был распорядиться им как угодно — хоть подарить понравившейся танцовщице. Наш Петр Великий действовал в том же духе: «Ежели кто себя убьет, то мертвое его тело, привязав к лошади, волоча по улице, за ноги повесить, дабы, смотря на то, другие такого беззакония над собою чинить не отважились».

— Что ж, это вполне объяснимо, — нетерпеливо перебил Гурский. — И царя Петра, и Людовика XIV, по-видимому, возмущала одна только мысль о том, что какой-то человек посмеет отказаться от чести быть их подданным, предпочтя добровольно перейти к Царю Небесному. Как можно позволить лишить себя жизни по собственной прихоти, а не ради одного из затеваемых ими предприятий!

— Весьма возможно, что вы правы, — согласился профессор Слоним, — однако я несколько увлекся историческими отступлениями, а вас как следователя, по всей видимости, вопрос о самоубийстве интересует не столько в теоретической, сколько в практической плоскости?

— Совершенно верно, — подтвердил Макар Александрович, — тем более, что у меня в производстве находятся сразу два дела о юных самоубийцах.

— В таком случае нам есть смысл разобрать этот вопрос более детально — к примеру, поговорить о наиболее распространенных причинах этих деяний и способах их совершения?

— Я весь внимание, Анатолий Федорович!

— К первой причине, Макар Александрович, безусловно, относятся серьезные внутрисемейные проблемы или распад семьи в результате измены или смерти одного из супругов. При этом стоит отметить, что последнее значительно чаще провоцирует на подобные поступки, а потому среди вдовцов, разведенных и холостяков количество самоубийц заметно больше.

— Худой семейный мир лучше доброго развода?

— Можно сказать и так. Вторая причина заключается в состоянии общества. Давно замечено, что во времена войн, реформ или иных общественных потрясений количество самоубийств резко снижается, зато во времена реакции и застоя оно начинает заметно расти.

— Когда собственная жизнь находится под постоянной угрозой, нет смысла самому от нее избавляться?

— Пожалуй. Третья причина самая тривиальная — это необходимость вести постоянную борьбу за существование. Кстати, из-за более неблагоприятных по сравнению с природными условий жизни количество самоубийств в городах в три раза превышает их количество в деревнях. Да вот вам небольшой пример — в семидесятых годах в Петербурге была проложена узкая улочка, названная Новой и застроенная пятиэтажными домами, в окна которых почти не проникало солнце. Обыватели устремились туда, прельщенные дешевизной помещений, а уже через несколько лет ваш коллега — судебный следователь, в ведении которого находилась эта улица, — попросил себе помощников, поскольку ему почти непрерывно приходилось присутствовать при вскрытии тел самоубийц и некогда было заниматься другими делами!

— Я слышал эту историю, — подтвердил Гурский, все это время мысленно прикидывавший: какая из перечисляемых профессором причин может стать ключом к трагедии брата и сестры Симоновых. — Однако почему вы не затронули причин психологического, так сказать, свойства?

— Лишь потому, что просто не успел до них дойти, — едва заметно улыбнулся Слоним. — Действительно, психологические причины, к которым можно отнести душевную неуравновешенность, распространение в обществе настроений пессимизма и уныния, вносят весьма заметный вклад в увеличение числа самоубийств. Тут есть в чем упрекнуть и многих наших литераторов. Если старинные романы, как правило, заканчивались женитьбой, то в современных герои только и делают, что вешаются, топятся, стреляются или травятся! Просто мор какой-то! А ведь знаменитый пример с романом Гете «Страдания молодого Вертера», после выхода которого некоторые молодые люди последовали примеру главного героя и застрелились, многому бы мог научить господ литераторов!

— Следовательно, мода на самоубийства не менее заразна, чем всякая другая?

— Разумеется! Как, кстати, и мода на способы их совершения. Любопытно отметить, что в них имеется весьма четкое разделение на мужские и женские. Если мужчины традиционно выбирают классическое триединство — яд, веревка, кинжал, в последние годы все чаще заменяемый пистолетом, то женщины предпочитают куда-то или подо что-то бросаться — чему мы сегодня были печальными свидетелями… Но есть и еще один очень интересный психологический феномен — различия в, так сказать, мизансценах, которые диктуются принадлежностью к той или иной нации.

— Вы хотите сказать, что представители различных наций кончают с собой по-разному? — не на шутку заинтересовался Гурский.

— Да-с, Макар Александрович, именно так! И если бы данный предмет не являлся бы столь трагичным, то подобные различия можно было бы подавать в качестве анекдотов. Да вот вам три характерных примера, недавно описанных в специальной литературе. Как покончил с собой проживающий в России молодой француз, чье брачное предложение было отвергнуто семейством молодой девушки? Он явился к ним на дачу, подошел к веранде, где все семейство сидело за чаем, и вежливо раскланялся. Затем отошел к стогу сена — недалеко, чтобы выстрел сразу услышали! — достал пистолет, приложил к груди фотографию девушки и выстрелил, пробив одной пулей и фотографию, и сердце.

— На редкость картинная сцена!

— Полностью с вами согласен. А вот как заканчивает свою жизнь молодой немец, приказчик одной из петербургских торговых фирм, несправедливо заподозренный в служебных упущениях. Он застрелился на рассвете, сидя в саду на скамейке и оставив прощальную записку, преисполненную типично немецкой сентиментальности: «Сегодня солнце всходит для меня в последний раз, ибо жить, когда запятнана честь, невозможно. Вскоре мое бедное сердце окончательно перестанет страдать и сполна вкусит покоя…» — ну и так далее, еще на шести страницах в том же духе.

А вот вам для сравнения предсмертная записка русского студента, застрелившегося в пьяном виде по причине отчисления из университета за неуспеваемость и накопления множества долгов, угрожавших ему тюрьмой: «Володька, сукин ты сын, посылаю тебе квитанцию ссудной кассы — выкупи мой бархатный пиджак да носи его на здоровье. Еду в путешествие, откедова никто еще пока не возвращался. Прощай, брат, твой до гроба, который мне совсем скоро понадобится». И к этому залихватскому посланию имеется весьма красноречивый постскриптум: «А Верке-модистке передай, что это не я заразил ее триппером, пусть на меня не сваливает, шалава!»

— Что и говорить, перечисленные вами различия более чем красноречивы!

— Но всех этих молодых людей, на мой взгляд, превзошел некий американец. Он застрелился в театре, переполненном зрителями, которые специально для этого собрались, прочтя его объявление в газете!

— И у нас на такое зрелище нашлось бы немало охотников! — воскликнул Гурский. — Но, позвольте, при таком, мягко говоря, разгильдяйском отношении к жизни и смерти, я не удивлюсь, если узнаю, что по количеству самоубийств мы занимаем первое место в мире.

— И ошибетесь! — мягко возразил профессор. — Из христианских народов первое место занимают протестантские страны, а православные лишь на втором. При этом я вполне понимаю ваше заблуждение, поскольку в проблемах суицида повсеместно царят шаблоны. Например, исходя из элементарного здравого смысла, должно считаться, что наибольшее количество самоубийств приходится на самое холодное и темное время года — ноябрь и декабрь, а если брать время суток, то на ночь, когда человек остается наедине со своими страданиями и проблемами.

— А разве это не так?

— Вовсе нет. Как ни странно, но самые, если можно так выразиться, «самоубийственные месяцы» — это май и июнь. Если же ли брать часы, то это с утра до полудня или с часа до трех дня. То есть люди предпочитают расставаться с жизнью в самый разгар года или рабочего дня, а отнюдь не наоборот! — и этому феномену пока не найдено правдоподобного объяснения… Но есть и еще одна достойная внимания загадка — чаще всего самостоятельно заканчивают свою жизнь представители именно той профессии, которые обязаны спасать жизнь других!

— Неужели медики?

— Именно они! Однако, Макар Александрович, — и тут Слоним, отвернувшись в сторону, сладко зевнул, после чего достал из жилетки часы, — мы с вами проговорили весьма долго, так что теперь хорошо бы и поспать. У меня завтра лекция в университете…

Гурский не стал возражать, и собеседники принялись устраиваться на ночлег. Но когда они улеглись и погасили лампу, следователь вдруг вспомнил про главный вопрос, с которого началась их беседа, и окликнул профессора.

— Анатолий Федорович!

— Да?

— Но мы с вами так и не выяснили важнейшее обстоятельство!

— Какое именно?

— Кем следует считать самоубийц — существами слабыми и безвольными или же, напротив, людьми сильными и решительными, если уж они не страшатся даже смерти?

Слоним немного поворочался на своей полке, а затем шумно вздохнул.

— Первое, пожалуй, все-таки ближе к истине. Что касается силы воли, то давно подмечено, что при совершении самоубийства ее зачастую подменяет чрезмерная торопливость и бездумная импульсивность; как перед прыжком в пропасть — раз и все!

— То есть, вы хотите сказать, что для них страх перед жизнью оказывается настолько сильнее, что им гораздо легче отважиться на прыжок в небытие?

— Да, это так. Здесь уместно привести такое сравнение — олень, перепуганный лесным пожаром, может помчаться даже навстречу стае волков, чего никогда не сделал бы при иных обстоятельствах…

Третьим товарищем медика Дениса Винокурова и юриста Петра Ливнева был философ Григорий Иванович Воробьев. Господин философ представлял собой упитанного, невысокого юношу с живыми карими глазами и пухлым подбородком, который он постоянно укутывал в какой-нибудь шарф или кашне. Мягкие волнистые каштановые волосы спадали на лоб, придавая ему вид «свободного художника», хотя, в отличие от большинства представителей богемы, Воробьев любил модно и чисто одеваться. Кроме того, он обладал неуемной натурой спорщика, заставлявшей его ввязываться в любой сторонний разговор, представлявшей для него интерес, а, разгорячившись, нервически подергивал накрахмаленные белоснежные манжеты и судорожно поправлял галстук.

Его приятели знали, что «любомудр Гришка» отличается отменным честолюбием, а потому гордится даже тем, что его любимая дисциплина в свое время подвергалась официальным гонениям. И это случилось не так уж давно — в 1850 году, когда тогдашний министр народного просвещения князь Ширинский-Шахматов публично заявил, что «еще не доказано, что философия может быть полезной, а вред от нее возможен», после чего все философские кафедры в университетах были упразднены на целых десять лет.

Когда он слишком «завирался и важничал», циничный Ливнев осаживал его ехидным замечанием: «Помни, Гришка, что ты не Соловьев, а всего лишь Воробьев», чем неизменно приводил своего тщеславного приятеля в бешенство.

В тот день между тремя друзьями, зашедшими в один из трактиров Васильевского острова посидеть за пивом, вспыхнул весьма философский спор, спровоцированный новой, но уже успевшей наделать скандал, публичной лекцией Владимира Соловьева, в которой тот, резко осудив революционный террор, призвал вступившего на престол Александра III помиловать убийц своего отца, обратившись к царю с такими словами: «Народ русский не признает двух правд. Если он признает правду Божию за правду, то другой для него нет, а правда Божия говорит: «Не убий». Если можно допускать смерть как уклонение от недостижимого идеала, убийство ради самообороны или защиты, то хладнокровное убийство безоружного претит душе народа. Пусть царь и самодержец России заявит на деле, что он прежде всего христианин, поскольку он является вождем христианского народа и просто обязан быть христианином!»[7]

Этот призыв не остался неуслышанным и имел такой резонанс, что петербургский градоначальник с говорящей фамилией Баранов решил сурово наказать оратора. От серьезных последствий Соловьева спасло только личное обращение министра внутренних дел М.Т. Лорис-Меликова к императору Александру III. В своей докладной записке министр говорил о нецелесообразности наказания философа, известного своей глубокой религиозностью и своим отцом — историком С. М. Соловьевым. Государь-император соизволил выразить удивление, что у такого «милейшего» отца сын — «чистейший психопат». Дело осталось без административных последствий, однако Соловьев сам подал в отставку.

Несмотря на свой цинизм, Петр Ливнев склонялся к идее помилования, поскольку:

— Если уж сказано «не убий», значит «не убий», и ничего тут, брат, не попишешь. Или нечего было говорить, или нечего называться христианином.

Подобные — как он их называл — «вульгаризмы» яростно оспаривал «любомудр Гришка».

— При чем тут христианство? — громко вопрошал господин философ, после того как приятели осушили уже по две посудинки с пивом. — Разве на тех, кто сознательно преступает все законы, как божеские, так и человеческие, не должен распространяться один-единственный, самый древний и мудрый закон всего живого — «око за око, зуб за зуб»? Или ты согласен подчиняться общечеловеческим правилам, или к тебе должны применяться законы дикой природы!

— У дикой природы нет таких мудрых законов! — возмутился Ливнев. — Животные не мстят, а просто поедают друг друга. И если, следуя этой логике, убийц следует убивать, то что делать с каннибалами?

Денис Винокуров едва слушал спор приятелей, рассеянно глядя в свой стакан, а когда они потребовали высказать свое мнение, заявил:

— Все это, братцы, выше моего разумения, а потому я не готов судить об этом деле.

— Так надо или не надо миловать убийц? — наседал на него Воробьев.

— Да, ей Богу, не знаю!

— Ты говоришь так потому, что по своей будущей медицинской профессии сам скоро начнешь плодить трупы, а потому и не хочешь осуждать тех, кто делает это прямо сейчас, — со своим обычным зловредным ехидством заявил Ливнев.

— Глупости говоришь, Петька! — вступился за приятеля Воробьев. — Почему вы оба не понимаете, что от нынешнего решения во многом зависит судьба самого российского государства? Или оно будет решительно избавляться от тех, кто колеблет его основы, или когда-нибудь просто падет под их ударами!

— Да тебе-то что до государства? — возмутился Петр. — Философ ты хренов! Сколько раз ты нам талдычил о том, как оно запрещало твою любимую науку, а теперь сам же за него и заступаешься!

— Так потому и заступаюсь, что без государства невозможен прогресс общества! Более того, без государства мы вновь скатимся в дремучее общество поселян и поселянок и начнем пасти стада, закутавшись в овечьи шкуры!

— Что не так уж и плохо! — неожиданно заявил Денис. — Разве эта милая Аркадия не лучше нашего нынешнего состояния, когда прямо на улицах стреляют и мечут бомбы?

После такого замечания оба приятели с озадаченными физиономиями, на которых было написано немало пьяного озорства, уставились на него.

— Так ты, значит, хочешь вернуться назад, в «золотой век»? — первым спросил Гришка.

— Почему бы и нет? Жан-Жак Руссо был совсем неглуп, когда предлагал нечто подобное. Ведь чем более мощным и развитым является государство, тем более ожесточенное сопротивление оказывают ему обиженные на него индивиды! И жутко представить к каким действиям они смогут прибегнуть, когда в их руках окажется оружие пострашнее револьвера!

— Ты думаешь, что подобные бомбисты будут существовать всегда?

— Разумеется! Террористов порождает само наличие государства как некой абстрактной силы. В той же Аркадии их деятельность не имеет ни малейшего смысла, поскольку все споры можно решать конкретно, глядя в глаза своему сопернику.

— Однако ты уникум! — удивился «любомудр». — Нет, но скажи ему, Петр! Или ты тоже готов пасти коз и играть на какой-нибудь там свирели для хорошенькой пастушки?

— Играть я не умею, — усмехнулся Ливнев, — а от хорошенькой пастушки никогда не откажусь. Нет, братцы, мне и наше время вполне по нутру.

— Ах, вот вы даже как! — все более распалялся философ. — Ну и дураки же и ослы вы после этого!

— Это еще почему?

— Да потому, что человеческая история так интересно развивается, что хотеть жить можно только в будущем! Что касается меня, то я бы мечтал родиться в ту эпоху, которая закончится концом света, чтобы лично понаблюдать, на что это будет похоже!

После столь решительного замечания пришла пора Денису и Петру дружно обратить изумленные физиономии в сторону Воробьева.

— Если кто из нас уникум, так это ты, Гришка! — заявил Ливнев. — Конец света ему подавай! Впрочем, все это белиберда, и меня уже утомили мудреные разговоры. Послушайте лучше чудный анекдот, которым на закуску нас угостил сегодняшний лектор, — он глотнул пива и, не дожидаясь согласия приятелей, принялся рассказывать: — Лет несколько назад он по поручению прокурора судебной палаты производил ревизию отдельных следственных участков Казанской губернии и обнаружил там дела с такими названиями: «о прелюбодеянии крестьянина Бочкарева с трехмесячной телицею», «о крестьянине Шандыбине, обвиняемом в нанесении волостному старшине кулаками буйства на лице» и «о драке со взломом мещанина Н. и крестьянина В.».

— Что ты врешь? — улыбаясь, спросил Воробьев. — Драка это не кража, как же ей быть со взломом?

— Вот то же самое спросил у следователя и наш лектор. Оказывается, крестьянин вознамерился побить мещанина и уже приступил было к исполнению своего намерения, когда тот вырвался и заперся в, интеллигентно выражаясь, «месте уединенных размышлений». Однако крестьянин так раздухарился, что выломал дверь и навешал мещанину прямо в нужнике — вот и получилась драка со взломом!

Приятели громко захохотали, а довольный произведенным впечатлением Ливнев с улыбкой продолжил:

— Но самое смешное, братцы, даже не это, а то определение драки, которое дал местный краснобай-адвокат, выступая в суде по этому делу. «Драка, господа, есть такое состояние, субъект которого, выходя из границ дозволенного, совершает вторжение в область охраняемых государством объективных прав личности, стремясь нарушить целостность ее физических покровов повторным нарушением таковых прав».

После этого Воробьев и Винокуров буквально скорчились от смеха, а Гришка даже погрозил Ливневу кулаком, будучи не в силах произнести ни слова.

А тот, самодовольно улыбаясь, оглядывал прокуренное помещение пивной, на стенах которого были развешаны «народные картинки», содержащие иллюстрации ко всемирной истории с весьма красноречивыми характеристиками разных европейских наций. Так, о французском королевстве говорилось, что «люди в нем воинские, храбрые, нанимаются биться по многим королевствам, но зело неверны и в обетах своих некрепки, а пьют много». Про обитателей английского королевства сообщалось, что «они люди купеческие и богатые, пьют же много». Впрочем, и тех и других превзошли жители королевства польского, которые «величавы, но всяким слабостям покорны, вольность имеют великую, пьют же зело много».

По залу с самым рассеянным видом, бормоча себе что-то под нос, бродил еще один студент, одетый столь бедно, что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу. При этом юноша был замечательно хорош собой — темно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен, однако благодаря странному бормотанию производил впечатление городского сумасшедшего.

— Э, братцы, да ведь это же Родька! — наконец признал его Ливнев.

— Какой еще Родька? — брезгливо поморщился «любомудр».

— Да из наших, с юридического. Родион Романович Раскольников…

— А чего он такой грязный?

— Черт его знает… Без денег, наверное, сидит, даже в баню сходить не на что. Вот он и «роскошествует лишениями», выставляя свое рубище напоказ.

— Ты его только за наш стол не приглашай, а то еще вшей натрясет!

— Хоть ты и Воробьев, да не Соловьев! — укоризненно глянул на него Ливнев и, пока философ наливался гневным румянцем обиды, привстал из-за стола и замахал рукой: — Эй, Родька… Родион Романыч, пожалте к нам!

Раскольников дернулся, вперил испуганные глаза в окликавшего его Ливнева, после чего вдруг как-то по-старушечьи затряс головой и, круто повернувшись, выбежал на улицу.

— Ну и черт с ним! — несколько озадаченно пробормотал будущий юрист. — Пьян, наверное, как сапожник или искал кого-то… Эх, Гришка, — снова опускаясь на свое место, обратился он к нахохлившемуся Воробьеву, — все-таки жаль, что мне не довелось тебя с ним познакомить!

— Эка невидаль! — передернул плечами тот. — Охота была мараться.

— Нет, брат, здесь ты не прав. Родька типус весьма любопытный и, так же как и ты, страдает разными завиральными идеями вроде «необыкновенных личностей» с их особыми правами в истории.

— Опять врешь! Сам ты хоть и Петр, да не апостол! И ничем я таким не страдаю!

— Это ты кому другому рассказывай, а я-то знаю, как ты по ночам себя мнишь то Гегелем, то Наполеоном… Эх, жаль Родьку, — неожиданно вздохнул Ливнев, — чует мое сердце — плохо кончит, бродяга!

— Это еще почему? — снисходительно полюбопытствовал Воробьев.

— Человек, мнящий себя гением, но ничего не совершающий для того, чтобы таковым его признали окружающие, непременно кончит плохо! — убежденно повторил Петр. — Или преступление какое совершит, или опустится, сопьется, на путанке женится…

— Да почему ты в этом так убежден-то?

— А куда ж ему еще деваться, гению-то непризнанному? Не в письмоводители же идти на тридцать-то рублей в месяц! Нет, скорее он преступление совершит! — после недолгой задумчивости заявил Ливнев. — Вот только какое? Громкое, со взрывом, чтобы все о нем разом узнали, или тихое, тайком, ради корысти…

— Если с политическими свяжется, то наверняка первое, — снисходительно заявил Воробьев, допивая свое пиво, — хотя гении, как подлинные, так и мнимые, предпочитают держаться в одиночку. В одном ты прав — судя по его виду, кончит он действительно плохо. Так обычно и бывает с теми, у кого наблюдается путаница в основных философских понятиях. Впрочем, если бы все кончали одинаково хорошо, то до чего же скучна была бы история человечества…

— Опять заладил со своей историей! — отмахнулся от него Петр. — А по моему мнению, если человек искренне убежден, что «у дверей нельзя подслушивать, а старушонок можно лущить чем попало, в свое удовольствие», то лучше бы ему уехать куда подальше, в ту же Америку!

— А ты думаешь там все можно?

— Не знаю, да и не слишком интересуюсь… — рассеянно отвечал Ливнев, толкая в бок задумавшегося медика, который уже несколько минут не принимал участие в общей беседе. — Эй, Дениска, ты чего приуныл?

— Сейчас, — словно очнувшись, не к месту отозвался тот, поднимаясь из-за стола, — подождите братцы, я сейчас… — И нетвердыми шагами направился в сторону нужника.

— Все переживает из-за своей Надежды, — проводив его сочувствующим взглядом, заявил Ливнев.

— Это та, что на паперти застрелилась? — наморщил лоб Григорий.

— Она самая.

— А что полиция?

— Да что полиция! Если хочешь знать, мне и побольше полиции об этом деле известно, да только Дениске говорить не хочу — мало ли чего…

— Так мне скажи, свинтус ты этакий! — возмутился Воробьев.

— А не проговоришься?

— Я буду нем, как могила Тамерлана! И столь же величественен и таинственен!

— Ну, слушай… — И Ливнев, заговорщически поманив к себе перегнувшегося через стол философа, принялся что-то нашептывать ему на ухо.

— Чегой-то вы тут? — неожиданно появившись, поинтересовался Денис. — Опять, небось, какие-то гадости об отсутствующих…

— Какие гадости, — не растерялся Ливнев, — мы тут про барышень обсуждали… А не махнуть ли нам теперь в одно веселое местечко? Я, кстати, знаю один такой премилый уголок на Шпалерной улице.

В ответ на столь соблазнительное предложение философ энергично кивнул головой, а медик неуверенно пожал плечами. Однако после окончательного расчета с половым эта достойная идея потерпела полное фиаско, поскольку у разгулявшихся студентов не осталось денег даже на извозчика.

После лекции о теории самоубийств, которую он прослушал в ночном поезде, Макар Александрович задумал применить полученные знания на практике. Вернувшись к расследованию дел Юлия и Надежды Симоновых, он для начала решил разобраться с возможными причинами самоубийств этих молодых людей.

Самой распространенной причиной профессор Слоним называл семейные проблемы, но в данном случае это мало что давало, поскольку усомниться в родительских чувствах господина и госпожи Симоновых было сложно. На первых двух допросах, один из которых состоялся в день смерти сына, а второй — сразу после извещения о самоубийстве дочери, Павел Константинович выглядел крайне подавленным, без конца повторял «Боже мой!» и вытирал лицо носовым платком, незаметно смахивая при этом слезы. Его жена вообще почувствовала себя столь скверно, что не вставала с постели.

Приглашать Симонова на новый допрос Макар Александрович не видел особого смысла, поскольку титулярный советник вряд ли бы стал раскрывать ему свои семейные тайны. Поэтому следователю предстояло самостоятельно разобраться с тем, что таилось за внешне благополучным фасадом этого семейства.

Вторая из причин самоубийств крылась в состоянии общества. В данный момент, когда все ожидали суда над убийцами государя, его состояние можно было бы назвать смятенным и взбудораженным, однако это едва ли могло слишком существенно отразиться на психике семнадцатилетнего гимназиста и его девятнадцатилетней сестры. В столь юном возрасте политические проблемы волнуют несравненно меньше личных! Кроме того, Юлий Симонов погиб за день до покушения на государя, а Надежда — через день после, так что социальный кризис империи мало что объяснял.

Столь же малопригодна была и третья причина — невыносимые условия жизни и вынужденная борьба за существование. Судя по арендуемому особняку, семейство Симоновых отнюдь не бедствовало, да и не стал бы титулярный советник экономить на своих детях…

Таким образом, главной причиной, из которой, по всей видимости, ему и следовало исходить, Макар Александрович признал психологию и пессимизм. Однако прежде чем заняться столь сложным вопросом, как психологическое состояние Надежды Симоновой, следовало выяснить гораздо более элементарную вещь — где она пропадала всю ночь перед самоубийством?

Макар Александрович уже опросил актеров, игравших в том же любительском спектакле, и выяснил следующее. Поскольку государь скончался примерно в четыре часа дня, а спектакль был назначен на шесть, отменить его просто не успели. Однако по мере того как среди публики стало распространяться известие о кончине Александра II, настроение в зале начало резко меняться, а некоторые даже покидали свои места. В результате веселый водевиль доигрывался чуть ли не при похоронном молчании.

После премьеры по традиции должен был состояться ужин с шампанским. Надежда заранее предупредила родителей о том, что задержится и приедет домой около полуночи. Разумеется, ввиду дневной трагедии банкет отменили, однако некоторые актеры все-таки не удержались от искушения, да еще ввиду накрытого стола…

Когда один из них поднялся в гримерку, чтобы сообщить, что ее ждут, Надежды там не оказалось. Более того, детали ее театрального костюма были разбросаны, и в комнате царил такой беспорядок, как будто девушку похитили, невзирая на ее яростное сопротивление. Впрочем, могло быть и иное, не столь драматичное объяснение, — ей пришлось срочно уехать, а потому она наспех переоделась и убежала, не успев никого предупредить. Швейцар, дежуривший у парадного входа, никого не видел, следовательно, Надежда постаралась исчезнуть незаметно, через черный ход.

Все это выглядело весьма загадочно, а тут еще эта драгоценная брошь, которую она оставила извозчику, хотя на нее можно было купить целый обоз саней! Возникало вполне логичное предположение, что у Надежды имелся тайный и весьма богатый поклонник. В день премьеры он мог прислать ей эту брошь вместе с запиской, в которой назначал свидание. Один из служащих действительно видел какого-то долговязого студента с огромной корзиной цветов, впоследствии обнаруженных в гримуборной Надежды Симоновой. Таким образом, поспешное исчезновение девушки становилось вполне объяснимым, однако интуиция не давала Макару Александровичу успокаиваться — он недовольно хмурил брови и в задумчивости выпячивал нижнюю губу, благо что находился в своем кабинете один и гримас его никто не видел.

Любой женщине скрывать отсутствие личной жизни приходится намного тщательнее, чем какие-либо пикантные тайны, поскольку в первом случае она выглядит никому не нужной и поневоле начинает чувствовать себя ущербной, зато во втором случае, напротив, предстает в загадочно-интригующем свете!

Макар Александрович в который уже раз достал из стола злополучную брошь и теперь рассеянно любовался на блеск украшавших ее бриллиантов. То, что она не принадлежала к семейным драгоценностям Симоновых, он уже выяснил, не дойдя при этом до той степени уверенности, которая бы позволила удостовериться в том, что ему говорят правду.

Однако у него под рукой имелся ценный свидетель, вхожий в семейство Симоновых… Точнее сказать, гувернантка, французская подданная Маргарита Дешам, которая проходила по делу Юлия Симонова в качестве обвиняемой и которую некоторые бульварные газеты уже величали ее не иначе, как «мадам отравительница». В данный момент француженка содержалась под стражей в следственном участке, поэтому вызвать ее на допрос было делом нескольких минут.

Пока полицейский чиновник ходил за мадам Дешам, Гурский достал дело о смерти Юлия Симонова, решив, что начнет допрос именно с него и лишь затем предъявит для опознания пресловутую брошь.

Неделя заключения в участке сказалась на француженке самым плачевным образом — она настолько побледнела и подурнела, что выглядела постаревшей лет на десять, а ее замечательные черные глаза утратили свой порочный блеск, словно потускнев от выплаканных слез.

Когда женщина вошла, Макар Александрович вежливо приподнялся со стула и указал ей место напротив. Маргарита послушно села, посмотрев на следователя взглядом «побитой собаки», как не без жалости отметил про себя Гурский.

— Вы себя хорошо чувствуете, мадам Дешам? — учтиво осведомился он.

— Плёхо, — вздохнула француженка. — Когда ви отпускать меня отсюда?

— Увы, пока это не в моей власти.

— Но ведь я невьеновна, это недоразумений! — от волнения она стала говорить по-русски хуже прежнего, чаще путаясь в окончаниях.

— Я вам верю, — ласково кивнул Гурский, — и надеюсь это доказать. Однако мне понадобится ваша помощь.

— Как я могу вам помогать?

— Отвечая на мои вопросы предельно искренне и правдиво. Кстати, если вам будет затруднительно изъясняться, можете переходить на родной язык.

— Зачьем? Я столько лет прожить в России, что… — Тут ее голос дрогнул, и она отвела глаза. — Я буду говорить по-русски.

— Ну-с, это как вам будет угодно… Итак, начнем по порядку. Вы обвиняетесь в отравлении своего воспитанника — гимназиста Юлия Симонова. Что вы имеете сказать по этому поводу?

— Это трагическое недоразуменье!

— Я это уже слышал, однако молодой человек погиб, а эксперты установили, что его смерть наступила от большой дозы морфия. Иначе говоря, он был отравлен.

— Месье Юлий болеть краснухой и сам принимать лекарства. Он мог пить морфий по ошибка!

— Да, мне известно, что он принимал йодистый калий с добавлением яблочно-кислого железа. Однако это лекарство было прописано ему в каплях, в то время как морфий, свободно хранившийся в доме, имел форму порошка. Согласитесь, что по ошибке подсыпать порошок в капли довольно трудно, даже если делать это глубокой ночью!

— Ничего этого я не знаю…

— Но если никто не позаботился подсыпать ему морфий в дозе, способной убить даже взрослого мужчину, а он сам вряд ли мог совершить такое по ошибке, то остается предположить, что это было сделано нарочно. Иными словами, ваш воспитанник решил покончить с собой. Вы допускаете такую возможность, мадам Дешам?

— Я не знаю…

— Простите, — твердо заявил Гурский, чувствуя, что допрос начинает заходить в тупик, — но позвольте вам в этом не поверить! Вы чаще других общались с погибшим юношей и поэтому не могли не заметить какие-то тревожные симптомы в его настроении или странности в поведении. Поймите же, наконец, что суд присяжных будет колебаться в выборе именно между двумя этими возможностями — или юноша отравился сам, или был отравлен вами, мадам!

— Это я понимаю, — решительно кивнула мадам Дешам. — Но мне непонятно другой — почему месье Юлий мог захотеть это сделать?

— Хорошо, тогда я постараюсь вам помочь. Он был избалованным ребенком?

— Да, очень.

— Самолюбив и эгоистичен?

— Mois bien[8]. Знаете, господин следователь, один раз он сказали мне очень удивительный слова: «Я есть свой собственный кумир и любить себя, как нежная мать любить свое дитя».

— Вот даже как! — удивился Гурский. — Ладно, продолжим. Этот «собственный кумир» обладал сильной волей и целеустремленностью или был вял и нерешителен?

— Очень скорее второе.

— А какое состояние духа в нем преобладало — веселое и бодрое или унылое и подавленное? Иначе говоря, он был пессимистом?

— О да, и очень большой, хотя я всячески его… как это по-русски… не говорить, а такой длинный слово — от-го-ва-ри-вать.

— Интересная получается картина! Самолюбивый, избалованный и слабовольный эгоист и пессимист — не многовато ли для едва вступившего в жизнь семнадцатилетнего юноши? Однако давайте ненадолго оставим его в покое и поговорим о вас…

— Я опять не совсем понимаю, что вы хотить этим сказать, — повела плечами француженка, внимательно глядя на Гурского.

— Вы его ревновали? — выждав небольшую паузу, в упор спросил следователь.

— Как? — после этого неожиданного вопроса мадам Дешам заметно стушевалась, зато к ее поблекшим щекам прилила кровь.

— У меня имеются свидетельские показания гимназических товарищей Юлия, согласно которым вы ходили с ним на их пирушки и вели себя там весьма вольно. При этом стоило ему заговорить с одной из присутствующих барышень, вы начинали заметно нервничать, а однажды чуть было даже не устроили ему скандал.

— Ах, это! Но ведь всякая женщина всегда немножко ревновать… Даже мать сына к своей… как это в России называется?.. Ах, да, невестка.

— Я имел в виду совсем не это, — сурово заявил Макар Александрович. — Ведь у вас были половые сношения с вашим воспитанником, не так ли? Только отвечайте без уверток, иначе у меня будут самые серьезные основания усомниться в вашей искренности!

Мадам Дешам ненадолго задумалась, а затем вскинула на следователя блеснувшие глаза и чуть заметно усмехнулась.

— Месье Юлий очень просил меня научить его всему этому…

— И сколько же ему было лет, когда вы приступили к процессу обучения?

— Я не помню…

— Тогда я вам напомню! Согласно записям его дневника, ваши интимные отношения начались, едва ему исполнилось четырнадцать лет! Таким образом, ваша связь тянулась уже три года и в последнее время начала его заметно тяготить! По свидетельствам товарищей и дневниковым записям, Юлий высказывал желание порвать с вами, тем более что ему всерьез начала нравиться девушка одного с ним возраста. Надеюсь, вы понимаете, к чему я клоню?

Видя, что француженка начинает судорожно теребить носовой платок, следователь понял, что у мадам может в любой момент случиться истерика, и тогда вопрос о броши придется отложить на другой раз. Поэтому Макар Александрович решил отвлечь ее внимание, чтобы избежать женских слез, которых, как истинный джентльмен, он очень не любил.

— Будьте любезны взглянуть на эту вещицу, — меняя деловой тон на дружеский и показывая брошь, попросил Гурский. — Вы ее где-нибудь видели?

Мадам Дешам подняла голову и, как ему показалось, в ее взгляде вновь что-то блеснуло. Впрочем, это могло быть чисто женское восхищение дорогим украшением.

— Нет, — отвечала она, — ни у мадемуазель Надин, ни у мадам Симонов, я не видела такой красивый брошь.

— А у старшей дочери Катрин?

— Тоже нет.

— Ладно, — с сожалением вздохнул Гурский, — тогда позвольте последний вопрос. Каковы были родственные отношения в этом семействе?

— Ви иметь в виду отношений между месье и мадам или их отношений к своим детям? — деловито уточнила француженка, убирая платок.

— Мне интересно все, — заверил следователь.

— Отношений между супруги меня не касаться, но они очень любить всех трех своих дети.

— И кого больше?

— Месье Юлий.

— Вы уверены? — удивился Макар Александрович. — Зачастую большая толика родительской нежности достается младшей из дочерей.

— Совершенно уверена, — подтвердила мадам Дешам, — месье Юлий бил всеобщий любимец… Это бил такой славный мальчик!

— Ну что? — нетерпеливо обратился к горничной Павел Константинович стоило ей войти в его кабинет, где помимо самого Симонова находились его жена — Ангелина Николаевна — и старшая дочь Катрин со своим мужем.

— Мадемуазель Надин ушла, а господин Юлий занимается французским с мадам Дешам, — доложила девушка.

— Прекрасно. В таком случае иди и позаботься о том, чтобы нам никто не помешал.

— Слушаюсь.

Павел Константинович собственноручно запер за горничной дверь, после чего в задумчивости прошелся по мягкому ковру под напряженными взглядами родных, явно заинтригованных столь таинственными приготовлениями. Наконец он раскурил дорогую сигару, что делал крайне редко, и, продолжая расхаживать по кабинету, с пафосом изрек:

— Н-да-с, дорогие мои! Я собрал вас здесь потому, что мне необходимо обсудить с вами одно важное дело. Два дня назад я был с визитом у господина Дворжецкого и получил от него очень… — Тут Павел Константинович осекся, пытаясь максимально мягко, чтобы не вспугнуть слушателей, охарактеризовать намечавшуюся сделку, — …то есть весьма любопытное, однако довольно экстравагантное предложение.

— О какой именно сумме идет речь? — тут же заинтересовался муж старшей дочери, чиновник министерства путей сообщения в ранге коллежского асессора, Аристарх Данилович Водопьянов.

Павел Константинович остановился и с негодованием воззрился на своего зятя. Это был пухлый, благообразный господин средних лет с бесцветными глазами и ямочками на щеках, благодаря которым все семейство Симоновых с легкой руки начитанной Надин дразнило его «Чичиковым». Как и его тесть, «Чичиков»-Водопьянов был чиновником до мозга костей, больше всего на свете боявшимся отступления от инструкций или неисполнения желаний начальства. А недавний полуанекдотический случай из служебной практики стоил ему благоволения самого начальника департамента!

Дело было так — по долгу службы Водопьянов вынужден был разбирать тяжбу между помещиком Свинаренко и крестьянами села Залетное Саратовской губернии, в окрестностях которого велись геодезические работы для прокладки новой железнодорожной колеи. Государство в лице железнодорожного ведомства отпустило немалые средства для возведения станции с небольшим вокзалом, однако вопрос о том, на чьих землях она будет возводиться — помещичьих или крестьянской общины — долгое время оставался открытым. Обе стороны с неослабевающим упорством пытались решить вопрос в свою пользу. Случайно или по недосмотру Водопьянова дело было решено в пользу крестьян. Это привело в ярость начальника департамента, который, по всей видимости, уже успел получить взятку от помещика Свинаренко, но то ли просто забыл, то ли поленился вызвать к себе подчиненного, чтобы дать ему недвусмысленные указания.

Узнав об этом, Водопьянов пришел в такой ужас, что чуть не заболел. А тут еще крестьяне села Залетного явились к нему в присутственное место, чтобы лично поблагодарить за решение дела в их пользу да еще поднести «скромные плоды трудов своих». И Аристарх Данилович сорвался!

— Пошли прочь, проклятущие! — топая ногами, закричал он на испуганных крестьян. — Я сделал это не для вас, а ради державы!

После этого случая за ним прочно закрепилась презрительная кличка «крестьянский заступник», и вся дальнейшая карьера повисла на волоске. Все это представлялось тем более забавным, что Водопьянов был человеком настолько беспринципным, что не мог быть ни либералом, ни государственником — только подхалимом!

Разумеется, Павел Константинович знал обо всей этой истории и относился к зятю с легким презрением, поскольку тот и раньше звезд с неба не хватал и постоянно у него одалживался под предлогом исполнения очередного каприза Катрин. Она, кстати, полностью переняла презрительное отношение к мужу у своего отца. Вполне естественно, что нетерпеливый вопрос жадного до денег зятя, когда он еще не успел заикнуться о сути сделки, привел Симонова в сердечное негодование.

Однако он сумел сдержаться и, не отвечая на вопрос Водопьянова, пренебрежительно посмотрел на него, после чего еще более задумчиво проговорил:

— Итак, я хотел бы с вами посоветоваться…

— А какое предложение, Павлуша? — простодушно поинтересовалась жена. — Неужели Михаил Иннокентьевич хочет посватать Надин?

«Вот дура!» — мысленно выругался Симонов, с отвращением глядя на обрадованное лицо супруги.

— Если бы это было так, то о чем тут советоваться, маман? — резонно заметила старшая дочь, и Павел Константинович, всегда чувствовавший в ней родственную душу, благодарно глянул в ее сторону.

— Но тогда чего же он хочет? — не унималась Ангелина Николаевна. — Не томи нас, Павлуша.

— Чего он хочет, чего он хочет… — раздраженно повторил Симонов, вновь принимаясь расхаживать по кабинету с дымящейся сигарой в руке. — О том, чего он хочет, не только сказать, но даже помыслить непристойно!

— Неужто он задумал взять Надин в содержанки? — предположила Катрин, после чего мать, взглянув на нее, укоризненно всплеснула руками.

— В содержанки? — Павел Константинович остановился напротив старшей дочери и теперь обращался уже исключительно к ней. — Да нет, Катрин, пожалуй, еще хуже… И дело тут не только в Надин… Вы обе ему понравились, и он возмечтал лишить одну из вас девственности!

— Боже! — ахнула Ангелина Николаевна, а зять взволнованно зашевелился в кресле и даже подался вперед, чтобы не пропустить ни единого слова. — Каков мерзавец!

— Однако это отвратительно… — полувопросительно-полуутвердительно произнесла Катрин, пристально глядя на отца.

— Отвратительно, — подтвердил он, — если только забыть о том, что речь идет о сорока тысячах рублей…

Ангелина Николаевна снова ахнула, но, заметив сердитую гримасу мужа, в ужасе закрыла рот обеими руками. Водопьянов продолжал молчать, весь обратившись в слух, а Катрин не отрывала взгляда от сосредоточенной физиономии отца, словно пытаясь прочесть его мысли.

— И вы согласились? — наконец спросила она, прервав эту немую сцену.

— Да как сказать, — Павел Константинович красноречиво посмотрел на дочь, — дело ведь не только от меня зависит…

— Но ведь девственница у нас только Надин!

— Во-первых, я не стал ему говорить, что ты замужем; во-вторых, насколько мне известно, существуют разные вяжущие средства…

На этот раз повисшее в комнате молчание было еще напряженнее первого. Ангелина Николаевна, не смея произнести ни слова, переводила испуганные глаза с мужа на старшую дочь; Водопьянов совершал жевательные движения бесцветными губами, а Катрин с едва заметной усмешкой обменивалась понимающими взглядами с отцом, который, в свою очередь, с притворным усердием занялся своей сигарой.

— Но, позвольте, Павел Константинович… — первым заговорил зять.

— Прежде, чем ты что-то скажешь, — брезгливо перебил его Симонов, — хочу довести до вашего общего сведения, что на днях мне предложили купить одно прелестное именьице в окрестностях Серпухова. Я сумел сторговать его за половину вышеназванной суммы и, если сделка состоится, его можно будет записать на имя Катрин. Кроме того, нам всем надо подумать над будущностью Юлия, который скоро заканчивает гимназию…

— А что за имение? — поинтересовался было Водопьянов, но тут же замолк, поймав на себе возмущенно-презрительный взгляд молодой жены.

— Итак, все зависит только от тебя, — не обращая внимания на зятя, Симонов снова обратился к своей дочери. — Ты согласна?

— На одну ночь снова стать девственницей? — усмехнулась Катрин. — Да за такие деньги я готова проделывать это каждую неделю!

— Да что ты такое говоришь! — не выдержала Ангелина Николаевна и тут же нарвалась на повелительный окрик дочери:

— Не вмешивайтесь, маман! И ты тоже молчи, — прикрикнула она на мужа, которому явно не терпелось вмешаться в обсуждение этого важного вопроса. — Тебе-то все досталось бесплатно, а чем ты меня отблагодарил? Второй год у нас нет приличного выезда!

Приниженному Водопьянову не оставалось ничего другого, как удовольствоваться сочувственным взглядом тещи.

— Ну что ж, в таком случае, все решено, — заявил Симонов. — Только не вздумайте никому проговориться, особенно Надин! — и он грозно посмотрел на жену, которая, поняв намек, все же неуверенно пробормотала:

— Но ведь, согласитесь, что все это как-то не по-христиански…

— Ах, оставьте, маман! — поднимаясь с места, воскликнула Катрин. — Не вам же это предлагают!

От такого фривольного заявления улыбнулся даже ее муж, которому в скором времени предстояло вырастить на своем гладком белом лбу ветвистые рога, чтобы затем покрыть их обильной позолотой, — и эта позолота занимала его больше всего. Правда, за исключением имения, которое Симонов обещал записать на имя его жены, самому Аристарху Даниловичу от этой сделки пока ничего не перепадало, однако он решил не торопить события и вернуться к этому вопросу позднее.

Поцеловав руку тещи и учтиво поклонившись Павлу Константиновичу, который, как всегда, забыл подать ему руку, Водопьянов с вопросительным видом поворотился к жене.

— Кстати, папа, — прощаясь с отцом, деловито произнесла Катрин, — вы сами озаботитесь поиском нужного доктора или мне это сделать?

— Разумеется, я возьму все хлопоты на себя, — отвечал Симонов, целуя ее в подставленную щеку, — и, как только все будет готово, тебя извещу.

Сразу после отъезда дочери с зятем Павел Константинович, не желая оставаться наедине с женой, принялся бродить по дому. Несмотря на успешное завершение «семейного совета», на душе у него по-прежнему кошки скребли. Конечно же он не стал говорить своим родным о том, что обещание щедрой платы банкир Дворжецкий подкрепил серьезной угрозой разоблачить его давнюю проделку с княгиней Щербатовой.

Павел Константинович познакомился с ней, когда княгине шел уже девятый десяток. Женщина простого звания, но замечательной красоты, она трижды была замужем, — первый раз это случилось еще в достопамятном 1812 году, — и именно благодаря замужествам достигла своего нынешнего титула и состояния. При этом она так и не научилась читать, а писать умела только свою фамилию. В старости Щербатова впала в маразм, превратив свой дом в богадельню для всевозможных приживалок, перед которыми целыми днями хвасталась своими нарядами и драгоценностями, ребячливо завышая их истинную стоимость.

По просьбе общих знакомых Симонов оказал княгине немалую услугу, разобравшись с ее запутанными финансовыми делами. Тогда-то у него и возник замысел воспользоваться неграмотностью старухи. За услуги ему было обещано целых триста рублей, однако зная скупость Щербатовой он согласился принять от нее не наличные деньги, а расписку на ту же сумму с обязательством выплатить ее лишь после смерти княгини. Подавая составленную им самим расписку, Павел Константинович сократил указанную там сумму на один нолик, зато приписал слово «тысяч».

Спустя полгода княгиня Щербатова умерла, а Симонов, несмотря на яростное недовольство наследников, сумел получить по этой расписке тридцать тысяч рублей. И вот теперь Дворжецкий каким-то образом узнал об этой истории… Интересно, о каком свидетеле он упоминал — неужели о проклятом дворнике, крестьянине Филимонове, которого Павел Константинович уговорил подписаться в качестве свидетеля сделки, подарив ему за это целых сто рублей?

Прогуливаясь по дому и оказавшись неподалеку от комнаты сына, Симонов — как ему показалось — услышал легкий вскрик и какое-то бессвязное бормотание. Это его так заинтересовало, что он осторожно подкрался к двери и, укрываясь за портьерой, приоткрыл одну створку.

В комнате Юлия царил полумрак, однако даже при таком освещении Павел Константинович сумел разобрать, что его сын в одной рубашке энергично приплясывает на ковре перед диваном, на котором, задрав пышные юбки на самую спину, стоит на четвереньках мадам Дешам. При этом все помещение было наполнено бурными вздохами, перемежаемыми короткими всхлипами и сладострастным бормотанием.

Титулярный советник озадаченно покачал головой и тихо прикрыл дверь…

Пока происходил семейный совет, беззаботная Надежда спешила к Казанскому собору на второе свидание со своим новым поклонником.

— «Мороз и солнце, день чудесный!» — еще издали начал цитировать Денис, с удовольствием глядя на разрумянившуюся и улыбающуюся девушку. — Как же я рад вас видеть, «друг прелестный»!

— Спасибо. Надеюсь, вы не очень замерзли, пока меня ждали?

— Совсем не замерз, поскольку меня согревали мои чувства к вам!

Надежда засмеялась и, кокетливо склонив голову на бок, поинтересовалась:

— Вы уже придумали, куда мы сегодня пойдем?

— А куда бы вам хотелось в столь замечательную погоду? Может, погуляем по Летнему саду?

— Фи, зимой по Летнему саду! А что мы тогда будем делать летом? Нет, пойдемте лучше смотреть восковые фигуры, поскольку мне уже столько про них рассказывали!

— Но ведь там собраны ужасы!

— А вы боитесь?

Денис засмеялся, покачал головой, и они направились в Пассаж — длинную, почти двухсотметровую трехэтажную галерею под стеклянной крышей, протянувшуюся от Невского проспекта до Итальянской улицы. Здесь находились не только магазины и жилые квартиры, но бильярдные, концертный зал, анатомический музей, разнообразные панорамы, а также рестораны и кондитерские. Одно из помещений занимал знаменитый кабинет восковых фигур, еще сорок лет назад привезенный из Вены его тогдашним владельцем Иоганном Шульцем.

То, что они совершили ошибку, придя сюда, Денис понял уже по тому, как быстро стало меняться настроение его спутницы. Если первые композиции она еще разглядывала с оживленным любопытством, то потом замолчала и лишь все сильнее вцеплялась в его руку, смотря на представленные ужасы широко раскрыв глаза.

Особенно сильное впечатление на нее произвела сцена, представляющая собой своеобразную иллюстрацию к книге французского автора Поля Ферраля «Ужасы испанской инквизиции». За раздвинутым занавесом, в глубине полутемного кабинета, освещаемого лишь свечами, размещенными на маленькой рампе, выстроилась зловещая вереница монахов в черных рясах с надвинутыми на головы остроконечными капюшонами и факелами в руках.

В центре сцены за покрытым черным сукном столом грозно восседал главный инквизитор в красной мантии, повелительно вытянув вперед правую руку. Напротив него два могучих палача терзали стоявшую на коленях прекрасную молодую девушку с разметанными по оголенным плечам волосами и раскрытым в ужасном крике ртом. Один из них держал ее за шею, а второй окровавленными клещами вырывал ногти из ее заломленной назад руки.

Чуть в стороне, лицом к зрителю, находилась еще одна девушка — по сюжету сестра истязаемой. Страдальчески закатив глаза, она зажимала себе уши обеими руками. Последняя фигура представляла собой молодого мулата-предателя, который будучи не в силах вынести творящегося кошмара, в соседней комнате пытался разбить себе голову о стену — его лицо, светлую одежду и саму стену обильно покрывали пятна крови.

Другая не менее отвратительная картина представляла публике средневековую пытку водой — на лавке была раскорячена женщина с невероятно раздутым животом. Один палач вливал ей в рот ведро воды, а другой зажимал пальцами нос, заставляя глотать.

Вид этой пытки оказался настолько омерзителен, что Надежда не выдержала.

— Пойдемте отсюда, — дернув Дениса за рукав, негромко попросила она, — иначе мне сейчас станет дурно… Идемте же!

Винокуров обрадовался этой просьбе, они поспешили покинуть Пассаж и снова оказались на Невском проспекте как раз в тот момент, когда с Петропавловской крепости прозвучал выстрел сигнальной пушки, извещавшей о наступлении полудня.

— Извините, что затащила вас туда, — немного придя в себя, произнесла Надежда, — но я не думала, что все окажется так страшно!

— Да, эти композиции создавали подлинные мастера своего дела, а фигуры получились совсем как живые, — рассеянно согласился Денис. — Подобного кошмара и в анатомическом театре не увидишь… Может быть, теперь немного погуляем или зайдем в какую-нибудь кондитерскую?

— Лучше погуляем, поскольку сейчас я просто не в состоянии что-нибудь съесть, — заявила девушка, и они не спеша свернули с Невского на Садовую улицу. — Что вы говорили про анатомический театр? О, я понимаю, как будущий медик вы должны быть привычны к подобным зрелищам, но неужели там менее ужасно?

— Пожалуй, да, — задумчиво отвечал ее спутник, — поскольку там лежат абсолютно бездушные тела, а полное отсутствие души на мой взгляд ужасает куда меньше, чем вид души, страдающей от немыслимых мук!

— А, по-моему, совсем даже наоборот — полное отсутствие души гораздо ужаснее, чем душа живая, но страдающая! — тотчас же возразила Надежда. — И, самое ужасное, это ее смертность!

В последнем восклицании Денис услышал некий вызов, приглашающий его к спору. Однако сейчас ему меньше всего хотелось говорить на подобные темы, а потому он неопределенно пожал плечами и улыбнулся.

В отличие от своих приятелей — Петра Ливнева и «любомудра Гришки» — он не слишком-то интересовался «метафизическими вопросами», поэтому старался не вмешиваться в их яростные споры о сущности души, Боге и Вселенной. Разумеется, ни одному из приятелей не удавалось убедить другого в своей правоте, однако эти споры погружали обоих в глубокое раздумье, после чего их вновь тянуло друг к другу — проверить новые аргументы и найти ответы на возражения оппонента. Объединяло же спорщиков главное — то, о чем сказала сейчас Надежда, — неистребимое неприятие смертности человеческого «Я». Ливнев был инстинктивным материалистом, а потому пытался спасти душу, сохранив вечным тело.

«Материя вечна и едина, — не раз восклицал он, — так почему же мы не вечны? Лишь потому, что переходим из одной материальной формы в другую? Но что мешает воспрепятствовать такому переходу? Надо найти источник энергии, которую следует привнести в организм, чтобы на определенном этапе он зациклился в своем развитии!»

Воробьев же полагал душу идеальной сущностью, которая вечно существует в ином, нематериальном мире неведомыми ни одной религии способами. Поэтому, не будучи атеистом, он с усмешкой относился к любым верованиям, называя их «сказками для детей» и полагая, что истина им неподвластна.

«Но как возможно бессмертие души, если она не является субстанцией?» — возражал ему Ливнев.

«Для бессмертия души важна не столько ее субстанциальность, сколько наличие живого Бога, — отвечал «любомудр Гришка». — Если мы отринем основополагающее утверждение «жив Бог — жива душа моя», то тем самым отречемся и от самого смысла своего бытия, которое состоит в служении Абсолютному Добру!»

На все требования приятелей вмешаться в их спор Денис уклончиво заявлял, он не любит философствовать, и его интересуют не абстрактные проблемы Абсолюта, а конкретные исследования тайн живой природы, кто бы ни являлся ее Создателем.

«Кроме того, — добавлял он, — что толку спорить о смерти с философской точки зрения, когда имеется гораздо большая опасность погибнуть от случайной причины, как это произошло с двенадцатилетним рассыльным мясной лавки, оказавшимся рядом с местом покушения на царя. Что толку искать эликсир бессмертия, если люди продолжают ожесточенно истреблять друг друга? До тех пор пока общество не начнет дорожить жизнью каждого своего члена, из-за подобного эликсира будут без конца убивать!»

Денис всегда был достаточно равнодушен к философии, но разве мог он предполагать, что в подобный спор ему предложит вступить совсем юная девушка!

— Что вы молчите? — удивилась Надежда. — Неужели вы никогда не задумывались о собственной смертности, и она вас совсем не страшит?

— Конечно, страшит, — нехотя отвечал Денис, — хотя бы потому, что «человек» и «смертный» — синонимы еще со времен Гомера, когда люди противопоставляли себя богам. В самом слове «смертный» чувствуется какой-то тоскливый упрек самому себе, словно бы человек не желает мириться со своей смертностью.

— Но ведь при данных условиях жизни она просто необходима!

— Да, но кто сказал, что сами эти условия неизменны? Что мешает нам обнаружить такие возможности, при которых смерть вовсе не будет неизбежной и оправданной с точки зрения эволюции?

— Что вы такое говорите? — и Надежда столь заинтересованно взглянула на него, что Денис даже обрадовался этому случайно возникшему разговору. Главное условие понравиться красивой девушке — это постоянно ее заинтересовывать, постоянно привлекать внимание к собственной персоне! — Это же кощунство, которое просто не укладывается в голове! Господь обещал, что мы воскреснем для вечной жизни, а вы считаете, что можно сделать так, чтобы люди не умирали… Да разве возможна вечная жизнь здесь, на земле?

— Возможна! — невольно увлекаясь, заверил Денис. — Наш организм состоит из клеток, а любая клетка в принципе бессмертна. При благополучных условиях она способна делиться бесконечное количество раз, не проявляя ни малейших признаков старения. Но если каждая клетка бессмертна, то почему смертен состоящий из них организм? Только потому, что являет собой сложное целое, состоящее из специализированных клеток? Однако любая сложная система построена на принципе обратной связи, а потому способна к бесконечному самосовершенствованию. И я не верю, что природа поставила пределы человеческому разуму в разгадке тайны нашей смертности! Надо бросить все силы человечества на эту разгадку, и тогда…

— Что — тогда? Разве бесконечная жизнь может иметь хоть какой-нибудь смысл? Разве разумно представлять себе Шекспира, вечно сочиняющего свои пьесы, или Ньютона, бесконечно изучающего небесную механику?

Удивляясь подобному вопросу, от которого несложно было зайти в тупик, и украдкой любуясь свежей прелестью задавшей его девушки, Денис попытался с ходу найти ответ, который искали тысячелетиями.

— Странные вопросы вы задаете, Надин, — улыбнулся он, осторожно придерживая ее за локоть, — бессмертие — это главная мечта человечества! Благодаря нему люди смогут заселить звезды, стать всемогущими, воплотить в жизнь величайшую поэтическую мечту о вечной любви! Ведь истинная любовь есть та, которая не только оправдывает безусловное значение индивидуальности, как говорил нам Владимир Соловьев, но и действительно избавляет нас от необходимости смерти, давая бесконечной стимул к жизни и наполняя ее абсолютным содержанием.

Последняя мысль пришла ему в голову за мгновение до того, как он высказал ее вслух. За ней явилась и другая: «А ведь я уже влюблен!» Да и удивительно было бы с его стороны не увлечься этой красавицей, которая умела задавать такие захватывающие дух вопросы и при этом так внимательно слушать! Со времени их знакомства на похоронах Достоевского прошло всего около двух недель, и он, конечно же, не решался заговорить о чем-то таком, что могло бы прервать их пленительную дружескую близость…

Но раз уж они заговорили о быстротечности жизни, то почему бы не сделать это прямо сейчас?

— Я почти пришла, — неожиданно сообщила Надежда, и только после этого замечтавшийся Денис с досадой обнаружил, что они уже дошли до поворота в Апраксин переулок. По-видимому, на его лице отразилось столь глубокое разочарование, что девушка засмеялась и, немного смущаясь, добавила: — Я бы и сама не прочь еще погулять, но ужасно замерзла.

На ней была кокетливая шапочка, короткая меховая жакетка, доходившая лишь до середины бедер, черная шерстяная юбка и черные тонкой кожи сапожки. В подобном наряде не мудрено замерзнуть.

— Надо одеваться теплее, Надин! — с досадой заявил Денис. — Неужели у вас нет шубы, в которой не страшен никакой мороз?

— Однако вы задаете странные, можно сказать, неприличные вопросы! — с притворной строгостью ответила девушка, но тут же снова рассмеялась: — Но я на вас не сержусь, сударь, поскольку вы одеты ничуть не теплее меня! А шубы у меня действительно нет.

— Но почему? Разве родители не в состоянии вас содержать?

— Дело не в том. Просто в своей семье я нахожусь на положении Золушки, а большая часть родительских забот достается моему младшему брату и старшей сестре.

Надин по-прежнему улыбалась, хотя в выражении ее глаз появился оттенок грусти. Разумеется, она не могла да и не хотела рассказывать Денису о скупости своих родителей, которая породила целый анекдот, охотно пересказываемый их знакомыми…

Этот глупый анекдот состоял в том, что якобы когда приходили гости, то супруги Симоновы встречали их каждый со своим канделябром в руке. Если гость являлся к Ангелине Николаевне, то Павел Константинович торопился задуть свою свечу; если же гость был к нему, то задуть свечу торопилась его супруга. А если посетитель приходил к обоим Симоновым, то каждый из них торопился задуть свою свечу прежде другого, и злополучный гость оказывался в полной темноте!

Впрочем, если в этом и была доля правды, то все это происходило очень давно, когда они еще жили на съемной квартире в многоэтажном доме, а не занимали целый особняк, где гостей встречала горничная.

— …Но это ерунда! — воскликнула Надин, глядя на нахмурившегося студента. — И я нисколько не ревную! Папа и мама очень меня любят, да и я их люблю!

— А я люблю вас! — не сдержавшись, глухо пробормотал Денис, не глядя на нее.

— Что вы сказали? — весело изумилась девушка, но взволнованный поклонник уже бежал от нее прочь — бежал и не оглядывался, словно бы неожиданно вырвавшееся признание лишило его остатков мужества.

Поступок Дениса настолько ее позабавил, что она, забыв о посещении «ужасного» кабинета восковых фигур, легко взбежала на крыльцо и позвонила в дверь.

А Денис, смущенный, обрадованный и раздосадованный своей «несдержанностью», энергично шагал по улицам, пытаясь по детской привычке выразить переполнявшие его впечатления сегодняшнего дня в стихах:

Сладостная мечта, вырвавшаяся из глубины души и высказанная в последней фразе, показалась ему настолько нескромной, что он покраснел и, стремясь скрыть это от прохожих, повыше поднял воротник.

— Вызывали, Михаил Иннокентьевич?

— Да-с, вызывал. Проходи, любезный, — и банкир, державший в руке недавно полученное письмо, мельком взглянул на своего подручного, который, мелко кланяясь, не входил, а, скорее, вползал в его кабинет.

Георгий Владимирович Данилян использовался Дворжецким для самых интимных или отвратительных поручений, что порой бывало одним и тем же, и до сего дня блестяще справлялся с любыми делами. Это был худой и высокий человек с прямыми черными волосами и крупным носом. Он казался ниже ростом из-за приобретенной благодаря постоянному выражению подобострастия сутулости, а выдающаяся вперед голова делала его похожим на горбуна. Мало того — постоянная бледность придавала ему вид повешенного, каковое впечатление усугублялось нелепым галстуком в мелкую клетку, более годившимся не для того, чтобы подпирать узкий подбородок живого, сколько для того, чтобы подвязывать отвисшую челюсть покойника.

Короче говоря, Данилян имел бы классическую внешность опереточного негодяя, если бы не ироничные глаза, оглядывающие собеседника не иначе, как исподлобья, зато на редкость проницательно.

Милостиво разрешив своему подручному сесть, банкир снова углубился в полученное от Симонова письмо. И хотя оно было написано лапидарно и в весьма положительном смысле, в нем присутствовало нечто такое, что заставляло Дворжецкого недовольно шевелить густыми бровями, по привычке вскидывая одну из них выше другой.

«Милостивый государь Михаил Иннокентьевич! — писал ему чиновник. — Имею честь довести до вашего сведения, что мною получено полное согласие третьего участника предполагаемой нами сделки. Теперь я почтительно ожидаю от вас извещения об условиях ее совершения, а также получения ранее оговоренного аванса. Остаюсь к вашим услугам — титулярный советник Симонов».

Пожалуй, дело было не в самом письме, решил про себя банкир, а в том, сколько времени потребовалось для его написания. Если нечистый на руку чиновник столь долго обдумывает сделку стоимостью в его пятилетний министерский оклад, то здесь имеются два варианта — то ли ему пришлось слишком долго уговаривать строптивую дочь, то ли он старательно готовил какую-то каверзу…

Ни один из этих вариантов Михаилу Иннокентьевичу не нравился, поскольку он не переносил женских истерик, но еще меньше любил чувствовать себя обманутым. Именно поэтому он и решил поручить Даниляну во всем разобраться.

— Слушай меня внимательно, — внушительно произнес банкир, отодвигая верхний ящик стола и доставая оттуда несколько пачек банковских билетов, туго перетянутых бечевой. — Сейчас ты направишься в Апраксин переулок, где найдешь дом титулярного советника Симонова…

Георгий Владимирович сдвинулся на краешек кресла, всем своим видом выражая готовность немедленно приступить к исполнению поручения.

— …Ты вручишь ему эти деньги, — а здесь ровно двадцать тысяч, — после чего получишь от него расписку в получении.

— И это все?

— Нет, не все… — Дворжецкий пристально глянул на Даниляна и, задумчиво приподняв левую бровь, добавил: — Эта сумма предназначена в качестве аванса за одну пикантную сделку.

После этого сообщения банкир сделал паузу, чтобы раскурить сигару и обдумать все еще раз. Подручный терпеливо ждал, не выказывая ни малейших признаков нетерпения. Однако когда пауза слишком затянулась, почтительно поинтересовался:

— А я могу узнать, о какой сделке идет речь, и в чем именно состоит ее пикантность?

— Можешь, — коротко отвечал Дворжецкий, — я покупаю у него девственность его старшей дочери Катрин.

— То есть Екатерины? — ничуть не удивившись, уточнил Данилян.

— Да-с, Екатерины… Но ты должен узнать — не числится ли за ней каких-либо грешков… Ну, ты сам понимаешь, о чем бишь я…

— Понимаю, — кивнул Данилян, — однако…

— Как ты это сделаешь, меня не касается, — нетерпеливо перебил банкир, — думай сам.

— Нет-с, с вашего позволения, Михаил Иннокентьевич, я хотел бы спросить о другом. Должен ли я сначала выяснить интересующий вас вопрос и в случае положительного исхода вручить деньги вышеозначенному субъекту; или же я сразу отдаю ему деньги и лишь затем занимаюсь разъяснением морального облика его старшей дочери?

Вопрос был весьма резонным, поэтому Дворжецкий снова погрузился в размышления, неторопливо окутывая себя облаком сизоватого сигарного дыма.

— Пожалуй, так: ты сначала вручишь ему деньги и лишь затем начнешь свое расследование, — заявил он пару минут спустя. — В конце концов… Впрочем, это тебя не касается. Да, и еще одно — если господин Симонов поинтересуется местом и временем совершения намеченной сделки, отвечай, что об этом я сообщу ему на днях дополнительно.

— Понял, Михаил Иннокентьевич. Но сколько времени вы соизволите мне предоставить?

— Чем скорее, тем лучше! Но, учти, Данилян, тебе надо действовать как можно деликатнее, поэтому на худой конец я даю тебе целых три дня сроку.

— Постараюсь оправдать ваше доверие! — скромно улыбнулся подручный.

По свидетельствам петербургских ювелиров, драгоценная брошь была французской работы, поэтому узнать имя ее продавца и покупателя в данный момент не представлялось возможным. И тогда Макар Александрович вновь вернулся к вопросу — кем был таинственный даритель, к которому начинающая актриса Надежда Симонова убежала сразу после премьеры и с которым, как можно было предположить, провела последнюю ночь в своей жизни?

Логика подсказывала, что о наличии богатого и успешного поклонника проще всего было узнать у поклонника бедного и неудачливого, поскольку такие господа, как правило, безумно ревнивы и подозрительны, а потому с хитростью опытных сыщиков следят за каждым шагом объекта своей страсти.

И такой поклонник имелся — тот самый студент-медик Денис Винокуров, который ворвался в следственный участок через день после самоубийства мадемуазель Симоновой. Макар Александрович послал ему на дом полицейского чиновника с повесткой и теперь ожидал появления студента.

На этот раз Винокуров имел слишком мрачный вид, свидетельствовавший либо о том, что он не хотел идти к следователю, либо чего-то опасался, — и Макар Александрович сразу это подметил.

— Что это вы, господин студент? — грозно поинтересовался он, когда юноша невнятно поздоровался и нехотя опустился на стул.

— А что такое? — удивленно вскинулся Винокуров, дернувшись словно от удара.

— У вас такой вид, словно вас притащили сюда за шиворот.

— Вовсе нет, господин следователь, с чего вы взяли? Я пришел сам, как только получил вашу повестку.

— Да, но почему с такой инфернальной физиономией? То вы сами врываетесь ко мне и несете какой-то горячечный бред, а то изображаете из себя жертву полицейского произвола. Вы, часом, не из нигилистов будете?

— Я? Что вы!

Последнее восклицание настолько обескуражило Гурского своей искренностью, что он немного изменил тон. Дело в том, что Макар Александрович искренне не любил радикально настроенную молодежь — всех этих прыщавых, сексуально-озабоченных юношей, которые, по его излюбленному выражению, «прямо из онанистов подаются в бомбисты» и у которых вся жизненная энергия уходит на мастурбацию или стремление любыми способами от нее избавиться — например, затевая политические заговоры или устраивая уличные беспорядки со стрельбой.

Да еще эта мода на экзальтированных героев! После случая четырехлетней давности со студентом Сидорацким Гурский еще более укрепился во мнении, что подобные юноши не ценили ни своей, ни чужой жизни, а револьвер представлялся им вовсе не орудием убийства, а непременным атрибутом романтического героя. Тем более что купить бельгийский браунинг или американский кольт можно было за приемлемую цену — от восемнадцати до пятидесяти пяти рублей.

Как известно, после того как суд присяжных оправдал Веру Засулич и ее выпустили, сопровождавшие карету оправданной террористки студенты повели себя чересчур агрессивно, опасаясь за дальнейшую судьбу «российской Шарлотты Корде». Когда жандармский полковник, тщетно пытавшийся сдержать напор толпы, принялся уговаривать молодежь успокоиться, клятвенно заверяя, что Засулич никто арестовывать не собирается, студент Сидорацкий достал револьвер и открыл пальбу. Первая пуля попала в каску жандарма, но, не пробив ее, засела под медной лапкой; вторая пуля угодила в руку стоявшей рядом с жандармом молоденькой курсистки, которая тут же упала. После выстрелов толпа разбежалась, а Сидорацкий, который весь день находился в крайне возбужденном состоянии, пришел в полное неистовство от собственной неудачи. Он решил, что убил ни в чем не повинную девушку и тоже бросился бежать, однако все ближайшие улицы были так плотно запружены людьми, что скрыться было решительно невозможно. Тогда он приставил револьвер к виску и застрелился.

Ну и как прикажете бывшему сотруднику жандармской полиции Макару Александровичу Гурскому относиться к студенческой молодежи! После убийства Александра II, перед которым он искренне благоговел, прежняя нелюбовь перешла в откровенную ненависть, и это вызывало в Макаре Александровиче, который лишь в этом году должен был достигнуть «возраста Христа», нестерпимое желание «побрюзжать», хотя обычно оно отличает людей гораздо более старшего возраста.

— Ну-с, ладно, — сдержанно заговорил он, — допустим, вы не относитесь к нигилистам, однако смею вам заметить, ваше прошлое поведение вызывает определенные подозрения.

— Подозрения? — испуганно переспросил студент, изменяя положение ног и оставляя на полу мокрые следы.

— А вы как думали-с? Помнится, вы голословно обвинили господина Симонова в доведении до самоубийства собственной дочери, не представив при этом никаких вразумительных объяснений. Что это, как не попытка направить следствие по ложному пути?

— Но я действительно так думал… и продолжаю думать, — с неким вызовом отвечал Винокуров. — В этой трагедии, безусловно, виновата ее семья! Кстати, вы уже допросили самого Симонова?

— Не ваше дело задавать тут вопросы! — снова посуровел Гурский. — Я вызвал вас не за этим.

— А зачем?

— Потрудитесь рассказать, что вы знаете о знакомых Надежды Павловны.

— Каких именно?

— Ну, например, таких, которые могли подарить ей ту самую брошь, которую я вам уже предъявлял, — и в руках Макара Александровича снова появилось вышеупомянутое дамское украшение.

И тут в глазах студента вспыхнула такая ярость, что до этого горбившийся на стуле и поджимавший под себя ноги, он вдруг расправил плечи и сел прямо. Макар Александрович не без любопытства наблюдал за этим преображением, ожидая, когда Винокуров начнет говорить.

— Я не совсем понимаю… — начал было тот, однако тут же прервал сам себя: — Вы хотите сказать, что у нее был богатый поклонник?

— Именно так-с.

— Проклятье! — и студент с силой ударил себя кулаком по колену. — Какой же я осел!

— А разве раньше у вас не закрадывалось подобных подозрений? — вкрадчиво осведомился следователь.

— В смысле того, что осел?

— В смысле наличия поклонника.

— Нет, никаких подозрений… Что вы! Надежда Павловна была так чиста и прекрасна, что подозревать ее в чем-либо порочном было бы низостью!

— Однако же она убежала из театра сразу после премьеры и где-то провела целую ночь!

— Да, я знаю об этом, — утвердительно кивнул Винокуров, снова начиная горбиться, — как ужасно, что я не смог придти к ней на премьеру…

— И где она могла быть той ночью вам, разумеется, неизвестно?

— Ума не приложу!

— Кстати, прошлый раз вы что-то говорили о том, что за день до премьеры Надежда Павловна сама искала с вами встречи?

— Да, это было, — уныло подтвердил студент, принимаясь кусать губы, словно собирающаяся расплакаться барышня.

— Странно!

— Что именно вас удивляет?

— Ваша юная возлюбленная хотела с вами встретиться, однако воспоминание об этом сладостном факте вас почему-то совсем не радует.

— Я лежал в горячке.

— Допустим, однако вы довольно быстро оправились, не так ли? Ведь всего два дня спустя, когда вы прибежали ко мне в участок, то отнюдь не производили впечатления больного.

— Боже! — простонал Винокуров, хватаясь за голову и страдальчески глядя на следователя. — К чему вы задаете все эти нелепые вопросы? Чего вы от меня хотите?

— Полагаю, наша беседа действительно становится бесполезной, — слегка обидевшись на словосочетание «нелепые вопросы», сухо заявил Макар Александрович. — Но напоследок хочу заметить, что вы напрасно стараетесь изобразить из себя убитого горем поклонника — это у вас не слишком убедительно получается! Видимо, в отличие от Надежды Павловны, вы не наделены актерским талантом.

— Но я ее любил!

— А почему же тогда вы так мало о ней знаете? Ведь, в сущности, кроме ничем не подкрепленных ссылок на некие семейные обстоятельства, у вас нет никаких предположений о том, что могло подтолкнуть ее на столь ужасный поступок, как самоубийство? Я не прав?

— Да, я действительно этого не понимаю…

— В таком случае, я даже не желаю вам поскорее утешиться, поскольку нисколько не сомневаюсь, что вы успешно сделаете это и безо всяких пожеланий!

Выпроводив студента столь жестоким образом, Макар Александрович почувствовал, что несколько переборщил. В самом деле, чего он хотел от этого долговязого юноши, целиком погруженного в собственные переживания, какими бы они ни были — искренними или наигранными?

Однако ему не пришлось слишком долго досадовать на состоявшийся — и действительно нелепый разговор! — поскольку не прошло и пяти минут, как в дверь кабинета постучал дежурный полицейский чиновник.

— Что такое? — осведомился Гурский.

— Вот-с, Макар Александрович, только что принес посыльный, — отрапортовал тот, проходя через весь кабинет и кладя на стол следователю компактный сверток, туго перетянутый бечевой.

— От кого?

— Не сообщил-с.

— Что за дичь? — изумился Макар Александрович, беря сверток и взвешивая его на ладони. — Позови-ка мне этого посыльного.

— Уже ушел-с.

— А зачем отпустили?

Чиновник виновато пожал сутулыми плечами и поспешил добавить:

— Он сказал, что внутри имеется какая-то записка-с…

— Да? Ну ладно, посмотрим, что это такое. — Гурский достал нож для разрезания бумаги и ловко перерезал бечеву. Стоило ему развернуть грубую плотную упаковку, как в глаза тут же бросилась толстая пачка сторублевых банковских билетов. — Эт-то еще что?

Макар Александрович лихорадочно разворошил деньги и быстро нашел лист бумаги, на котором печатным шрифтом была выведена только одна фраза: «В случае прекращения дела о самоубийстве Надежды Симоновой господин следователь получит ровно такую же сумму». Слово «самоубийство» было дважды подчеркнуто.

— Всем стоять! — не своим голосом взревел Гурский, как подброшенный вскакивая со своего места. — Куда пошел это чертов посыльный? Как выглядел, ну?

— Невысокий парнишка лет пятнадцати в овечьем полушубке, — пролепетал испуганный чиновник. — Самой обычной наружности-с…

— Куда пошел, черт вас всех раздери?

— Кажется, в сторону Садовой.

— Олухи, вашу мать! — прорычал Макар Александрович, пулей выскакивая из своего кабинета. В коридоре он налетел на частного пристава Привалова, который степенно шествовал в его направлении.

— Что случилось? — успел спросить тот, увидев искаженное лицо Гурского.

— После, Егор Алексеевич, после… — пробегая мимо него, бросил следователь. — Обождите пока в моем кабинете.

Выскочив в одном сюртуке на мороз, Макар Александрович бегло огляделся по сторонам. Следственный участок находился на Итальянской улице, одним концом упиравшейся в набережную Мойки, другим — Фонтанки, а примерно посередине Итальянскую пересекала весьма оживленная Садовая улица.

На его счастье, посыльный никуда не ушел. Стоя возле ближайшего подъезда, мальчишка мирно беседовал с дворником. Гурский ястребом налетел на него, яростно схватив за ухо так, что тот взвизгнул от боли.

— Ты кто? — закричал следователь. — Посыльный?

— Да, посыльный… пусти, дяденька…

— От кого — получил пакет?

— Да вон от того господина…

— Которого?

— А вон, возле кареты топчется.

Гурский отпустил детское ухо и глянул в сторону Садовой. Там стояла карета, возле открытой дверцы которой прохаживался сутулый и чернявый господин в надвинутой на глаза шапке и с высоко поднятым воротником шубы. Заметив следователя, он тут же запрыгнул в карету, и она немедленно тронулась с места.

Макар Александрович бросился в погоню, расталкивая прохожих и громогласно взывая:

— Извозчик!

Увы, но ни одного извозчика поблизости не оказалось, а карета тем временем свернула на Садовую и понеслась в сторону Михайловского замка.

Гневно выругавшись, Макар Александрович какое-то время глядел ей вслед, затем поежился от холода и нехотя направился обратно в участок. Проходя мимо парнишки, испуганно прячущегося за широкую спину дворника, он зачем-то погрозил ему пальцем, после чего вошел в здание и быстро проследовал в свой кабинет.

Там его уже ждал Егор Алексеевич Привалов, в очередной раз покинувший свой собственный участок, чтобы по-дружески поболтать с Гурским за стаканом крепкого чаю. При виде хозяина кабинета, старый полицейский отложил в сторону «Практическое руководство для судебных следователей» господина Макалинского и, указывая на стол, где по прежнему лежал развернутый пакет, заявил:

— Однако тут весьма немаленькая сумма, Макар Александрович… Тыщи три, не меньше. Кто сей таинственный даритель?

— Сам того не знаю, Егор Алексеевич, — сумрачно проговорил следователь, — видел его лишь издали… Но, — добавил он, устало опускаясь в кресло, — почти не сомневаюсь, что тот же самый, который подарил брошь покойной мадемуазель Симоновой…

С большим облегчением покинув следственную часть, Денис Винокуров перешел на другую сторону Итальянской улицы и зашел в трактир, где его нетерпеливо поджидали Воробьев и Ливнев.

— Ты что-то мрачный как тень отца Гамлета, — первым заговорил Петр, берясь за полупустой штоф, — на-ка брат, хлобыстни рюмашку, а то на тебе лица нет.

— О чем он тебя спрашивал? — поинтересовался «любомудр Гришка», глядя на друга своими красивыми карими глазами, блестящими от немалого количества выпитого.

— Да, действительно, что было нужно этому держиморде? — дождавшись, пока Денис проглотит рюмку водки и закусит соленым огурцом, подхватил Петр.

— Он совсем не держиморда, — нехотя отвечал Винокуров, — а вполне приличный человек, хотя почему-то не любит нас, студентов…

— Какой же он тогда приличный? — возмутился было Ливнев, но Григорий одернул товарища:

— Погоди ты, Петька! Рассказывай, Денис.

— Да не о чем особенно рассказывать, — задумчиво пробормотал Винокуров, закуривая папиросу, — следователь считает, что у Надежды был богатый покровитель, который и подарил ей ту проклятую брошь, вот он и хотел узнать — известно ли мне что-то об этом субъекте или нет.

— А ты что же?

— А я только теперь понял, что Надежда… Ох, нет, братцы, не могу в это поверить! Ну, не могла она меня так обманывать, не могла!

— А что за брошь такая? — слегка качнувшись и пьяно подперев кулаком скулу, спросил Воробьев.

В это время Ливнев, сидя напротив него, рядом с Денисом, отчаянно «жестикулировал физиономией» — то есть строил всяческие рожи, подмигивал и прикладывал раскоряченные пальцы к разным частям своей раскрасневшейся физиономии, словно пытаясь сказать: «Молчи, брат, мы же с тобой об этом договаривались!»

Воробьев не сразу заметил его жестикуляцию, а когда заметил, то от удивления широко раскрыл глаза. Наконец до него дошел смысл этих беззвучных сигналов и он понимающе приложил палец к губам.

Денис увидел этот жест и удивленно перевел взгляд с одного приятеля на другого.

— Что это вы тут кочевряжитесь?

— Да Петька опять к барышням предлагает поехать, — не растерялся Воробьев, — вот только не знает, как ты к этому отнесешься…

— А чего тут думать? — сразу подхватил Ливнев. — Деньги у нас сегодня есть, так для чего же понапрасну тратить «часы веселья золотые»? Черт, — и он почесал лоб не слишком чистыми пальцами, — не помню, кто так сказал, но как хорошо сказано!

— Нет, братцы, это без меня, — замотал было головой Денис, но оба приятеля дружно набросились на него с упреками:

— Да брось ты компанию разбивать! Поедем, развеемся, о своей Надежде хоть ненадолго забудешь!

Пожалуй, именно последнее соображение вкупе с изрядным количеством выпитой водки и сработало наиболее действенным способом:

— Черт с вами, — наконец вскинул взлохмаченную голову Винокуров, — едем, куда хотите!

— Давно бы так! — обрадованно воскликнул Григорий. — Давай, Петька, разливай по последней — и в путь!

— Постой, постой, — призадумался Ливнев, пьяно подмигивая неизвестно кому левым глазом, — а не сыграть ли нам по пути одну славную штуку?

— Какую еще штуку?

— Ну, с тыквой… Помнишь, мы о ней узнали от московских студиозов?

— А что, верно, — загорелся «любомудр», — почему бы и не сыграть? Чем мы хуже московских! Но, постой, где мы сейчас возьмем тыкву?

— Да у полового и купим! Что у них в трактире тыкв нет, что ли?

— Но ведь март на дворе, какие тыквы?

— Что это вы затеяли? — вмешался в разговор Денис, опьяневший больше всех. — Я, кажется, чего-то не понимаю… Если мы едем к девочкам, то при чем тут тыква? А, если мы не едем к девочкам, то, получается, тыква тут не при чем? Что-то я запутался… Впрочем, это логика, а я не по этой части… Здорово же вы меня напоили!

— Ничего, брат, — хлопнул его по плечу Ливнев, — сейчас выйдем на мороз, враз протрезвеешь. Эй, половой!

— Чего-с? — тут же подскочил молодой парень, стоявший неподалеку от стола, где веселились студенты, и внимательно за ними наблюдавший. — Еще штоф прикажете?

— Нет, нам пока хватит, — за всех отвечал Ливнев. — У вас тыква есть?

— В каком, так сказать, смысле? — непонимающе нахмурил лоб половой.

— О, брат! — восхитился Петр. — Да в каком же это может быть смысле? Тыква, она и есть тыква, и какой у нее, к черту смысл?

— То есть, я не очень понимаю…

— Погоди, Петька, я сам ему все объясню, — нетерпеливо вмешался Воробьев, — видите ли, мсье половой, нам нужна самая обыкновенная огородная тыква. Из нее еще кашу для простонародья варят… Ну, может, с прошлой осени хоть одна тыква завалялась?

— А на что она вам?

— Да какое тебе дело! — возмутился Петр. — Погляди в погребе и, если есть, тащи сюда, но, предварительно хорошенько упакуй!

Половой в растерянности направился к хозяину трактира, массивной тушей громоздившемуся за стойкой. Тот выслушал пожелание студентов без малейшего удивления и тотчас распорядился, после чего половой исчез в заднем помещении трактира.

Пока студенты докуривали и допивали, он успел вернуться обратно, торжественно неся перед собой круглый предмет, завернутый в серую бумагу и завязанный розовой ленточкой с кокетливым бантиком на верхушке.

— Вот, пожалте, ваш презент, — улыбнулся он, аккуратно ставя сверток на стол, — упаковал в наилучшем виде.

— Это действительно тыква? — фыркнул Воробьев, недоверчиво тыкая в нее пальцем.

— Она самая-с, не извольте сомневаться.

— Здорово! Молодец! Рассчитайся с ним за все, Петька, и не забудь дать на чай. Пошли, Денис…

— Чего-то я все-таки не пойму, — продолжал бормотать Винокуров, выбираясь на улицу непослушными ногами и пытаясь запахнуть шинель, раздуваемую сильным ветром, — что вы задумали и на хрена вам тыква? Девочкам дарить, что ли, или самим съесть?

— Сейчас, брат, поймешь, — весело отвечал Ливнев, выскакивая следом из трактира с тыквой под мышкой и ловко подхватив пошатнувшегося Дениса, — сейчас ты сам все увидишь… Эй, Гришка, где этот чертов извозчик? Гони его сюда!

Не прошло и минуты, как к ним подлетели сани, в которых уже сидел Воробьев. Денис и Ливнев плюхнулись напротив, и возница взмахнул кнутом.

— Останови, как только увидишь городового, — крикнул ему Воробьев, и сани понеслись по Итальянской улице в сторону Фонтанки.

Ждать пришлось недолго — городовой торчал на пересечении Садовой с Невским проспектом.

— Стой! — дружно воскликнули Ливнев и Воробьев, после чего последний кивнул приятелю: — Действуй, Петька!

Денис несколько протрезвел, однако действия приятелей по-прежнему были ему невдомек.

Тем временем Ливнев осторожно выбрался из саней и медленно, держа сверток на вытянутых руках как величайшую ценность, приблизился к наблюдавшему за его странными действиями городовому.

— Это чегой-то вы?.. — начал было полицейский, но Ливнев перебил его нарочито взволнованным голосом:

— Возьмите это у меня, умоляю! Берите же скорей, ну! — и почти насильно сунул сверток в руки опешившему городовому. — А теперь будьте осторожны — там бомба!

Пока городовой испуганно таращил глаза, не зная, что делать со столь неожиданным подарком, Ливнев опрометью бросился обратно и, с разбегу прыгнув в сани, хлопнул по спине извозчика:

— А теперь, брат дядя, жарь на Шпалерную.

Не успели сани отъехать, как Воробьев и Ливнев залились веселым смехом:

— Ну и рожа у него была, ну и рожа! — ликовал Григорий. — Теперь полчаса с места не сойдет, все думать будет!

— Как бы не замерз служивый! — вторил ему Петр, делая рукой непристойный знак.

Через минуту к общему веселью присоединился и Денис, до которого наконец-то дошел смысл этой весьма циничной проказы — ведь со дня убийства царя похожим свертком не прошло и месяца. Но, кажется, сейчас это понимал только извозчик, с укоризной оглянувшийся на захмелевших студентов.

Сани свернули с Садовой, переехали по мосту через Фонтанку в районе Симеоновской церкви и покатили по Литейному проспекту. Ехать пришлось довольно долго, так что когда они подъехали к публичному дому, располагавшемуся на задворках Шпалерной улицы, студенты успокоились и несколько протрезвели, а «любомудр Гришка» даже взгрустнул. Несколько раз он свистел и махал из саней проходившим мимо курсисткам, но, не дождавшись ответной реакции, шумно вздохнул, выпустив на мороз облако пара не меньшее, чем везшая их лошадь. Наконец, состроив скорбную физиономию, он заявил:

— Эх, братцы, когда на смертном одре для меня наступит пора подводить итоги прожитой жизни, то главное, о чем я буду жалеть, — так это о тех чудных девушках, которым явно понравился, но которые не стали показывать этого, спугнув мои робкие поползновения своей подчеркнутой невозмутимостью!

— Да, — подхватил Денис и тут же продекламировал:

Оба приятеля весьма почитали склонность Винокурова к «стихоплетству» и по очереди уважительно пожали ему руку.

— Молодец, Дениска, — добавил при этом Воробьев, — какой из тебя медик, иди в поэты!

— Какой из меня поэт, если я люблю не столько воспевать, сколько препарировать природу, — отшутился тот. — Однако долго еще?

— Почти приехали, — отвечал Ливнев, пристально разглядывая обшарпанные здания, — сейчас, сейчас, это должно быть рядом, за церковью Всех Скорбящих…

— Надеюсь, что после посещения сего злачного места, мы не присоединимся к их числу, — пошутил Воробьев, всегда готовый ерничать над чем угодно.

Наконец нужный дом был найден. Студенты расплатились с извозчиком и, как-то разом посерьезнев, словно шли на экзамен, стали подниматься по грязной лестнице. Впрочем, они уже не первый раз посещали бордели, хотя еще и не успели стать их завсегдатаями. Особенно это касалось Дениса, который направлялся «к девочкам» всего лишь второй раз в жизни.

Оказавшись в теплой, прокуренной гостиной, молодые люди быстро «оттаяли» и вновь повели себя достаточно развязно. Пока Григорий и Денис с любопытством присматривались к полусонным девицам, сидевшим вдоль стен, Ливнев заказал полуштоф водки, хотя половой усиленно навязывал ему шампанское.

— Зря ты это сделал, — наставительно заметил Воробьев, — смотри, развезет с мороза…

— Ерунда! — отмахнулся Петр. — Что я, свою дозу не знаю?

— И это говорит человек, который после каждой второй попойки живо интересуется — «ну, как там вчера, весело было?»

— Ерунда, — снова повторил Ливнев и, не дожидаясь приятелей, жадно выпил свою рюмку. — А сегодня тут есть очень даже ничего экземплярчики…

И он пьяно оглядел зал, где находилось четыре девушки, не торопившиеся проявлять инициативу, но с любопытством поглядывавшие на студентов. Первой была широкозадая, курносая и румяная девка — явно из крестьянских дочерей, некогда соблазненных барином; второй — худенькая, высокая и стройная смуглянка, с некрасивым, но очень подвижным лицом и большими, черными, совершенно нерусскими глазами; третьей — малого роста худенькая блондинка с бледным, хотя и хорошеньким личиком и замечательными голубыми глазками; четвертая же девушка была настолько невзрачной, что с трудом поддавалась описанию.

— «Сперва жена себя прехитро украшает, — вдруг начал цитировать Воробьев, — приятные сандалии обувает, и лицо и выю себе вапами[9] повалит, и черности себе в очесах добавит, а, когда идет, ступает тихо и шею слегка обращает и зрением умильно взирает, уста с улыбкой отверзает и все суставы в прелести ухищряет…»

— Говорят, что из таких вот падших женщин получаются самые замечательные жены, — перебил Ливнев, наливая себе еще одну рюмку.

— Вот это уж действительно ерунда! — энергично возразил «любомудр Гришка». — Точнее сказать, это миф, который придумали сами падшие женщины.

Петр не стал с ним спорить, поскольку начал перемигиваться с румяной девкой и делать ей непристойные знаки, а поддерживать разговор пришлось Денису, который чувствовал себя здесь не совсем уверенно:

— Почему ты так думаешь? — спросил он, с преувеличенной сосредоточенностью закуривая папиросу.

— Да потому, что исхожу из их настоящей психологии, — охотно объяснил Воробьев. — Конечно, просто так они на сторону гулять не будут — это им уже неинтересно, однако представь себе такой вариант — выходит этакая вот барышня за бедного студента, который не в состоянии ее прилично содержать, — и он иронично кивнул в сторону Ливнева, — а через какое-то время ей надоедает сидеть на хлебе и воде. И что она тогда по-твоему будет делать, а? Неужели не вспомнит свое старое ремесло, пусть даже для того, чтобы купить подарок любимому супругу? Нравственных-то препон для измены у нее не было и быть не может!

В разгар беседы к ним спустилась мадам, за которой бегал долговязый половой, приносивший студентам водки. Это была статная, но уж очень увядшая женщина с дряблой кожей не только лица, но и рук.

— Ну что, господа, — бодро спросила она, быстрым шагом подходя к студентам, — присмотрели себе пару? Сегодня у нас, как видите, на любой вкус — блондинка, брюнетка, шатенка… — И широким жестом указала на диван, где сидели трое девушек. Четвертая, самая невзрачная, жалась к темно-красной портьере.

— Я беру шат-тенку, — неуверенно пробормотал Ливнев, в очередной раз разливая водку. Не обращая внимания на то, что рюмки его приятелей были полны, он упорно пытался долить их доверху, обильно проливая водку на скатерть, и так продолжалось до тех пор, пока половой по знаку мадам не отнял у него штоф. — Давайте, выпьем за, то есть на посошок…

На этот раз Денис и Григорий составили ему компанию, однако если на них водка подействовала как ожидалось — особенно на Винокурова, который сразу почувствовал себя уверенней, — то для Ливнева эта рюмка оказалась роковой, поскольку он как-то сразу обмяк, откинул назад голову и тут же захрапел.

— Ничего, пусть проспится, — снисходительно кивнула мадам, — ну-с, а вы что же?

— Говорил же ему, что если с мороза — да в тепло, то непременно развезет, — наставительно заметил Воробьев, после чего перевел взгляд на Дениса: — Ну и черт с ним! Кстати, мне нравится брюнетка…

— Мне тоже!

— Тогда разыграем в орел-решку? — тут же предложил «любомудр», доставая из кармана медный пятак. — Ты чего выбираешь?

— Орла.

— Пусть так.

Воробьев ловко подкинул монету, поймал ее и тут же разжал кулак.

— Эх, жаль, твоя взяла, — разочарованно заметил он, — ладно, бери себе брюнетку, а я пойду с блондинкой… Эй, как там тебя?

— Ее зовут Соня, — услужливо подсказала мадам, принимая из его рук два смятых и засаленных банковских билета, — Соня Мармеладова… Пожалуйте наверх, господа студенты, девушки вас проводят…

Воробьев обнял за талию смущенно хихикавшую блондинку и первым двинулся по лестнице. За ним последовал и Денис, искоса поглядывая на идущую рядом брюнетку в темно-синем платье. Оказавшись в скудно освещенном коридоре, приятели подмигнули друг другу и разошлись по разным номерам.

— Как тебя зовут? — спросил Денис, оказавшись наедине со своей дамой.

— Жаклин, — останавливаясь посреди комнаты, отвечала она с едва заметным акцентом.

— Ты француженка?

— Да. Мне раздеваться?

— Погоди, давай немного поговорим… — Денис оглядел скудную обстановку и присел на кровать, застеленную засаленным покрывалом. Девушка осталась стоять, обеими руками держась за края светло-серой шали, наброшенной на плечи. — Знаешь французскую пословицу: «Самая красивая девушка может отдать только то, что имеет»?

— Да, знаю. Но что вы хотите этим сказать?

— Нет, ничего…

Денису вдруг подумалось о том, что у этой пословицы может быть продолжение: «а потому даже в постели с самой красивой девушкой, если она нелюбима, неизбежно будет охватывать чувство неполноты жизни». И в тот же миг ему со столь неожиданной яркостью вспомнилась Надежда, что он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. А ведь любимой девушки у него уже нет и никогда не будет!

Жаклин наскучило ждать, поэтому она присела рядом с ним на кровать и сделала циничный жест рукой. Денис содрогнулся и вскочил с места.

— Что ты?

— Разве вы меня совсем не хотите? — удивилась девушка. — Тогда зачем же вы спорили обо мне со своим приятелем?

— Почему не хочу, — тяжко вздохнув, пробормотал Винокуров, — напротив, ты мне весьма нравишься…

— Но тогда чего мы ждем? Чего вы еще желаете?

— О Боже! — неожиданно вскричал он, хватаясь руками за голову и отворачиваясь в сторону. — К чему столько вопросов? Меня сегодня уже один раз допрашивали, так хоть ты не смей этого делать!

— Так вам было известно о недопустимых отношениях вашего сына с гувернанткой? — настойчиво повторил Макар Александрович, глядя в упор на сидевшего напротив него титулярного советника Симонова.

Павел Константинович поморщился словно от нестерпимой зубной боли, после чего с крайней неохотой утвердительно кивнул головой.

— Да-с, однажды я совершенно случайно стал свидетелем одной сцены, не позволявшей усомниться в характере этих отношений.

— И ничего не предприняли после этого? Вы понимаете, что я имею в виду?

— Конечно… Нет, не предпринял, поскольку посчитал это неизбежным этапом взросления Юлия… Теперь и я, в свою очередь, надеюсь, что вы меня понимаете… Впрочем, я подарил ему переводную французскую книжку о вреде порочных половых привычек!

— Замечательный подарок! Насколько мне известно, ваш сын был юношей весьма впечатлительным, а потому чтение подобной литературы могло только усугубить его душевное состояние.

— Вы думаете? Возможно, я был неправ… В любом случае, увидев его в объятиях гувернантки, я, помнится, подумал: пусть лучше это происходит в родительском доме, чем в публичном.

«И к тому же задаром!» — отметил про себя Гурский, но вслух спросил о другом:

— Однако ведь у вас была и младшая дочь Надежда… Неужели вы не смутились от одной только мысли о том, что она тоже «совершенно случайно» может стать свидетелем аналогичной сцены?

— Надин никогда не заглядывала к Юлию без разрешения. Кроме того, к моему большому сожалению, в последнее время между ними возникло некоторое отчуждение… И мне даже трудно сказать, что стало причиной.

— Ладно, оставим это, — вздохнул следователь. — А вам было известно, сколько времени продолжалась связь вашего сына с мадам Дешам?

— Связь? — удивленно переспросил Симонов. — Разве это можно так назвать? Я думал, речь идет о нескольких эпизодах…

— И ошибались! Судя по записям в его дневнике, ваш сын вступал в регулярные половые отношения со своей гувернанткой на протяжении последних трех лет.

Лицо Павла Константиновича выразило явную озадаченность, однако Гурский слишком мало верил своему собеседнику, чтобы поддаться на подобную мимику. И быстрый взгляд Симонова, брошенный в его сторону, лишний раз заставил насторожиться.

— Однако вы меня удивили, — заявил титулярный советник. — Я и не думал, что все это продолжается так долго. Впрочем, какое это теперь имеет значение…

— Как это? — в свою очередь удивился следователь. — Разве гувернантка не могла отравить вашего сына из ревности, учитывая длительный характер их отношений?

Как ни странно, но этот вопрос не вызвал у собеседника особого интереса. У Макара Александровича даже мелькнула мысль, что Симонов и сам был неравнодушен к знойным прелестям француженки, а потому и не хотел ей зла. Видя, что следователь терпеливо дожидается его ответа, Павел Константинович неуверенно пожал плечами:

— Вполне допускаю, что и так… Однако не смею судить более определенно.

— Это надо понимать в том смысле, что вы не будете настаивать на ее безусловном осуждении, целиком положившись на решение присяжных? — уточнил Гурский.

— Что мне теперь ее осуждение, когда я за одну только неделю потерял сына и дочь!

Симонов сорвался впервые за весь разговор, произнеся эту фразу с надрывом в голосе и, несколько картинно приложив к глазам платок. Глаза у него и в самом деле были красные, и следователь заметил это сразу же при появлении титулярного советника в его кабинете.

— Ну-с, ладно… — И Макар Александрович, задумчиво выпятив нижнюю губу, побарабанил пальцами по обложке дела «О смерти несовершеннолетнего сына титулярного советника Симонова, последовавшей в результате чрезмерной дозы лекарства», давая собеседнику время успокоиться.

Гурский готовился передавать это дело в суд, придя к выводу о невиновности француженки. По его мнению, смерть гимназиста последовала из-за передозировки лекарства, а сын Симонова обладал слабым здоровьем и часто принимал морфий, свободно хранившийся в их доме. Однако случайной она была или намеренной установить теперь уже вряд ли возможно. Макар Александрович вполне допускал мысль, что нервный и неуравновешенный, по свидетельствам его же собственных товарищей, гимназист в порыве сиюминутного юношеского отчаяния или приступа пессимизма вполне мог покончить с собой «всем назло!» Однако чем был вызван подобный порыв, для следователя оставалось неясным. Горестным осознанием собственной порочности? Издевательствами приятелей, знавших о его связи со стареющей гувернанткой? Разрывом с любимой девушкой? Но кем она была и была ли вообще?

— Если позволите, — после долгой паузы, снова заговорил следователь, — я задам вам еще несколько вопросов касательно второго дела — о самоубийстве вашей дочери.

— Задавайте, — безучастным тоном предложил Симонов, отнимая платок от лица.

— Надежда Павловна застрелилась из вашего собственного револьвера?

— Да, к несчастью.

— Она знала, где он находится?

— Я никогда его не прятал… разве что от Юлия. По всей видимости, когда я спал, Надежда прошла в мой кабинет, взяла револьвер, который лежал на книжной полке, и выбежала из дома. Какая трагедия, что все это было рано утром и никто не смог удержать ее от безумного поступка!

«Странно, — отметил про себя Макар Александрович, с удвоенным вниманием изучая лицо собеседника, — очень странно, что в доме все спали! Младшая дочь не вернулась из театра, однако это не послужило причиной ничьей бессонницы! Неужели студент был в чем-то прав?..»

— Вы можете предположить, почему она пошла на подобный шаг? — спросил он.

— Нет! Не могу! Не знаю! Сам ничего не понимаю! — с неожиданной резкостью выпалил Симонов, причем на этот раз он показался Гурскому настолько искренним, что следователь сразу и безоговорочно в это поверил.

— Хорошо, хорошо, однако у нее могла быть неудачная любовь… Например, с тем же студентом Винокуровым.

— Каким еще студентом? — столь недоуменным тоном поинтересовался титулярный советник, что Макар Александрович счел бессмысленным развивать эту тему, но все же не удержался от вопроса:

— У вашей дочери были поклонники?

— Ах, да, теперь я, кажется, понимаю, кого вы имели в виду… — пренебрежительно пробормотал Павел Константинович, — однажды я видел ее на улице перед домом в компании какого-то долговязого прохвоста в студенческой шинели… Ну, нет, моя Надин не так воспитана и уж никак не могла застрелиться из-за подобного типа!

«Да, скорее бы он из-за нее застрелился», — мысленно согласился следователь.

— Кстати, — заявил Гурский, в очередной раз доставая из ящика стола злополучную брошь и демонстрируя ее Симонову, — как вам известно, эта вещь была при вашей дочери в день смерти, однако если она ей не принадлежала, то по окончании следствия данная драгоценность будет передана на хранение в государственное казначейство…

— Позвольте-ка взглянуть еще раз, — явно заинтересовался чиновник. — Да, кажется, теперь я припоминаю, — весьма уверенно заявил он после внимательного изучения, — именно такую брошь я подарил на свадьбу Катрин. Возможно, она одолжила ее сестре.

— Однако первый раз вы не признали ее своей собственностью!

— Тогда я был слишком подавлен… Кроме того, со дня свадьбы Катрин прошло уже два года, поэтому я вполне мог что-то запамятовать.

— Но ведь и мадам Дешам тоже ее не признала.

— Откуда гувернантке знать все наши семейные драгоценности! — возмутился титулярный советник. — Тем более что она почти не бывала в доме Катрин, поскольку они были явно не в ладах.

Во всем этом имелся определенный резон, однако повторное опознание броши почему-то не обрадовало Макара Александровича, скорее напротив. Он прищелкнул пальцами, после чего всерьез и надолго задумался.

— Хорошо, я распоряжусь запротоколировать ваши показания, — наконец заявил следователь, — но перед этим мне необходимы некоторые уточнения. Если вы, как только что заявили, подарили эту брошь на свадьбу старшей дочери, то должны знать ее стоимость. Кроме того, потрудитесь вспомнить — где она была куплена?

Задавая этот весьма коварный вопрос, Гурский ожидал услышать уклончивый ответ типа «запамятовал», однако, к его разочарованию, титулярный советник без труда назвал примерную стоимость драгоценности, хотя место покупки уточнить отказался, заявив, что покупал брошь не лично, а через посредника. И тогда следователю пришлось задать другой, не очень-то светский вопрос:

— А не слишком ли это дорогой подарок для государственного служащего с годовым окладом, не превышающим десять тысяч рублей?

— Вы меня в чем-то упрекаете или подозреваете? — нахмурился титулярный советник, нервно сцепив пальцы.

— Ни то ни другое, — успокоил его Гурский, — однако мне придется опросить вашу старшую дочь.

— Ради Бога!

— Где, кстати, она проживает?

— Совсем рядом с вашим участком — у Ново-Конюшенного моста. Дом советника Белогривова.

— Ну что ж, в таком случае не смею вас больше задерживать, — сухо заявил Макар Александрович.

Симонов встал и, вежливо поклонившись, с достоинством удалился. Проводив его, следователь повертел брошь в руках и невесело усмехнулся. Ему вдруг вспомнилась недавно полученная взятка — кстати, Симонов нисколько не походил на того господина, что удрал от него в карете, да и странно было бы этого ожидать. Усмешка Гурского была вызвана совсем другим соображением — ему просто пришла мысль, что на «подаренную» сумму, которая, разумеется, тут же была оприходована в установленном законом порядке, он вполне мог бы купить своей возлюбленной не менее ценный подарок.

Макар Александрович очень любил женщин, хотя как это ни странно — при его эффектной внешности и ласковой манере обращения — не пользовался у них особым успехом. Возможно, женщины интуитивно чувствовали врожденную душевную холодность Гурского, заставлявшую его относиться к ним всего лишь как к красивым куклам; или же их отпугивали его опасная вкрадчивость и кошачьи усы. Сейчас Макар Александрович переживал блаженный роман с графиней К. В свое время их свели весьма любопытные обстоятельства…

История эта была столь необычной, что заслуживает отдельного рассказа! Несколько лет назад помещик Новгородской губернии по фамилии Сухарев, чья семейная жизнь сложилась крайне неудачно, был дружески принят в семье другого местного помещика, у которого имелась молодая красивая сестра, только что закончившая Бестужевские курсы. Избранный им способ ухаживания господин Сухарев явно позаимствовал из трагедии «Отелло». Иначе говоря, он постоянно жаловался впечатлительной девушке, которая была моложе его почти на двадцать лет, на свои житейские невзгоды и перенесенные страдания. Все дальнейшее произошло в строгом соответствии с шекспировской пьесой — девушка начала жалеть сладкоречивого страдальца и сама не заметила, как эта жалость перешла в любовь. Однако в плане душевного благородства новгородскому помещику было далеко до венецианского мавра!

Соблазнив молодую особу, он и не подумал на ней жениться; более того, цинично решил воспользоваться возлюбленной для достижения своих целей, — ему хотелось стать предводителем местного дворянства. И он принялся уговаривать соблазненную девушку выйти замуж за самого влиятельного из местных земских деятелей — графа К., предложив себя ни больше ни меньше как в посаженые отцы! Слабовольная красавица вновь поддалась его уговорам, но на этот раз ей по-настоящему повезло, поскольку муж оказался доверчивым и благородным человеком, и при этом горячо любил свою жену.

Во искупление своего раннего греха молодая женщина порвала всякие любовные отношения с Сухаревым, сделавшись верною супругой. Впрочем, и сам Сухарев, добившись желанной цели, оставил ее в покое. Так прошло несколько лет. Однажды муж, вернувшись в свою родовую усадьбу из уездного города, вздумал излить жене душу. Граф подробно рассказал супруге про интриги и вражду своих противников, после чего со слезами на глазах возблагодарил Бога за то, что тот послал ему такую прекрасную жену, нравственная чистота и порядочность которой служила ему в жизни самой надежной опорой.

Молодая женщина была так взволнована и потрясена этой безоглядной верой и любовью, что не нашла в себе сил дальше скрывать свое прошлое. Как и почти всякой женщине ей казалось, что ее нынешняя любовь и преданность полностью искупают тот факт, что некогда она принадлежала другому мужчине. Однако, как и почти всякий мужчина, граф К. придерживался иного мнения, а потому дальнейшие события вновь стали походить на сюжет из «Отелло». Супруг оказался страшным ревнивцем, а потому, выслушав признание жены в ее девичьем грехе, впал в полное неистовство!

С этого момента он чуть ли не ежедневно принялся изводить жену дикими требованиями вновь и вновь рассказывать ему о своем «падении», не избегая ни малейших, пусть даже самых интимных подробностей, которые по прошествии лет она, возможно, уже позабыла, но, повинуясь желанию мужа, вынуждена была выдумывать, развращая этим собственное воображение. Наконец окончательно обезумевший ревнивец выдвинул совсем уж нелепое требование — он захотел, чтобы жена поехала с ним к Сухареву, чтобы в его присутствии повторить свой рассказ и тем самым вынудить его добровольно сложить с себя пост предводителя дворянства!

Каким-то образом сведения об этом дошли до самого соблазнителя. Опасаясь дальнейших безумств со стороны мужа и возможного вызова на дуэль, Сухарев бежал за границу, но не тут-то было! Граф К. бросился за ним в погоню, принудив поехать с собой несчастную жену. Полгода все трое колесили по Европе, но встретились лишь в Петербурге. Выследив соперника, ревнивец ворвался к нему в номер, волоча за собой супругу. Затем под дулом револьвера он заставил Сухарева рассказать о том, как тот лишал его жену невинности, после чего приступил к казни.

Сначала граф сунул револьвер в руку жены и заставил ее выстрелить в «совратителя», который был так напуган, что не оказывал никакого сопротивления и лишь молил о пощаде. Графиня выстрелила, легко ранив Сухарева в ногу, после чего граф набросился на него с кинжалом и несколькими ударами окончательно лишил жизни.

Макар Александрович занимался расследованием этого очевидного дела, участники которого и не думали ничего скрывать. Ему удалось убедить суд присяжных в том, что обвинявшаяся в покушении на убийство графиня действовала в полубессознательном состоянии, повинуясь требованиям своего мужа и под угрозой приставленного к ее горлу кинжала. В конечном итоге присяжные не только оправдали несчастную женщину, но и к ревнивцу-мужу проявили снисхождение. Он был лишен всех прав и состояния и сослан на каторгу в Сибирь, где умер от воспаления мозга, не прожив и одного года. Его жена долго лечилась от нервного истощения за границей, а затем переехала жить в Петербург. А еще через какое-то время эта красивая двадцативосьмилетняя женщина с грустными глазами, стала возлюбленной Гурского, благодаря чему он узнал едва ли не самую пикантную подробность этой роковой истории. По словам графини, любовь к безумцу-мужу закончилась в тот момент, когда он пытался заставить ее и Сухарева продемонстрировать ему акт измены!

Распорядившись подать себе карету, Макар Александрович бережно убрал драгоценность во внутренний карман сюртука. Одевая шубу, он скользнул взглядом по висевшему на стене портрету Александра II, со вздохом подумав о том, что его давно пора сменить, тем более, что газеты уже пестрели объявлениями типа: «Портреты императора Александра III хорошего исполнения, масляными красками или в олеографии, для личных помещений и присутственных мест». Да, и еще он собирался зайти на Михайловскую улицу, где в помещении дворянского депутатского собрания проводилась подписка на сооружение в городе памятника покойному императору, которого торжественно погребли совсем недавно — пятнадцатого марта.

Погрустневший следователь покинул здание. В принципе от Итальянской улицы до Ново-Конюшенного моста можно было дойти пешком минут за десять, однако последняя неудача с преследованием «таинственного дарителя» вынудила Гурского к большей предусмотрительности. Если бы тогда рядом случился извозчик, то он непременно догнал бы взяткодателя и, возможно, имел бы полную ясность в деле о самоубийстве Надежды Симоновой.

И его предусмотрительность полностью себя оправдала! Стоило Гурскому подъехать к трехэтажному дому советника Белогривова, как еще не покидая кареты, он увидел стоявший перед подъездом новенький экипаж, в который усаживалась нарядная молодая женщина, попутно отдававшая распоряжения провожавшей ее горничной.

Макар Александрович без труда узнал старшую дочь титулярного советника Екатерину Павловну Симонову, по мужу Водопьянову, поскольку видел ее в доме Симоновых в день смерти Юлия, когда была арестована гувернантка. Он приказал своему кучеру быть наготове и последовать за экипажем, как только тот тронется с места.

Преследование оказалось весьма недолгим — проехав узкими переулками и обогнув решетку Михайловского сада, экипаж мадам Водопьяновой остановился напротив торгового дома, на первом этаже которого размещалась мясная лавка. Заинтересованность Гурского еще больше возросла, когда он увидел, как молодая женщина вышла из кареты и направилась прямо туда.

Макар Александрович был не на шутку озадачен: почему жена мелкого чиновника разъезжает в прекрасном экипаже, но при этом не брезгует посещать подобные торговые заведения, не передоверяя это дело собственной кухарке или горничной? Кажется, в расследуемом им деле появилась новая загадка…

У роскошного особняка банкира Дворжецкого, чей парадный подъезд украшали барельефы в виде львиных морд, Катрин к своему — и весьма неприятному! — удивлению столкнулась с Трофимом Петровичем, в лавке которого все ее семейство имело обыкновение покупать мясо. Она неоднократно видела мясника, еще когда жила в доме родителей, поэтому, переехав к мужу, продолжала посылать в его лавку. Судя по тому, что он удостоился чести быть поставщиком одного из самых богатых людей Петербурга, предприятие Трофима Петровича процветало.

Мясник имел самый довольный вид и дружески беседовал со швейцаром. Узнав одну из своих постоянных покупательниц, он вежливо поклонился, однако Катрин не удостоила его даже кивка, надменно пройдя мимо. Трофим Петрович не обиделся, а усмехнулся и лукаво подмигнул свояку, который служил у банкира привратником.

Катрин, конечно же, не слышала, о чем принялось «судачить мужичье», но напряжение от встречи с нежелательным свидетелем заставило ее придерживаться заранее избранной манеры поведения. Не разыгрывать из себя робкую и испуганную курсистку, а держаться строго и хмуро, имея вид покорности судьбе — точно героиня, решившая пожертвовать собой ради близких. Почему бы не сыграть эту роль — не одной же Надин мнить себя актрисой!

Если разница в возрасте между сестрами составляла неполные шесть лет, то разница в характерах была разительной. Катрин отличалась рассудительностью, цинизмом и хладнокровием, пойдя этим в отца, а Надин, напротив, была типичной «маминой дочкой» — скромной, застенчивой, склонной легко впадать в панику и разражаться слезами. Отсюда неудивительна и та легкая снисходительность, с которой старшая из сестер относилась к младшей.

Оставив шубу швейцару, Катрин в сопровождении ливрейного лакея поднялась наверх и, пройдя длинную анфиладу комнат, украшенных старинными картинами и статуями, оказалась в огромной гостиной, в центре которой царил белый рояль.

— Как прикажете доложить? — учтиво осведомился внезапно появившийся секретарь, отпуская лакея.

— Мадемуазель Симонова, — холодно отвечала Катрин и, с легкой запинкой, добавила: — Екатерина Симонова.

— Извольте подождать.

Катрин кивнула и, немного побродив по гостиной, остановилась у рояля. Внешне она оставалась спокойной, однако в глубине души постепенно нарастал тяжелый ком сомнений и тревог. Скорей бы все закончилось, скорей бы покинуть этот дом, начинавший давить на нее поистине дворцовой роскошью. Только бы доктор не подвел, и ей удалось разыграть все так, чтобы Дворжецкий ни о чем не догадался! Зато какой замечательной помещицей она потом будет…

Открыв рояль, Катрин задумчиво ткнула пальцем в блестящие клавиши из слоновой кости, но тотчас же, словно устыдившись нестройных звуков, гулко разнесшихся по всему залу, вернула крышку на место. В их семействе сестры всему учились вместе, однако Надин играла на рояле намного лучше Катрин и вообще считалась артистической натурой.

— Пожалуйте, мадемуазель.

Она вздрогнула, услышав вкрадчивый голос незаметно вернувшегося секретаря. Тот виновато улыбнулся, склонился в поклоне и, одной рукой придерживая створку двери, второй сделал приглашающий жест:

— Михаил Иннокентьевич изволит вас ждать.

Катрин приосанилась и прошествовала в кабинет походкой королевы, с предельной отчетливостью стуча каблуками по паркету.

При ее появлении развалившийся в кресле банкир не потрудился даже встать — и Катрин внезапно охватила злость от этого неявного оскорбления. Когда Дворжецкий заговорил, то голос его оказался весьма приветлив, а вот оборот речи можно было бы подобрать и поучтивее!

— Чего изволите, сударыня? — осведомился банкир, окидывая цепким взглядом стройную фигуру посетительницы и пряча в уголках жирных губ глумливую усмешку, которую она сегодня уже видела при входе — усмешку циника, предвкушающего бесстыдство.

— Как? — Катрин была неприятно поражена этим вопросом. — Разве вы меня не ожидали? Я пришла, чтобы исполнить условие известной вам сделки… — И она замолчала, с тревогой следя за безмятежно улыбающимся Дворжецким.

— А… вот вы о чем изволите говорить… Да-да, конечно… Присаживайтесь, что же вы стоите.

Зашуршав юбками, Катрин опустилась на стул, по-прежнему прямо держа спину, и вопросительно посмотрела на банкира. А тот, явно наслаждаясь ситуацией, нисколько не торопился приступить к главному, напоминая в этот момент сытого кота, который от нечего делать не прочь поиграть с беспомощной мышью.

— А вы красивы, — после продолжительной паузы, занятой внимательным изучением Катрин, заявил он. — Очень даже красивы…

— Благодарю, — сухо отвечала она, испытывая все нарастающее напряжение.

Следующая пауза, на ее взгляд, тянулась бесконечно долго, и она чувствовала себя при этом настолько неуютно, что не смела проявить инициативу, — да и вряд ли это было уместно. Оставалось терпеливо ждать, когда же эта «проклятая жирная туша» соблаговолит оказать ей внимание, использовав как предмет для удовлетворения своей гнусной похоти.

Наконец Дворжецкий тяжело поднялся с кресла и, обойдя письменный стол, вплотную приблизился к Катрин, едва не касаясь ее плеча своим массивным животом. Она оцепенела от неприятного ожидания, как вдруг банкир наклонился, и его пухлая рука жадно ухватила ее за грудь.

Подчиняясь инстинктивному желанию, Катрин хотела было резко передернуть плечами, чтобы сбросить с себя эту «жирную лапу», однако усилием воли сумела сдержаться, заметно порозовев при этом. И ее румянец не остался незамеченным!

— Вот как, — с удовлетворением проурчал банкир, убирая руку и немного отодвигаясь в сторону, — да вы, сударыня, даже покраснели… А что если я заставлю вас прямо сейчас задрать юбку?

«Проклятая свинья! — по-настоящему вспыхнув от злости и унижения, думала Катрин. — Что это он затевает?»

— Мы не могли бы обставить это как-то иначе? — заметно волнуясь и оттого сбиваясь с ранее намеченного тона, неуверенно попросила она.

— Как это — иначе? — притворился непонимающим Дворжецкий.

— Ну, в более интимной обстановке…

— А, вот вы о чем… Хорошо-с, тогда соблаговолите пройти в спальню и раздеться!

Катрин резко вскочила с места и, повинуясь жесту хозяина дома, быстро прошла в глубь кабинета, где находилась дверь, скрытая тяжелыми бархатными портьерами. За ней оказалась полутемная спальня с огромной кроватью под балдахином. Гардины были тщательно задернуты, и комната освещалась только ночником.

Думая, что банкир идет следом, Катрин оглянулась, но дверь за ней оказалась закрытой. Пожав плечами, она немного подумала и начала расстегивать платье. Раздеваться без горничной было непривычно, однако выбора не оставалось. Спустив платье вниз, Катрин перешагнула через него и оставила лежать на ковре. В комнате царила тишина, нарушаемая только шелестом ее юбок, правда в какой-то момент ей показалось, что она слышит сдавленное и похотливое мужское сопенье.

«Ах, так за мной подсматривают, — подумала она, мысленно усмехаясь, — интересно, зачем ему это понадобилось? Но так даже лучше — не придется разыгрывать смущение, раздеваясь в его присутствии…»

Катрин медленно расшнуровала корсаж и аккуратно положила его на кресло. Затем присела на край постели и стала расшнуровывать ботинки, делая вид, что целиком поглощена этим занятием, но не забывая чутко прислушиваться. Когда она начала стягивать чулки, сопенье сделалось совершенно явным, но это лишь настроило ее на веселый лад.

«Вот скотина! Ладно, перетерпим, лишь бы все это не слишком затянулось…»

Сняв панталоны и нижнюю рубашку, Катрин осталась совсем нагой. Одним прыжком вскочив на постель и проворно скользнув под одеяло, она поежилась — скользкий шелк оказался обжигающе холодными. Кое-как согревшись, она расположилась прямо посередине, натянула одеяло до кончика носа и стала спокойно дожидаться дальнейших событий.

Ожидание затягивалось, — прошло около десяти минут. Катрин следила за временем по старинным каминным часам, стоявшим напротив постели.

«Однако этот жирный боров не торопится!» — подумала было она, как дверь бесшумно растворилась, и в комнату легко проник высокий человек. Катрин вновь занервничала и напряглась — несмотря на полумрак, перепутать массивную тушу банкира с этой худой фигурой было совершенно невозможно!

— Что это значит? — негромко спросила она, приподнимаясь на постели и обеими руками придерживая одеяло. — Кто вы такой?

— Не беспокойтесь, сударыня, — так же тихо отвечал вкрадчивый мужской голос, — вам совершенно незачем беспокоиться…

— Да кто вы такой?

— Боюсь, мое имя вам ничего не скажет… Впрочем, Георгий Васильевич Данилян, к вашим услугам, — и мужчина сделал шаг вперед.

— Но что вам угодно? — испуганно воскликнула Катрин, не сводя глаз с темной фигуры и тщетно пытаясь рассмотреть затененное полумраком лицо.

— Меня к вам прислал Михаил Иннокентьевич Дворжецкий, — самым будничным тоном ответил этот странный человек, в своей черной одежде напоминающий призрак — впрочем, похоже не имеющий угрожающих намерений.

— Зачем?

— Неужели сами не догадываетесь? — насмешливо поинтересовался Данилян.

— Но такого уговора у нас не было!

— А вам, сударыня, не все ли равно? Деньги-то уже получены…

— Как вы смеете! Я буду кричать!

— Да зачем же это? — вполне искренне удивился загадочный собеседник, начиная неспешно расстегивать свой длинный сюртук.

— О Боже! Да что это вы делаете?

— Как изволите видеть, раздеваюсь.

— Не смейте!

— Да почему же нет? Рассудите сами — вы пришли сюда отдаться за деньги, так какая вам разница с кем придется иметь дело? Подумайте о том, что если вы сейчас откажетесь, то сделка будет считаться несостоявшейся, и аванс вашему папеньке придется вернуть сполна.

Растерянная Катрин, сидя на постели и продолжая прикрываться одеялом, лихорадочно соображала. Что все это могло значить, и почему Дворжецкий прислал вместо себя этого человека? Не кроется ли здесь какая-то дьявольская ловушка?

— Так что, сударыня, — поторопил Данилян, полностью расстегнув сюртук и готовясь его снять, — думайте. Как видите, я покорнейшим образом жду.

— Ладно, — нерешительно кивнула Катрин, — если Михаил Иннокентьевич решил, то…

— Вот и чудесно, — разом избавляясь от сюртука, обрадовался собеседник, — я так и думал. Однако хочу вас сразу предупредить об одном прискорбном обстоятельстве — я, к сожалению, отнюдь не так богат, как наш общий друг и благодетель — почтеннейший Михаил Иннокентьевич, а потому смогу заплатить вам рублей пятьсот, ну, от силы, тысячу, — на этот раз его вкрадчивый голос был настолько глумлив, что Катрин похолодела от ужаса.

— Постойте, постойте, — дрожащими губами забормотала она, — какую тысячу, о чем это вы… Сумма сделки была совсем иной!

— Все верно, — спокойно согласился Данилян, приближаясь к постели и вступая в свет ночника, так что теперь Катрин могла рассмотреть его притворно-серьезное лицо. — Но, согласитесь, ведь и условия сделки были совсем иными, — и он, улыбаясь, поглядел на молодую женщину сверху вниз.

— Что вы имеете в виду? — замирая от испуга, пролепетала она.

— Впрочем, — не отвечая на ее вопрос, продолжал издеваться собеседник, — и тысяча рублей, надо вам заметить, деньги совсем немалые. Я думаю, что ваш муж, уважаемый Аристарх Данилович Водопьянов, не будет возражать… Можете не беспокоиться — уж с ним-то мы всегда сумеем договориться! — и он принялся демонстративно развязывать галстук.

— Стойте! — не своим голосом вскричала Катрин. — Прекратите немедленно! Что все это значит?

И тут, словно отвечая на ее вопрос, в спальню с шумным вздохом протиснулся и сам банкир, держа в руке подсвечник о трех свечах, отчего в комнате стало достаточно светло.

— А что вас так возмущает, сударыня? — иронично поинтересовался Дворжецкий. — Мой поверенный дешево оценил вашу красоту — всего-то в тысячу рублей? Так поторгуйтесь с ним и сами назовите цену!

— Вы меня оскорбляете!

— Разве при вашем-то бесстыдстве и прохиндейство это возможно?

— Но как вы узнали?

— А вот это уже не ваша забота! Одевайтесь и возвращайтесь к супругу, мнимая вы дева, — и он грозно возвысил голос, — да не забудьте передать своему отцу, что банкир Дворжецкий не принимает к оплате фальшивых банкнот! Аванс господином Симоновым уже получен, а потому либо он выполнит условия сделки и пришлет мне свою младшую дочь, которая, я надеюсь, не чета вам и окажется настоящей девственницей, либо я его в Сибири сгною, — и он знает за что!

В отличие от Катрин, рано усвоившей манеры светской дамы, Надежда оставалась девушкой простой и скромной, как настоящая Золушка, поэтому почти всегда одевалась и раздевалась самостоятельно. Отчасти это было вызвано тем, что она стеснялась лишний раз тревожить горничную Машу, с которой они были ровесницами и почти подругами; отчасти потому, что у нее не хватало терпения дожидаться, пока та явится на ее зов из другого конца здания.

Вернувшись с прогулки и быстро избавившись от верхней одежды, разрумянившаяся Надежда подошла к трюмо. Любуясь на собственное отражение, она томно распустила свои чудесные белокурые волосы и, улыбаясь каким-то потаенным мыслям, начала причесываться.

Через несколько минут в дверь комнаты постучали.

— Ах, это ты, Машенька, — Надежда мельком оглянулась на горничную — молодую девушку с круглым миловидным лицом и проворными маленькими руками, — и продолжила плавно водить расческой по волосам. — Заходи… Что скажешь?

— Ой, барышня, да вы вся сияете! — всплеснула руками прислуга. — Уж не влюбились ли?

— Почему бы и нет? — усмехнулась Надежда, после чего с заговорщической улыбкой снова оглянулась и, поманив пальцем, шепотом добавила: — Не знаю, влюбилась я или нет, но сегодня меня впервые в жизни поцеловал мужчина.

— О Господи, да кто же это?

— Ты его не знаешь. Он студент Медико-хирургической академии… Зовут Денисом.

— Студент? О Господи!

— Да что это ты все охаешь да имя Господа нашего всуе поминаешь! — притворно рассердилась Надежда. — А по мне так все чудесно и даже петь хочется! Да и погода сегодня чудо как хороша.

— Но как же это он вас поцеловал-то?

— Что за глупые вопросы? Ты не знаешь, как мужчины целуют женщин?

— Знаю, — задорно улыбнулась горничная, демонстрируя ямочки на щечках.

— Ну то-то же, — и Надежда наставительно погрозила ей пальцем.

Она неспроста не стала развивать эту тему, поскольку первый в ее жизни поцелуй оказался на удивление нелепым — сначала Денис неуклюже ткнулся в щеку мокрыми усами, а потом, когда она робко подставила ему губы и закрыла глаза, он вдруг как-то нелепо заводил губами по ее лицу и даже обслюнявил кончик носа. Впрочем, все это было так мило и забавно — особенно выражение его ошалевших от счастья глаз, что Надежда была очень довольна произошедшим. Тем более, что напоследок Денис высказал признание, прозвучавшее цитатой из душещипательного романа: «С тех пор, как я узнал вас, дни пролетают для меня, как чудный сон!»

— Кстати, ты чего пришла? — поинтересовалась она, снова отворачиваясь к зеркалу.

— Папенька вас к себе требуют.

— Так что ж ты сразу не сказала, глупая! Он в кабинете один?

— Нет, там все ваше семейство — и маменька, и мадам Катрин с мужем.

— Вот как? Хорошо, Машенька, поди скажи, что сейчас иду.

Надежда не представляла, чем был вызван этот семейный совет, а потому озабоченно нахмурилась. Правда, взглянув на себя в зеркало, тут же рассмеялась: как это глупо и некрасиво — выглядеть нахмуренной при таком замечательном настроении!

Войдя в кабинет отца, она застала там следующую сцену — Павел Константинович по привычке прохаживался по пушистому персидскому ковру, сестра Катрин сидела в кресле, за которым как часовой стоял ее муж, а маменька расположилась на диване, держа в руке платок и имея столь траурный вид, словно бы недавно вернулась с похорон.

— Что-нибудь случилось? — поздоровавшись со всеми, тут же поинтересовалась Надежда, обращаясь преимущественно к отцу, который подошел к ней, чтобы рассеянно поцеловать в щеку. — И почему у вас всех такой странный вид?

— Проходи, садись, — сказал Павел Николаевич, указывая ей на стул. — Нам необходимо сообщить тебе нечто очень важное.

«Уж не собираются ли они выдать меня замуж? — испугалась девушка. — Но за кого, и почему так внезапно? Боже, как я скажу об этом Денису!»

— Я вас слушаю, папенька…

— Видишь ли, девочка, могу заявить тебе безо всякого преувеличения, что от твоего нынешнего решения зависит судьба всего нашего семейства… Да-с, можно сказать, что именно судьба, — останавливаясь напротив притихшей Надин и выжидательно взирая на дочь, повторил Симонов.

— Да что же я такого могу решить, папенька? — с дрожью в голосе взмолилась она, не на шутку напуганная подобными приготовлениями.

Надин испугалась еще больше, когда Ангелина Николаевна вдруг шумно вздохнула, тяжело поднимаясь с заскрипевшего дивана.

— Нет, я не могу при этом присутствовать, — простонала она, распространяя вокруг себя запах валерьянки, — извини меня, Павел Константинович, но я лучше пойду… Прости меня, Наденька!

— Да за что же, маменька? — чуть не плача, спросила младшая дочь.

Но Ангелина Николаевна, не отвечая, лишь махнула рукой, с зажатым в ней платком.

— Проводи ее, — негромко приказала Катрин, оборачиваясь к мужу, — и побудь с ней, пока мы не закончим.

Аристарх Данилович послушно кивнул и, предложив теще руку, бережно вывел ее из кабинета. Надин проводила мать жалобным взором, словно теряя последнюю надежду, после чего снова посмотрела на строгие лица отца и сестры.

«Прямо как те испанские инквизиторы!» — неожиданно вспомнилось ей.

— Да-с, так, пожалуй, будет лучше, — словно разговаривая сам с собой, кивнул Павел Константинович, оставшись наедине с дочерями. — Видишь ли в чем дело, Надин… Волею судеб, один могущественный негодяй сделался злым демоном нашей семьи и теперь преследует нас, не ведая пощады…

Уловив на себе укоризненный взор Катрин, Симонов осекся, сообразив, что невольно подыгрывая театральным увлечениям младшей дочери, взял слишком мелодраматичный тон, более пригодный для трагедийный пьесы, чем для семейного разговора.

— Иными словами, — заговорил он уже более спокойно, — этот человек обзавелся фальшивыми векселями, якобы выданными мной в разное время разным лицам, и теперь шантажирует, угрожая разорением и бесчестием.

В этом месте Павел Константинович остановился, чтобы взглянуть на старшую дочь. Прочитав в ее глазах молчаливое одобрение совместно придуманной ими истории, он продолжал:

— Этот страшный человек действительно может пустить нас по миру, и тогда даже трудно представить себе нашу дальнейшую судьбу… Переживет ли это твоя мать — ты сама видела, в каком она сейчас состоянии… И какая судьба ждет вас с Юлием…

— Да что же это такое? — теряя голову от града этих мучительных вопросов, вскричала Надин. — И за что нам все это? Почему он нас преследует, папенька?

Симонов переглянулся с Катрин, словно задавая ей молчаливый вопрос или ожидая дальнейшего одобрения, и она чуть покачала головой: «Пока рано».

— Не за что, а почему, девочка моя, — как можно мягче постарался ответить Павел Константинович. — Дело в том, что этот похотливый негодяй нагло домогался твоей старшей сестры, но она его с негодованием отвергла, и тогда он поклялся отомстить… Это очень злой и очень опасный человек, Надин, а потому спасти нас может только одно — мы не должны ему перечить. Катрин уже ходила к нему и пыталась уговорить оставить нас в покое… Она даже готова была принести себя в жертву, но он выставил ее и жестоко над ней посмеялся… Теперь вся надежда только на тебя!

— Вы хотите, чтобы я тоже пошла к нему и попросила не губить наше семейство? — наивно поинтересовалась младшая дочь.

И вновь, в который уже раз, Павел Константинович переглянулся со старшей дочерью, но теперь уловил в ее глазах знак согласия.

— Ему этого уже мало, девочка моя, — грустно улыбнулся он, подходя к Надин и поглаживая ее по плечу, — этот человек… этот опасный человек…

— Да кто же он такой, папенька?

— Это банкир Дворжецкий, Надин, — впервые подала голос доселе молчавшая сестра.

— О Боже! Недаром он сразу показался мне отвратительным и ужасным, как Калибан!

— Это все так, но…

— Он обещает погубить нашего отца, Надин! — перебив Павла Константиновича, истерично выкрикнула Екатерина. — Спаси его, спаси нас всех!

— Да что же я такого могу сделать?

— Он требует, чтобы мы принесли тебя в жертву его похоти! — сильно волнуясь и потому снова сбиваясь на мелодраматичный тон, вторил старшей дочери Симонов.

— И что же? И вы хотите, чтобы я… — задрожав и сильно побледнев, Надежда поднялась со своего места, отчаянно глядя на отца и сестру, в надежде узреть хоть малейшее облегчение. Однако Павел Константинович упорно отводил взгляд, а глаза Катрин были блестящими и холодными, словно глаза кобры.

— Ты должна ему отдаться, Надин! — неожиданно воскликнул Симонов и тут же метнулся вперед, чтобы поддержать падающее тело младшей дочери. — Что с ней?

— Обморок, — вскочив с места и, помогая отцу перенести сестру на диван, сердито отвечала Катрин, — кажется, дорогой папенька, мы с вами переиграли…

— Но, как ты думаешь, нам все-таки удастся ее уговорить?

— Удастся… если только до этого мы ее окончательно не угробим!

Вечером того же дня в доме Симоновых разыгралась еще одна драматическая сцена, правда, на этот раз, с меньшим количеством участников.

Гувернантка Маргарита зашла в комнату своего воспитанника, чтобы, как обычно, пожелать ему «bonsoir»[10]. Лежа в постели в ночной рубашке, Юлий читал книгу. По всей видимости, юноша пребывал в не самом лучшем состоянии, поскольку не ответил на кокетливое приветствие француженки и даже сделал вид, что целиком поглощен чтением. Однако гувернантка уже привыкла к его резким перепадам настроения, относя это к издержкам переходного возраста, а потому нисколько не обиделась. Впрочем, обладая живым характером, свойственным ее нации, она и сама легко поддавалась частой смене настроения.

— Кажется, mon petit[11] изволит быть не в духе, — игриво проворковала Маргарита, подсаживаясь к нему и широко раскидывая по постели благоухавшие духами юбки. — Это мы быстро поправлять, — и с порочной улыбкой на своих чувственных губах она запустила руку под одеяло. — Сейчас наш petit станет очень бодрий… (Произношение буквы «ы», отсутствующей во французском языке, ей упорно не давалось!)

Стоило теплой женской руке пробежаться по обнаженным юношеским бедрам, как Юлий нехотя отложил книгу и брезгливо отодвинулся подальше.

— Оставь, я сегодня не хочу.

— Что случилось? Ну-ка, давай проверять, правду ли ти говорил…

— Будь добра, убери руку.

Он произнес это столь твердо, что француженка выпрямилась и обиженно поджала губы.

— Что это ви, молодой господин, сегодня со мной так неласков?

Юлий не ответил. Закинув руки за голову, он вытянулся на спине и отсутствующим взглядом уставился в потолок. На его лице появилось выражение скуки, однако, в отличие от своего воспитанника, темпераментная француженка не умела и не любила скучать.

— Allor![12] — непринужденно воскликнула она и поднялась с постели. — А хочешь я показать маленький домашний кабаре?

На этот раз гимназист соблаговолил равнодушно пожать плечами, однако женщина не унималась. Отойдя подальше, она встала напротив постели, вполоборота к Юлию, поставила ногу на стул и начала медленно приподнимать юбки. На гувернантке были модные черные чулки со стрелками, поднимавшиеся чуть выше красивых округлых колен и заканчивавшиеся подвязками. Бедра и живот были полностью обнажены, поскольку никакого нижнего белья под юбками не оказалось.

Увидев это, Юлий пренебрежительно скривил губы, лениво процедил:

— Перестань… — и снова перевел взгляд в потолок.

— Хорошо, я ухожу, — печально вздохнула француженка, — но перед тем, как уходить, могу я один раз поцеловать mon petit?

— Целуй, — покорился гимназист и закрыл глаза. Он услышал, как гувернантка подошла к нему, по нахлынувшему на него теплу и аромату почувствовал, как она наклонилась, а затем ощутил на своем лбу прикосновение ее горячих влажных губ. Маргарита задержала поцелуй дольше обычного, а затем вдруг принялась пылко целовать его закрытые глаза, щеки, губы, дыша при этом все глубже и чаще…

— Прекрати! — с трудом прохрипел полузадушенный ее бурными ласками Юлий, дергая подбородком, чтобы избежать этих жадных и наглых женских губ. — Да отстань же ты от меня, проклятая старуха! — вырвавшись из ее объятий, закричал он минуту спустя и, яростно извиваясь всем телом, оттолкнул Маргариту.

— Как ты меня называль? — изумилась она, глядя на него потемневшими от обиды глазами.

— Старуха, старуха, старуха! — со злобным упоением повторил гимназист, подскакивая на постели и не отрывая от нее торжествующего взгляда. — Что, съела, не нравится? Тогда убирайся вон, немедленно убирайся вон, слышишь? Ну, что ты на меня уставилась?

— Маленький негодяй!

— А ты шлюха, шлюха, шлюха! Старая французская б… — вот ты кто!

Широко размахнувшись, француженка хотела было залепить ему пощечину, но Юлий увернулся и, перекатившись на другую сторону постели, вскочил на ноги.

— Что, достала? — и он издевательски показал ей язык.

И тогда Маргарита как-то разом обмякла, села на постель и, отвернувшись от Юлия, жалобно заплакала.

Этот тихий плач настолько не соответствовал ее взрывному темпераменту, что гимназист, совершенно не ожидавший подобной реакции, опешил. Несколько минут он неловко переминался с ноги на ногу, а затем тоже присел на постель со своего края и неуверенно попросил:

— Ну, хватит уже, перестань…

— Почему ты меня не любишь? — сквозь слезы произнесла гувернантка. — Чем я тебе плёха?

От природы Юлий не был жесток, поэтому жалкий вид женщины, умевшей доставлять ему самое острое наслаждение, заставил его мысленно упрекнуть себя в неподобающем поведении. В самом деле, чем же так виновата Маргарита, если он и сам еще не до конца разобрался в своих чувствах? И разве это не свинство со стороны мужчины — заставлять плакать влюбленную в тебя женщину?

— Да нет же, Маргарита, — терпеливо произнес воспитанник, — ты совсем не плоха, скорее даже наоборот… Тут дело в другом…

— В чьем?

— Ну, как тебе это объяснить… — Юлий замялся, старательно подбирая наиболее подходящие слова, — просто мне хочется… Ну, как это сказать… Черт! В общем, мне сейчас хочется попробовать чего-то другого…

— Ты хотеть молоденькая? — неожиданно догадалась француженка, вскидывая на него заплаканные глаза.

— Да! — обрадованно согласился гимназист. — Вот, видишь, какая ты умница — сама все поняла.

— Я не только умница, — сквозь слезы, лукаво улыбнулась Маргарита, — но и сводница.

— Кто? — удивился Юлий, никогда прежде не слышавший от нее подобного слова.

— Сводница, — более уверенно повторила француженка. — Хочешь, чтобы я познакомить тебя с молоденькая? Тогда ты снова будешь со мной ласков?

— А с кем это ты собираешься меня знакомить? — разговор начинал принимать все более интересный оборот, отчего у гимназиста постепенно разгорались глаза.

— О! — и Маргарита состроила многозначительное лицо. — Это очень хорошая девушка. Стройная, молодая, красивая… почти как я!

— И кто же это?

— Моя дочь.

— У тебя есть дочь? — Юлий так оживился, что с ногами запрыгнул на постель.

— Есть.

— Но почему же ты раньше никогда мне об этом не рассказывала?

— У каждая женщина должна быть своя маленькая тайна! Потом… может быть, завтра, я даже показать тебе ее фотографическая карточка.

— Покажи! — загораясь, кивнул Юлий. — Мне будет очень интересно.

— Но мы потом опять станем самые добрые друзья, не так ли? — заискивающе поинтересовалась Маргарита, игриво положив обе руки на свой пышный бюст.

— Конечно, — усмехнулся гимназист и вдруг, с самой циничной усмешкой, добавил: — Говорят, это очень интересно, когда сразу с двумя…

— О! — под стать ему столь же цинично усмехнулась француженка. — Mon petit готов очень много пошалить… Так что теперь?

— А теперь, пожалуйста, уходи, потому что я очень хочу спать, — Юлий притворно потянулся и зевнул, забираясь под одеяло.

На этот раз Маргарита не стала настаивать на прощальном поцелуе, ограничившись поцелуем воздушным. Напоследок она кокетливо улыбнулась воспитаннику и, помахав ему кончиками пальцев, вышла из комнаты такой упругой походкой, что складки платья на ее гладкой спине соблазнительно изгибались вправо-влево.

Юлий вздохнул, лег, но даже не стал закрывать глаз. Еще до прихода француженки он мучился от бессонницы и поэтому взялся читать самую скучную книгу — философский трактат неизвестного автора, — которую только смог найти в семейной библиотеке. Сейчас, после столь бурного разговора, уснуть стало еще сложнее.

Поколебавшись, он снова взял со столика трактат и попытался погрузиться в чтение.

«…Смерть страшна только для яркой индивидуальности. Серость и безликость не умирают, поскольку постоянно воспроизводятся в других, аналогичных по серости экземплярах, так что этого обновления и воспроизводства никто на свете не замечает.

Для людей, не отягощенных философским отношением к жизни, смерть менее страшна, чем людские предрассудки, поэтому они готовы покончить с собой ради такой ерунды, как дурная слава, сплетни и т. п. Отсюда вывод — философские «прививки» уму, помогающие ему оценить уникальность собственного «Я», так же необходимы личности, как медицинские прививки необходимы телу!

Индивидуальный организм погибает, дабы обеспечить существование рода благодаря постоянному порождению новых поколений. В природе смысл смерти индивида заключен в обновлении рода, однако такого смысла не существует для смерти неистребимо любопытного «Я»! Познание бесконечно так же, как и наша страсть к познанию! Смерти «Я» не может и не должно быть, пока в нем существует способность к восприятию и пониманию нового, пока есть живой интерес к величайшим тайнам Вселенной и жизни. А как в сознании может угаснуть интерес к тому, что лежит в его собственной основе? И что может быть интереснее саморефлексии — то есть стремления познавать саму способность познания?

Этот интерес бесконечно питает философские искания человеческого духа, в то время как тело стареет, дряхлеет и все более требовательно заставляется нас отрываться от познания и заниматься своими болезнями. Наконец наступает мгновение, когда мы отчетливо понимаем, что уже «сверзились» в роковую воронку и теперь все быстрее летим сквозь туннель… Что ждет нас в конце его — ласковый и теплый свет или все та же проклятая воронка цвета вечной безнадежности?»

Юлий никогда не отличался хорошим здоровьем, поэтому долго читать о старости и смерти ему было тяжело. Трактат так и не вызвал у него ни малейших признаков сонливости, зато навеял весьма скабрезные размышления, в центре которых, разумеется, была Маргарита.

Пожалуй, он напрасно ее прогнал, поскольку после любовных утех и вызванного этим утомления ему на редкость хорошо спалось. Гимназист прикрыл глаза, вспоминая сегодняшнее «кабаре» — задранные юбки, черные чулки с подвязками на соблазнительно-тяжеловесных бедрах, которые, как хорошо помнили его руки и губы, были такими шелковистыми, упругими, горячими… Неплохо бы сейчас снова оказаться между ними и в очередной раз испытать неимоверное блаженство, яростно содрогаясь в унисон со стонущей под тобой женщиной…

Однако от острейшего сиюминутного желания немедленно вскочить с постели и позвать гувернантку Юлия удержало другое воспоминание — о том презрении и отвращении, которые охватывали его всякий раз, стоило ему удовлетворить свои потребности и успокоиться. Презрение он испытывал к той женщине, которую минуту назад столь неистово желал, что готов был целовать ей ноги, а после не хотел даже смотреть ей в лицо, чтобы не видеть предательской сети мелких морщин в уголках глаз; а отвращение чувствовал к самому себе из-за той неуемной похоти, с которой никак не мог совладать.

Впрочем, через какое-то время желание возвращалось, а с ним и движение по замкнутому кругу: возбуждение — наслаждение — отвращение. Странно все-таки устроена мужская натура! Недаром же у французов есть поговорка: «На красивую женщину смотришь как на хорошо накрытый стол по-разному — до еды и после».

Подобные мысли несколько охладили приступ сладострастия, и Юлий благоразумно решил сегодня обойтись без гувернантки — не стоило давать ей лишний раз почувствовать свою власть над ним. Этой ночью он ограничится снотворным…

Встав с постели, гимназист достал склянку с морфием и начал аккуратно сыпать порошок в стакан. В какой-то момент его отвлек шорох за дверью, рука дрогнула, и он насыпал больше положенного. Юлий попытался вернуть излишек обратно в склянку, но у нее было слишком узкое горлышко, и он лишь просыпал порошок на ковер. «А, ладно, так быстрее засну». Гимназист налил воды из графина, тщательно размешал содержимое и залпом выпил. Затем поставил стакан на столик, задул лампу, лег в постель и свернулся клубком, с наслаждением ощущая быстро подступавшую дремоту. Через минуту он уже крепко спал.

А шорох за дверью был вызван повторным появлением Маргариты — ей тоже не спалось. Пару минут она прислушивалась, стоя в коридоре, а затем осторожно приоткрыла дверь и обнаружила в комнате полнейшую темноту, прерываемую лишь ровным дыханием спящего Юлия…

Серым апрельским утром на Семеновский плац, оцепленный со всех сторон войсками, под барабанный бой медленно вкатили две открытые колесницы, каждая из которых была запряжена парой гнедых. На первой из них находились двое мужчин, на второй — еще двое и одна женщина. Самому старшему из осужденных было лет тридцать, самому младшему — лет на десять меньше. Все пятеро были одеты в серые арестантские шинели, и у каждого на груди болталась зловещая черная доска с яркой белой надписью — «цареубийца».

Плац располагался между Фонтанкой и Обводным каналом и обычно использовался для муштровки войск, наказаний шпицрутенами и публичных казней. В центре его высилась свежеобструганная виселица с шестью железными кольцами, в пяти из которых болтались веревки. Осужденных сняли с колесниц, выстроили в шеренгу и зачитали приговор.

Затем им дали время попрощаться. Трое мужчин по очереди обняли четвертого — самого молодого — испуганного и дрожащего, но женщина к нему даже не подошла. Так Софья Перовская — та самая девушка в черном пальто, что ровно месяц назад наблюдала за действиями руководимых ею бомбистов с другой стороны Екатерининского канала, выказала свое презрение Николаю Рысакову, чья бомба лишь повредила карету. Будучи схвачен на месте, он в приступе залихватского возбуждения нагрубил царю, зато потом, тщетно пытаясь спасти свою жизнь, стал активно сотрудничать со следствием и выдал всех участников «Народной воли», кого только знал.

Поскольку на всю огромную Российскую империю имелся только один официальный палач по фамилии Фролов, осужденных пришлось вешать по очереди. Первым жребий выпал Кибальчичу. Затрещали барабаны, распорядитель казни взмахнул саблей и несостоявшийся русский инженер, все дни перед казнью тщетно просивший отдать проект придуманной им ракеты на техническую экспертизу, легко закачался в петле. Было около половины десятого утра.

Обрадованный удачным началом, Фролов подвел к виселице Тимофея Михайлова — того самого бомбиста, который должен был метнуть адский заряд первым, но не выдержал нервного напряжения, покинул свой пост и вместе с неиспользованной бомбой отправился домой, передоверив убийство царя товарищам…

Ровно сорок пять лет назад, когда казнили декабристов, трое из них сорвались, но тут же были повешены вторично. Ужас, который начался теперь, не шел ни в какое сравнение с той давней казнью! Если сорвавшийся с виселицы Кондратий Рылеев, по его собственным словам, был счастлив «дважды умереть за Отечество», то несчастному Михайлову пришлось умирать за него четырежды!

Первый раз веревка оборвалась, и он полетел вниз, удачно приземлившись на ноги; второй раз — отвязалась, и он неуклюже рухнул на землю всем телом; в третий раз — растянулась как резиновая, и осужденный плавно опустился на землю. Четвертый раз превратился в настоящий кошмар — измученного, находящегося в полубессознательном состоянии Михайлова пришлось держать на весу целых десять минут, ожидая, пока он задохнется, поскольку узел веревки оказался слишком слабым, и она никак не могла удавить несчастного! Причем держал его даже не палач, а доктора, приглашенные на казнь для освидетельствования смерти осужденных!

И все это происходило на глазах у других смертников, дожидавшихся своей очереди! Неудивительно, что когда пришел черед Перовской, она была крайне взволнованна, хотя из последних сил старалась владеть собой. Однако ей повезло, и ее повесили с первой же попытки[13]…

Палач был так удручен долгим, мучительным и позорно-неумелым умерщвлением Михайлова, что даже легкая смерть Перовской не смогла его ободрить. Стремясь побыстрее закончить казнь, Фролов решил повесить Желябова и Рысакова одновременно. При этом он так торопился, что одел им петли слишком высоко, близко к подбородку да еще узлами вперед. В итоге случился еще один кошмар — несчастные отчаянно дрыгали ногами в воздухе, а агония не наступала! И все это фантасмагорическое зрелище сопровождалось бешеным барабанным боем!

Сцена была настолько чудовищной, что распорядитель казни не выдержал и приказал опустить осужденных на землю. Пока они пытались отдышаться, петли завязали покрепче, а узлы, как и полагается, повернули назад, к затылку. Затем несчастных одним рывком поставили на ноги и снова потащили к виселице…

Так завершилась последняя публичная казнь в России. Казненных сняли с виселицы и положили в специально привезенные черные гробы. Вечером того же дня все кабаки Санкт-Петербурга были закрыты — то ли потому, что правительство опасалось слишком бурного народного обсуждения, то ли потому, что сочло бестактным позволять гульбу в такой день.

Макар Александрович Гурский хорошо помнил высказывание Бисмарка, что разрушительные перевороты, глубоко потрясающие общественный быт, черпают свою силу не в отвергнутых требованиях радикально настроенного меньшинства, а в неудовлетворенных справедливых желаниях большинства. Поэтому трагическая казнь народовольцев была воспринята им философски — как неизбежная расплата за роковые ошибки и нетерпимость юношеского максимализма, стремящегося переделать мир как можно быстрее и невзирая на чаяния того самого народа, во имя счастья которого все якобы затевалось.

Сам Гурский никогда не занимался и не имел ни малейшего желания заниматься политическими преступлениями, тем более что для этого существовало охранное отделение. Ему вполне хватало уголовщины и… красивых женщин! Да-да, если в политику преимущественно шли те из представительниц слабого пола, которым грозила перспектива остаться старыми девами, то в уголовных преступлениях зачастую оказывались замешаны такие красотки! Естественно, что для женолюбивого Гурского заниматься подобными делами было гораздо интереснее.

Основным достоинством хорошего следователя Макар Александрович считал не столько хорошо развитую интуицию, сколько педантичность и скрупулезность, называя их про себя «повивальными бабками озарения» — того счастливого озарения, которое способно разом высветить всю картину преступления, если до этого были тщательно собраны все мельчайшие осколки мозаики в виде следов и фактов. Самое любопытное заключалось в том, что эта самая педантичность, более свойственная представителям германской нации, изрядно противоречила характеру Гурского, который в обычной жизни нередко проявлял чисто русскую бесшабашность. Как известно, в любой истинно российской натуре преспокойно уживаются крайности, и именно потому русские столь терпимы к самым невероятным сочетаниям добра и зла, отчего и возникает большинство терзающих их конфликтов.

Итак, Макар Александрович, подключив к делу всех своих помощников, принялся педантично разыскивать извозчика, который вечером первого марта находился вблизи от Пассажа, в одном из залов которого и состоялась премьера любительского спектакля, где дебютировала Надежда Симонова. Гурский дал указание «искать того, кто отвозил молодую взволнованную барышню в меховой жакетке и шляпке с вуалью».

Разумеется, эта работа заняла не один день, но, в конечном итоге усердие и терпение сыщиков были вознаграждены сполна. Извозчик по имени Парамон Ильин заявил, что в тот день он дежурил возле одного из подъездов Пассажа, выходившего на Садовую улицу и хорошо запомнил «заплаканную молодую барышню», которую подсадил к нему в сани некий «господин студент» — похоже, ее хороший знакомый.

— И куда он потом делся? — заинтересовался Макар Александрович.

— Так ведь тоже в мои сани сел! — простодушно отвечал извозчик.

— И что было дальше?

— Я отвез их в Столярный переулок.

— Дом запомнил? Показать сможешь?

— Делов-то! Да и чего показывать-то — дом пятиэтажный, зеленый, прямо напротив Кокушкина моста.

— А как выглядел этот студент?

Простой с виду вопрос вызвал у Парамона Ильина большое затруднение — похоже, помнить «в фасад» чуть ли не все здания города, ему было проще, чем физиономии своих седоков.

— Кажись, обныкновенно, — неуверенно вымолвил извозчик, — высокий, худой, еще небритый…

— Эх, ты! — усмехнулся Гурский. — Да под такое описание подходят почти все российские студенты. Какие-нибудь особые приметы были?

— Глаза у него какие-то ошалелые, — после долгих раздумий припомнил Парамон. — Да и дергался он постоянно: «Гони, говорит, брат дядя, да поживей, а то ни хрена не получишь на водку…»

— Что еще? Он говорил в пути? Может, девушку по имени называл? Или она его?

— Извиняйте, господин следователь, но ничего больше не помню!

— Ладно, и на том спасибо.

Немедленно отправившись в Столярный переулок, Макар Александрович без труда нашел описанный извозчиком дом, после чего принялся опрашивать молодого дворника на предмет того, в каком номере проживает «худой и небритый» студент.

— Да, есть тут один, — с охотой отвечал тот и даже назвал фамилию — Раскольников, — но он, кажись, уже и не студент вовсе…

— А как выглядит? — нетерпеливо спросил Гурский. — Высокий, дерганый, с ошалелыми глазами?

— Нет, ваше благородие, — отчего-то засмеялся дворник, — у Родион Романовича глаза задумчивые, а тот, который ошалелый, это его приятель.

— А ты почем знаешь?

— Так он, надысь, к нему и прошел!

— То есть ты хочешь сказать, что они сейчас вдвоем? — не поверил своей удаче следователь.

— Ну, дак, ежели еще все пиво свое не вылакали, то наверняка вдвоем и сидят!

Макар Александрович бегом бросился наверх — разыскивать названный дворником номер. Заглянув по пути в распахнутую настежь дверь хозяйской кухни, из которой несло кислыми щами, он поинтересовался у кухарки: дома ли господин Раскольников?

— А где ж ему быть? — громко отвечала эта задорная деревенская баба по имени Настасья. — Ведь он целые дни-то деньские, как пес, дрыхнет!

Удовлетворившись этим ответом, Гурский взобрался на пятый этаж и громко постучал. Небритый, большеносый юноша с покрытыми красной сыпью щеками почти тут же открыл дверь, окинув его таким взглядом, что Макар Александрович сразу вспомнил про «ошалелые глаза» и с этого момента уже не сомневался в своей удаче.

— Могу я видеть господина Раскольникова? — деловито осведомился следователь.

— Отчего же нет? — весело откликнулся студент — Вон он, на постели как зюзя валяется, — и посторонился, давая Гурскому войти.

Находившаяся под самой кровлей каморка «походила более на шкаф, чем на квартиру». В ней были желтые, местами отставшие от стен обои и крайне низкий потолок, поневоле заставлявший сутулиться даже человека среднего роста. Из обстановки имелось три стула, один из которых был совершенно сломан, да еще крашеный стол в углу, перед окном. На этом столе, прямо поверх книг и тетрадей, стояло несколько открытых пивных бутылок. Чуть ли не половину комнаты занимала ободранная старая софа, на которой, закинув руки за голову, лежал хозяин этой каморки. Русоволосый и красивый, он темными глазами встревоженно уставился на следователя, после чего сделал приглашающий жест рукой.

— Прошу садиться. Чему обязан?

— Для начала позвольте представиться, — кое-как пристроившись на шатком стуле, боком к двери и лицом к лежащему, внушительно заговорил следователь: — Пристав следственных дел Макар Александрович Гурский.

— Гурский? — воскликнул Раскольников. — Но, позвольте, а где же Порфирий Петрович?

— Какой Порфирий Петрович? Не имею чести знать этого господина, да это и неважно, поскольку я пришел сам по себе. Ваше имя мне известно, однако ваш приятель еще не представился.

— Петр Андреевич Ливнев, — дурашливо поклонился второй студент, продолжавший стоять у двери.

— Прекрасно. А кому из вас была знакома мадемуазель Симонова Надежда Павловна? — задавая этот вопрос, Гурский повернулся к Ливневу, поскольку именно от него ожидал услышать интересующий его ответ.

— Предположим, мне, — нехотя ответил тот. — А в чем дело?

— И это именно вы вечером первого марта сажали ее на извозчика и сопровождали до этого самого дома?

— А вы откуда знаете? — грубо спросил Ливнев. — Вы что, за мной следили?

— Много чести, господин студент, — холодно усмехнулся Гурский, которого начинал бесить этот «прыщавый молокосос». — Так что?

— Да, я привез ее сюда, хотел вот с Родькой познакомить…

— А что с ней такое было?

— В каком смысле?

— Она была взволнована, расстроена, нуждалась в помощи? Кстати, как вы сами оказались в Пассаже?

— Случайно, — буркнул Ливнев, отводя глаза. — А с Надеждой все было в порядке… То есть, конечно, немного переволновалась из-за премьеры, но ведь это самое обычное дело для начинающей актрисы.

— Ты же мне говорил совсем другое, — неожиданно вмешался Раскольников, до этого молча и внимательно слушавший разговор.

— Да что я тебе говорил, брось ты! — отмахнулся от него приятель. — И, вообще, что вы к нам привязались? — неожиданно набросился он на следователя, после чего протиснулся к столу и демонстративно допил свой стакан. — Сидят люди, пьют пиво, ведут философические беседы — так нет же, надо испортить им все удовольствие!

Такого хамства Макар Александрович снести не мог, а потому, приосанившись, грозно поднялся со своего места и презрительно усмехнулся.

— Философические беседы? Эх, вы, господа студенты! Мните себя Бог знает кем вместо того, чтобы делом заниматься! Вон, даже починить поломанный стул или пыль со стола стереть не про вас, вы же гениями себя мните непризнанными да человечество преобразовать мечтаете! А ведь вас, господин Раскольников, даже ваша кухарка псом обзывает! Я вон здесь не одной свечки ни вижу — по вечерам, значит, в потемках лежите да умным себя почитаете, а подняться с софы этой никудышной да на самую маленькую свечечку заработать лень, да и недостойно это для такого-то «мыслителя»! А ведь в таких-то потемках из подобных-то глупых и вредных мыслей всякие завихрения в мозгах и рождаются! Свечечка вам нужна, господа, свечечка!

— Это вы к чему? — заинтересовался Раскольников, спуская ноги на пол и садясь на постели.

— Да к тому! Еще древние говорили: безделье — мать всех пороков. А от себя осмелюсь добавить — и манию величия оно же порождает! Да выучитесь хорошенько, станьте профессионалами и начните дело делать — так, глядишь, эта самая мания с вас, как шелуха, и спадет, — Макар Александрович вдруг понял, что увлекся, поскольку пришел сюда вовсе не затем, чтобы читать нравоучительные проповеди молодежи. Насупив брови, он вновь обратился к Ливневу: — Короче, господин студент, либо вы сейчас же отправляетесь со мной в следственную часть и там будете подвергнуты допросу по всем правилам, с соблюдением надлежащих формальностей, либо соблаговолите четко и внятно отвечать на предложенные вам вопросы. Итак, ваше слово!

Ливнев заметно сник и даже как-то съежился, вспомнив, что не так давно уже подвергался «допросу по всем правилам». Вновь оказаться в участке ему совсем не хотелось. Тем временем Гурский снова уселся на стул и стал внимательно следить за выражением его лица.

Наконец молчание закончилось, и студент заговорил, да так неожиданно, что от первых же его слов Макар Александрович чуть не подпрыгнул, — а это было чревато падением с вконец расшатанного стула!

— Да рассказывать-то мне особенно нечего… В тот вечер я доставил Надежде цветы от одного ее богатого поклонника. Моя двоюродная тетка цветами промышляет, а я ей иногда помогаю, — пояснил Ливнев, после чего добавил: — Подработать удается, и чаевые перепадают…

— Что за поклонник?

— Банкир один известный… Дворжецкий Михаил Иннокентьевич.

Гурский затаил дыхание, но студент не торопился продолжать, и тогда пришлось прибегнуть к окрику:

— Ну же! Что было дальше?

— Я привез цветы и поставил их в гримуборную… Надежда была на сцене — как раз шел финальный акт. Я было думал уйти не повидавшись, но тут приятелей встретил… Мы же с Надеждой когда-то в одних спектаклях играли, так что мне почти вся их труппа знакома. Они предложили остаться на банкет по случаю премьеры, вот я и остался…

— Но ведь банкет отменили из-за покушения на государя!

— Отменить-то отменили, но не пропадать же выпивке! Вот мы и приняли по чуть-чуть…

— И что потом?

— Как что? Занавес закрыли, актеры на поклон раза два вышли, а потом все, кто еще на сцене оставался, пошли переодеваться. Мы с приятелями снова выпили, а Надежда все не идет, и меня послали ее поторопить. Иду по коридору, вдруг вижу — силуэт знакомый в дальнем конце. Бросился за ней и настиг уже на лестнице.

— И что она?

— Надежда была сама не своя, билась в истерике, — с какой-то странной досадой заявил Ливнев, — «Увези меня, — говорит, — отсюда! Увези поскорей!» Я, конечно, не стал с ней спорить, да это и бесполезно тогда было. Но не бросать же ее в таком состоянии! Вот я и думаю — куда же ее везти? Домой она не хотела, ко мне было нельзя, тогда и вспомнил о Родьке. Приезжаем, а его как назло дома нет.

— Я маменьку Пульхерию Александровну навещал да у нее и заночевал, — подал голос Раскольников.

— Вот видите, — кивнул на него Ливнев.

— А в дороге мадемуазель Симонова вам ничего не рассказывала? — возбужденно поинтересовался следователь. — Или, может, жаловалась на кого-то?

— Какое там! Да она зубами стучала! То ли от холода, то ли еще от чего… Где там было расспрашивать? Я тогда подумал — пусть сначала успокоится…

— И ни слова о Дворжецком?

— Вы думаете, это он ее обидел? — горячо возмутился Раскольников, но Макар Александрович жестом приказал ему замолчать.

— Так что насчет банкира?

— Нет, она всю дорогу молчала, — покачал головой Ливнев.

Гурский уже хотел было спросить насчет пресловутой броши, не дававшей ему покоя, но сообразил, что это бесполезно. Если драгоценность и была, то на платье, под верхней одеждой.

— Продолжайте, — приказал он, — итак, вы приехали к господину Раскольникову, но не застали его дома. Что произошло потом?

— Про Свидригайлова расскажи, — напомнил хозяин каморки.

— Да помню я, помню… Короче, когда мы с Надеждой поднимались сюда, на площадке третьего этажа нам встретился хорошо одетый господин. Когда мне надоело стучаться к Родьке, мы пошли обратно… А этот господин все еще был там. Я ненадолго оставил Надежду и пошел к квартирной хозяйке узнать насчет Родьки. Возвращаюсь, — а их обоих уже и след простыл!

— Как выглядел этот господин?

— Лет пятидесяти, дородный, росту повыше среднего, однако немного сутуловат, — не дав сказать Ливневу, быстро отрапортовал Раскольников, делая это с каким-то странным злорадством, смысл которого стал ясен немного позднее. — Волосы белокурые, борода лопатой, причем еще светлее волос. Одевается всегда щегольски да еще любит ходить с красивой тростью и смотреться барином.

— Прекрасно изложено, — похвалил Гурский. — Это ваш знакомый?

— Можно сказать и так.

— Ладно-с… Кстати, вы не могли бы сообщить мне адрес этого господина?

— О да, — заметно оживился Раскольников, — причем сделаю это с превеликим удовольствием.

В его голосе и позе было что-то столь необычное, что Макар Александрович насторожился — Бог знает, чего ждать от этих студентов!

— Я весь внимание… — осторожно произнес он, ожидая подвоха — и не ошибся!

Перед тем как продолжить, Раскольников нарочито медленно закурил, но следователь не стал его торопить, решив не давать собеседнику повода насладиться его нетерпением. Наконец, сделав несколько затяжек и скривив губы в зловещей ухмылке, студент соблаговолил произнести одну фразу:

— Адрес у него очень короткий — ад!

— Не понял?

— Так он ведь на днях тоже застрелился, — пояснил Ливнев и залился столь неприятным смехом, что даже приятель посмотрел на него с укоризной.

Суд над французской подданной Маргаритой Дешам, обвиняемой в отравлении своего воспитанника Юлия Симонова, продолжался не один день и вызвал большой общественный резонанс. Зал заседаний во все дни суда был заполнен разношерстной публикой, выражавшей самое заинтересованное участие. Особое сочувствие большинства собравшихся вызывал Павел Константинович Симонов, который держался просто, но с достоинством.

«Несчастный отец семейства! — всякий раз шелестело по рядам, занятым преимущественно не самыми молодыми особами женского пола, как только председатель суда или адвокаты обращались к Симонову. — Сначала сына отравили, а потом еще дочь застрелилась!»

«Темное это дело, — отвечали им скептики мужского пола, — сынок-то ведь мог и сам отравиться, ежели, положим, дурную болезнь от своей же гувернантки и подцепил! Да и вообще, в порядочных семействах дети с собой не кончают!»

Мадам Дешам вела себя весьма сдержанно, однако всем присутствующим, в том числе и присяжным, было очевидно, как тяжело она переживает смерть Юлия: гувернантка говорила о своем воспитаннике со слезами на глазах и нежностью в голосе.

Два дня ушло на допрос свидетелей, не обошлось и без изрядного курьеза. Один из одноклассников Юлия, отвечая на вопрос обвинителя о том, что ему было известно об отношениях молодого Симонова с гувернанткой, заявил, что тот ее совсем не уважал и откровенно тяготился ее постоянным присутствием на их вечеринках. На просьбу разъяснить, в чем именно выражалось это неуважение, юноша сослался на отзыв Юлия, сделанный им, когда они возвращались из гимназии.

«Но что же именно он сказал?» — настойчиво допытывался обвинитель.

«Я не могу этого повторить», — смущенно пролепетал изрядно покрасневший свидетель.

«Хотя бы приблизительно».

«Нет, не смею и не могу».

Своим упорным отказом он настолько разжег всеобщее любопытство, что старшина присяжных заседателей обратился к председателю суда — почтенному седовласому советнику юстиции с пышными бакенбардами с заявлением:

«Господа присяжные непременно желают знать — что именно сказал молодой Симонов о своей гувернантке?»

Председатель оказался в затруднительном положении: глупо было удалять публику и при закрытых дверях заслушивать несколько слов, но и понуждать скромного юношу произнести вслух то, что тот считал неприличным, он посчитал нравственно непозволительным. Однако исполнение требования старшины присяжных было для него обязательным. Судья ненадолго погрузился в размышления, и в зале воцарилась полнейшая тишина, свидетельствовавшая о возросшем до крайности нездоровом любопытстве публики.

Наконец решение было найдено — председатель суда попросил гимназиста приблизиться к его столу и написать слова Юлия на листе бумаги. После того, как тот выполнил эту просьбу, неуверенной рукой начертав: «Он назвал ее старой французской б…дью», судья попросил судебного пристава показать этот листок всем присяжным, а затем порвал его в клочья.

Вскоре после того как был объявлен перерыв и судьи покинули свои места, один из присутствующих на процессе сановников — человек уже преклонных лет да еще в вицмундире с двумя звездами — совершил поистине мальчишеский поступок. С неожиданным проворством он устремился к опустевшему столу и попытался сложить воедино разорванные клочки бумаги, вызвав этим веселое оживление публики.

Оторваться от увлекательного занятия ему пришлось только с возвращением председателя суда, чья физиономия заметно вытянулась от изумления.

«Ваше превосходительство, — обратился он к пристыженному сановнику, — вы совершенно напрасно подаете публике дурной пример, столь явственно демонстрируя свое любопытство. Если все это вас так занимает, то подойдите ко мне после окончания суда, и я воспроизведу вам вслух то, что там было написано».

Этот казус случился в последний день процесса, когда присяжным предстояло удалиться на совещание, чтобы вынести свой вердикт. Однако перед этим им еще следовало выслушать руководящее напутствие председателя. Его речь наполнила зал суда размеренным рокотом хорошо поставленного голоса, и все присутствующие затаили дыхание — судья говорил очень веско и красноречиво:

— Господа присяжные заседатели! Двухдневное судебное следствие и оживленные прения сторон дали нам весьма богатый и разнообразный материал для осмысления. Вы услышали мнение экспертов, которые долго колебались, прежде чем произнесли роковое слово — отравлен! Таким образом, мы имеем очевидное лишение жизни полного сил юноши, и потому нам осталось выяснить — кем и при каких обстоятельствах оно было произведено.

Единственной обвиняемой по этому делу является мадам Дешам, ввиду чего вам предстоит в очередной раз тщательно взвесить все за и против этой женщины. Сразу скажу об одном несомненном обстоятельстве — мадам Дешам подлежала бы уголовному преследованию по статье 993 Уложения о наказаниях, говорящей об ответственности лиц, имеющих надзор за несовершеннолетними и благоприятствующих их склонности к непотребству, а также побуждающих их к этому своими внушениями или обольщениями. Однако такое обвинение ей своевременно не было предъявлено, хотя ее аморальные отношения со своим воспитанником несомненно имели место.

Обладая страстностью и экзальтированностью, свойственными французской нации, да еще попав в среду добродушной русской распущенности, мадам Дешам давно уже начала испытывать половое влечение к своему воспитаннику, постепенно добавляя своим ласкам все возрастающий оттенок животности. И если на людях она представала строгой и высоконравственной воспитательницей, то наедине с юным Симоновым мадам Дешам не упускала случая возбудить в нем чувственные инстинкты. Однако их отношения не стоит сводить только к этому, поскольку изначально они имели оттенок дружеской нежности. По многочисленным признаниям свидетелей, Юлий Симонов был очень привязан к своей веселой и необидчивой гувернантке, имевшей к тому же весьма привлекательную внешность.

Не смею навязывать вам свое мнение, однако мадам Дешам мало походит на тип коварной отравительницы, принесшей разврат и смерть в доверившуюся ей семью. Скорее эту женщину можно упрекнуть в легкомыслии, не позволившем справиться с порывами своей натуры в условиях нашей традиционной безалаберности. Однако за это она уже наказана позором и тюремным заключением!

Что касается ее воспитанника, то, похоже, этот юноша относился к тому типу семейных деспотов, которые с малолетства полагают себя центром жизни семьи, а потому нимало не считаются с желаниями окружающих. Не умея обуздывать свои желания и не развивая характер, подобные создания крайне болезненно воспринимают любое столкновение с реальной действительностью, несамортизированное любящими руками родителей. Безволие и безответственность весьма неприятно сказываются и на характере подобных молодых людей, как правило, склонных к преувеличенному самолюбованию и чрезмерной саморефлексии. Вспомните те отрывки, которые нам зачитывались из дневника Юлия Симонова… — Председатель прервался, нашел на своем столе нужную бумагу и зачитал ее вслух:

— «…Многие дурные качества проявились в моем характере, мое прежде чувствительное сердце словно бы окаменело, во мне развилось искусственное хладнокровие. Хуже того, я стал атеистом и приобрел много таких взглядов, особенно на женщин и родителей, которых не пожелаешь и врагу!»

Как следует из свидетельств его товарищей, юный Симонов начинал тяготиться навязчивостью своей любовницы гувернантки, особенно ее ревностью. Другие свидетельства об их совместном времяпрепровождении вызывают у людей зрелого возраста не менее тягостные чувства. Да и как иначе, господа присяжные, если на наших с вами глазах неоперившиеся юнцы нарочито развязным тоном повествуют о своих пирушках, похваляясь тем, кто из них больше выпил коньяку!

Уважаемые господа присяжные заседатели! Вам предстоит решить — случайно или намеренно произошел факт отравления, и при этом вы, разумеется, не оставите без внимания вышеприведенные слова из дневника покойного юноши, выражавшие его разочарование в жизни. Учтите и то обстоятельство, что для большинства случаев самоубийств, совершенных не в припадке безумия, а вполне осознанно, характерно оставление предсмертной записки. В данном случае этого не было, как не было и явственно высказанного намерения лишить себя жизни.

Итак, я заканчиваю и передаю это дело на ваше усмотрение. Порядок совещаний вам известен — решение постановляется по большинству, а при равенстве голосов, поданных за и против, основывается на голосах, поданных в пользу подсудимой. Сомнение также толкуется в пользу обвиняемой, а признание виновности может сопровождаться просьбой о снисхождении. Не скрою, что вашему решению предстоит весьма сложное дело, но смею надеяться, что вы выйдете из него со спокойной совестью перед обществом, которое будет терпеливо ждать вашего справедливого решения.

Гром аплодисментов заглушил последние слова председателя. Затем присяжные удалились в совещательную комнату, а Макар Александрович, который практически постоянно находился в зале, начал пробираться к выходу. Приблизившись к двери, он вдруг заметил знакомую фигуру. Студент Винокуров, застыв от удивления и вытянув шею, пытался рассмотреть молоденькую девушку, смуглую и черноглазую. Все заседание она провела в первых рядах, а теперь, воспользовавшись перерывом, встала со своего места, подошла к бывшей гувернантке, сидевшей за барьером в окружении двух солдат, и заговорила с ней.

— И вы тоже здесь, господин студент? — Макар Александрович легко тронул его за плечо. — Интересуетесь данным процессом?

— А? Здравствуйте, господин следователь, — и Винокуров рассеянно глянул на Гурского.

— Увидели кого-то знакомого?

— Да, кажется… Простите, но вы случайно не знаете, кто та юная мадемуазель, которая сейчас разговаривает с мадам Дешам?

— Это ее дочь Жаклин.

— Ее дочь?

— Да, а что вас так удивляет?

И тут Винокуров вдруг смутился и нервно передернул плечами.

— Нет, ничего.

— Вы где-то видели ее раньше?

— А вам обязательно все знать?

— Послушайте, господин студент, — со скрытой угрозой в голосе заговорил Макар Александрович, чувствуя, что начинает раздражаться. До чего же утомительна современная молодежь со всем ее апломбом, глупостью и нигилизмом, порождающим столько нелепых поступков, зачастую весьма опасных для общества и для государства! — Вы забываете, что я веду сразу два дела, связанные с семьей Симоновых, поэтому просто обязан вникать во все мелочи, имеющие до них касательство. Где и когда вы видели мадемуазель Жаклин?

— Совсем недавно… в борделе на Шпалерной улице, — покраснев, признался Винокуров, произнеся последние слова почти шепотом.

— Вот как?

Макар Александрович не успел удивиться и расспросить поподробнее, как его окликнул знакомый медэксперт по фамилии Вознесенский.

— Мы еще поговорим об этом, — пообещал Гурский, отпуская студента и протягивая руку подходившему эксперту. — Рад повидаться, Михаил Сергеевич. А я и не знал, что вы задействованы по этому делу.

— Да я, собственно, заглянул сюда из чистого любопытства, — отвечал Вознесенский — черноволосый, плотно сбитый мужчина средних лет, с золоченым пенсне на толстом носу. В своем деле он был профессионалом высокого класса, однако это его достоинство изрядно портили рассеянность и необязательность. — Как хорошо, что мы встретились, Макар Александрович! У меня припасен один прелюбопытнейший документ, с которым я уже давно собираюсь вас ознакомить, да все руки не доходят. Отойдемте в сторонку, — и, взяв заинтересованного Гурского за локоть, эксперт отвел его к окну, после чего принялся лихорадочно рыться в карманах своего потрепанного сюртука, постоянно приговаривая одну и ту же фразу: — Куда же я ее сунул, проклятущую?

— Можно узнать, что вы ищете? — терпеливо выждав какое-то время, поинтересовался Гурский.

— Записку.

— Какую именно?

— Записку, найденную в одежде убитого мальчика… Николая Захарова.

— И вы уверены, что она меня заинтересует? — озадачился следователь, тщетно пытавшийся припомнить дело об убийстве мальчика по имени Николай Захаров.

— Еще бы! То есть, я почти в этом уверен… Нет, не почти, а вполне уверен!

— Однако я не знаю никакого Захарова.

— Как? — удивился Вознесенский. — Об этом же писали в газетах. Этот тот самый подросток, который вместе с конвойными казаком был убит первой же бомбой, брошенной в нашего государя.

— Ага! И что же?

— Он был рассыльным в мясной лавке и в тот злополучный день нес банкиру Дворжецкому корзину с мясом и некую записку от хорошо известного вам субъекта… Да вот же она наконец! — и эксперт извлек смятый и надорванный конверт, испачканный бурыми следами давно засохшей крови. — Извольте взглянуть.

Макар Александрович жадно схватил конверт, проворно извлек оттуда испачканную в крови бумагу и погрузился в чтение. В этой записке, написанной каллиграфическим почерком, содержалось следующее сообщение:

«Уважаемый господин Дворжецкий! Ввиду внезапно возникших роковых обстоятельств, довожу до вашего сведения, что вынужден расторгнуть нашу сделку, аванс за которую будет полностью возвращен вам в ближайшие дни. В связи с этим я полагаю себя полностью свободным от всех обязательств, касающихся моей младшей дочери, а ранее достигнутую договоренность относительно вашей с ней встречи утратившей свою силу. За сим остаюсь вашим покорным слугой, титулярный советник Симонов».

— Ну что? — полюбопытствовал эксперт, следя за выражением лица Гурского.

— Я ваш должник, Михаил Сергеевич, — с чувством пожимая ему руку, отвечал следователь.

— Какие пустяки, Макар Александрович! Вы уж извините, что я так долго носил ее с собой…

Гурский поморщился, но сумел сдержаться.

— Кстати, вы не знаете, в чьей лавке работал сей несчастный отрок? — спросил он.

— Отчего же не знать… Тем более, что этот мясник оказался доброй души человеком: на свой счет устроил похороны мальчика и вместе с его матерью приходил в морг забирать тело… Это некто Трофим Петрович Иванов, а лавка его находится возле Михайловского сада.

— Замечательно! Я так и думал… Еще раз благодарствуйте!

Макару Александровичу не терпелось поскорее все обдумать и тщательно свести воедино внезапно открывшиеся обстоятельства, однако он дождался окончания перерыва и вернулся на свое место, чтобы выслушать оглашение приговора.

Вердикт присяжных гласил — «невиновна»! Услышав это, мадам Дешам впала в истерику, перешедшую в глубокий обморок. Что касается «несчастного отца семейства», то Павел Константинович Симонов не выказал ни малейшего неудовольствия по поводу оправдания своей бывшей гувернантки.

После тяжелого и памятного разговора, закончившегося обмороком, Надежда старалась проходить мимо кабинета отца как можно быстрее и тише. И пять дней спустя она действовала именно так: проворно передвигалась на цыпочках, подобрав юбку, чтобы не шелестеть подолом.

Но на этот раз произошло нечто неожиданное — из кабинета раздался отчаянный вскрик сестры, а затем глухой выстрел. Надежда вздрогнула и замерла, но, услышав повторный крик Катрин, с силой распахнула дверь и ворвалась внутрь.

Увиденная сцена заставила ее охнуть и широко раскрыть глаза. Катрин всем телом повисла на правой руке отца, пытаясь отнять у него револьвер, а Павел Константинович, бледный и растрепанный, как-то нерешительно сопротивлялся. С одной стороны, он видимо опасался причинить боль дочери, с другой — не желал отказываться от своего намерения и выпускать из рук оружие. В кабинете сильно пахло порохом, а на полу валялись многочисленные осколки старинной фарфоровой вазы, вдребезги разбитой пулей.

— Помоги мне, Надин! — увидев сестру, закричала Екатерина.

Однако стоило младшей сестре броситься на помощь старшей, как Павел Константинович, словно устыдившись борьбы с дочерьми, выронил револьвер, с глухим стуком упавший на ковер.

— Оставьте, что вы… — плачущим голосом пробормотал он, после чего бросился в кресло и сконфуженно закрыл лицо руками.

— Что же это? — растерянно спросила Надежда, у которой при виде несчастного отца затряслись губы. — Зачем вы это, папенька?

— Оставьте меня, умоляю! — простонал Павел Константинович.

— А ты сама не догадываешься? — зловеще сузив глаза, поинтересовалась Катрин. — Хорошо еще, что я вовремя успела схватить его за руку…

— Это все из-за меня?

— Перестань, Надин, — снова попросил Павел Константинович, слегка отстраняя руки от лица, — теперь уже все кончено, все погибло…

— Но почему, почему вы так говорите, папенька? Я сделаю все, что вы хотите! — внезапно выпалила она, отворачиваясь и утирая слезы.

Титулярный советник опустил руки и многозначительно посмотрел на старшую дочь.

— Ты готова принести эту жертву ради нашей семьи? — негромко переспросил он.

В комнате повисла тишина. Улучив момент, Катрин проворно подняла с ковра револьвер и незаметно от отца, находившегося к ней спиной, спрятала его в книжный шкаф, заложив толстым томом в синей обложке. При этом она еще приложила палец к губам, призывая младшую сестру молчать.

Павел Константинович выжидательно глядел на Надежду, и она обреченно вздохнула:

— Если ничего больше не остается… Когда я должна пойти к нему?

— Мы скажем тебе позднее, Надин, — подала голос Екатерина.

Надежда покинула кабинет быстро, словно спасаясь бегством, избегая поднимать голову, чтобы не столкнуться взглядом с сестрой или отцом.

— Кажется, у нас все получилось? — спросил Павел Константинович, на что Катрин лишь неопределенно пожала плечами.

Рано утром, Маргарита украдкой покинула кабинет Павла Константиновича и, воровато оглянувшись, быстро направилась в свою комнату. Супруги Симоновы давно спали врозь. Глава семейства предпочитал собственный кабинет, где у него имелся большой кожаный диван. Сегодняшняя ночь с гувернанткой была далеко не первой, хотя титулярный советник призывал к себе француженку довольно редко, опасаясь нарушить хрупкий покой своей семьи, вызвав одновременную ревность жены и сына. В коридоре гувернантка столкнулась с направлявшейся к выходу Надин и в ответ на приветствие девушки кивнула ей с вежливой улыбкой.

Пройдя к себе, Маргарита занялась утренним туалетом. Переодевшись и обновив макияж, француженка бодрым шагом направилась в комнату своего воспитанника. Встретив по пути горничную Машу, которая несла кофе в спальню Ангелины Николаевны, она нарочито громко поздоровалась.

У Юлия царил затхлый полумрак, вызванный зловонием пепельницы, в которой валялось несколько папиросных окурков. Темные гардины были неплотно задвинуты, а сам гимназист лежал в постели, до носа закрывшись одеялом.

— О, ти еще спишь? — проворно двигаясь по комнате, защебетала француженка. — Пора, мой друг, просыпайся, нельзя бить таким лежебока. Опять много читаль на ночь? — она приблизилась к ночному столику и взяла с него толстую, раскрытую на середине книгу.

Маргарита довольно сносно читала по-русски и не преминула этим воспользоваться, чтобы удовлетворить свое любопытство. Однако, к ее немалому разочарованию, это был не любовный роман, а какой-то мрачный трактат. Она с первого же взгляда наткнулась на обведенный карандашом абзац:

«…И тогда ты наиболее отчетливо сознаешь всю глубинную мудрость старого латинского выражения: „О мертвых либо хорошо, либо ничего“. Смерть настолько ужасна, что по сравнению с ней наши земные деяния представляются совершенно незначительными. Именно поэтому нет смысла, как это делали в средние века, злорадствовать над мертвыми врагами, разрывая могилы и вытаскивая полуистлевшие тела на эшафот. Ужас смерти сознания не поддается описанию, — и что перед ним подобное глумление над прахом? Только видимость дополнительного наказания тех, кто уже и так обрел самую страшную кару…»

— Фи! — захлопывая книгу, с негодованием воскликнула Маргарита. — Как можно читаль на ночь такой кошмар? Молодой мальчик не должен столько много думать о смерть — это удел старики. Ничего удивительно, что потом ти так плёхо спишь и пить морфий, — и она брезгливо потрогала двумя пальцами склянку с порошком, стоявшую на том же столике. — А ведь это вредно для молодой организм, потому что можно привыкать и стать морфи… — француженка наморщила нос, пытаясь произнести трудное русское слово, которое неоднократно слышала от отца и сына: —…морфинистом. О, эти сложный русский окончаний!

Юлий не отзывался, но она пока не обращала на это внимания, поскольку подошла к окну и принялась энергично раздвигать гардины.

— Вставайте же, мсье! — весело произнесла Маргарита, сдергивая одеяло со своего воспитанника.

И только теперь, при дневном свете, она заметила странную бледность неподвижно лежавшего на боку Юлия. Испуганно охнув, гувернантка склонилась над ним и нерешительно протянула руку к лицу юноши. Коснувшись его ледяного лба кончиками пальцев, она негромко вскрикнула и отшатнулась.

— Мсье Юлий…

Гимназист не шевелился, но его веки были сомкнуты столь неплотно, что создавалось впечатление, будто он нарочно щурится, наблюдая за ней исподтишка. Маргарита вновь наклонилась и дрожащей рукой хлопнула его по щеке, один, а потом и второй раз.

— Юлий…

Наклонившись пониже, француженка смогла разглядеть его уже застывший в остекленелой неподвижности левый глаз, после чего ее охватил столь дикий ужас, что она страшно закричала и бросилась вон из комнаты...

— …На сельском празднике молодой поэт Амфитрион встречает избранницу своей мечты Сильфаду, но не может сочетаться с ней законным браком, поскольку этому препятствует злой дух Зукелий, который с помощью колдовских чар насылает на Амфитриона проклятие. И тогда Сильфада, желающая помочь возлюбленному, призывает на помощь добрую волшебницу — свою мачеху Федору. Федора рассеивает злые чары и с позором прогоняет злого духа Зукелия и его приспешников-трихинов обратно в преисподнюю, а счастливые Амфитрион и Сильфада идут под венец.

— К чему ты рассказываешь всю эту чепуховину? — озлился Петр Ливнев, обращаясь к своему знакомому, который, судя по черному театральному костюму, дополненному веревочным хвостом и рожками из папье-маше, исполнял роль одного из «трихинов». — Сюжеты всех этих пьесок одинаково глупы. Лучше заткнись и дай посмотреть.

Судя по перегару, «трихин» уже начал отмечать премьеру, тем более, что будучи «изгнанным в преисподнюю», он должен был вернуться на сцену лишь на поклон. В данный момент приятели находились за кулисами, откуда и наблюдали последний акт пьесы, по обычаю того времени носившей длинное и вычурное название «Возвращенная любовь, или Благодать для Сильфады».

Сам Ливнев только что доставил роскошную корзину цветов в гримуборную Надежды Симоновой. Встретив приятеля, он соблазнился его предложением и остался на намечавшийся банкет. Стоя за кулисами и любуясь на девушку в свадебном наряде поселянки, он был совершенно очарован и не слишком-то благородно сожалел о том, что познакомил ее с Денисом, а не «оставил для себя».

Несмотря на псевдоантичные имена героев, автор представляемой пьесы — немолодой уже драматург и режиссер Александр Трапезников, некогда принадлежавший к кружку славянофилов, постарался придать ей «славянский колорит». Так, мачеха Сильфады — добрая волшебница Федора — своими повадками и обликом очень походила на деревенскую сваху и постоянно переругивалась с двумя дразнившими ее шаферами, в свою очередь напоминавшими подвыпивших кумовьев из гоголевской «Ночи перед Рождеством».

Декорацией последнего акта вообще стал сельский пейзаж с малоросскими хатами. Посреди сцены был расположен длинный свадебный стол, в центре которого «миловались» молодые. А в это время на переднем плане комично одетые шаферы вели следующий диалог:

— Ты посмотри какая раскрасавица! — патетично восклицал первый из них, потолще и повыше, указывая на Федору, поздравлявшую молодых.

— О да, разэтакая! — вторил ему второй. — И как одета!

— Словно цыганка или куртизанка!

— Нет, кум, это ты врешь! Она — сударыня весьма строгих правил.

— О да, но правил лицемерия.

— Это еще почему?

— А что же это, как не самое большое лицемерие: одеваться, как потаскуха, но отказываться раздеваться по желанию достойных мужей?

— Это вы что ли достойные мужья? — строго спросила Федора, незаметно приблизившись к шаферам.

— Нет! — с комическим пафосом дружно воскликнули оба, отчаянно размахивая руками.

— А что это за желания вы тут высказывали? — продолжала «добрая волшебница». — Берегитесь, как бы я не превратила вас в прибрежные камыши, чтобы вы всю жизнь могли подглядывать за купающимися женщинами!

— Ты хочешь быть камышом, кум? — спросил первый из шаферов второго.

— О нет! — проворно отвечал тот. — Я предпочел бы стать раком, чтобы хватать голых баб своими клешнями.

— Довольно с меня ваших глупостей! — возмутилась Федора. — Замолчите оба и дайте сказать молодым!

Первой заговорила Сильфада-Надежда:

— О, мой возлюбленный друг, разлюбезный супруг! Доколе наши могилки не занесет вьюга, дотоле я буду тебе верная подруга!

— О, моя Сильфада, очей отрада! — отвечал ей Амфитрион. — Доколе сподоблюсь я на поэтическое пенье, дотоле ты будешь мое вдохновенье!

За сим последовал целомудренный поцелуй обретших друг друга и свое счастье возлюбленных, после чего дали занавес.

Оказавшись на лестнице черного хода, Надежда услышала позади себя быстрые шаги. Вжав голову в плечи и боясь оглянуться, она готова была спасаться бегством, как вдруг узнала веселый голос Петра Ливнева.

— Куда же ты, Сильфада? — спросил он, хватая ее за рукав. — А как же банкет?

Надежда отрицательно покачала головой, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться.

— Вот как? — чему-то удивился Ливнев. — Ну, тогда тебя хоть проводить?

— Да, — глухо заявила она, — увези меня куда-нибудь, но только не домой.

— А что случилось-то?

— Ни о чем не спрашивай, а поскорее увези! — взмолилась девушка со слезами в голосе.

— Ну ладно, хорошо…

Студент был в пальто нараспашку, поэтому ему не пришлось возвращаться за одеждой. Он подал Надежде руку, они быстро спустились и вышли из того подъезда Пассажа, что выходил на Садовую улицу.

— А вот и извозчик… — И Петр указал на сани напротив. — Н-да, но куда же мне тебя везти-то? Может, сама скажешь?

Надежда молча нервно передернула плечами.

— Вот ведь проблема, — огорченно рассуждал вслух студент, — а ведь и ко мне, как назло, нельзя… — И он с досады саданул себя кулаком в бок.

Проблемой была девица из борделя на Шпалерной, которой он пообещал в недалеком будущем устроить «новую жизнь». Как выполнять это обещание, да и что оно, собственно, означало, Ливнев представлял себе довольно смутно, а девица уже неделю жила у него и вовсе не собиралась съезжать.

— А, ладно, поехали к Родьке в Столярный, — наконец решил Петр, помогая Надежде забраться в сани.

По пути девушка окончательно продрогла и начала стучать зубами, поэтому Ливнев, как ни пытался ее разговорить, получал на все вопросы лишь отрицательное покачивание головы да судорожное передергивание плеч.

— Эх, хорошо бы тебе чаю горячего выпить, — посочувствовал он, когда они вошли в подъезд и стали подниматься на самый верхний, пятый этаж. — А, может, и еще того покрепче… Да разве у Родьки чего найдешь! Беден, как церковная крыса, — это ведь про него сказано.

Раскольникова дома не оказалось, зато по пути назад на одной из лестничных площадок им встретился солидно одетый господин лет пятидесяти с белокурой бородой, алыми губами и внимательными голубыми глазами. Пока раздосадованный Ливнев пытался выяснить у хозяйки с чудовищной для русского уха фамилией Липпенвехзель, куда девался ее квартирант, незнакомец приблизился к Надежде и, учтиво сняв перед ней шляпу, обнажил гриву густых белокурых волос.

— Не удивляйтесь на мою дерзость, — вкрадчиво заговорил он, — но, судя по вашим заплаканным глазам, с вами случилось большое несчастье.

Девушка удивленно взглянула на него и категорически покачала головой:

— С чего вы взяли?

— Все очень просто, — невесело улыбнулся господин, — со мной несколько часов назад тоже случилось нечто такое, что можно назвать главным несчастьем всей моей жизни. Поэтому теперь я легко узнаю собратьев по выражению их глаз… И еще мне кажется, что вы остались наедине со своим горем, хотя и пришли сюда со спутником. Одинокие люди вообще легко узнают друг друга особенно в праздники, поскольку это настоящая Голгофа для них, одиноких. Вот вы сами загляните в мои глаза и скажите — не имеется ли в них отражение ваших?

Надежда повнимательнее присмотрелась к странному господину и с каким-то печальным равнодушием улыбнулась ему в ответ.

— Значит, вы все поняли, — оживился он, — в таком случае, если мы оба одинаково или в разной степени несчастны, не отправиться ли нам сейчас ко мне — я живу неподалеку, да не пожаловаться друг другу на постигшие нас злоключения? Уверяю, что более внимательного слушателя вы сегодня не найдете. А касательно ваших знакомых студентов…

— Почему бы и нет? — нетерпеливо перебила Надежда, которой меньше всего хотелось о чем-либо рассказывать Ливневу, поскольку именно он познакомил ее с Денисом. — Пойдемте отсюда скорей!

Они вышли в ночь и быстро поймали извозчика. Уже в санях Надежда узнала имя своего попутчика, которому так бездумно доверилась: Аркадий Иванович Свидригайлов. Когда они доехали, оказалось, что он жил на третьем этаже в доме Гертруды Карловны Ресслих и занимал две просторные меблированные комнаты, одна из которых служила ему спальней, а другая гостиной.

— Вина не хотите ли выпить? — предложил Свидригайлов, усадив Надежду на диван. — Я попрошу хозяйку, чтобы приготовила нам горячего пуншу.

— Хочу, очень хочу, — поспешно ответила Надежда, все еще кутаясь в жакетку и пряча руки в муфту, хотя в комнатах было довольно тепло.

Когда Свидригайлов принес ей дымящийся пунш, Надежда так быстро протянула за ним руку, что из муфты выпала злополучная брошь, о которой она уже успела подзабыть. Аркадий Иванович проворно поднял драгоценность и, мельком взглянув на нее опытным взглядом знатока, вернул девушке.

— Замечательная вещица… Поклонник подарил?

Надежда судорожно сделала первый глоток, держа стакан обеими руками и боясь взглянуть на собеседника, чтобы тут же не разрыдаться.

— Так это вы из-за него изволите расстраиваться… — начал было Свидригайлов, но, заметив как исказилось лицо девушки, успел подхватить у нее из рук стакан и поставить его на столик. — Эх, дурак я, дурак, извините за бестактность…

Но извиняться было поздно — Надежда разрыдалась. Свидригайлов подал ей носовой платок, и, перемежая слова всхлипами, девушка начала говорить и уже не могла остановиться. Аркадий Иванович слушал очень внимательно и перебил только раз — при упоминании фамилии Дворжецкого:

— А ведь это жирное чудовище и я некогда имел неудовольствие знать…

Выговорившись и допив свой пунш (отчего она с непривычки изрядно захмелела), Надежда вдруг испытала то удивительное облегчение, которое обычно возникает у случайных собеседников после подобных откровений: «Да, вот теперь об этом все знают! Так будь, что будет! Пропади оно все пропадом!» Подумав так, она с благодарностью взглянула на Свидригайлова, и тот, грустно улыбаясь, кивнул:

— Ну-с, а теперь, я надеюсь, и вы соблаговолите выслушать мою историю?

— Я слушаю, — негромко произнесла Надежда. Она уже согрелась и потому сняла жакетку. Но, оставшись в одном платье, со стыдом заметила не застегнутые на груди крючки платья и принялась лихорадочно приводить себя в порядок. Свидригайлов тактично смотрел в сторону и думал о чем-то своем.

— Полюбил я одну чудную девушку, — наконец начал он, говоря ровным, но каким-то сухим и безжизненным голосом, более подходящим для диктовки делового письма, чем для рассказа о «главном несчастье всей жизни». — Она, кстати, родная сестра того самого Раскольникова, которого вы со своим знакомым на мое счастье не застали дома. Как же она замечательно хороша собой: высокая, удивительно стройная, сильная, самоуверенная, что высказывалось в каждом жесте ее и что, впрочем, нисколько не отнимало у ее движений мягкости и грациозности. Волосы темно-русые, глаза черные, сверкающие, гордые и при этом удивительно добрые. Губки алые, свежие, причем нижняя немного выдается вперед вместе с подбородком, однако эта неправильность черт нисколько ее не портит, хотя временами и придает надменность. Да-с, — Свидригайлов так разволновался от этого описания, что начал расхаживать перед притихшей Надеждой, не глядя на свою гостью, словно бы и не ей рассказывал, а вспоминал вслух: — Да-с, — повторил он, громко щелкая пальцами, — но на мою беду она была ужасно, просто неслыханно и невиданно целомудренна… Наверное, — и тут его лицо исказила неприятная усмешка, — она бы покраснела и отвела глаза даже при виде совокупляющихся бродячих собак… Ох, простите, — и он поднял глаза на Надежду, — я, кажется, слишком груб или не о том говорю?

— Говорите, о чем хотите, — тихо попросила она, — я выслушаю все…

— Покорнейше и заранее благодарю. Так вот, это ее болезненное целомудрие — черт знает, и откуда только такие болезни берутся, инфекция что ли какая существует? — и привела к тому, что при нашем с ней знакомстве эта красавица начала испытывать ко мне, закоренелому развратнику и падшему человеку, отвращение, связанное с любопытством, — тем особенным любопытством, которое присуще только женщинам и которое заставляет их всерьез увлекаться монстрами. Да-да, — и он задумчиво посмотрел на Надежду, — обойдись с вами банкир как-то иначе, начни ухаживать да жаловаться на свою пропащую жизнь, так, глядишь, все по-другому бы обернулось, и вы смогли бы даже его полюбить… Если, конечно, вы настоящая женщина — я имею в виду по своему душевному складу.

Надежда была крайне удивлена подобному замечанию, но не стала возражать и лишь пожала плечами.

— Вот видите, — обрадовался Свидригайлов, — наверное, вы именно такая, настоящая женщина, и способны на нетривиальные поступки… Иначе вашим уделом были бы ухаживания какого-нибудь сверстника-студиоза… О, вы задвигались и покраснели, значит, такой студиоз у вас имеется, но да Бог с ним. Так вот, пожалела она меня, а потом и «спасти» захотела для какой-то новой жизни… Как будто есть для женщин какая-то иная цель, чем сделать из мятущегося и беспокойного человека заурядного обывателя и семьянина, преданного семье и души не чающего в детях. Впрочем, это в них говорит великий инстинкт природы, так что не стоит им за это пенять — каждому свое. Мужчины всегда будут стремиться к открытиям и завоеваниям, к звездам и галактикам, а женщины будут обустраивать эти покоренные звезды и вить на них теплые семейные гнездышки…

О чем бишь я? Ах, да, начала она меня спасать и перевоспитывать, потребовав, чтобы я не приставал к крестьянским девкам и не таскал их по ночам на сеновалы. Я, разумеется, прикинулся смущенным и «раскаялся», после чего между нами установились те особо доверительные отношения, когда при посторонних можно обмениваться взглядами и намеками, понятными только двоим. И так хорошо я взялся играть эту роль, так польстил ее самолюбию своим нарочитым раскаянием, так преклонялся перед ее строгостью и целомудрием, что еще бы немного — и она бы сама мне его предложила, не сознавая при этом, что делает… Так нет же, — и Свидригайлов раздосадованно повысил голос, — слишком я оказался нетерпелив и несдержан. То есть рукам-то я воли не давал да и говорил все, что надо, но вот глаза-то меня и выдали! Точнее тот похотливый сладострастный огонь, который ее пугал и настораживал и который я ни спрятать ни погасить не мог! А дальше все сорвалось и покатилось… Когда я понял, что меня разоблачили, то не смог удержаться от горьких насмешек и обидных намеков, она же обозвала меня подлецом и убежала.

— И вы стали ее преследовать?

— А как же, если я жить без нее не мог! В последний раз вот на эту самую квартиру обманом затащил, так она даже из пистолета в меня выстрелила… вот из этого самого пистолета, — и Свидригайлов, подойдя к столу, достал из ящика маленький карманный револьвер старого образца и показал его Надежде.

— Неужели выстрелила? — ахнула она.

— А вы бы разве этого не сделали, кабы он у вас под рукой оказался, да еще в тот момент, когда на вас тот банкир набросился?

— Пожалуй.

— Вот то-то. Для иных особ женского пола их целомудрие дороже человеческой жизни, и ведь при этом они особо моральными себя почитают, хотя в Библии и сказано: «Не убий!» Да-с… выстрелить-то она выстрелила, но, к сожалению, не убила. А когда убежала, я и подумал — сразу мне застрелиться или чуть погодя? И решил, что погодя, а сначала отправился к ее братцу — сам не знаю зачем… То ли саму ее застать надеялся, то ли еще что, да вот повезло — вас там встретил с этим вашим студиозом.

— Он — не мой.

— Ну, да это все равно… — Свидригайлов ненадолго задумался, а когда заговорил, в его голосе вспыхнула ярость: — Ненавижу я этих проклятых студиозов, хотя по большому счету самого себя бы стоило ненавидеть! Все эти личности — широты души необыкновенной, но беда быть широким без особой-то гениальности! А ведь за всей этой широтой зачастую самый узкий и корыстный интерес кроется — как вот с этим вашим студиозом…

— Я вас не понимаю.

— Чего ж не понять… Да ведь спутник-то ваш тоже вас хотел, причем по молодости лет, уж наверное, посильнее банкира! Потому и привез к приятелю, смею вас уверить, да еще пошел у квартирной хозяйки выспрашивать — скоро ли тот вернется, да нельзя ли его каморкой воспользоваться без помех.

Надежда была так обескуражена этим неожиданным обвинением в адрес Ливнева, которого привыкла считать своим другом, что не нашлась с ответом. Как знать, может этот странный человек и правду говорит, да что теперь об этом думать?

Свидригайлов хотел было погладить бороду и только теперь заметил, что по-прежнему держит пистолет в правой руке. Рассеянно положив его на столик, он снова прошелся по комнате, двигаясь осторожными, точно крадущимися шагами, так не подходящими его дородной фигуре.

— Ох, уж эта жертвенность целомудренных девиц! — вдруг воскликнул он. — Чем только они не готовы пожертвовать — и чужой судьбой, и собственным счастьем. Ну выйдет она замуж за какого-нибудь прыщавого студиоза из числа знакомцев своего брата, чтобы за ним же было сподручнее ухаживать — то-то будет беда! Эх, было бы у меня хоть что-то за душой! Был бы я настоящим помещиком, отцом, уланом, фотографом, журналистом… но ведь никакой специальности. Даже пьяницей быть не могу — вот что скучно! Последнее пристанище — разврат, и тот надоел! Читал я где-то об одной восточной царице — красивейшей и богатейшей из женщин, которая в расцвете лет вдруг решила: «Все в этой жизни я уже испробовала, вот только вкуса смерти пока не знаю», — после чего выпила флакон яда и тут же умерла. Вот это пресыщение так пресыщение, хотя и мое мало чем отличается…

— Неужто вы уже ничего в этой жизни не хотите? — неожиданно спросила Надежда. Да так спросила — с загоревшимися глазами и столь странной интонацией, что Свидригайлов разом перестал ходить и удивленно уставился на нее, словно впервые увидел.

— Да, пожалуй, что так…

— И даже меня?

Тут он удивился еще больше и пожал плечами, неотрывно глядя на девушку разом потемневшими глазами. Они так разволновались, что в комнате повисла та напряженная тишина, в которой любые слова приобретают совершенно особый смысл.

— Возьмите меня, — вдруг тихо попросила Надежда, после чего неуверенно, дрожащими руками принялась расстегивать платье на груди. — Моя жизнь все равно кончена, так хоть кому-то еще пригожусь…

— Вы этой своей жертвой мне помочь хотите или себя погубить без остатка? — потрясенно спросил Свидригайлов. — Зачем же вы себя так изводите, ежели по совести ни в чем не виноваты!

— Я опозорена, — упрямо покачала головой Надежда, — и мне теперь один путь — в падшие женщины.

— Не говорите так! Пусть даже вам кажется, что вы опозорены перед людьми, но ведь не перед Богом же! В него-то вы верите?

— А вы?

— Я? Право, не знаю… — И Аркадий Иванович, снова переходя на обычный тон, рассеянно пожал плечами. — Перечитывал тут недавно Библию… Скучнейшая и нелепейшая книга, повествующая во всех подробностях о древнееврейской жизни да еще переполненная всякими дикостями и несуразностями — так как же во все это верить? Но при этом есть там и светлое учение о любви и бессмертии — я, естественно, Новый Завет имею в виду. Вот только зачем он к Ветхому-то Завету приспособлен? Разве можно доверять этому светлому учению, ежели оно в такой дикой и дремучей книге излагается?

— Отчего же нет? — с наигранной досадой поинтересовалась Надежда. Оставив в покое крючки на платье, она незаметно для собеседника, который стоял к ней вполоборота и смотрел в окно, поднялась с дивана.

— Да потому, что это примерно то же самое, как если бы я просил вас поверить, что честнейшим человеком на свете являюсь, а потом бы стал рассказывать, как летать выше куполов умею! Убрать бы из этой книги все нелепости и дикости, оставив светлое-то учение — так ей, возможно, и доверия бы больше было… Но ведь нет же! Христианство — это тысячелетний авторитет, пусть даже основанный на таких-то дикостях, а потому если их из фундамента убрать, так авторитет, глядишь, и зашататься может! Именно долговечность самого института церкви и укрепляет веру… Любую чушь тыщу лет повторяй, да храмы воздвигай, да проповеди читай, так на второе тысячелетие у нее столько адептов найдется! Нет, не люблю я религию, поскольку она по своей сути настолько авторитарна, что может быть или гонимой, или гонителем, но никак не равноправным партнером того же свободомыслия… Эй, что это вы делаете, — неожиданно спохватился он, метнувшись вперед и успев перехватить Надежду, которая, потихоньку приблизившись к столику, уже тянула руку к оставленному на нем револьверу.

— Пустите меня! — даже не пытаясь вырваться, пристыжено попросила она, опуская глаза в пол. — Я попросила бы вас подарить его мне взамен на любую услугу, но ведь вы же ничего не хотите…

— К чему он вам? Если бы моей смерти желали, то даже рад был бы, от такой-то прелестной ручки. Но если себя убить хотите, — то уж не на моих глазах, умоляю! — а то ведь заплачу да и умру от разрыва сердца, — и он на удивление трогательно улыбнулся.

Надежда не приняла его улыбки и как-то разом сникла и погасла. Но и такое ее состояние продолжалось недолго…

— Прощайте! — неожиданно сказала она и так решительно направилась к двери, что Свидригайлов, почувствовав в ней какую-то перемену, не стал удерживать.

На улице уже начинало светать. Несколько минут постояв перед домом в предрассветной мгле и с трудом сообразив, где находится, Надежда быстро направилась в сторону Владимирской площади.

Оставшись один, Свидригайлов бегло осмотрел пистолет, поправил капсюль и сунул пистолет в карман.

— Какая дивная девушка! — покачивая головой и начиная одеваться, приговаривал он. — И ведь, как ни грустно об этом думать, но ни один из нас до завтрашнего дня уже не доживет… А не спасла бы нас эта ночь, проведи мы ее вместе, но не так вот, за мутными от слез разговорами, а как настоящий мужчина с настоящей женщиной?.. Эх, черт! — в сердцах воскликнул он, и столько всего было в этом коротком восклицании — невысказанного, непонятого, но мучительно бесконечного, что Свидригайлов болезненно сморщился, взял шляпу и вышел.

— …Благодаря этой записке все встало на свои места! Я с самого начала подозревал, что в деле о самоубийстве мадемуазель Симоновой должна присутствовать любовная линия, точнее сказать, должен иметься какой-то богатый поклонник.

— Вас навела на эту мысль драгоценная брошь?

— Именно так, Егор Алексеевич, именно так! — подтвердил Гурский, глядя блестящими от возбуждения глазами на своего привычного собеседника — частного пристава Привалова, в очередной раз зашедшего к нему в гости. — Судя по тому, что девушка рассталась с ней без всяких сожалений, подарив извозчику, речь шла не о любви, а о чем-то совсем ином. Однако я даже и представить себе не мог, какую страшную интригу скрывает сей предмет!

— Как же вам удалось убедиться в наличии этого поклонника?

— Достаточно случайно — благодаря допросу студента Ливнева, который в день спектакля доставил юной мадемуазель цветы от поклонника. Так я узнал, что речь идет о банкире Дворжецком, — да и кому еще под силу подарить столь ценную вещицу? Далее несложно было предположить, что поскольку Надежда не осталась с друзьями отметить премьеру, в промежуток времени между последними поклонами и поспешным бегством из Пассажа, произошло нечто необычное. И это событие оказалось настолько драматичным, что она наотрез отказалась поехать домой и умоляла все того же Ливнева куда-нибудь ее увезти. Но какое событие может так сильно взволновать молодую девушку? И почему она не хотела ехать домой? Мне приходило на ум только два ответа — или смерть кого-то из близких, или покушение на ее невинность. В первом случае отказ ехать домой представлялся весьма странным, зато второй вариант позже получил свое подтверждение в заключении медэксперта. Вскрытие трупа этой несчастной показало, что незадолго до смерти она была дефлорирована… Да-да, Егор Алексеевич, я прекрасно понимаю, что вы хотите сказать, поскольку тоже об этом думал. Действительно, родные не хотели срывать премьеру, а потому не стали сообщать ей о смерти брата Юлия, и Надежда могла узнать об этом лишь после окончания спектакля…

— …Отчего она безумно разволновалась, поехала с этим студентом Бог знает куда и познакомилась с тем самым господином Свидригайловым, о котором вы мне уже рассказывали. Он насильственным образом лишил ее невинности, но она сумела вырваться и помчалась домой, похитила пистолет отца и вскоре застрелилась.

Внимательно выслушав эту фразу до конца, Гурский с нескрываемым удовольствием посмотрел на своего собеседника. Несмотря на весьма значительную разницу в возрасте и характерах, их роднили отменная порядочность и страсть к распутыванию сложных загадок. Макар Александрович любил советоваться с частным приставом, и то, что тот высказал аналогичное предположение, лишний раз убедило Гурского в правильности своих действий.

— Действительно, уважаемый Егор Алексеевич, все могло быть именно так. Но как вам то обстоятельство, что господин Свидригайлов покончил с собой в тот же день, что и его возможная жертва? Что это за злодей и насильник, который стреляется вскоре после совершения преступления? Мне было слишком сложно увидеть здесь скорое раскаяние, поэтому я вновь обратился к фигуре Дворжецкого. И вот здесь-то как нельзя кстати пришлась та самая записка, которую титулярный советник Симонов хотел передать банкиру с мальчиком-рассыльным, однако ввиду известной трагедии, потрясшей нашу злосчастную империю, она не дошла до адресата.

Как вы, наверное, помните, там говорилось буквально следующее: «Ввиду внезапно возникших роковых обстоятельств, довожу до вашего сведения, что вынужден расторгнуть нашу сделку, аванс за которую будет полностью возвращен вам в ближайшие дни. В связи с этим, я полагаю себя полностью свободным от всех обязательств, касающихся моей младшей дочери, а ранее достигнутую договоренность относительно вашей с ней встречи утратившей свою силу». Ну-с, если под роковыми обстоятельствами можно понимать смерть сына, то какие обязательства в отношении своей младшей дочери взял на себя господин Симонов, да еще получив за это аванс? Устроить ей встречу с банкиром — и только-то?

— А что говорил по этому поводу сам господин Симонов? — полюбопытствовал пристав, ставя на стол стакан давно остывшего чая.

— О, в конечном счете господин титулярный советник во всем сознался, но еще раньше у меня появился неожиданный свидетель, который пролил ясность на суть этой злодейской «сделки».

— И кто же это?

— Дочь мадам Дешам.

— Той самой гувернантки?

— Именно так. Девушку зовут Жаклин, и в настоящее время она занимается постыдным промыслом в одном из домов на Шпалерной улице. Оказалось, что в свое время родная мать продала ее девственность господину Дворжецкому за весьма приличную сумму, которую перевела к себе на родину, во Францию.

— Но это же ужасно, Макар Александрович! — разволновался полицейский. — Родная мать продает юную дочь старому сладострастнику, после чего та идет на панель. Честно признаться, но на процессе, где мадам Дешам обвинялась в отравлении своего воспитанника, она вызывала у меня немалое сочувствие. Тогда я был весьма рад, что присяжные ее оправдали, однако теперь, кажется, готов пожалеть об этом… За такие дела самое место в Сибири!

— Целиком и полностью разделяю ваши чувства, уважаемый Егор Алексеевич! Но, увы, гувернантку судили за преступление, которого она не совершала, а должны были судить за развращение малолетних — своего воспитанника и собственной дочери.

— Кстати, а как вы узнали о роде занятий ее дочери? Не смею оскорбить предположением, что вы лично посещали сие заведение…

Макар Александрович невесело усмехнулся.

— Это заведение посещал тот самый студент Денис Винокуров, который в свое время ворвался к нам, дабы заявить о причастности господина Симонова к самоубийству своей дочери. Я столкнулся с ним в зале суда, и он рассказал мне о своем знакомстве с Жаклин. После чего мне осталось только допросить эту несчастную и выяснить, каким образом любит проводить свой досуг один из самых уважаемых банкиров нашей империи.

Егор Алексеевич сердито крякнул, и оба собеседника обменялись понимающими взглядами.

— Кстати, с этим студентом связан и едва ли не самый пикантный момент во всей этой истории, — снова заговорил Гурский. — Дело в том, что Надежда Симонова, узнав о той участи, которую для нее готовили ближайшие родственники, пришла в такой ужас, что решила ликвидировать основное условие сделки — то есть свою девственность. Именно за этим она и прибежала к своему студенту, с которым у них до того складывались самые чистые и романтические отношения. Дальше еще интереснее — незадолго до этого приятели нашего студента напоили его и затащили в бордель, где он сразу же подцепил дурную болезнь. Несложно догадаться, какие чувства испытал господин Винокуров, когда с моих слов понял, зачем к нему приходила любимая девушка, с которой он постыдился встречаться! «Она принесла мне свою невинность, а я был болен гонореей! Да от одной этой мысли я сойду с ума и умру несчастным!» — вот, что он мне заявил, рыдая, как ребенок.

— Однако потом этот ребенок, как вы его изволили назвать, проявил весьма опасную решимость. Если бы не ваша предусмотрительность, Макар Александрович, то он наломал бы дров.

— Тут вы мне льстите, Егор Алексеевич! Никакой особой предусмотрительности не было, просто я решил предупредить очередное самоубийство на почве несчастной любви и приказал своим помощникам проследить за господином студентом. Но, оказалось, что я его недооценивал! Вместо того чтобы покушаться на свою жизнь, господин Винокуров решил лишить жизни господина Дворжецкого. Когда банкир садился в поезд, чтобы ехать за границу, наш студент пытался зарезать его обыкновенным кухонным ножом, но лишь распорол пальто. После чего его и схватили мои помощники. Теперь, когда студент посидел в кутузке и поостыл, я думаю его можно отпустить, тем более что Дворжецкий находится уже вне пределов его досягаемости и, разумеется, не собирается подавать в суд за покушение на свою жизнь.

— Но ведь его самого надлежит предать суду! — пылко заявил пристав.

— Да-с, Егор Алексеевич, и за этим дело не станет, как только я полностью соберу все необходимые доказательства. Кроме обвинения в изнасиловании господину банкиру можно предъявить и попытку подкупа должностного лица, то есть предложение взятки вашему покорному слуге.

— Так это тоже был Дворжецкий? Но вы же не догнали того господина, который поручил передать вам три тысячи.

— Зато хорошо запомнил его лицо. Оказалось, что это подручный господина Дворжецкого — некий Георгий Владимирович Данилян. Судя по всему, проходимец еще тот… А, знаете, Егор Алексеевич, мне почему-то вспомнились слова митрополита Филарета, которые вы так любите цитировать: «К преступнику надо относиться с христианской любовью, поскольку низко преступление, а человек достоин сожаления». Как, по-вашему, применимы ли они к данному случаю? И какого сожаления достоин господин Дворжецкий?

Пристав задумался, тень нерешительности пробежала по его лицу. Гурский внимательно наблюдал за ним, с нескрываемым любопытством ожидая ответа.

— Трудный вопрос вы задали, Макар Александрович, — тяжело вздохнул старый полицейский, — ох, какой трудный… Я, конечно, не достопочтенный владыка Филарет и не знаю, что бы он сказал по поводу данного случая, однако мне представляется, что даже в этой ситуации имеется некое зерно истины. Господин Дворжецкий достоин сожаления за обуревающие его пагубные страсти, приносящие смерть и несчастье другим людям. И точно такого же сожаления достойны господа бомбисты, по злобе или неразумию убившие нашего обожаемого государя. Любое преступление состоит из намерения и благоприятствующего его выполнению стечения обстоятельств. За преступные намерения можно и должно осуждать, но осуждать стечение обстоятельств — по моему убеждению, то же самое, что роптать на Божье провидение! Если бы не та бомба, сразившая мальчика-рассыльного, то записка дошла бы по назначению и, возможно, господин Дворжецкий отказался бы от своего преступного намерения, а мадемуазель Симонова была бы сейчас жива и здорова. Но, увы, этому воспрепятствовало какое-то странное стечение роковых обстоятельств… Похоже, Господь Бог намеренно так устроил, что всякое тяжкое преступление обязательно влечет за собой цепочку несчастий, однако он же заповедывал нам раскаяние и милосердие… Не знаю, удовлетворил ли вас мой ответ, — и Егор Алексеевич вопросительно посмотрел на следователя.

— Я не во всем с вами согласен, — живо откликнулся тот. — Вспомните, что из четырех бомбистов, карауливших государя, бомбу бросили только двое, хотя возможность сделать это была у всех.

— Правильно, но у третьего не хватило силы духа совершить преступление, а четвертый был так потрясен видом крови, что раскаялся и позабыл о собственном намерении!

— Я непременно попытаюсь увидеть хотя бы тень раскаяния на физиономии господина Дворжецкого, когда придет час предъявить ему обвинение, — твердо пообещал Макар Александрович Гурский.

…И когда окончательно затих страшный грохот и скрежет, разнесшийся по всей округе, на мгновение наступила зловещая тишина, тотчас же прервавшаяся криками, стонами и звериным воем насмерть перепуганных людей, спешивших выбраться наружу из покореженных вагонов. Катастрофа произошла в довольно безлюдном месте на перегоне между станциями Борки и Тарановка. Картина крушения пятнадцати вагонов царского поезда, на котором Александр III совершал путешествие по южным окраинам своей империи, выглядела поистине апокалиптической: оба паровоза, украшенных дубовыми гирляндами и трехцветными флажками, глубоко врезались в землю, и, наклонившись набок, застыли на высокой насыпи, по одну сторону которой расстилались бескрайние поля, а по другую виднелись отдельные деревни и плескалось небольшое озеро.

Сразу за паровозами виднелись сцены ужасного разрушения — искореженные остовы вагонов с торчащими вкривь и вкось колесами и вырванными дверьми, разбитые шпалы, погнутые рельсы и повсюду — куски дерева и материи, осколки зеркал и посуды, поломанная мебель, вывалившаяся наружу сквозь разломанные стенки вагонов и масса всевозможных предметов, назначение которых определить было невозможно. Весь этот мусор густо усыпал обе стороны откоса.

За грудой изувеченных вагонов начиналась череда тех, что сошли с рельсов, но не упали. Они располагались в самых невероятных положениях — вагон на вагоне, как бык на корове, вагон вошедший в другой как в пенал, а некоторые просто упирались в землю под острым углом и зияли продольными и поперечными выбоинами.

На одной стороне откоса, сильно накренившись, застыл «детский вагон» с выбитыми поперечными стенками, в котором захлебывалась испуганным плачем малолетняя великая княжна Ольга Александровна; на другой стороне валялись жалкие остатки зеленого вагона министра путей сообщения Посьета, дрожащего от страха старика в форменном вицмундире, который, чудом уцелев, забился в угол бывшего кабинета и никак не мог придти в себя.

И повсюду, среди свежеокровавленных обломков крушения, валялись тела — сплющенные, раздавленные, искореженные… Еще страшнее выглядели их отдельные части вроде голов, рук, ног. Макара Александровича Гурского особенно потряс вид вырванного с мясом большого куска верхней мужской челюсти с густым черным усом.

Из-за поломки кареты следователь успел вскочить в царский поезд в самый последний момент, когда тяжелый, перегруженный состав, влекомый сразу двумя паровозами, уже отходил от станции Тарановка. Первым делом Гурский представился генерал-адъютанту Черевину — начальнику личной императорской охраны — и объяснил причину своего внезапного появления.

Получив разрешение на проведение следственных действий, Макар Александрович в сопровождении проводника направился в купе банкира Дворжецкого. Разумеется, царский поезд не предполагал наличия в нем иных лиц, кроме членов императорской фамилии, их приближенных и необходимого сопровождения, однако тщеславное желание одних находиться поближе к верховной власти вместе с неистребимой российской продажностью и разгильдяйством других привели к тому, что некоторые посторонние особы с помощью знакомств или денег сумели добиться для себя отдельного купе, в результате чего состав оказался явно перегружен.

Банкир ехал в своем купе один и, хотя до этого они с Гурским никогда не встречались, отнесся к появлению следователя весьма враждебно. Впрочем, Макара Александровича это не смутило, поскольку он и сам испытывал к Дворжецкому подобные чувства. Взаимная антипатия позволяла не тратить время на церемонии.

— Кто вы такой? — сухо поинтересовался банкир, когда провожавший следователя проводник исчез, и они остались наедине.

Коротко представившись, Гурский опустился на диван напротив.

— Чему обязан?

— Вы обвиняетесь в изнасиловании девицы Надежды Павловны Симоновой. Данное преступление было совершено вами первого марта сего года в ее гримуборной на втором этаже Пассажа. Могу предъявить вам показания вашего кучера, доставившего вас в тот день к Пассажу, или одного из служащих, случайно видевшего, как вы покидали здание. После совершенного вами надругательства несчастная девица на следующее же утро застрелилась из отцовского револьвера на паперти Исаакиевского собора.

— Что за чушь? — картинно возмутился банкир. — Не насиловал я никакой несчастной девицы!

— Но вы не отрицаете своего знакомства с мадемуазель Симоновой?

— Конечно, нет. Все их семейство было на званом ужине в моем особняке, чего ж тут отрицать?

— Хорошо, а как насчет сделки, которую вы заключили с господином Симоновым? Суть ее состояла в предоставлении вам права лишить девственности одну из его дочерей за сумму в сорок тысяч рублей?

На этот раз Дворжецкий не стал с ходу ничего отрицать, а внимательно посмотрел на следователя. Макар Александрович спокойно выдержал этот взгляд, после чего спросил:

— Мне повторить?

— Не стоит… Какие у вас доказательства?

Гурский ждал этого вопроса. Он раскрыл служебный портфель и стал неторопливо вынимать из него бумагу за бумагой.

— Во-первых, у меня имеется собственноручно написанные заявления Симонова Павла Константиновича и его старшей дочери Екатерины Павловны Водопьяновой, в девичестве Симоновой, в которых они подробнейшим образом рассказывают о вашем предложении. Вам предъявить эти заявления?

Банкир отрицательно мотнул головой, после чего злобно приподнял левую бровь и пожевал губами. Гурский понял его мысль и не без злорадства заметил:

— Да-с, господин Дворжецкий, людская жадность как правило порождает и людскую подлость. Вы не заплатили вторую половину оговоренной суммы, поэтому отец и дочь Симоновы готовы свидетельствовать против вас.

— Свидетельствовать в чем? — медленно выговорил Дворжецкий. — Даже если я признаю наличие подобной сделки, то как вы докажете, что мадемуазель Симонова вступила со мной в половую связь против своего желания, а не из-за полученных денег?

— Вот как? — почти обрадованно воскликнул следователь. — Значит, вы признаете наличие этой половой связи?

— Все это пустое, — нетерпеливо мотнул головой Дворжецкий, — а я вас спрашивал о другом…

— И я не премину удовлетворить ваше вполне законное любопытство. Во-первых, в деле имеется записка, написанная вам господином Симоновым, в которой он уведомляет вас о расторжении сделки касающейся его младшей дочери и обещает вернуть аванс. Да-с! — заторопился Гурский, заметив нетерпеливое движение банкира. — Я прекрасно знаю, что вы ее не получили, но девица-то была предупреждена своими родственниками об отмене сговора, и, стало быть, вряд ли собиралась вступать с вами в отношения известного рода. Однако именно потому, что записка не дошла по назначению, вы стали действовать согласно предварительной договоренности и явились в Пассаж после окончания спектакля, чтобы увезти Надежду Павловну. Она отказалась, и тогда вы взяли ее силой, поскольку привыкли всегда и везде получать желаемое и не терпели отказов.

— Да с чего вы взяли, что силой? — начал багроветь банкир. — Что-с, у вас есть показания свидетелей? Кто-то видел это или слышал крики о помощи? В конце концов она же могла сопротивляться и кричать!

— Думаю, что так и было, хотя в ее тогдашнем состоянии это было довольно затруднительно, — немного сбавив наступательный тон, заявил Макар Александрович. — Согласно психологической экспертизе, проведенной с помощью двух известных актрис, среди которых была и госпожа Ермолова, о воздействии сценического дебюта на нервную систему обе артистки заявили о полном изнеможении и крайней степени усталости, охватившей их после окончания спектакля. И обе добавили, что такое потрясение запоминается на всю жизнь едва ли не сильнее всех прочих впечатлений.

— Например, по поводу лишения девственности, — насмешливо заметил Дворжецкий. — И эти бабские бредни вы называете экспертизой, господин следователь?

Макар Александрович прекрасно понимал всю субъективность и недоказательность подобных свидетельств, поэтому не стал упорствовать

— Да, я признаю, что с научной точки зрения это нельзя назвать экспертизой, однако подобные свидетельства сумеют убедить суд присяжных — уж можете мне поверить! Равно как и факт самоубийства мадемуазель Симоновой, случившийся утром следующего дня! С чего бы ей кончать жизнь, если она отдалась вам добровольно, а? Еще вопрос — с какой стати вы пытались дать взятку следствию в размере трех тысяч рублей? Кстати, подкуп должностного лица — это второе из предъявляемых вам обвинений.

— Откуда вы это взяли? Ну, про взятку… — насупился Дворжецкий.

— Заявленьице имеется! Этого вашего… как бы это получше выразиться… подручного — Георгия Владимировича Даниляна.

— И он предал? — заскрежетал зубами банкир. — Вот скотина!

— А что ему оставалось делать, если я видел его в лицо да еще устроил ему очную ставку с мальчишкой-посыльным, который принес мне деньги? Ваши грехи на себя брать? — поинтересовался Гурский, убирая бумаги обратно в портфель и демонстративно щелкая замком.

— Уфф!

Услышав этот шумный выдох, Макар Александрович с любопытством посмотрел на своего визави.

— Чего вы добиваетесь? — после недолгой паузы осведомился Дворжецкий. — Денег хотите? Или справедливости жаждете? Так не будет вам никакой справедливости, господин следователь, — распаляясь, все громче говорил он, — плевать я хотел на все ваши заявления и доказательства. Мои адвокаты разобьют их в пух и прах! А теперь убирайтесь из моего купе!

Следователь пожал плечами, встал и протянул было руку за портфелем, который лежал на диване, как тот самым непостижимым образом начал от него ускользать, все быстрее сползая к окну. Гурский не успел удивиться странному поведению портфеля, как вдруг почувствовал, что и сам начинает терять равновесие. А затем последовал страшный грохот и внезапно наступившая темнота…

Очнувшись после кратковременной потери сознания и кое-как выбравшись из искореженного вагона, Макар Александрович обнаружил себя перепачканным в крови Дворжецкого. Банкир был раздавлен как лягушка рухнувшей на него тяжелой перегородкой. При виде подобного зрелища следователь ошеломленно покачал головой:

— Раскаяния не было, зато возмездие постигло!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Для получения женщинами высшего образования существовали женские курсы в Петербурге (Бестужевские), Москве, Казани и Киеве. — Примеч. авт.

По указу от 8 июня 1860 года следствие по уголовным делам передавалось из ведения полиции особым судейским чиновникам — судебным следователям, иначе называемым приставами следственных дел, располагавшимися в следственных же участках. — Примеч. авт.

То есть начальником. — Примеч. авт.

При чтении газет того времени интересно отметить два обстоятельства: сразу после сообщения о похоронах Достоевского в «Санкт-Петербургских ведомостях» шла заметка «Применение ипотеки к нашему отечеству», а сразу после печально-гневного известия об убийстве Александра II «Новое время» напечатало статью «Пошлины на вывоз сырой нефти из России». Эта же газета из номера в номер публиковала роман некоего Н. Ахшарумова «Во что бы то ни стало» — бездарно написанную семейную хронику, являвшую собой прямой аналог современных мыльных опер. Умер Достоевский, убили царя, умер Мусоргский, а эта графоманщина все продолжалась и продолжалась, словно бы редакция решила опубликовать ее «во что бы то ни стало». — Примеч. авт.

Кстати, Уложение от 1857 года предусматривало еще более жестокую кару — передачу тела самоубийцы палачу, чтобы закопал его в «бесчестном месте»! А в более ранних Уложениях покушение на самоубийство вообще приравнивалось к покушению на убийство и в случае неудачной попытки каралось каторжными работами! — Примеч. авт.

Имена подлинные! — Примеч. авт.

Сочувствие тогдашнего русского общества террористам так же дико и странно для нас сегодняшних, как сочувствие Достоевского опустившемуся до уровня бомжа Мармеладову, который пьянствовал исключительно по слабости характера, губя этим свою семью. Террористов надо истреблять, а алкоголиков — лечить, и никакое сочувствие тут ни при чем! — Примеч. авт.

Еще как! (фр.) 

Белилами. — Примеч. авт.

Доброй ночи (фр.).

Мой малыш (фр.).

Ладно! (фр.)

Интересно отметить, что из пяти казненных народовольцев странную и ничем не объяснимую ненависть к Александру II испытывали только двое — Михайлов и Перовская. — Примеч. авт.

Небольшая иконка, являющаяся знаком сана. — Примеч. авт.