Автор благодарит за предоставленный материал для быличек жителей деревень Тверской, Ярославской, Московской, Самарской, Брянской, Омской, Ленинградской, Калининградской, Псковской, Иркутской, Нижегородской, Владимирской областей, Мордовии, Карелии, городов Переславля-Залесского, Трубчевска, Нижнего Новгорода, Мышкина, Калязина, Дмитрова, Костромы, Суздаля и многих-многих других. Ваши истории были осмыслены, обработаны и переделаны с уважением и аккуратностью, позволяющей вам сохранить анонимность, но быть услышанными. Спасибо, что помогаете сберечь драгоценную частицу нашего фольклора.

В отечественном фольклоре рассказы очевидца о столкновении с потусторонним миром, которое произошло с ним самим или с его знакомыми, называются быличками. События быличек всегда происходят в современном слушателю мире и призваны предостеречь или заставить задуматься о реальной возможности встречи с пугающим и необъяснимым. Верить этим историям или не верить — выбор за слушателем и читателем, но в любом случае быличка — один из чрезвычайно интересных образчиков нашей культуры, и каждый из нас обязательно хотя бы раз в жизни слышал или даже сам рассказывал ее.

«Мухи вы, мухи, Комаровы подруги, пора умирать. Муха муху ешь, а последняя сама себя съешь!»

Запричитали бабы, закачались, завыли. Из-за забора начал им вторить пес Бублик, да дед Тихон его быстро угомонил. Деревенские детишки загодя навырезали гробики из брюквы, репы да моркови. Хорошо получилось, все похвалили. — Хоть сам ложись, если бы по размеру был.

Это глупый Матвейка сказал, но его не обсмеяли, только закивали одобрительно: да-да, хоть сам ложись!

Алевтина рогожку накинула, консервной банкой с угольками внутри коптит, как кадилом: «Аллилуйя!» За ней Стася — по тазику лупит скалкой: бом-бом-бом! Больно отдается в голове, в левом виске. Матвейка под окошко старый лапоть вонючий поднес, перед носом трясет:

— Подай покойничка, подай покойничка!

Бом-бом-бом!

Бухает в ушах, перед глазами лапоть прыгает. Да и не лапоть это вовсе, а огромная черная дыра, колодец, могила. Сырой землей оттуда тянет, гнилой репой. Вонь тяжелая, густая, голову туманит, с ног сбивает.

Отпевает Алевтина — борода из мочала, риза из рогожи, смолой кадит. Один в один отец Леонтий из большого села.

Как бабушку хоронили, бабы выли, колокол гудел — звонарь старался.

Бом-бом-бом!

Наклонилась когда в лоб бабушку поцеловать, в бумажный венчик, а у провалившегося рта мушка ползает, махонькая, крылышки прозрачные. И лицо-то не бабушкино совсем. Нос острый, рот вниз съехал. Какая-то незнакомая старуха, злая старуха, не бабушка.

Бом-бом-бом!

— Целуй скорее!

Глаза зажмурила, ткнула поджатыми губами в бумажку, дыхание задержала, а сама о мушке думаю. Что за мушка? И вдохнула, вдохнула, когда брат в спину ткнул.

А вот теперь лапоть этот страшный меня сожрать хочет, в могилу утащить. Шевелятся в нем мушки — комаровы подружки, у кого крылья повыдерганы, кто кверху лапки сложил.

Свербит в горле, копошится.

Бом-бом-бом!

Муторно. Из нутра рык идет, губы сжимаю, зубы стискиваю.

Уж они с рушником по избе бегали, махали:

— Муха по мухе, летите мух хоронить!

— Не пойду! Не пойду!

Бабушка как начинала голосами кричать, голову накроет половичком, рукой машет: поди прочь, поди.

В каждом гробике — по горстке, наловили детишки. Хоть сам ложись, был бы по росту.

Мушка у рта ползала, а никто не видел, только я.

Бом-бом-бом!

Визжит мушка так, что уши закладывает. Из груди поднимается, вертится, лапками щекочет. Рыкает, икает. Ненавидит Матвейку. Не пойдет в лапоть, не станет.

Что это во рту, мохнатое, комочком?

Сплюнула в лапоть. Матвейка захохотал, на веревочке тянет по пыльной дороге, вприпрыжку бежит за остальными. Бом-бом-бом!

Все тише, тише… На кладбище пошли.

Смотрю из окошка.

«Муха муху ешь, последняя сама себя съешь!»

В животе заворочалось, лапками зацарапало. Никто не поможет, никто не спасет. Последняя сама себя съешь!

Свет глаза режет, в виске бухает, словно Стася в таз: бом-бом-бом!

«Перестань, мушка, жужжать, пора тебе помирать. Как с белым светом рассталася, нашего тела накусалася».

На день Симеона Столпника, 14 сентября (1 сентября по старому стилю), приходилось в былые времена начало нового года и бабьего лета, первые Осенины. А кроме того, начинаются похороны мух, тараканов, блох и прочей насекомой нечисти, что водилась в крестьянских домах и портила жизнь людям. Муха в народном представлении связана с нижним, нечистым миром, с распространением болезней, с демонами и колдунами.

Недаром Вельзевул зовется Повелителем мух. Через муху насылали порчу. Верят, что нередко одержимость, называемая икоткой, существует в теле испорченного колдуном человека именно в виде мухи.

Каждый год под вечер за четыре дня до Нового года бабушка-соседка оставляла мне на окошке горячую шанежку с рисовой кашей.

У нас с ней была такая традиция. Я один раз как-то обмолвился, и теперь специально для меня она пекла шанежку и ставила снаружи на окно. Снег слегка подтаивал под тарелкой, и шанежка была такой ароматной, такой вкусной, язык проглотишь!

Я съедал ее прямо там же, обжигая пальцы. Бабушка-соседка смотрела на меня из-за занавески, за ее спиной темнела наряженная рождественская ель, и я легонько постукивал в заиндевевшее стекло, благодаря за угощение, и улыбался. Сразу становилось так тепло, так хорошо!

А сегодня шанежки не было, я это сразу увидел, еще издалека.

Бабушка-соседка, отдернув занавеску, смотрела на меня в окно. И наряженной ели за ее спиной не было. Ни шанежки не было, ни ели, ничего…

Все было не так, все было иначе, но я все равно подошел. Сугробы намело дневной метелью, засыпало все тропинки-дорожки.

А бабушка-соседка открыла окно — нараспашку открыла, не испугалась мороза, — и крикнула мне прямо в лицо:

«Я тоже умерла, я теперь тебя не боюсь!»

Наши предки считали, что двадцать седьмого декабря, в один из самых темных дней года, нечистая сила беснуется, близко подходит к избам, скребется в двери и пугает людей.

Моему двоюродному брату было тогда четыре года, мне — около двенадцати. Родители отправили меня на лето в деревню к бабушке, которая вообще-то была мне не родная, она приходилась свекровью маминой сестре, моей тете.

С дядей я как-то мало общалась, в основном в их семействе всем заправляли тетя и дядина мать. Когда родился Дениска, тетя как-то сразу сбагрила его свекрови, которая, понятно, во внуке (мальчике!) души не чаяла.

Бабушка сильно баловала Дениску, прощала ему все шалости, и он этим пользовался. Чуть что, бежал ей на меня ябедничать, и мне даже иногда попадало ни за что ни про что. Но в основном мы просто вместе играли, веселились. Дениска был хороший мальчик, миленький, и бегал за мной хвостиком. Конечно, иногда он меня сильно раздражал, но я любила его, готова была защищать, если потребуется, и возилась с ним постоянно за неимением в деревне подружек. Были мальчишки моего возраста, но, понятно, я с ними едва общалась.

Поэтому взрослые совершенно спокойно оставляли Дениску на меня, уезжая надолго, иногда на целый день, и как бы само собой разумеющимся было использовать меня в качестве няньки.

В тот раз мы с Дениской играли за калиткой, а мимо проезжали на велосипедах местные мальчишки. Они сразу начали передо мной хвастаться: оказывается, на колхозном поле недалеко от нашей деревни созрела кукуруза, и местная ребятня повадилась ее воровать.

Дениска немедленно захотел кукурузу, которую ни разу не пробовал, но мальчишки делиться с нами не стали. Наверное, ждали, что я начну упрашивать или что-то в этом роде, но, конечно, не дождались.

Вместо этого мы с Дениской решили сами съездить на колхозное поле. Вернее, решила я, а братик так воодушевился, что бабушка отпустила нас обоих.

Ехать было не так уж далеко, минут десять-пятнадцать на велосипеде. Сначала по бетонке, потом выезжаешь на асфальтированную дорогу, и через некоторое время по обе стороны начинаются колхозные поля. Кукурузное поле лежало по правую руку за рощицей, скорее даже за маленьким леском.

Под горку ехать весело, мы с Дениской песни пели, хохотали. Я раз двадцать оборачивалась, чтобы убедиться, что братик держится крепко за седло и что ему удобно на багажнике. Никто нам не встретился по дороге, и следом никто не ехал, но это было только на руку. Мы же воровать ехали — считай, преступление. Приключение…

Домчали до кукурузного поля, я сняла Дениску с багажника, а велосипед бросила прямо на дороге. Кукурузу рвала только я, Дениска же, вместо того чтобы складывать добычу в пакет, в основном баловался — бегал туда-сюда, ловил каких-то жуков и раз сто спросил, можно ли есть сырую кукурузу. Я не знала точно, но говорила, что нельзя. Даже припугнула, что отравится. По аналогии с зеленой картошкой.

А потом мы отправились домой.

Дорога обратно шла в горку. Брат на багажнике, и так утяжеленном пакетом с кукурузой, казалось, начал перевешивать велосипед. Да он еще бурчал, что я ему не разрешила взять с собой какую-то палку, которую он нашел в леске рядом с полем и с которой никак не желал расставаться.

Я боялась, что он либо себе, либо мне ею глаз выколет. Сначала просила по-хорошему, а потом просто выхватила у него эту палку и зашвырнула далеко в кукурузу. Дениска даже пытался реветь, но быстро передумал.

Ливень начался сразу, стеной. Я мгновенно вымокла до трусов. Мокрые волосы противно залепили лицо, приходилось щуриться, чтобы разглядеть дорогу. Я хотела взять у Дениски его любимую кепочку, чтобы козырек хотя бы глаза защищал от воды, но брат не отдал, а потом еще начал хныкать, будто бы за погоду отвечала я лично. Опять эту палку дурацкую припомнил.

Как только мы поравнялись с автобусной остановкой, я зарулила туда и посадила Дениску на скамейку. Думала, переждем дождь и поедем дальше. Но брат отчего-то решил, что я собираюсь его здесь оставить одного, заплакал, стал меня обнимать и одновременно угрожать, что пожалуется бабушке.

Ливень никак не прекращался, мокрая одежда липла к телу, стало зябко. Мы так могли просидеть до вечера и потом наверняка простыли бы. Я снова посадила Дениску на багажник, кое-как приладила пакет с кукурузой, который братик отказался держать в руках, — потому что слишком мокрый и холодный, — и, стиснув зубы, начала крутить педали.

Дениска ныл: он хочет домой, он устал, он замерз, он промок, он проголодался, далеко ли до дома, не могу ли я ехать быстрее…

— Чтоб тебя леший забрал, заткнись! — взбесилась я.

Дениска от моей неожиданной вспышки ярости замолк, а потом вроде подъем стал не такой крутой, педали закрутились легче. И в какой-то момент ливень резко прекратился. Вернее, мы вынырнули из-за стены дождя, причем стена — это не метафора. Это был удивительный раздел, где с одной стороны продолжался ливень, а с другой — светило солнце и был совершенно сухой асфальт, без единой лужицы. Как в кино или будто декорация какая.

Я сразу приободрилась. Удачно совпало: и педали легко крутить, и дождь прекратился!

— Дениска, видел, какое чудо? Скоро будем! Ты кукурузу не растерял?

Дениска молчал.

Я еще раз спросила, а потом завела руку назад, за спину, и нащупала… пустоту…

Это было настолько неожиданно, что руль, который я держала одной рукой, завихлял из стороны в сторону, и я упала вместе с велосипедом. Одна. Пакет с кукурузой разорвался при падении, початки вывалились на дорогу.

Пакет с кукурузой был. Дениски не было.

Я закричала, вскочила на велосипед, поехала назад, обратно в ливень. Орала, крутила головой, тщетно стараясь разглядеть брата. Когда прекратился ливень, я даже не заметила. Душная волна паники накрыла меня, дышать стало тяжело, в ушах шумело и глухо бухало.

Дениски не было.

Ни на дороге, ни в кустах, ни на остановке, ни рядом с кукурузным полем, ни на обочине, ни в траве, ни в придорожной канаве, куда я провалилась по колено в воду, пытаясь отыскать брата.

Он молчал. Он не откликался ни на просьбы, ни на угрозы.

Пока я металась туда-сюда, с той стороны, откуда мы ехали, появился наконец мужчина, явно местный и не совсем трезвый. И, кстати, вообще не промокший. В нормальном состоянии я бы никогда в жизни не обратилась к нему за помощью, не то что постеснялась бы — поостереглась бы, но тут в истерике буквально вцепилась в него и стала орать, что у меня пропал брат. Загнала мужика в канаву, где он шарил руками по дну, но ничего не нашел, хотя искал очень хорошо, потому что, глядя на совершенно мокрую меня, решил, что мы свалились в воду, я выбралась, а Дениска утонул.

Мужик пытался отправить меня домой за помощью, пока сам будет искать, но я была невменяемая. В итоге он ушел, а я кричала так, что сорвала голос, и снова, и снова бегала по дороге, все еще надеясь, что Дениска просто из вредности спрятался.

Не знаю, через какое время прибежали бабушка, другие люди. Бабушка силой затащила меня в чью-то машину, ничего не говоря, увезла в дом.

Дениску не нашли. Ни живым, ни мертвым.

Приехали тетя, мои родители. Милиционер несколько раз допрашивал меня и строго, и ласково. Всей деревней прочесывали канавы у дороги, кукурузное поле, даже ближайший лес. В соседние деревни ходили. Я истерила, рвалась сама бежать искать.

Никто ни слова мне не говорил, но я понимала, что все думали на меня. Что я что-то сделала с Дениской. Мы же и ругались с ним, и обижался он, бегал жаловаться на меня бабушке. Но ссорились, как все дети, без злости, уже через пару минут забывая про обиды. А теперь пойди докажи. К тому же асфальт высох после ливня, а я нет. Дениска плавать не умел. А тот мужик сразу про канаву рассказал.

В какой-то момент пришла разом постаревшая тетя с почерневшим лицом, схватила меня за плечи, притянула к себе близко-близко и прошипела с ненавистью прямо в лицо:

— Что ты с ним сделала, гадина?

Она наотмашь ударила меня по щеке, настолько сильно и неожиданно, что я отлетела и ударилась скулой об стол, содрав кожу и мгновенно залившись кровью. Было много крика, бабушка оттаскивала тетю от меня, мама пыталась остановить кровь и плакала…

Я не сопротивлялась, будто отупела. Думала: «Пусть мне будет больно, пусть. Пусть я буду уродкой, лишь бы Дениска вернулся. Пусть меня убьют, лишь бы…»

Пришедший врач сделал укол, после которого я провалилась в сон без сновидений, больше похожий на кому. Только так меня смогли увезти домой, в город.

Еще долго потом я постоянно прокручивала в голове этот день с самого начала. Как мы садились на велосипед, как я подсаживала Дениску на багажник, как ехали к этому проклятому кукурузному полю. Как Дениска пел со мной, потом ныл, потом хохотал над моими глупыми шутками, потом опять ныл…

Почему бы нам было не переждать дождь на автобусной остановке? Почему бы не пойти домой пешком, бросив этот идиотский велосипед? Почему бы вообще не строить из себя невесть что, а просто попросить кукурузу у местных мальчишек?

Я рассказывала маме, папе, милиционерам, врачам, к которым меня водили. Я бы и тете рассказала, и бабушке, и всей родне, но мама строго-настрого запретила мне разговаривать с ними. Потом, много лет спустя, она сказала, что все были убеждены: я убила Дениску. Нечаянно или нет. Так ей сказала тетя, прямо обвинила. Поэтому мы перестали общаться с той родней. Мама бросала трубку, если слышала голос кого-то из них. Не знаю, верила ли она мне до конца, но точно собиралась защищать до последнего.

В милиции предположили, что Дениска сам спрыгнул с велосипеда, обидевшись на меня, а когда я уехала без него, запаниковал или решил спрятаться в отместку, сошел с дороги и заблудился, а потом его кто-то украл.

Пропавший без вести…

Спустя какое-то время после возвращения домой я вышла во двор посидеть на скамейке. С раны на скуле уже сняли швы, но видок был тот еще. Кстати, шрам так на всю жизнь и остался.

И вдруг из припаркованной у нашего подъезда машины ко мне метнулась тетя. Очевидно, она давно выжидала момент. Тетя грубо схватила меня за руку и потащила в машину, бессвязно выкрикивая, что я должна найти Дениску, что я виновата, что должна искупить грех. Я сначала опешила, не сопротивлялась, потом тоже закричала… Мне стало очень страшно: я решила, что тетя сейчас меня убьет.

Меня спасли соседки, на счастье в это время гулявшие во дворе со своими детьми. Тетю мою они не знали, про историю с Дениской — тем более. Потом и мама прибежала — ее позвали, она как раз в магазине была, примчалась с авоськой. Отбивала меня от тети этой самой авоськой. Они обе плакали, кричали, тетка то на колени бухалась, то дралась. Ужасно все.

Я не знала, что тетя после безуспешных поисков отправилась к какой-то деревенской ведьме, что ли. Та сказала, что Дениску унес леший и можно еще вернуть, если именно я пойду и буду у лешего просить. Но медлить нельзя, сказала, иначе уже никогда не вернуть. Тетя звонила маме, требовала привезти меня, угрожала, просила. Мама, конечно, наотрез отказалась, и тогда тетя замыслила похищение.

Я бы поехала, если бы знала. Поехала бы, даже если бы пришлось пропасть самой взамен Дениски. Может, он нашелся бы. Хоть как-то. Я до сих пор чувствую свою вину. Ненавижу кукурузу в любом виде.

У Дениски уже могла бы быть своя семья. И тетя не сошла бы с ума. И мои родственники не разделились бы на два враждующих лагеря: считающих меня невольной братоубийцей и верящих в мою невиновность.

Так и живу с этим клеймом. Чтоб меня леший забрал…

В традиционной культуре упоминание нечистой силы равнозначно ее призыванию. Поэтому запрещалось посылать к лешему, особенно ребенка. Сказанное в сердцах и в недобрый час ругательство воспринималось нечистой силой как пожелание-разрешение. Украденный, уведенный лешим человек мог навсегда пропасть, если вовремя не провести определенные ритуалы.

Наташкой ее звали. Младшая дочка тогдашнего печника. Пьяница он был, поколачивал детей без разбору. А потом как-то по пьяной лавочке зимой в канаву упал и вмерз по уши. Его потом прохожий вытащил, да поздно было. Ну, не суть. Короче, папашка ее уже помер к тому времени, когда все случилось. Рыжая такая была эта Наташка, как клоун. Симпотная, да уж сильно привязчивая. Не гордая совсем.

И вот был первый парень на деревне, Сергей Коровин. Серега, Серый. Вообще бабник, то с одной, то с другой. Но красивый. И когда до Наташки очередь дошла, она аж сбрендила от радости. Втюрилась, как кошка.

Серега походил, походил с ней, а потом надоела она ему со своей любовью. Все ж сразу получил, что хотел.

Короче, к другой прилепился, Наташку забыл. Она уж страдала, клянчила, да толку-то. Потом все же выпросила себе свидание.

Лавочка у нас есть прямо у реки Колбасонки, известная. Это сейчас она такая же кривая, как берег: заваливается на один бок и чуть назад, так что надо еще приноровиться, чтобы устроиться поудобнее, не извозившись в трухе и не заполучив занозу в мягкое место. А тогда она была вполне себе удобной и прямой. Днем тут толклись бабы с постирушкой, чесали языками, лузгали семечки. Приходили порыбачить и посмолить махорочкой мужики. Вечером деревенские парочки обжимались.

Вот на этой вот лавочке однажды вечерком Серега с Наташкой и свиделись.

Пошли туда вдвоем, а домой воротился только Серега.

Серый, когда один с реки пришел, все глаза прятал. Говорил, что на берегу Наташку оставил. Мамаша-то ее до последнего его честила, да доказать ничего не могла. Так и не нашли девку. Нет тела — нет дела.

Незнамо что там у них приключилось, только Сергей до зимы на посиделки у Колбасонки не ходил. Деловой заделался, сразу какие-то комсомольские обязательства на себя взял, типа ударник труда, некогда ему. А потом, как улеглось все и подзабылось, повеселел, уже не таким передовиком стал, опять за девками бегать начал.

Да и тихо все было, пока лед совсем на речке не вскрылся и не сошел да не зазеленело по берегам. На майские вечерком потащил Серега очередную зазнобу гулять, да что-то быстренько вернулись они обратно. Девка в три ручья ревет, трясется. Вроде Наташка пропавшая к ним пристала.

Казалось бы, ну радуйтесь, что нашлась. Мамаше ейной сообщите (она к тому времени к родне переехала в поселок). Чего реветь-то.

А Серый, тот молчал, пока его братовья девкины не поколотили. Там вызнали наконец, что только парочка любезничать на траве разложилась у лавочки-то, так слышат: шшшшвык, шшшвык, шшшвык… Крупный кто-то по траве шарится. И прям к лавочке.

А это Наташка. Волосы мокрые лицо облепили, платье влажное, будто только из воды. И сама ползет, руками подтягивается. А ноги вслед волочатся: шшшшвык, шшшвык, шшшвык…

— Сереженька, — шепчет так жалостно, губами синими шлепает. — Можно я с вами немножечко посижу? Мне так одиноко, так одиноко…

А сама подтягивается к ним: шшшшвык, шшшвык, шшшвык…

Подгнившая, мертвенькая. Зазноба Серегина сразу это просекла. А чего не просечь: нос рыбы отъели, глаза белые.

Наташка тогда, год назад, его у лавочки умоляла вернуться, попрекала, в любви вечной клялась. Серега ее в раздражении кулаком и пнул, достала его. Силы только не рассчитал. Наталья-то и упала, а головой приложилась об землю и будто не дышит. Так ему показалось. Запаниковал, оттащил тело да в Колбасонку и кинул. Видать, Наташка все же не мертвая тогда была, только обморочная. Получается, так-таки сердечный дружок и убил ее, утопил.

Сергей-то потом из Башмакино уехал неизвестно куда. Больше не слышали ничего про него особенного. Хотя вроде через год-два дружки его трепались, что прирезали Серегу, какая-то гопота напала, обчистила и бросила в закоулке помирать. Получил-таки свое. А то даже дела тогда не завели. Так оно было или нет, но Наташкино тело так до сих пор и не нашли.

А она, как вода с речки сойдет, приползает к парочкам, которые на лавочке припозднились, или если ребятня вечерком рыбачит. Грустно ей, поди, одной болтаться на дне. Только вот ходить не может, ноги в воде размякли. Так она руками гребет. Кого схватит, так непременно за ногу. И за собой тянет, сильно так. Если не вырвался — сгинул. А если вырвался, то все равно потом ближе к зиме заболеет и помрет.

В народе верили, что умершие не своей смертью — в результате несчастного случая, болезни, убийства или самоубийства, то есть раньше положенного им срока, — становятся заложными покойниками и находятся в этом состоянии до тех пор, пока не выйдет их установленный жизненный срок. Не всегда эти покойники понимают, что умерли, пытаются вернуться к прежней жизни, а когда не получается, злятся на живых и стараются им всячески вредить. Заложных покойников относят к нечистой силе, поскольку нечисть с удовольствием использует их в своих гнусных делах. К заложным покойникам относятся и русалки, которыми становятся утонувшие или утопившиеся девушки.

Я люблю смотреть у бабушки в деревне видео про заброшенные деревни. Может быть, такая заброшка окажется недалеко от нас, и я сам смогу туда съездить. Любители полазить по брошенным домам в мертвых деревнях называют себя исследователями, в домах только снимают на камеру и, по их словам, никогда ничего из заброшек себе на память не берут принципиально. По-настоящему интересные места стараются не расшифровывать, не давать ни названий, ни координат, чтобы не привлекать черных копателей и прочих мародеров.

Приехал к бабушке после долгого отсутствия и даже убедил родителей не появляться здесь, пока гощу я. Бабушка по-прежнему относилась ко мне как к десятилетнему мальчишке. Где еще меня будут так встречать и лелеять? По вечерам в деревне делать ну абсолютно нечего, так что я заваливался в своей комнате с ноутбуком и смотрел все подряд, пока меня не вырубал сон.

Так вот, заброшки.

Ролик профессионального любителя покинутых деревень, выложенный в сеть два месяца назад, появился у меня в предложке. Куча комментариев и довольно большое количество просмотров — хорошая рекомендация для такого рода видео, так что я начал смотреть.

Наша деревня — бабушкина, в которой вот я прямо сейчас и нахожусь. Не могут же быть такие совпадения! Или могут?

Понятно, что я полностью сосредоточился на том, что происходило на мониторе. Видео было представлено как путешествие в мертвую деревню, так что у меня, кажется, наконец появился шанс самому совершить вылазку в заброшку. Если автор видео проезжал сквозь бабушкину деревню, то, уж конечно, искомое — рядом. Правда, я ни разу не слышал ни от бабушки, ни от местных жителей об оставленных деревнях поблизости. Но они могли не упоминать об этом, потому что тема эта совсем им не интересна.

Однако вопреки моим ожиданиям машина на видео остановилась на знакомой полянке у дома нашего соседа, дяди Паши.

— Деревня вымерла почти десять лет назад, когда ее покинули последние жители, — безапелляционно заявил исследователь, проведя камерой вдоль покосившихся заборов.

Да что ты врешь?! Наша деревня жилая!

Я сначала хотел написать гневный комментарий, а потом передумал. Во-первых, на видео — совершенно точно заброшенная деревня. Просто похожая деревня. Просто похожие дома.

Несмотря на день, никто не копошился в огородах, соседки не перекрикивались через забор. Не слышно было никаких привычных деревенских звуков. Хотя вот дом дяди Паши, вот бабушкин дом, вот тут живет вредная баба Света…

У меня сразу нашлось логичное объяснение происходящему на экране, но я все же непроизвольно сжался, когда исследователь, слегка поколебавшись между «домом дяди Паши» и «домом моей бабушки», направился прямиком к «нашей» калитке.

Согласитесь, напряжешься тут, когда на как бы чужом заборе торчит сапог, который для просушки и последующей починки насадил на штакетник твой дедушка, не зная, что буквально через две недели прямо посреди двора его сразит сердечный приступ и ему уже больше никогда не понадобятся сапоги… И ты этот сапог знаешь до мельчайших деталей, до малейших потертостей. Бабушка оставила его на том же самом месте, как некий символ присутствия мужа. Понятно, что я могу отличить чужой сапог на заборе от дедушкиного. Так вот сейчас на мониторе я видел именно дедушкин сапог…

Замка на двери, разумеется, не было. Не помню, чтобы в деревне кто-то запирался. Зато у бабушки был коварный порожек, о который все впервые пришедшие в гости спотыкались. Уж и не знаю, для чего порожек был сделан так неудобно, но бабушка упорно сопротивлялась любым переделкам в доме.

Исследователь тоже споткнулся, я радостно хмыкнул, а потом опять замер.

Это не наш дом, не наш!

Вот печка, любовно вышитый бабушкой рушник, уже изрядно потрепанный временем. Исследователь тоже на него внимание обратил. Потом зашел в большую комнату.

— Вот известная картина, — говорит. — Где-то я ее видел.

Ему сразу сто тысяч комментариев, что это не просто известная картина, а «Незнакомка» Крамского. В советские времена репродукции классических картин массово завозили в сельпо, чтобы народ культурно украшал свои избы.

У всех, кажется, висела либо «Незнакомка», либо «Охотники на привале», либо «Девочка с персиками». Иногда как раз репродукции, иногда вырезанные из журнала «Огонек».

Я обернулся на картину великого художника в уже основательно засиженной мухами раме — ее было отлично видно через открытую дверь. Даже полосатые обои, когда-то ярко-салатовые, а теперь изрядно потускневшие (за столько лет салат имел право несколько увянуть), были точь-в-точь как на экране планшета.

Да, обстановка в доме на видео была жутко знакомая, но я уже посмотрел достаточно видео про заброшенные деревенские дома, чтобы сделать вывод: наша собственная домашняя обстановка совсем не оригинальна. Все то же, что у всех. У большинства, точнее.

Но камера выхватывала все больше и больше уникальных деталей именно бабушкиного дома, или, может, это я думал, что уникальных…

Вот мой пластмассовый коник, с незапамятных времен засунутый между рамами. Конь-огонь, как его соседский дед Назар называл. Коник уже выцвел на солнце, а правое заднее колесо погрыз бабушкин щенок Тимка. Я очень любил с ним играть, озорной был пес. Потом, жалко, задрал забредшего на бабушкин участок ежа, заразился от него чумкой и умер.

Рядом с коником лежал скелетированный уже трупик птицы, объеденный муравьями. Бедняга не смогла выбраться, да так и закончила печально свои дни в компании с забытой игрушкой.

У меня опять тревожно засосало под ложечкой. Я встал, дошел до окна и облегченно выдохнул: вот он, коник. Колесо погрызено, но ничего больше между рамами нет.

Ну разумеется, нет!

Да, куча совпадений, начиная с обстановки дома, кончая дорогой в деревню. Но мало ли однотипных деревень, мало ли погрызенных дворовым щенком пластмассовых игрушек, купленных в том же сельпо, что и репродукции музейных картин…

Подумал, не вытащить ли коня-огня, но не стал.

Бабушка спала в своей комнате, и уж точно отреагировала бы, зайди к ней незнакомый мужик с камерой. Ему бы несладко пришлось.

Но он зашел.

Неприятно было, когда он открыл бабушкин шкаф и выставил на всеобщее обозрение ее платья и парадный костюм, в котором она отправлялась во всякие государственные учреждения и на торжественные мероприятия, приуроченные к майским и подобным им праздникам.

Да что там неприятно, это было возмутительно! Кто ему давал право рыться в чужих вещах?! С каждой минутой все труднее было абстрагироваться и думать, что это чужой дом, чужая деревня. Заброшенная деревня!

— Видите, сюда не добрались мародеры и охотники за цветным металлом. Здесь очень хорошая сохранность. Вещи, техника… прямо заходи и живи, — сообщил исследователь.

Я аж задохнулся от возмущения. Иди ты на фиг! Здесь я живу, бабушка. Ну не хамство ли? Техника ему хорошо сохранилась, ишь.

— Давайте посмотрим следующую комнату…

Здесь я судорожным движением поставил видео на паузу. Сердце колотилось у самого горла, и мне пришлось сглотнуть несколько раз, чтобы начать более-менее спокойно дышать.

Я тихонько вышел из комнаты, стараясь не шуметь и не будить бабушку, и остановился на крыльце, не включая свет, прислушиваясь к ночным деревенским звукам. Было очень темно, собственно, как и должно быть ночью в маленькой деревеньке.

Удобства находились в конце двора, и до деревянного домика нужно было пройти привычным маршрутом мимо грядок с овощами и ягодных кустов. Иногда мне было лень далеко идти, к тому же обязательно промочишь ноги в росе, и я без зазрения совести облегчался в ближайших кустах.

Но сейчас я боялся даже со ступенек крыльца сойти, стоял, слушал и напряженно всматривался в темноту.

Не слишком ли тихо у нас ночью? Даже сверчков не слышно, только под моими ногами чуть скрипнула доска и, кажется, ветер прошелестел по верхушкам деревьев.

Почему-то эта мирная тишина вовсе не внушала спокойствия. Наоборот, из-за нее хотелось постоянно прислушиваться, ожидая чего-то неприятного. В доме однозначно было безопаснее, — по крайней мере, так ощущалось.

Следующая комната, которую собирался показать исследователь, была моя. Та, в которой я сидел и смотрел на планшете видео. Совпадения совпадениями, но мне стало реально страшно.

Я ткнул на «продолжить воспроизведение» и тут же трусливо закрыл глаза. Глупо, знаю. Послышались скрипы, шелест. И наконец слегка разочарованный голос исследователя заброшек произнес:

— Ну, сюда не зайти. Видите, потолок обвалился. Хотя остальная часть дома совершенно целая.

На этом месте я открыл глаза. Конечно, это была моя комната.

Непонятно, что именно произошло, то ли дерево упало, то ли ураган какой пронесся, но обвалился чердак прямо над моей комнатой. Удивительно, насколько все в доме отлично сохранилось, и внезапно такое…

Под рухнувшими досками и бревнами перекрытий виднелись части мебели, моей мебели: решетчатая спинка старой, с панцирной сеткой, кровати (дед называл ее койкой), часть столика и поваленное набок кресло со стесанными ножками. И под креслом валялась, вся в пыли и штукатурке, моя кроссовка.

Я посмотрел на свои ноги. Вот они, мои кроссовки. Бабушка очень ругалась, что я ленюсь их снимать после улицы, и заставляла тщательно вытирать при входе ноги о влажную тряпку. Я вытирал. Я и сейчас по инерции вытер, хотя даже с крыльца не спускался.

Глаза сильно защипало. В детстве я часто плакал от сильных эмоций или бессилия и дико этого стеснялся. Поэтому даже сейчас, хотя никто не узнал бы, изо всех сил напрягся, чтобы не зареветь. Хотелось заорать, но страшно было разбудить бабушку.

Просто было страшно.

Захлопнул ноутбук, прошел в большую комнату и, не включая свет, осмотрел хорошо знакомые предметы обстановки, все эти вещицы, шкафы, салфеточки, выцветшие картинки и фотографии. Представлял, как все выглядит, если шарить по стенам фонариком, — так обычно даже днем делал, заходя в исследуемый дом, автор видео. Изменится ли дом тогда, станет ли чьим-то другим?

Включил свет и осмотрелся, как в последний раз, стараясь запомнить хорошенько, будто прощаясь. Вспоминал какие-то детали, зажмурив глаза, а потом проверял — на том ли они месте или нет. Хорошо я все помню. Все привычное, на своих местах. В доме у бабушки никогда не было страшно или тревожно, никакой мистики. Просто обычный деревенский дом.

Я потом вернулся к себе, досмотрел видео до конца. Про наш двор, про дяди-Пашин сарай, на который он приколотил ради смеха табличку с черепом и перекрещенными костями «Не влезай — убьет!».

Но перед глазами все было будто в тумане. Рухнувший потолок в комнате, кроссовка, коник с погрызенным колесом…

Комментарий под видео я оставлять не стал, но написал владельцу канала в личку. Так, мол, и так, не деревня ли это Часомы, в которой я в данный момент проживаю? И координаты прибавил, чтобы уж точно было.

Он потом выложил видео другой своей поездки, активно отвечал на комментарии под роликами, но мое письмо так и не открыл и не прочитал.

Я первый раз задумался, откуда бабушка регулярно берет свежие продукты, не те, что привожу я. Мне даже нет нужды ездить в местное сельпо в соседнее село, бабушка каждый раз руками машет: «Не утруждайся, отдыхай, все есть!» И действительно все есть.

Раньше, в моем детстве, раз в неделю — иногда чаще, иногда реже — приезжал грузовик с необходимыми товарами: хлебом, молоком, сахаром, мукой, макаронами, колбасой и разными конфетами. Могли по заказу привезти что-то определенное, даже мебель или вот репродукции картин. Но за все время моего пребывания у бабушки такой грузовик ни разу ни приезжал. Я как-то не задумывался, а теперь удивился. Откуда свежий хлеб? Откуда молочные продукты, если крупный скот, ни коров, ни коз, никто в деревне не держит? И печет бабушка регулярно всякие пирожки да булки, как всегда пекла мне маленькому. Ладно, мясо — я лично привез ей с хорошим запасом, хотя в основном сам ем, бабушка клюет как птичка, говорит, зубы уже не те — мясо грызть.

О каких глупостях я думаю! Конечно, на видео — чужая, заброшенная деревня. Чужой сапог, чужая кроссовка, чужой коник. А я живой. В живой деревне. У живой бабушки. Дядя Паша, сосед, — вполне себе живой.

Я боюсь возвращаться домой, в город. Хочу, чтобы и дальше здесь все было живым.

По народным представлениям, бывает, что души людей, умерших внезапной смертью, не понимают, что мертвы, и пытаются существовать так же, как и при жизни.

Рассказывал мне парень, сокурсник. Когда он в родительской квартире жил, часто слышал, как сумасшедшая бабушка-соседка по вечерам шлепает ладонью по стене. Как раз там, где у него кровать стояла. Только, конечно, со своей стороны. Не каждый день, но с завидной регулярностью, и делала это довольно громко. Звонко так. Парень даже привык к этим шлепкам и ради прикола пару раз перестукивался с ней. Где стукнет — с той стороны бабка шлепнет. Развлекался так. Подросток, ему это казалось забавным. Нашел как-то в интернете азбуку Морзе и простучал «привет». Неизвестно, почему ему пришло в голову внести хоть какой-то смысл в эту игру. А представлялось все именно как игра.

И тут из-за стены ему в ответ, представляешь, бабка прошлепала: «Выпусти меня отсюда». Парень, понятно, обалдел от этого, и так его проняло, что решил больше не издеваться над больной женщиной. Все ладони ведь отобьет.

На самом деле неприятно резануло его. Он не мог уже перестать слышать, что она теперь все время шлепала ему: «Выпусти меня!» И место ведь всегда выбирала прямо рядом с ухом.

Но все равно это воспринималось как некая развлекуха, пока однажды он не узнал, что между стеной соседской квартиры и его стеной проходит что-то типа вентиляционной трубы или технического шкафа. И кто оттуда ему шлепал?.. Там человек не поместится, разве что ребенок. Совсем маленький ребенок.

А ведь бабка, оказывается, тоже жаловалась на шлепки в стену; но ей никто не верил, конечно. Она же сумасшедшая, реальность неадекватно воспринимает.

А вот каково быть этим самым, кто с той стороны шлепал?

3 декабря (20 ноября по старому стилю), день Прокла и Проклы, называют Проклинатели нечисти. «На Прокла проклинай нечистъ», — говорят в народе, чтобы она подольше не вылезала из своего мира и не баламутила жизнь человеку. Ведь, по поверью, темные силы зимой, прежде всего ночью, пытались попасть в дом через трубу, вентиляционные отверстия, окно или дверь, если оставляли их открытыми и не осеняли крестным знамением.

У моей подруги детства Нюты Богдановой дедушка работал бригадиром железнодорожных путей. Нюта рассказывала, что он следит, чтобы поезд не сошел с рельсов и не погибло из-за этого множество народу.

Его маленький, но очень уютный домик, в котором Нюта проводила каждое лето, стоял рядом с железной дорогой, отгороженный от нее только невысоким забором. Нютина мама говорила, что бабушка с дедушкой живут «на будке», а Нютин дедушка иногда называл свое жилище «казармой».

С другой стороны домика, сразу за палисадником и огородиком, буйно плодоносящим благодаря стараниям Нютиной бабушки, начинался лес. И по ту сторону железки тоже был лес. Настоящий, там даже волки и медведи водились. И будто бы одной суровой зимой волки даже подходили к самому дому, не боясь ни запаха железной дороги, ни проносящихся поездов.

Никакой станции или там платформы поблизости от домика не было. Местный поезд останавливался, насколько я понимаю сейчас, по требованию, буквально на минуту, чтобы высадить или забрать пассажиров. Называлось это «остановочный пункт».

А в остальное время поезда пролетали мимо, и в сумерках мелькающие вагоны со светящимися квадратиками окон, где, как на экране, виднелись пассажиры, даже не подозревавшие о чьем-то присутствии, выглядели таинственно и волшебно. К шуму поездов и стуку колес довольно быстро привыкаешь, да и направление это было не самым ходовым, поэтому поезда можно было наблюдать только несколько раз в день, ночью же жизнь вообще замирала.

Чтобы добраться до настоящей станции, нужно было пройти приличное расстояние вдоль рельсов. Во всяком случае, нам с Нютой казалось, что это очень далеко и долго.

Сейчас уже Нютины дедушка с бабушкой умерли, домик их заколотили. Как-то пару лет назад я проезжала мимо на поезде и с грустью увидела остатки забора, то есть даже не остатки, а пару покосившихся гнилых досок с петлей для калитки, прохудившуюся крышу и тусклые грязные окошки, в которые уже никто никогда не будет с замиранием сердца наблюдать за жизнью пассажиров.

В то лето, когда я упросила родителей отпустить меня пожить вместе с Нютой у ее бабушки с дедушкой, все было иначе.

Нютин дедушка встретил нас на станции, и всю дорогу до домика Нюта рассказывала мне, как надо себя вести, чтобы не попасть под поезд, не повредить рельсы, не пропасть в лесу, не отравиться ядовитыми ягодами и избежать прочих замечательных опасностей, которые нас могли подстерегать. Ее дедушка пыхтел, увешанный нашими сумками, и только посмеивался над Нютиным учительским тоном. В моем детстве все было проще, само собой разумелось, что особо цацкаться с тобой никто не будет и чем раньше ты примешь на себя ответственность, тем лучше.

Домик у железной дороги мне сразу понравился. И Нютины бабушка с дедушкой — тоже. Места в комнатках было мало, поэтому нам стелили железную кровать, на которой мы с Нютой спали валетом. На стене для тепла висел гобеленовый коврик с изображением мультяшной сценки. Медведь с вытянутой мордой и круглыми ушами, сидя на пеньке, играл на гармошке, а два веселых зайца отплясывали, помахивая платочками.

Больше всего мне запомнилось, как дедушка брал нас с собой на работу: он обходил пути на своем участке. Мы понятия не имели, что именно он делал, но было интересно.

Мы целыми днями качались на качелях, собирали малину и ежевику, ловили бабочек и играли в куколок, сделанных из одуванчиков. Ели бабушкино варенье, помогали ей в саду и на огороде. Висли на заборе и махали проезжавшим мимо составам. Иногда машинисты специально гудели нам, и тогда Нютин дедушка говорил бабушке, кивая на нас: «Так это ж потому как начальство приехало!»

В непогодицу бабушка ставила нам на проигрывателе пластинки: «Бременских музыкантов», «Приключения Буратино», «Незнайку». А вечером мы играли в лото и смотрели телевизор, если из-за грозы не отключалось электричество. Без электричества, по нашему с Нютой мнению, было даже лучше. Бабушка зажигала повсюду свечи, дедушка приносил керосинку, и все казалось каким-то сказочным. Нам с Нютой и дела не было до оханья бабушки из-за потекшего холодильника.

В один из таких ненастных дней, когда периодически начинал моросить противный дождик, а тропинки между грядками раскисли и наполнились водой, мы с Нютой, нацепив бабушкины резиновые сапоги, в которые она натолкала газет, чтобы не сваливались с наших маленьких ног, отправились с ведерками собирать малину. Кусты росли сразу от забора и до самого леса. И рядом с ними на размокшей земле мы заметили следы от мужских сапог, которые шли из леса до забора, а потом возвращались обратно. Следы были свежие и точно не принадлежали Нютиному дедушке.

Почему-то дедушка очень заинтересовался этими следами, пошел проверять сам, и после его возвращения бабушка быстро загнала нас с Нютой на крылечко, поручив перебирать сначала ягоды, потом яблоки, потом огурцы, а потом и вовсе отправила в дом под предлогом плохой погоды. Мол, от гуляния насморк будет, а так мы полезным делом займемся. Высыпала на стол пакет гречки, чтобы мы перебрали зерно от мусора, а затем разрешила смотреть телевизор без перерыва.

Так продолжалось несколько дней, пока не выглянуло солнце. Мы опять начали пропадать на улице, разве что за забор в лес нам ходить больше не разрешалось. Дедушка сказал, новые правила, и этого нам было достаточно. Мы тогда решили, что это какое-то новое распоряжение для работников железной дороги, а такие распоряжения выполнялись неукоснительно и без лишних вопросов. Да мы и не задавали никаких вопросов, наслаждаясь отдыхом до самого отъезда.

Больше я к Нютиным дедушке с бабушкой не ездила. Мои родители вскорости сами купили дачу, и теперь уже Нюта приезжала ко мне в гости, с удовольствием помогая облагораживать участок и радуясь, что правила поведения, установленные моими родителями, такие пустячные.

И только потом, много позже, я узнала от Нюты, а она, в свою очередь, от дедушки, что за история произошла с теми следами за забором.

Дедушка очень серьезно отнесся к нашей находке. Он нес ответственность за свой участок и, конечно, за нас с Нютой. То, что рядом ошивается неизвестный с непонятными намерениями, настораживало. Ночью поезда не ходят, но бродить по путям все равно небезопасно — можно ноги переломать, да к тому же густой лес кругом, мало ли что. Если бы незнакомцу требовалась помощь, он получил бы ее сразу, постучав в дом смотрителя. Знакомые тем более зашли бы не церемонясь.

Значит, тот, кто приходил, не хотел быть обнаруженным. Про маньяков тогда особо не думали, а вот порча железнодорожного имущества и грабеж — это было более реально и серьезно.

Однако то, что обнаружил Нютин дедушка, было совсем уж странным. Вот человек в сапогах пришел со стороны леса, большую часть пути проделав, очевидно, по траве. Остановился у забора лицом к домику там, где разрослась сирень.

Дедушка встал на это место, прямо на следы, и увидел перед собой окно комнатки, где все собирались по вечерам и днем в плохую погоду, смотрели телевизор, играли в настольные игры, читали. Здесь Нютина бабушка накрывала стол, когда приезжали гости. Хотя на всех окнах висели занавески, их редко задергивали с той стороны, которая выходила во двор, на огороды и лес.

Легко было представить, что в темноте через освещенное окно, как на экране телевизора, видно абсолютно все, что творится в гостиной. Теоретически сюда мог забрести какой-нибудь охотник или турист, посмотреть и решить, что обитателей избушки не стоит беспокоить. Можно было бы на этих умозаключениях остановиться, если бы следы сапог, удалявшиеся обратно в лес, не переходили в отпечатки медвежьих лап. Вот только что человек в сапогах шел, и сразу медведь…

— Ну мы его прижучим! — пообещал дедушка обеспокоенной супруге.

С наступлением темноты дедушка взял мощный фонарь, с которым всегда отправлялся на обход вверенного ему участка, и затаился в засаде. Хотелось курить, но он терпел, глубоко вдыхая влажный воздух, смешанный с дымком от растопленной печки.

Иногда со стороны железки доносилась настолько привычная вонь креозота, что уже не выделялась носом среди других запахов.

Нютин дедушка пропустил момент, когда незнакомец подошел к забору. Он увидел какого-то человека в телогрейке, несуразно широкого, когда тот уже наблюдал из-за кустов через светящееся окошко, что делается в доме. Точно так же мы рассматривали пассажиров пролетавших мимо поездов. Только в этом было нечто другое. Жуткое и явно недоброе.

Вот мы с Нютой сидим голова к голове, разрисовываем раскраску. Вот громко расхохотались над какой-то шуткой, которую отпустила бабушка. Вот она что-то вспомнила и задернула занавески.

Человек проворчал что-то, развернулся и пошел, переваливаясь с ноги на ногу, к лесу. Там, где тропинка начинала виться между деревьями, он нагнулся и стал стягивать что-то с ног.

Ага, вот и попался! Дедушка собирался взять его с поличным, поэтому выскочил из укрытия, на ходу включив фонарь. Первое, что дедушка увидел в ярком луче света, были сапоги, которые подозрительный наблюдатель держал в руках, упрятанных в шерстяные варежки. Погодите-ка, он что, снимал сапоги? Нютин дедушка переместил луч фонаря незнакомцу на ноги, а там… Вместо человеческих ступней он увидел самые настоящие медвежьи лапы! Мохнатые, с кривыми когтями. Что за фокусы? Что за маскарад?

Незнакомец недовольно заворчал, дедушка инстинктивно посветил ему в лицо, и… Это было вовсе не лицо. Длинная звериная морда, поросшая бурым мехом, с маленькими глазками, блеснувшими в свете фонаря, черным кожаным носом. Существо сгорбилось и попыталось прикрыть морду сапогами.

Дедушка не нашел ничего умнее, как зычно крикнуть:

— Кто таков? Отвечай, а то стрелять буду!

Про стрелять — это он так, интуитивно сказал, потому что никакого ружья у него не было. Но жуткий незнакомец дедушке поверил. Отшвырнул сапоги, пал на четвереньки и бросился в лес, с шумом ломая кусты.

Возможно, это был розыгрыш. Кто-то нацепил маску, варежки, чтобы припугнуть семью железнодорожника. Оставим вопрос, зачем это делать. Только вот человек, даже если будет очень долго тренироваться, не сможет бегать на четвереньках по-звериному. Не то строение тела. Тем более ломиться в сумерках сквозь кусты в лес.

Нютин дедушка, конечно, не стал его преследовать, да и невозможно это было. Только сапоги подобрал и домой поспешил. Но Нютина бабушка сразу попросила эти сапоги выкинуть за забор. Они страшно воняли зверем, будто долгое время валялись где-нибудь в берлоге, хотя внешне выглядели совершенно обыкновенно.

Утром дедушка первым делом пошел осматривать место встречи с незнакомцем, надеясь вычислить шутника и как следует наказать. То, что это не простой прохожий, не грабитель и не беглый преступник, сомнений не возникало. Пришедший по делу сразу бы себя обозначил, как уже говорилось. А ни один из злоумышленников не стал бы надевать маскарадный костюм, и пустые угрозы его не остановили бы, не заставили обратиться в бегство.

Дедушка гнал от себя тревожные догадки, выходившие за границы реального мира, и пытался сосредоточиться на более прозаических вещах: как будет писать докладную, как этого шута горохового пропесочат на собрании и лишат премии в назидание другим.

В грязи хорошо отпечатались подошвы сапог, следующие от забора к лесу. Дедушка нашел и свои собственные следы. Вот здесь шутник топтался, снял сапоги… А дальше было странное: пошли только медвежьи следы, которые ни с чьими не спутаешь. Совершенно очевидно, что это передвигался зверь: прыгал на передние лапы, отталкивался задними. Лапами, а не руками-ногами. Вот на поломанных кустах застрял клочок медвежьей шерсти.

Ни один шутник не станет в темноте передвигаться на четвереньках, к тому же прыжками, да еще в лесу, не разбирая дороги. Главное, что и незачем далеко убегать в таком виде, никто ведь не преследовал. Переоденься в ближайших кустах да и возвращайся тихонько к железной дороге, к протоптанной дорожке. А мчаться в медвежьем прикиде, с маской на голове неудобно — не видно же ничего. Эдак покалечиться можно!

Дедушка довольно далеко зашел по следам в лес, а потом вспомнил, как при свете фонаря влажно блеснули глаза на медвежьей морде незнакомца, как шевельнулся в пасти язык. А смрад звериный — его-то ни с чем не спутаешь. И дедушка решительно повернул назад. Ничего не объясняя бабушке, развел костер по ту сторону рельсов и сжег сапоги. Докладную, разумеется, писать не стал. Зато взял за привычку делать обход вокруг домика, как стемнеет.

Но больше никто их с бабушкой не беспокоил.

В славянском фольклоре оборотнем становится после смерти вероотступник или умершее некрещеным дитя, колдун или ведьма с помощью нечистой силы, а иногда и проклятый злым ведуном человек. Знающиеся с нечистой силой могут оборачиваться по своему желанию любой вещью — хоть колесом от телеги, хоть стогом сена, а также животными — свиньей, кошкой, коровой. У каждого вида оборотней есть свое название: волкодлак превращается в волка, берендей — в медведя, жабалака — в жабу, кошкалачень — в кошку. А вот те, кого насильно оборотили, или принявшие другой облик уже после смерти вынуждены существовать в обличье животного, чаще всего волка или медведя, пока их не расколдует или не успокоит сильный колдун. Укушенный или убитый оборотнем человек не становится таким же, но раны, нанесенные оборотнем, редко заживают без помощи какого-нибудь опытного знахаря. Чаще всего колдун превращает человека в животное на какой-то определенный срок (бывало — навсегда), при этом оборотни сохраняют человеческое сознание и чувства. Оборотень ведет себя как дикое животное, рыщет по лесу, дерет коров и овец, но иногда приходит к своему дому, надеясь, что когда-нибудь его переворотит обратно более сильный колдун.

Как бы невыносимо ни было ей, как интроверту, постоянно делить жилье с другими, часто малознакомыми людьми, а материальное положение вынуждало. Сначала институтское общежитие и отвязные соседки по комнате, которые если не уходили тусоваться в какой-нибудь клуб, то обязательно устраивали вечеринки дома. Потом пришлось снимать квартиру пополам с такой же вчерашней студенткой, но уже было полегче. Обе работали и встречались разве что только утром в коридоре. Позже соседка съехала к парню, а на ее место нашлась другая такая же работающая девушка. По счастью, они заранее обговорили условия совместного проживания, и конфликтов почти не возникало.

Но какое же было огромное облегчение, когда вместе с новой работой появилась возможность снять квартиру только для себя. По сносной цене, собственники вроде нормальные, с разумными требованиями. Квартира старенькая, но опрятная. Вся техника и, главное, сантехника работает исправно. Что еще нужно?

Один только незначительный нюанс, которому почему-то хозяева придавали особое значение. Риелторша, такая же молодая девушка, как она сама, исправно проговорила этот, по ее словам, косяк, насмешливо закатив глаза: ведущая в коридорчик дверь единственной комнаты все время сама собой открывалась. В закрытом положении ее удерживал только замок, но хозяева очень просили его не использовать. В принципе дверь была вообще не нужна, запираться не от кого. Но то, что хозяева давали совет по такому ничтожному поводу, да так настойчиво, вызывало улыбку. Впрочем, у всех свои тараканы, а на цену это никак не влияло.

Получив ключи, уже через силу практически на пороге обменялась последними словами с риелтором. Хотелось наконец остаться одной, распаковать вещи и начать спокойно жить отдельно от всех этих утомительных людей.

Первым делом она разложила немногочисленные вещички, потом принялась за уборку, предвкушая, как вечером засядет за сериальчик с чашкой чая. И никто не будет мешать, путаться под ногами, требовать переключить канал, таскать конфеты из вазочки.

Дверь в комнату действительно постоянно распахивалась настежь, даже если подложить под нее много раз сложенную бумажку. Но это совершенно не нервировало ее. Всегда можно было купить симпатичный ограничитель для двери.

Только вечером, когда она уже приготовила себе уютное гнездышко и устроилась на разобранном диване, с лестничной клетки потянуло сигаретным дымом. Очевидно, кто-то из соседей решил не портить воздух у себя дома, предоставив наслаждаться табачной вонью другим квартирам. Что ж, этого хозяева не учли, когда высказывали свои пожелания.

Она нехотя выползла из-под пледа и, шурша по паркету шерстяными носками, решительно закрыла дверь в комнату. Щелкнула замком и проверила, дернув за ручку. Дверь не шелохнулась.

И тут прямо за ее спиной, у левого уха — она даже почувствовала дуновение воздуха на своей щеке — раздался сухой смешок, и, холодея, она услышала вкрадчивый голос.

— Наконец-то! Вдвоем ведь нам гораздо лучше…

Считалось, что родственник, умирая, остается частью семьи и продолжает участвовать в ее жизни. Он может с того света помогать благополучию живых, но нужно неукоснительно соблюдать правила, чтобы покойник не вредил и, главное, не возвращался.

За покрытым инеем окном старого деревенского дома сумрачно, и только заснеженное поле, пустынное, неприютное, перерезанное на горизонте черной полосой леса, синеет под ледяной полной луной. Снега навалило почти по самые окна, кусты вообще ничем не отличаются от сугробов.

В маленькой комнате с низким потолком тускло горит настольная лампа. Вся мебель старая, громоздкая, темная, но от этой тесноты создается ощущение надежности. Как в детстве: окружил себя со всех сторон игрушками и диванными подушками, и можно спокойно, без страха дожидаться, когда вернутся из гостей родители, возбужденные, веселые, будут в прихожей ронять вещи и громко шикать друг на друга: «Не разбуди ребенка!»

Подоконник ледяной, хотя в комнате очень тепло, даже душно. Елена отдергивает руку и по инерции дует на пальцы. Ожог холодом — смешно остужать его. И озноб, словно за шиворот сыпанули пригоршню ледышек. Пришлось даже плотнее в шаль закутаться. В доме душно, а ей зябко. Неужели заболевает? Совсем некстати.

Из старого радиоприемника слышится приглушенно на фоне радиопомех песня, искаженная, как на зажеванной пленке. Может, и не песня, а просто причитания, плач. Неприятно царапающее ощущение, когда в груди свербит и сам не понимаешь почему. Лучше вообще выключить.

Детская кроватка втиснута между диваном и комодом. Так всегда можно прямо с дивана дотянуться, а комод вообще раньше использовался как пеленальный столик, надежный, верный, помнящий всех младенцев их семьи. У комода на боку, ближе к левой передней ножке, процарапана завитушка, похожая на усик мышиного горошка. Случайно она там появилась или намеренно — теперь уже не узнать. Эта завитушка — как приветственный знак для начинающего ползать малыша, с высоты взрослого человека ее ни за что не увидишь.

На кроватке — груда одеял и еще плед. Елена сама его в детстве обожала, плела косички из бахромы по краям. И ее малышка точно так же любит. В доме душно, Елена точно знает.

Но им вдвоем почему-то совсем не жарко. Вот, даже плед пришлось достать. Наверное, виновата эта проклятая метель за окном.

Елена садится на край кроватки, похлопывает успокаивающе и тихо-тихо напевает:

Из-под вороха одеял немедленно раздается детский голосок:

— Мам, серенький волчок!

Будто и не спала совсем, голос ясный, чистый. Все подмечает, все замечает. Славная, любимая девочка.

— Да, Тонечка, ну конечно, серенький…

Надо бы прибраться.

Настольная лампа светит приглушенно, уютно, но Елена-то знает, что и на комоде с завитушкой, и на подоконнике, и на столе, и даже на полке в шкафу — чашки с недопитым чаем. Каждый раз нальет себе, отопьет, отвлечется, поставит куда придется, а потом новый чай заваривает. Очень рассеянная стала. Надо бы порядок навести, собрать наконец их все и перемыть. Нет. Потом… Пока не закончатся все чистые чашки в буфете, даже не стоит и начинать уборку.

И одежда разбросана где попало. Скомканная, впопыхах наваленная, лишь бы не на пол. Ну и ладно.

Из-под вороха одеял, из-под пледа снова голосок, будто и не засыпала вовсе, ясный, родной. А вот вопросы задает тревожные:

— Мам, а белая собачка не придет?

Елена отворачивается, непроизвольно смотрит в окно. Не надо малышке видеть, как мама меняется в лице. Когда-то Тоня пальчиками стала разглаживать ей лицо, сказала, что мамочка красивая, нельзя красоту комкать.

Пусть не видит, не расстраивается. И хотя Елена очень старается, голос звучит предательски глухо, не так ласково, как хотелось:

— Не придет, если будешь спать.

Получается даже грубо, назидательно.

— Тогда папа придет?

Елена вздрагивает, как от удара. Надо держать себя в руках, в конце концов.

— Папа… Не придет. Спи!

— Хорошо! — Счастливый вздох из-под одеял.

Малышка верит, надо бы и самой себе поверить…

Елена тихонько поднимается, подходит к окну. Вглядывается во тьму, ежась, обхватив себя руками, не замечая, что снова тревожно хмурится, комкает лицо.

Свет из комнаты не ложится на сугробы под окном. Настольная лампа светит еле-еле. Наверное, если смотреть издалека, можно подумать, что в доме никого нет или уже все спят. И уж точно никого не ждут.

Вдруг с той стороны в окно бросается что-то белое, неприятно шкрябает по стеклу. Это всего лишь метель, горсть снега. Так бывает. С поля всегда задувает ветер. Но Елена испуганно отшатывается, хватается за сердце, которое колотится сильно-сильно, почти у горла. Тихо говорит:

— Не приходи!

А что толку?.. Лучше бы молчала. Лучше бы не вспоминала.

Стук в дверь сначала кажется тоже воспоминанием, эхом мыслей. Но даже на это эхо Елена резко оборачивается, а потом бросается проверить дочь. Та спит. Ворох одеял неподвижен. Наконец-то спит.

За одной из чашек с давно остывшим недопитым чаем спрятано свидетельство о разводе. Может быть, на нем остался неряшливый круглый след — это Елена случайно поставила грязную чашку прямо на документ, когда он еще лежал на столе вместе с другими бумагами. Ничего, это не то, что стоит беречь. И отношения эти не стоило беречь так долго. Оборвать сразу, как только он начал распускать руки.

Сначала была пощечина «за дело». Тогда она провинилась, совершила ошибку, потому и оправдала его. Как говорится, мысленно сама себя пнула. А он не мысленно… Потом поводы стали ничтожными, а побои — несоизмеримо жестокими. Почему она все еще считает, что побои могут быть соизмеримыми? Почему они вообще появились в их жизни?

Елена медлит, делает пару вдохов и сама поражается, насколько они громкие. Пугающе громкие. Кажется, их слышно даже за стенами дома. А стены толстые, бревенчатые. Хотя дом старый, видавший не одно поколение ее семьи, ему еще стоять и стоять. Он и Елену переживет.

Но эта мысль совсем ее не успокаивает. Заставляя себя не красться, Елена подходит к двери, прислушивается. Дверь заперта на все замки, сверху — засов. И к ним не зайти, и самим не выйти… Так, опять неправильная мысль.

Елена ждет. Конечно, ее не слышно снаружи, но, наверное, этого и не нужно.

— Это я, открой.

Голос мягкий, почти ласковый, как на самой заре их отношений. В последний год перед разводом он таким тоном с ней совершенно не разговаривал.

— Я тебя не жду! — Она тут же поправляется: — Мы тебя не ждем.

Елена не повышает голос, боясь разбудить малышку, но ему все равно слышно каждое слово, и в его тоне постепенно становится все меньше ласки. Елена давно научилась улавливать нюансы.

— Я за дочерью. Давно не видел.

Елена быстро оглядывается. Горка одеял на детской кроватке не шевелится, не слышно даже сопения. Нет, все же спит, не лежит, затаившись, испуганно прислушиваясь. Сладко спит, конечно.

Елена неожиданно для себя громко сглатывает, прежде чем снова заговорить:

— И она тебя тоже не ждет. Уходи.

Там, за дверью, в сумраке гоняет поземку по пустынному полю ветер, закручивает в снежные вихри. Прабабушка говорила: черти пляшут.

— Это мой дом и моя дочь. Открывай, сука!

Елена отшатывается от двери, как от удара. Настоящего удара. Теперь он не притворяется.

Это ее дом. Да, он все время оплачивал счета, а раз так, говорил он, то и имущество принадлежит ему. Еленины родители подарили дом в деревеньке Зелёново его дочери, она — несовершеннолетняя, значит, дом по закону принадлежит и им тоже, ему и Елене. Но Елена за дом не платит, Тоня — тем более, он в любом суде это легко может доказать. Значит, его дом.

Елена ведь соглашалась с ним. Это было до того, как все окончательно испортилось. Иногда ей казалось, что если бы она чуть-чуть потерпела, то все можно было бы исправить. Они сходили бы к семейному психологу. Она могла бы просто не провоцировать. Неужели так сложно потерпеть и не провоцировать? Они же были так счастливы…

Он словно услышал ее, как всегда угадывал, даже если она ничего не говорила. Голос его был ласков и почти нежен:

— Открой, любимая.

Он ведь сначала так оберегал ее. Оберегал их с Тоней…

Елена проверяет запоры. Они новые, недавно поставлены. Раньше не было нужды запираться.

Елена прислоняется спиной к двери, лицом к комнате, но не видит ничего. Все расплылось, и толстый кусок дерева за спиной — самое надежное и спасительное, в чем она может быть точно уверена.

От громкого стука дверь будто бы содрогается. Но это не так. Вся ярость, какую он вкладывает в удар, не обладает достаточной силой, чтобы поколебать дверь. Однако один из замков все же громко звякает от удара. И Елене кажется, что этот удар пришелся прямо ей по спине. Как раньше…

Отшатнувшись, она быстро оборачивается и накрывает ладонью предательский замок.

— Уходи, откуда пришел!

— Мне холодно. Ты меня сама позвала.

Холодно… Это правда. Холодно и снаружи, и внутри.

Елена отворачивается от двери, опять обхватывает себя руками, как бы обнимая, раскачивается.

— Днем звала. Днем.

Плакала и звала. Но когда это было?

Ей психолог сказал: начинайте новую жизнь, начинайте с белого листа… Если ничего изменить не можете, меняйте себя, меняйте свое отношение.

И Елена терпела, даже не вспоминала, не вспоминала несколько месяцев. Не вспоминала, но и не забывала никогда. Не вспоминала, будто и не было ничего.

Там, за свидетельством о разводе, спрятано исковое заявление об определении порядка общения с ребенком. Неужели нужно было довести до этого? Неужели нельзя было как-то измениться самой, не пытаясь изменить его?..

— Сука!

Вот теперь он по-настоящему зол. И дверь по-настоящему трясется под его ударами, хотя не должна. Хотя не может такого быть…

Не может такого быть!

Прабабушка говорила, что нечистую силу надо остерегаться, но не бояться. Ее всегда отгонит молитва. Надо только верить. А кто он, если не нечисть?

Елена беззвучно шевелит губами, крестится. Слова молитвы путаются, она сбивается, начинает сначала…

Но удары в дверь постепенно стихают, значит, все же помогло.

— Мама, это кто? Белая собачка?

Голос малышки почти не слышен из-под одеял. Непонятно, испугана она или ей просто любопытно.

Елена мгновенно преодолевает расстояние от двери до детской кроватки, быстро садится на краешек, ласково гладит бочок:

— Белая собачка.

Пытается унять дрожь в голосе.

— А папа меня больше не заберет?

Елена отворачивается от кроватки и наконец начинает плакать — беззвучно, хотя хочется выть. Слезы катятся по щекам, капают с подбородка. В груди очень-очень больно. Очень больно.

Надо взять себя в руки. Как и во все эти дни. Бесконечные, уродливые, злые дни.

Елена тихо, прерывистым голосом обещает:

— Не заберет. Спи.

Как там прабабушка пела? Слезы в голосе не скрыть, но лучше так, чем молчать.

Ты, волчок, не приходи, Нашу Тоню не буди. Тоню мы не отдадим, Тоня нам нужна самим.

Тоня спит. Она давно спит, ей не страшно и спокойно.

Тоня не умеет читать, но даже если бы и умела, то не читала бы все эти заголовки, которыми Елена с самоубийственной жадностью травила себя: «Бродячий пес стал причиной автомобильной аварии. Погибли мужчина и его маленькая дочь». Белый бродячий пес.

Там, в шкафу, за стеклом, в красивой рамке — Елена очень придирчиво выбирала ее, — лучшая Тонина фотография. Яркая, пестрая, и Тоня хохочет радостно. Черная траурная ленточка в углу почти незаметна. Тоня спит.

Елена смотрит на дочь и снова беззвучно плачет. Все равно нельзя громко. Потом встает, медленно подходит к двери и слушает. Решительно отпирает все запоры, все новенькие замки. Пусть! Отступает на шаг от двери и ждет. Но ничего не происходит. Это она должна решать, что будет дальше, только она.

Елена вытирает слезы, делает глубокий вдох и, быстро нажав на дверную ручку, распахивает дверь.

Собственно, чего она ожидала?

Вот привычная лестничная клетка обычного подъезда многоэтажки. Двери лифта закрыты, лестница, ведущая и на нижний, и на верхний этаж, пуста. Лампа на лестничной площадке с тихим гудением мигает. Она давно неисправна, но всем наплевать.

Это правда, Елена сама звала. А потом перестала. Стало тошно, и душу саднило, будто сорвало ее внутренним криком.

Замолчала, а они и пришли. Каждое восьмое февраля они приходят. Она не зовет, терпит. Так надежнее.

Однажды она откроет дверь до того, как стихнет стук. До того, как на диване окажется просто груда одеял, прикрытая пледом с постепенно исчезающим запахом Тони. До того, как она осознает, что надо спасаться.

Елена откроет дверь там, в Зелёново. Интересно, что стало с домом, завещанным Тоне? Правда ли он сгорел однажды зимой? Елена так ни разу и не съездила проверить, да и не для кого уже было…

И как скоро спохватятся, что с восьмого февраля — с того восьмого февраля, когда она откроет дверь, — Елена не выходит из своей квартиры и не отвечает на звонки?..

По поверью, 8 февраля покойники, очень скучающие по земной жизни и своим родным, могут покинуть загробный мир и навестить живых родственников.

Тот, кто пишет: «Что-то там нам померещилось, и мы в тот же день съехали со съемной квартиры», лжет. Куда съехали, если, скорее всего, своего жилья у вас нет? А как же стандартная оплата за квартиру вперед, чаще всего за три месяца, если вы арендуете на долгий срок? Так уж и плюнете на деньги, схватите в один момент все свои вещи, мебель и сбежите? Серьезно? Соберете весь свой скарб за один день? Это пишут обманщики, которые никогда в жизни не арендовали жилплощадь и не переезжали?

Или вот. Им посоветовали определенную молитву или заговор от нечистой силы, но они уже не помнят какие. То есть им дали оружие, показали, как пользоваться, они избавились с его помощью от кошмара, который их с ума сводил, и тут же оружие выкинули и напрочь не помнят, даже как оно выглядит. Хотя, по логике, после подобных переживаний вообще никогда с этим оружием расставаться не будешь, — если не полный идиот, конечно. Я им не верю — ни в пережитые ужасы, ни в чудесное спасение. Особенно в чудесное спасение.

Мне съезжать некуда. Я заплатил за аренду, срок ее кончается не скоро. И вернуть деньги, заплаченные хозяину квартиры, мне не удастся. Средств на временное проживание в гостинице тоже нет, да и глупо это. У меня вещи, техника, мебель, в конце концов. Какая-никакая, а моя собственная, и я не собираюсь ее никому дарить.

Да, признаюсь, что один раз, когда было тепло, я ночевал на скамейке в парке. Тогда совсем приперло, и я попросту сбежал из квартиры. Но для обычного человека, привыкшего к определенному комфорту, это невыносимо. А друзей и знакомых, у которых я мог бы перекантоваться, у меня здесь нет. Как-то не озаботился завести. Родня вообще в другом городе, это тоже не вариант. И вот я живу.

Раньше надо было соображать, но кто в своем уме станет перед подписанием договора аренды квартиры специально проверять не только юридические данные, но и не было ли там какой-то чертовщины? Посмотрел бы я на того, кто стал бы, готовясь снять квартиру, забивать в поисковик адрес дома с дополнением «паранормальные явления» и «нечистая сила».

Я-то потом стал именно так искать. Не нашел ничего, конечно. Глупости. И только совершенно случайно наткнулся на одном форуме, где просто про мистику и странности, на косвенное упоминание своей квартиры. И дата совсем недавняя у сообщения.

«Съемные квартиры — это, по существу, лотерея. В крайний раз нам попались особенно склочные соседи сверху. То музыка у нас громкая, то собака лает, то пылесос не вовремя шумит… Приходили оба, муж и жена, настойчиво звонили, говорили агрессивно, на повышенных тонах, угрожали полицией. Хорошо хоть ни разу с ними в подъезде не столкнулись, а то посмотрел бы я на них при свете дня…

Блин, всю неделю донимали, а в воскресенье придумали месть — какой-то палкой в пол (наш потолок) стучать. Размеренно и беспрерывно. Час стучат, два. Тут я не выдержал. Да, день. Но закон о тишине для них тоже никто не отменял.

Поднялся на этаж выше, на лестничной клетке ничего не слышно. Приложил ухо к двери — тоже тишина. Жена пишет «Стучат». Стал им на звонок давить. Его-то очень хорошо было, слышно, и глухими эти двое точно не были.

А тут мужик выходит из соседней двери, куда-то собрался, то есть не специально вышел из-за меня. Поздоровались.

«Вы, — говорит, — напрасно стараетесь. Там уже месяц никого нет. Муж с женой, вполне адекватные. Что-то у них там то ли прорвало, то ли еще что. Они и съехали на время ремонта. Только вот ремонт так пока и не начинали. Мало ли какие обстоятельства у людей. Так и стоит квартира пустая».

По описанию мужика, те же самые люди, что к нам скандалить приходили.

И тут жена мне пишет: «Спасибо. Заткнулись». А я не знаю теперь, как ей сказать. Вдруг они опять придут? А мы только въехали, и все остальное устраивает полностью…»

Я этому мужику сразу написал, и в ветке форума, и в личные сообщения на сайте. Объяснил, что я как раз в этой квартире сверху живу. Снимаю ее. Прямо сейчас. Даже фотку прислал. Спрашивал, как именно выглядели склочные соседи сверху.

Он мне не ответил. Мне, как новичку на форуме, нельзя было посмотреть, когда пользователь был последний раз на сайте. Может, его молчание объяснялось совсем банально. Впрочем, сообщение в личке в какой-то момент оказалось отмечено как прочитанное. Но ответа все равно не было.

Я ведь и вниз спускался, звонил, стучал в дверь в разное время. Там нет никого в квартире. Спрашивал соседей на своей лестничной клетке, на лестничной клетке квартиры снизу. Они отвечали уклончиво, думаю, решили, что я наркоман или псих.

В общем, в квартире снизу никто не живет сейчас, но действительно раньше ее сдавали. Сейчас — нет.

А я живу на одной жилплощади с теми, кого по факту не существует, но это не мешает им люто ненавидеть квартиросъемщиков.

Домовой, как бы ни называли его хозяином и помощником, остается по сути своей нечистой силой, и никто заранее не может сказать, как он будет относиться к людям. Вроде бы помогает, но при этом может душить ночью, портить и прятать вещи, калечить домашних животных. Не в каждом доме присутствовал домовой, но его приглашали к себе жить, могли подкинуть, а иногда в дом попадал чужой, пришлый домовой-шатун, обозленный потерей своего прежнего жилища и старающийся причинить на новом месте как можно больше вреда. Еще домового обычно злило непочтительное к нему отношение (предсказать, что именно он расценит как нарушение правил, невозможно), частая смена жильцов в доме или их длительное отсутствие.

Из детской ночью выходить нельзя. Надо терпеть, не пить перед сном. И свет нельзя включать. Даже слабенький ночник загоняет тьму в коридор, утрамбовывает там в плотный кубик.

Придется стоять и ждать, когда глаза привыкнут и начнут из этой плотности выхватывать знакомые очертания. И незнакомые тоже выхватят, поэтому нельзя смотреть. Совершенно ни к чему смотреть. Днем все было изучено, до миллиметра проверено.

С кровати ноги опускать быстро, задержав дыхание. Подошвы плотно прижать к полу. Идти на счет четыре. Всегда четыре. Цифра рисуется четырьмя палочками, ровно четыре одинаковые палочки. От кровати до двери — четыре шага, если идти, точно приставляя пятку правой ноги к большому пальцу левой, а потом пятку левой ноги — к большому пальцу правой. Четыре шага от комнаты направо, потом снова направо два шага. Не три и только не четыре! Здесь ни в коем случае не четыре!

Потому что сразу начинается кухня. Двери у кухни нет, просто продолжение коридора. Если наступишь на воображаемый порог, там сразу завозится, и якобы мамин голос сразу спросит:

— Ты ведь не хочешь, чтобы с мамой что-то случилось?

Сидит в темноте и смотрит жадно и голодно. Не видно, но так и смотрит. Всегда так смотрит. Следит за каждым движением. Надо тоже следить. Ровное количество шагов. Нельзя перепутать.

И шумно дышать нельзя. И сглатывать, хотя очень хочется, пусть бежит по подбородку слюна, потом сотрешь. Ничего нельзя, особенно когда слышишь, будто там мама.

Проверять нельзя.

Четыре дня назад вечером, когда еще мама пришла поправить одеяло перед сном, на кухне будто что-то упало. Как кот спрыгнул. Только у них никогда не было кота. Мама говорит, что аллергия, но на самом деле она просто не хочет заводить домашних животных. Боится обидеть правдой и придумывает. Но нет никакой аллергии. В гостях сто раз возились и со смешной собакой неизвестной породы — одно ухо торчит, другое висит, как тряпочка, и внутри уха будто бархат. И кот ленивый, толстый, только кончиком хвоста дергает. Если его тихонько погладить, то не убежит.

На кухне был шум, и мама пошла проверять. Она совсем не волновалась. И за нее тоже никакого волнения не было. Только она не вернулась, не пришла рассказать, что там. И теперь сидит в темноте. И тогда сидела. Кто ж знал, что нельзя свет включать.

— Ты ведь не хочешь, чтобы с мамой что-то случилось?

Нельзя смотреть в глаза. И рассказывать никому нельзя.

Если пить из-под крана в ванной, то вода не такая уж и противная. Безвкусная. Сначала было страшно, что может живот заболеть. А ведь рассказывать никому нельзя!

— Ты ведь не хочешь, чтобы с мамой что-то случилось?

А пачку печенья, если понемногу есть и водой запивать из-под крана, можно надолго растянуть. Если есть, когда живот совсем уже подводит, когда неприятно совсем и голова немного кружиться начинает.

Пачку удалось днем взять, просто лежала недалеко. Название «Юбилейное». Мама говорила, что юбилей — это праздник. Такое печенье легко размокает. Мама научила в горячий чай макать. Только надо внимательно следить, чтобы сильно не размякло и не упало на дно кружки.

Тогда становится весь чай в печенье, как грязный, и печенье дряблое, как испорченное. Тогда весь чай выливать надо.

По телефону тоже надо отвечать самому. Что мама только что ушла. Если кто-то знакомый, то ушла в магазин. Или если днем, то ушла на работу. Если звонили с работы, то ушла в поликлинику.

Мама, когда приходила поздно и в туалете всю ночь рыгала, то потом сам на телефон отвечал. Целый день сам отвечал. Но было не страшно, потому что мама включала мультики, а сама спала. Это из-за тухлых яблок. Нельзя есть тухлые яблоки, тогда будешь рыгать. А мама часто в гостях не замечает, что яблоко тухлое. Лучше в гостях вообще яблоки не есть.

А потом пришла бабушка. Она своими ключами открыла, даже звонить не стала в дверь. Сам ни за что не открыл бы.

— Ты ведь не хочешь, чтобы с мамой что-то случилось?

Не хотел! Не хотел!

Потом бабушка очень плакала. Вместе плакали.

— Как ты жил один все эти дни?

Пришла полиция, одна тетенька очень ласково задавала много тех же самых вопросов, только разными словами.

И еще одна тетенька ласково говорила, просила нарисовать семью. Все ждал, когда тетенька обнимет и заплачет. Мама тоже всегда, когда так ласково говорила, давала новую книжку или краски, а потом прижимала к себе и плакала. Вместе с мамой не хотелось плакать, потому что непонятно из-за чего. Когда с бабушкой плачешь сейчас, то понятно. Но тетенька совсем не плакала и не пыталась обнять.

Очень не хотел, чтобы с мамой что-то случилось. Если молчать, то ведь еще можно маму вернуть?

А рисовать можно, наверное. Нарисовал и себя, и маму. Настоящую маму, которая должна вернуться. Только получилось некрасиво, и грифель у карандаша сломался. От злости все смял, порвал и бросил прямо на пол. Но тетенька все равно не стала плакать и ругаться.

Кроме бабушки, теперь никого. У нее квартира даже больше, чем мамина. И все равно бабушка к себе в комнату мою кровать поставила, чтобы не боялся.

Всегда фонарь включается перед домом, светит прямо в окно. Бабушка занавешивает сначала тюлем в мелкую розочку, потом бордовой шторой, которая пахнет пылью. Оставляет небольшую щелку с краю, будто ночник.

А этой ночью встал в туалет (шесть шагов до двери из комнаты, два по коридору). Бабушка сидит в темноте в кресле, голову повернула:

— Ты ведь не хочешь, чтобы с твоей бабушкой вдруг что-то случилось?

11 января называли в народном календаре Страшным днем, поскольку нечисть в этот день неистовствует особенно сильно и ее даже можно увидеть своими глазами. А наибольшей опасности подвергались дети, на которых нечистая сила буквально охотилась. В то же время было принято рассказывать страшные истории, что являлось одним из способов защиты от злых духов.

Бабушка говорила:

— Еремин день сегодня. Не выходи из дома, нечего тебе во дворе делать. Вот игрушки, книжки. Вот тебе корзина, перебирай яблоки. Какие с бочком — выкладывай, повидло сварим. Нечего сегодня выходить. И звать никто не будет, все по домам сидят. И мы никого не зовем.

Скучно, бабушка! Яблоками объелся, а на дворе солнце выглянуло. И не все по домам сидят. Вон уже второй раз к калитке соседский Илька подходит, машет чем-то интересным, гулять зовет. Чем машет, из окна не видно. То ли мешок, то ли шкура какая-то. Почему ему можно, а мне нельзя?

Бабушка только шикает сердито и сама не выходит.

Я Ильке в окно тоже помахал, мол, иди к нам! Он шустрый, даже калитку не стал открывать, как-то так пролез и в дверь стучится. И смешно так, басом кричит:

— Петровна, открывай! В гости хочу! Есть хочу! Папиросу мне зажги!

Петровна — это бабушка. Мария Петровна.

Я смеюсь. Как Илька смог голос подделать? Про папиросу еще придумал! А бабушка за грудь схватилась и на пол села. И губы посинели. Мне страшно стало, я хотел Ильке открыть, чтобы помог мне. Но бабушка дышать стала часто-часто и шепчет:

— Таблетки! Таблетки, Кирюша!

Я в бабушкин ящичек полез, где пахнет невкусно, и противные капли, и щипучий йод. Мне бабушка еще раньше специально объяснила, какие таблетки ей нести, если она скажет «таблетки».

И не смешно уже, как Илька за дверью озорует, кулаком стучит и орет не своим, мужским басом:

— За тобой пришел, Петровна! Впускай! Пацана в мешок, нам огня на посошок!

Бабушке помог до топчана дойти. Бабушка тяжелая, больно на плечо опирается. Страшно. Не Илька это был, а старый дед в костюме. Мешком тряс. Я в окошко на него посмотрел и не стал открывать, зря бабушка думала, что открою. И не его я звал, а Ильку. Я даже подумал, что он Ильку вместо меня схватил и в мешок посадил.

Дед страшно орал, что хочет меня съесть, что я вкусный и бабушка тоже должна меня попробовать — печь затопить, на огне изжарить. Я плакал, а потом бабушка просто прижала мою голову к своему животу и обеими ладонями закрыла мне уши. Так я и заснул, а проснулся, когда уже стемнело. Бабушка хлопотала на кухне, а все окна были плотно задернуты шторами.

Бабушка спросила:

— Понял, почему нельзя никого сегодня звать?

А я этого старого деда ни за что звать не стал бы, знаю же, что он мертвый. Его фотография в бабушкиной комнате висит на стене. А там все, которые уже умерли, изображены. Так бабушка еще давно мне объяснила. Баба Нина, тетя Тома. Воин Иван, который в войну погиб. И этот дед Еремей, который пришел.

А мама мне сказала, что мертвые не могут приходить, мне все показалось. Илька баловался, сказала. А бабушке просто плохо с сердцем стало, потому что она старенькая. Со старенькими так бывает.

Но это не Илька приходил. Илька дома весь день сидел. Он мне сказал потом, что не мог выйти, когда я его гулять звал, его дед с бабой не пускали.

А я и не звал, и огня не просил. И никакого мешка у меня нет.

В Еремин день, 17 ноября, предания советовали за порог носа не высовывать, даже во двор не ходить, не то что в гости. Ерема — сиди дома, а то нечисть нападет, хочет в дом попасть, огонь и жизнь украсть.

— Пуганко-потерчатко ежели придет, ты его не гони, приголубь, но к себе не подпускай, только словами ласкай.

Я как-то не особо акцентировала внимание, но бабулька была настойчивой.

Пришлось пообещать. Думала: может, соседский мальчонка какой, маугли, наверное, родители не смотрят, неблагополучные.

Это я дом на недельку сняла, в настоящей деревне. Там вообще-то эта бабушка жила, но внуки решили свозить ее в город по каким-то врачам, я не вникала, а чтобы дом не пустовал — сдать его на это время знакомым. Я как раз и оказалась знакомой знакомых. Они, собственно, за меня и договорились, потому что я не особо люблю с людьми общаться.

Внуков хозяйки я устроила. И меня все устроило. Нормальные, вменяемые люди, дом без изысков, но и не развалюха.

Арендная плата доступная. Бабушка тоже опрятная, только внешность у нее странная. Я сначала даже подумала, когда первый раз ее увидела, что у нее под платком не лицо, а будто огромный ком мятой бумаги. Не знаю уж, почему показалось так.

Короче, все мне показали, бабушку увезли, я заселилась. Нормально. Пока ходила туда-сюда и пережидала дождь в беседке в компании с полным тазиком ягод и телефоном, выяснилась досадная особенность старых деревянных домов: видимо, от влаги входная дверь разбухла, и теперь открыть ее было невозможно. Стояла как влитая, ни толкать, ни дергать не получалось. Но меня, скорее, это развеселило. Я благополучно подтащила скамейку к распахнутому окну и спокойненько залезла внутрь. Чем не приключение! Так и прошел день.

Спать я решила на диване в большой комнате, потому что кровать с многочисленными подушками и перинами показалась мне сыроватой и попахивающей затхлостью. Не хотелось стать жертвой каких-нибудь клопов, кто их знает.

Я телефон на зарядку поставила. Розетка единственная свободная — рядом с тумбочкой, с дивана не дотянуться. Поэтому я, раз уж все равно заснуть не могла, лампу настольную включила, на диван завалилась и стала книжку читать. В доме стоял шкаф с небольшой подборкой классики, явно собиралось все в советское время для какого-нибудь школьника.

Вот я первый попавшийся томик вытащила и прямо зачиталась. Даже не подозревала, какой, оказывается, Чехов классный.

Тишина, какой в городе никогда не бывает. Темнота за окном. Я укуталась в плед. Вроде бы должно быть уютно и спокойно, но только холод тревожил. После дождя, наверное. Окно прикрыла на ночь, потому что мало ли что, — в конце концов, я одна в доме. А все равно прохладно как-то, неприятно.

А дальше…

И вроде сон, а не сон. Ползет из прихожки по полу голенький мальчишечка, худющий, аж ребра выпирают, бледный до синевы. Ладошками по полу шлепает, а встать не может — не умеет еще, малыш. Головенку свою поднимает, и я вижу при свете ночника, что веки у него не то слиплись, не то срослись. И глаза под ними бегают туда-сюда, словно рассмотреть что-то пытаются. Он уже ротик кривит, заплакать собирается. И таким одиночеством невыносимым от него веет.

В тот момент меня совсем не насторожило, не возникло вопроса, откуда в запертом доме ночью чужой маленький ребенок, да еще и голенький к тому же. Было только чувство бесконечной жалости к нему.

— Что тебе надо, маленький? Ты откуда такой?

Сказала, а сама думаю: «Какого шута? Зачем я вообще голос подала? Но жалко же!»

А малыш обрадовался, ладошками ко мне зашлепал, шустро так. Сел у моего дивана и ручки тянет, как самый обычный ребенок, просящий ласки. Пальчики тоненькие, как спички. И ротик свой беззубый открывает, гулит, улыбается до ушей.

Я уже по инерции чуть было не свесилась с дивана, чуть не взяла его на ручки, в одеяло бы укутала. Но только чем ниже нагибаюсь, чем ближе к мальчишечке, тем яснее вижу: рот действительно до ушей, не бывает такого. И вовсе не беззубый этот малыш. Ночью чего это он? Как дверь открыл, если даже ходить не может? Как не испачкался, пока полз, на улице же после дождя дорожка в кашу превратилась?

Тут словно током меня ударило, я назад отпрянула. Дверь-то как открыл, спрашивается? Ее ж заклинило, я сама через окно в дом залезла!

Малыш почуял и плакать собрался, ротик скривил. А сам такой несчастный, тощенький, коленки острые. Тут будто на ухо, будто за спиной стояла, бабулька, хозяйка дома, шепнула:

— Приголубь, словами ласкай, к себе не подпускай.

— Махонький мой, не плачь, не плачь! Я с тобой рядом, в обиду не дам.

Первое пришедшее в голову лепечу, а самой дико страшно. Даже не понимаю, в чем дело. Коленка случайно с дивана свесилась, так мальчишечка потянулся, чуть не схватил. Я отдернулась, ноги плотнее закутала и в одеяло, и в плед. А он по дивану, где только что коленка моя торчала, ладошками прихлопывает, ищет. Пальчики эти как паучьи лапки. Сколько их на одной руке: пять… шесть, семь?..

Как же жутко мне было!

Только бы не захныкал!

— Ай, какой ты молодец! И не плачешь, и сам сидишь! А у кого такие щечки, а у кого такой носик?

Что за бред я несла? Сроду с детьми не общалась и ненавидела всегда это сюсюканье. А сейчас не останавливаясь приговаривала, будто полоумная нянюшка. И до телефона не дотянуться, для этого надо обязательно с дивана сойти. Ни на помощь позвать, ни сфотографировать, чтобы убедиться, что это не мои галлюцинации.

Чехова открыла:

— А вот я тебе сейчас книжечку почитаю, да? Малыш, да?

И первое попавшееся вслух начинаю читать с выражением. А саму трясет, аж коленки стучат. Никогда со мной такого не было.

Ребенок заслушался, сел. Даже смеяться начал. А рассказ мне очень страшный попался, чему тут смеяться? Знаете, про девочку, которая так спать хотела, что придушила оставленного на ее попечение младенца?

Почему именно на нем книжка открылась? Там же столько смешных рассказов! А прерваться, чтобы другой выбрать, боюсь. Как я с ума не сошла… Или все же?..

Не знаю, сколько времени прошло. Я читала, уворачивалась от ладошек, не давала малышу заплакать.

Где-то очень далеко послышался крик петуха. Я никогда не слышала живьем, как поутру поют петухи. Да ладно, вообще как петухи поют, ни разу не слышала.

— Слышишь, малыш, — говорю, — петушок поет, солнышко встречает, да?

А мальчика-то и нет. Только прошлепали ладошки обратно в прихожку к входной двери, и стихло все…

Я еще довольно долго сидела на диване, прижав к себе книжку. Пока солнце окончательно не встало, пока деревня не загомонила. Кто-то на велосипеде проехал, какие-то женщины громко друг друга поприветствовали. Только тогда я — прыжком с дивана. Сначала телефон схватила, а потом пулей вылетела через окно на улицу.

Дверь все так же надежно заблокирована. На дорожке к крыльцу — никаких следов. Калитка заперта.

Даже не вспомнив о своей обычной робости, я остановила первую проходившую мимо местную жительницу средних лет и выяснила, кто мне может починить входную дверь, настояла, чтобы меня немедленно проводили к этому человеку, оторвала его от колки дров и договорилась, чтобы он сегодня же пришел и все исправил.

Решила для себя, что в случае чего буду ночевать в беседке на участке или вообще внаглую напрошусь к соседям. Однако мой напор никого не удивил, не возмутил, наоборот, дядечка-слесарь (или плотник, я не особо вникала) пришел довольно быстро. Пока возился с дверью, вытянул из меня подробности, которые я вовсе не собиралась никому рассказывать. Впрочем, воспринял их как само собой разумеющееся:

— Ну, девка, не дело через окошко залазить в дом. Кода порог переступаешь, как бы крест кладешь ногами. Потому, ежели кто под порогом схоронен, особливо некрещеный младенец, то всякий раз крестишь его.

Больше ничего такого со мной в этом доме не происходило. Правда, первую ночь я почти до утра спала вполглаза, реагируя на каждый скрип и шорох, какими полны все старые деревянные дома. Но никто больше не появлялся.

Так что я расслабилась и даже начала получать удовольствие от своего отдыха в деревне. Серьезно, расслабилась. Дядечка-слесарь (или плотник?) такой спокойный был. Значит, и мне бояться нечего.

Это сейчас я думаю, что это ненормально. Надо было в город к себе домой бежать, а не к плотнику. Сейчас так думаю в своей обычной, нормальной жизни. Правда, до сих пор на ночь кладу с собой рядом телефон с полной зарядкой и книжку. Только проверяю, чтобы в ней были исключительно позитивные истории.

Бытовал обычай — для защиты семьи хоронить умерших младенцев под порогом дома. Но одновременно умерший во младенчестве становился заложным покойником, ненавидящим тех, кто продолжает жить. Таких младенцев называли игошами. Поэтому нельзя было ничего передавать через порог, не переступив его, то есть не положив крест, который обезвредит нечистую силу. Игошу, как и пуганко-потерчатко, относили к роду кикимор — домашней нечисти, появление которой в доме часто являлось следствием порчи подклада. Считается, что избавиться от кикиморы практически невозможно. Хотя если порча делалась через куколку, то уничтожение оной сулило освобождение дома от этой нечисти.

Потом уже, когда сам не смог вспомнить, спросил у мамы: Васильич — это отчество или фамилия? Если отчество, то как его имя? Как вообще к нему обращались? Не могли же все подряд, от мала до велика, называть сильно взрослого уже человека только по отчеству или фамилии. Он же не дурачок какой-то юродивый.

Я предполагал, что мама может и не помнить детали, все же много лет прошло, но хотя бы что-то уточнит. Однако она задумалась и вдруг удивилась:

— Все мы знали, что он — Васильич, но никак к нему не обращались. Да и как-то повода специально звать его не возникало, а при разговоре все избегали обращения. Ну разве что кто-то говорил ему «мужик», как-то так… Это как когда не знаешь, на «ты» или на «вы», по имени или по имени-отчеству. И уточнить вроде было у кого, но всегда забываешь, к слову не приходится. Может, это вообще прозвище было, не могу сказать. Даже странно, вот ты спросил, и не могу вспомнить…

Васильич.

Единственное, что точно про него говорили, — он живет на другом конце деревни. Деревня наша была всего о двух концах — с одного дорога входила, с другого — выходила. С остальных сторон ее обступали лес, поле и опять лес.

Правда, жители крайних домов с обоих концов деревни уверенно утверждали, что Васильич проживает с другой стороны. Вот и выходило, что вроде в деревне жил, а в каком доме — сказать никто внятно не мог.

Если вдуматься, то это невероятное для деревни явление: все всех знают, секретов ни от кого нет — это один из способов выживания, если уж на то пошло, — а тут известный каждому персонаж, про которого на самом деле никто ничего не может рассказать. Так просто не бывает! Кто-то обязательно должен был знать. Но не знал. Или молчал?

Вот так Васильич жил себе и жил, постоянно мотался по деревне, всем знакомый, никем не званный, потому что всегда как бы под рукой. И, сколько себя помню, мы в деревню приезжали раз за разом, а Васильич за эти годы нисколько не поменялся, как законсервированный. Кто-то старел, даже умирал, а этот всегда был одинаковый. Можно пошутить, что заспиртовался, но только никто ни разу Васильича пьяным не видел.

Странная личность. Всегда толокся рядом, но в гости или просто даже в дом его никто не приглашал. Но и не прогоняли, словно его присутствие — данность, с которой надо смириться.

И еще от него держали подальше детей. Без объяснений, без предостережений, без особых указаний. То есть никто прямо не говорил нам, ребятне: «С Васильичем не связывайтесь». Но вот так вот было.

В тот летний день я твердо решил сбежать из дому. Во-первых, начитался приключенческих книг, где мальчишки моего возраста бесстрашно выживали в дикой природе, справляясь с трудностями при помощи смекалки и палки. Во-вторых, сильно обиделся на взрослых по пустяковому, но очень значимому для меня тогда поводу.

Ну и сбежал. Думал, доберусь до соседней деревни, только не по дороге, где меня будут искать и легко поймают, а срежу через поле и дальний лес, а там на попутках или зайцем уеду в места получше, а может, вообще в лесу жить останусь.

Я действительно добрался уже до середины огромного поля, — в тот год не засеянного, а потому заросшего кормовой травой, — когда погода внезапно испортилась. Резко потемнело, над лесом нависли грязно-синие тучи, и ветер яростно погнал их, шумящих ливнем, в мою сторону.

Я заметался, ища укрытие, но побежал сдуру не обратно в деревню, а вперед, и вдруг увидел сооружение, порядком потрепанное временем. Очевидно, его использовали колхозники во время сельхозработ, но, как я упоминал, поле не было засеяно, и неизвестно, сколько этот сарай стоял заброшенным.

Сарай представлял собой простую бетонную коробку с окном без рамы и дверным проемом с ржавыми петлями, на которых когда-то крепилась дверь. Внутри пахло гнилой соломой и слабо — коровьим навозом. Я шагнул внутрь, вдруг на улице громыхнуло, и тут же мощный поток воды обрушился на бетонную крышу сарая. По одной из стен сквозь трещину вниз устремился ручеек, все сильнее расширяясь. Бетон потемнел, напитываясь влагой. Еще сильнее стал чувствоваться смрад.

Чего я точно никак не ожидал, так это услышать, что кто-то идет рядом с сараем, тяжело приминая траву. Человек, взрослый человек. Даже если бежать изо всех сил, по полю невозможно добраться до сарая в такой короткий срок. Разве что на машине, и то не на всякой, так что я бы точно услышал звук мотора. И уж конечно, еще раньше заметил бы, что в поле есть кто-то, кроме меня.

Получается, человек скрывался, не показывался, а вот теперь обозначился. Он не торопился спрятаться от дождя, а не спеша ходил вокруг сарая, будто проверяя, нет ли другого входа.

Предположим, человек действительно искал убежище так же, как несколько минут назад я сам. Предположим, он не видел меня, как и я его, поэтому никак не обозначил свое присутствие голосом. Но в этом хождении было что-то неправильное, тревожащее. Так мышкующая кошка поджидает свою добычу, вроде бы и не скрываясь особо, готовая цапнуть выглянувшую осмотреться жертву.

Я сам не знал почему, но молчал, стараясь не выдать себя, и вздрогнул, когда человек снаружи заговорил. Я узнал голос, конечно, узнал.

— Я могу зайти?

Странная интонация. Было понятно, что вопрос не риторический. Значит, он знал, что я внутри. Но к чему он это спросил? Чтобы я напугался?

Я сжался в своем углу на соломе, стараясь даже дышать через раз, быть максимально незаметным, и чуть не заорал, когда его лицо заглянуло в проем окна. Я его отлично видел, а вот меня, по идее, снаружи никак нельзя было разглядеть, но я почему-то не сомневался, что он заметил. А если заметил, то и узнал, кто я, из какого дома, из какой семьи. Но не позвал по имени, не успокоил.

Меня вдруг пронзила острая, страшная мысль: я прямо сейчас могу стать жертвой маньяка, у меня даже защититься нечем. И никто меня не найдет в ближайшие дни, если не недели. А когда найдут, будет уже слишком поздно. Вся тупая романтика побега из дома незамедлительно выветрилась из моей головы.

— Я жду ответа. Могу я войти?

Бабушкина присказка вспыхнула в моем мозгу, как неоновая вывеска, неожиданно и непонятно почему. Я буквально одними губами, едва слышно, — нельзя, чтобы услышал, и не сказать невозможно, — прошептал:

— Приходи вчера…

На улице бушевала непогода; за шумом хлещущих дождевых потоков, которые ветер с силой швырял в стены сараюшки, за гулкими раскатами грома мой не шепот даже, шелест расслышать было невозможно. Но он услышал. В окне на мгновение снова показалось теперь уже искаженное злобой лицо. Я был уверен, что мне пришел конец. Кажется, я даже обмочился от страха, хотя это могла быть всего лишь дождевая вода, сбежавшая по стене и пропитавшая солому, на которой я сидел сжавшись.

Он ударил в стену сарая так, что она дрогнула. Зарычал, нечеловечески как-то, но и не по-звериному. Странный металлический рык, совпавший с очередным раскатом грома.

И всё…

Ливень давно закончился, но я продолжал сидеть на сыром полу среди гниющей соломы, не в силах унять нервную дрожь. Мне мерещилось, что он просто отступил на пару шагов, выйдя из поля зрения, чтобы я вообразил, что нахожусь в безопасности. Или зашел за сарай и там поджидает, когда я наконец выйду. Догнать меня не составит труда.

Но когда я все же осмелился ползком, не обращая внимания на грязь и лужи, добраться до двери и тихонько выглянуть, Васильича нигде не было. Следы на размокшей земле остались, так что мне не привиделось. Только отпечатались они строго вокруг сарая, нигде больше. Будто он появился из ниоткуда и точно так же никуда исчез.

Дома мне, конечно, всыпали по первое число. Да, я сам признался, что хотел сбежать. Только про Васильича промолчал, не знаю почему. Наверное, по своей тогдашней детской логике решил, что расскажу, а мне не поверят. И вообще дальше двора гулять запретят. Но уже тогда мне казалось, что не надо лишнего про Васильича болтать. А сам Васильич почему-то больше к нашему дому не подходил. Я видел его издалека, у соседей.

Потом в какой-то год в нашей деревне пропал мальчишка. Говорили, что повздорил с дедом и сбежал. Припугнуть хотел. Тоже в начале августа дело было. Искали его, да не нашли.

Мальчишку я знал, разумеется, играли вместе в компании. Жалко было, конечно. Васильич тогда, несмотря на возраст (сколько же ему все-таки, интересно, было?), хоть непосредственное участие в поисках не принимал, но был, казалось, везде, необыкновенно бодрый и энергичный.

Если вы думаете, что я в тот раз опять промолчал, то ошибаетесь. Прямо спросил у родителей, не мог ли в пропаже быть замешан Васильич. Мы как раз обедали, так что я мог говорить без опаски. Во время еды родители всегда были благодушными. На мои слова отец только досадливо отмахнулся, а мама все же сначала задумалась, а потом хохотнула даже. Мол, местным лучше знать Васильича, и если уж они его не заподозрили, то нам тем более нечего мутить воду. И вообще, держись, сын, от этого всего подальше.

Сейчас-то я думаю, что на самом деле не все так просто. Возможно, был какой-то уговор, про который мы не знали, — не трогать этого Васильича, чтобы еще хуже не сделал. А если кто из детей из деревни убегал по своей воле, из-под уговора этого сразу выпадал.

Я почему разговор об этом Васильиче завел: встретил тут на днях пацана, ну, теперь уже мужика здорового, конечно. Мы с ним в деревне общались каждое лето, пока моя семья не перестала туда ездить. А у него там дом. Так вот, случайно столкнулись в одной госконторе, сразу друг друга узнали. Слово за слово, и рассказывает этот мой деревенский приятель, что в прошлом году пропал у них там какой-то непутевый мальчишка. Вот как раз в начале августа. Думали, что сбежал от строгих родителей. Спрашиваю: а ты помнишь, мол, такого, Васильичем звали?

— Как же не помнить, если он живее всех живых по деревне бегает, — хмыкнул мой приятель. — Что с ним станется? Шкандыбал, шкандыбал вроде, а в поисках бегунка этого самый первый участвовал. Думаю, еще нас переживет!

Что он нас переживет, я нисколько не сомневаюсь.

Васильич…

В Ильин день, 2 августа, особо опасались выходить из дома в грозу. Считалось, что нечисть будет всеми силами стараться пробраться в дома и даже вселиться в человека, чтобы избежать уничтожения Ильей-пророком.

Раннее утро. Пошел по заре грибов набрать, задумался да на болото набрел. Главное, и не собирался ведь идти, а проснулся еще затемно, как толкнул кто. За окном соседские сыновья перекликаются, мол, пошли за грибами, сейчас самое время. Такие, говорят, места знаем!

И говорили-то не мне, а будто мне.

Я быстро собрался и скорее их догонять. Видел, как идут впереди, а окликать не стал. Не меня же звали, между собой болтали, а я вроде как подслушал. Шел за ними, видел их спины. Они даже те грибы, что у тропы, не брали, — видно, действительно какое-то особое место знали.

Потом отвернулся на миг, зазевался и проворонил их. Но места еще наши, знакомые были, я на звуки ориентировался, шел.

И вот — болото. Нога вязнет в липкой глине, если сразу не выдернешь, засосет. Вода черная, маслянистая, густая, как свернувшаяся кровь. Когда наконец наступаешь на твердую почву, еще невольно покачиваешься, по привычке удерживая равновесие. Еле выбрался.

Вроде не так далеко от знакомой тропинки бродил и все равно как-то заплутал. Едва увидел просвет между деревьями, заторопился, вскарабкался на пригорок, даже запыхался. Совсем местность не узнавал.

С пригорка открывался вид на заросшее поле и подковой обнимающий его лес, все в пелене тумана. Редкие деревья на поле, торчавшие верхушками над молочной дымкой, напоминали прабабушкины елочные игрушки, которые, заботливо укутанные в вату, лежали в старой картонной коробке на антресолях. Раз поле есть, расчистил же его кто-то. Значит, и жилье недалеко, только дойти надо.

Пока с пригорка сходил, поскальзываясь на мокрой траве, уши заложило, будто кто-то мягкими шерстяными варежками голову с обеих сторон сжал. Сверху-то взглянуть — понятно, что поле, а чем ближе к нему спускаешься, тем больше сомнения одолевают. Все зыбко, обманчиво. Туман начинал клубиться точнехонько на уровне коленей. Вспомнив шутку про ежика, нагнулся и тут же чуть не упал от неожиданности.

Прямо передо мной стояли ноги. Просто ноги, в серых холщовых брюках с обтрепанными снизу штанинами, в очень сильно стоптанных ботинках, совершенно потерявших первоначальный вид.

Наличие ног предполагало, что человек находится передо мной. Но туман был не настолько плотным, чтобы невозможно было различить и тело. Силуэт все равно проглядывал бы.

Вот только в тумане ничего не было, словно человека выше колен попросту отрезало. Но такого быть не могло никак. И еще что-то меня цепануло, не понял сразу что.

Я провел перед собой руками, как слепой. Пустота. Это же поле, тут и не должно быть ничего выше травы, а редкие деревья трудно не заметить.

И тут я аж дернулся, подскочил как ошпаренный. Ноги, которые в стоптанных ботинках, — мои! И штаны мои, я в них на огороде работаю всегда.

Снова нагнулся, сообразив, что мне показалось. Ноги ниже колена по-прежнему стояли там же, но теперь они были без обуви. Грязные, заскорузлые пальцы с отросшими ногтями, больше похожими на когти, с забившейся под них землей, будто их обладатель ковырял грязь ногами. А рядом череп, погрызенный полевками. Медвежий, что ли. Хотя какой медведь в поле?

Я выпрямился и тут увидел перед собой хозяина ног. Ну точно, сын соседский. Стоит, смотрит и молчит. Даже не ухмыляется. И почему он босой? И что у него с ногами? Тоже из болота, что ли, вылез?

Я хотел было его по плечу хлопнуть, обругать даже, что напугал напрасно. Ну и вообще как-то неловко: я перед ним кланялся, как дурак.

Хотел, да не стал. Вроде соседский парень, тот, что по грибы звал. А неправильное в нем что-то. Уши расположены выше висков. Я, как сообразил, развернулся — и бежать. В тумане не видать ни черта. А он меня догнал и сам по плечу хлопнул, да так, что я упал ничком.

— Молодец, — говорит, — догадался! Да поздно! — И заржал.

А ноги-то у него опять мои. И штаны мои, они в сарайке должны висеть, там, где в прошлый раз их оставил.

Скрыли меня. Сам-то я такой же остался, как был, не поменялся. Мимо меня идут, зовут, переговариваются — руку протяни, и достанешь. А не дотянуться, будто держит что. Слышу — ищут, зовут, а ответить не могу, рот как клеем залило. Мычал, мычал, ногтями землю скреб — только грязь набил. Думал, найду шишку какую-нибудь, палочку, камешек, кину в их сторону, а не смог ничего.

Но придет день, загустеет туман молочной пенкой, отклеит меня от земли. Меня тогда уже не будут звать, конечно, не будут искать, — сколько времени пройдет. Зато я смогу их звать.

Обрету голос, верну свое тело. Не то, что бесплотно и навсегда вросло, втопилось в землю, прикрыто мхом, опятами захвачено. Не то, что с грязными заскорузлыми ногами, с когтями, загнутыми, как у зверя. А то, что, лешим обойденное, с тех пор ходит меж людьми, будто бы я, да ничего не понимает.

Согласно поверьям, 30 июня появляются мороки-туманы, стелются над землей, а в них бродят нечистые духи, подходят близко к жилищу, зовут, заманивают-заморочивают людей.

Они с Кристиночкой жили вдвоем с тех пор, как умер ее папа. Она даже и не думала что-то менять в жизни. Им было спокойно, не одиноко, да и кандидатов на самом-то деле не находилось подходящих, чтобы сразу и муж хороший, и отец подрастающей девочке.

Кристиночка умницей выросла. После института сразу работать пошла, не глупила. Возвращалась частенько очень поздно, жизнь-то молодая. И, чтобы она не волновалась, не ждала до последнего, дочь как придет, так обязательно обозначится: мол, я дома, спи дальше. Чтобы выспалась на работу.

Она до самой пенсии работала в трамвайном депо и ни разу не опоздала.

Так и повелось. Как бы поздно ни приходила, дочь ноготочками в дверь стучала, всегда так деликатно, вежливо. Умиляло это ее уважение личного пространства. И такт. Берегла мать.

А тут Кристиночка на целых две недели улетела на Гоа. Название-то какое! Волнительно, конечно, что далеко, добираться долго. Мало ли что, по телевизору столько ужасов рассказывают!

Она ту-то ночь не спала, ждала звонка, что дочь благополучно приземлилась. А то, знаете, всякое бывает. Зато после, услышав родной голос, настолько успокоилась, что в одно мгновение заснула, как выключили.

Время текло ровно, привычно. Конечно, скучно без дочки. Хотя она обычно дома только вечером бывает и утром упархивает, а все же не ощущаешь такого одиночества. Может, живи у них домашние животные, было бы полегче. Только вот с детства у Кристиночки аллергия, намучились с ней. А как просила маленькая дочка котеночка завести!..

Уже дня два прошло, она немного попривыкла. Да и дочь не забывала звонить. Хорошая выросла, заботливая.

Дочь пришла очень поздно, почти час ночи был. Как всегда, тихо-тихо постаралась войти, чтобы мать не потревожить.

Она проснулась от родного постукивания ноготочками по двери. У Кристиночки до чего красивые ногти! В салоне делает, длинные, со стразами, с рисунками. Прямо произведение искусства.

— Спокойной ночи, Кристиночка! — привычно откликнулась.

И только тогда ее как жаром обдало, а потом сразу холодом, так что под одеяло забралась с головой, а все равно зуб на зуб не попадает. В голове калейдоскопом завертелись воспоминания. Когда она решила, что дочь предупреждает стуком о своем приходе? Они никогда это не обсуждали.

И сколько раз было, что утром она выходит из своей комнаты, а Кристиночка уже ушла на работу. А может, и не приходила домой вовсе?

А она, дура, еще радовалась: мол, какая дочь аккуратная, никогда за собой даже чашки грязной не оставит, все помоет, уберет. Или думала, что на работе завтракает, в кафе. Может ведь себе позволить в кафе позавтракать. Никогда это не обсуждала с дочерью, сама домысливала. Личное пространство берегла!

И новая волна жара: она никогда раньше не оставалась так долго одна в квартире. Как-то так получалось. Зачем, зачем оно стучит снова ноготочками? Чем оно стучит?

— Мамочка, ты спишь? — Снова дробный стук ноготочками. — Я зайду к тебе.

А голос Кристиночкин, родной голос!

И она закричала…

В народе считалось опасным сильно тосковать по отсутствующему или умершему, иначе этим непременно воспользуется нечистая сила. Проникнет в дом под видом человека, по которому тоскуют, наведет морок и обязательно погубит тоскующего.

Часто водителям фур официально запрещают перевозить автостоперов. Само собой разумеется: ответственность за безопасность как груза, так и водителя лежит на фирме-перевозчике, никому проблемы не нужны. Это при том, что, по статистике, жертвой преступления или несчастного случая становится каждый третий автостопщик, а вовсе не водитель-дальнобойщик, которые вообще караваном ездят и своих знают и им помогают.

Понятная предосторожность, ведь водитель впускает совершенно постороннего, незнакомого человека в очень личное, небольшое пространство. Оказывает доверие только по доброте душевной. Кто там к нему сядет на трассе, не угадаешь ведь. Но тут ведь взаимная выгода: стопер бесплатно добирается до точки, а водитель получает общение, позволяющее не заснуть во время однообразной дороги.

Хорошо ездить с дальнобойщиками, безопасно. Другое дело, когда на трассе тебя подбирает обычная легковушка. Гарантий никаких, но все равно едешь.

Мне тут один знакомый водитель фуры историю рассказал. Не про себя, про автостопщика. Подобрал этот знакомый как-то парня на трассе из сочувствия — ливень хлестал, а тому даже укрыться было негде. Дорога была однообразная, среди полей, вот они друг друга и развлекали разными байками, анекдоты травили, а потом заметили на обочине старый, уже покореженный остов уазика и перешли на обсуждение всякого криминала да мистики. И вот среди прочего тот автостопщик рассказал.

Человек стопил от Пскова на Самару. Сначала везло на водителей фур, а потом в какой-то момент на точке в совсем незнакомой местности застопил раздолбанную, сильно помятую «буханку». За рулем сидел мужичок неопределенного возраста в болотного цвета брезентовом плаще, застегнутом на все пуговицы, и в шапке-петушке. Все подхихикивал и шеей крутил, будто мешает ему что. И вопросы задавал неприятные, тревожные: часто ли сам стопер или его знакомые попадали в криминальные истории с убийствами, а что будет, если автостопщик пропадет по дороге, кто его будет искать, как быстро хватятся. Но вроде рук от баранки не отрывал, ехал ровно, только шеей крутил. А потом вдруг остановился посреди дороги и все с тем же подхихикиванием приказал: «Вылазь!»

Делать нечего, человек прихватил шмотник и вылез, даже радуясь, что общение закончилось именно так. Едва успел дверцу захлопнуть, как «буханка» газанула, круто развернулась в обратную сторону и умчалась, оставив после себя только удушающий выхлоп. Очень странное поведение!

Уже начало вечереть, трафика, понятное дело, ноль. Ясно, что надо идти в населенку. Да только где она?

Стопер пошел наугад вперед, увидел покоцанный временем указатель с нечитаемым названием населенного пункта и поворот на дорогу, по которой, судя по разросшейся траве, давно никто не ездил. Через пару километров добрел до первых строений. На карте такие деревни обозначаются аббревиатурой «б/н», то есть «без населения».

Решил вписаться в какой-нибудь заброшенный дом покрепче, а утром уже решать, что делать дальше. Пока шел по единственной более-менее проходимой улице, оглядывал местность.

Чтоб вы знали, сплошные заборы вокруг участка и дома в деревнях — это довольно позднее изобретение. Конечно, огораживали хозяйственный двор, чтобы скотина не разбредалась, но дома за оградой не прятались, выходили окнами сразу на улицу. Эта деревушка явно была заброшена до того, как ее жители почувствовали необходимость обороняться заборами.

Увидел наконец дом с целой, не провалившейся крышей, к которому к тому же вела примятая тропинка. Даже если сюда приходили не люди, а животные типа лисицы или лося, все равно хоть кто-то.

Дом оказался не вскрытым, с целыми окнами, мародеры и охотники за цветным металлом, по-видимому, еще не успели здесь побывать. Хотя по всей деревне электрические провода уже были срезаны за ненадобностью, таксофон для вызова экстренной службы тоже отсутствовал.

Поэтому по разросшейся, усыпанной плодами яблоне стопер без боязни забрался на чердак, вскрыв окно при помощи перочинного ножа. Включил фонарь, быстро выбрал подходящее место, бросил шмотник, расстелил пенку и только тогда начал внимательнее оглядываться.

В старых деревенских домах даже солнечным днем бывает сумрачно. Окна для сохранения тепла зимой вырубают небольшими, да еще прикрывают тюлевыми занавесками. На чердаке окна еще меньше, что там особо разглядывать.

Стопер вытащил из-под пенки впивавшийся ему в бок посторонний предмет, оказавшийся мелком от тараканов «Машенька», развалился на полу и принялся лениво шарить лучом фонарика, утоляя голод сорванным по пути яблоком и уже почти засыпая.

Ничего интересного. Старая солома, остатки каких-то деревянных хозяйственных орудий, из которых удалось опознать только часть прялки и полозья для санок. Сундук с навесным замком, но с полусгнившей боковой стенкой, через которую спокойно можно было добраться до содержимого.

На чердак забирались через люк, крышка которого сейчас была плотно закрыта и, как весь пол, покрыта соломой. Вообще крышку можно было обнаружить только по ржавой железной дверной скобе. Вполне вероятно, что со стороны лестницы ход на чердак забили досками, как не раз бывало.

Стопер выкинул огрызок яблока в окно, и буквально в тот же момент со стороны сундука что-то упало с громким стуком на пол в сторону человека. Будто тоже кинули. Луч фонарика пошарил по углам чердака, выхватывая только пыльные бревна и доски, и остановился на предмете, который лежал теперь на соломе и ничего страшного собой не представлял.

Темно-синий детский сандалик с расстегнутым обтрепанным ремешком и оторванной пряжкой, мысок стерт лупцеванием по футбольному мячу, консервным банкам, камешкам на дороге и дверям, когда руки заняты или ужасно грязные.

Возможно, сандалик свалился с балки, когда стопер топтал рассохшиеся доски, устраиваясь на ночлег.

На всякий случай стопер все же посидел некоторое время без движения, прислушиваясь, но звуки, если и были, не вызывали никаких опасений. Обычные скрипы рассыхающихся досок, шелест листьев на яблоне под легким ночным ветерком.

И все же было какое-то тревожное ощущение, не дававшее покоя, не позволявшее сразу провалиться в сон, несмотря на усталость. Может быть, из-за странного поведения водителя «буханки» с его вопросами, с тем, что развернулся и уехал, словно довез, куда планировал. Или из-за того, что сандалик не просто упал сверху, а описал дугу в воздухе, прежде чем оказаться на полу. Как если бы его швырнули. Или он сам прыгнул…

Стопер все же лег, подложив под голову шмотник, но постоянно открывал глаза и шарил фонариком по углам чердака, всякий раз специально останавливаясь на торчавшей дверной скобе и сандалике. И только начал отрубаться, поскольку усталость брала свое, как будто кто-то небольшой пробежал внизу, в доме.

Вот и лисица пожаловала, подумалось. Ну кто еще может в запертом заброшенном доме ночью шастать, да и тропинка в траве была примята. Может, почуяла человека или выкинутый огрызок привлек внимание. Пролезла небось через подпол, наверное, еще раньше прорыла где-нибудь ход. Тут человеку, по идее, спокойнее должно стать. Туда, где опасно, животное не сунется. Но тревога только усилилась вопреки логике.

Хлоп!

Стопер решил, что это упал с балки второй сандалик, но на полу по-прежнему лежал только один. Правда, гораздо ближе, чем был… Стоило выключить фонарь, как раздался очередной глухой удар, и теперь сандалик совершенно точно передвинулся еще на пару сантиметров.

Это было неправильно. То, что прямо под ним в заброшенном доме мертвой деревни кто-то бегает, что сами по себе передвигаются вещи, по определению неспособные двигаться.

Стопер опять включил фонарик, а потом испугался, что батарейка быстро сядет и тогда он останется в абсолютной темноте. Только об этом подумал, как луч мигнул, а сандалик передвинулся еще ближе.

Ветер снова зашелестел листьями яблони. Ветер… или кто-то лезет на чердак, как до этого лез он? Стало холодно, как бывает осенними вечерами, когда за день солнце хоть вроде и припекает, но не успевает нагреть землю, поэтому с наступлением сумерек сразу пробирает озноб. Но сейчас-то лето.

Опять кто-то внизу пробежал, и вдруг совсем близко, может быть, у чердачного люка, раздался детский смешок. Очень-очень явственно. И все замолкло. Стопер схватил какую-то деревяшку, попавшуюся под руку, и с силой кинул в сандалик, как в крысу, собравшуюся атаковать.

Тут же послышался недовольный вскрик, точно человеческий. И снова тишина.

А потом сандалик оказался почти рядом с ним. Бесшумно. Появился в луче фонарика, будто так оно и должно быть.

У человека было два варианта: либо немедленно подхватиться и как можно скорее покинуть дом тем же путем, каким он сюда пришел; либо остаться на месте, но что-то предпринять для собственной безопасности. Первый вариант никуда не годился: ночь, заброшенная деревня. Если в наступавших сумерках он спокойно забрался по веткам, без дополнительного освещения понимая, куда ставить ноги и за что цепляться, чтобы не сверзиться, то теперь была велика вероятность напороться на сучок, прогнившую деревяшку. Если он упадет с высоты чердака и покалечится, то никто не придет на помощь в ближайшие недели, не хватится даже. Тот хихикающий водитель «буханки» был прав. Если отбросить мистику и предположить, что в доме шумели именно дикие животные, то он вполне мог вообще никогда эту деревню не покинуть, будучи попросту съеденным.

Драться он особо не умел, молитв не знал. Вспомнил известный советский фильм, нашарил только что казавшийся бесполезным мелок от тараканов, сгреб вокруг себя солому и, зажав фонарь в зубах, прочертил «Машенькой» вокруг пенки подобие круга.

Он только в последний момент осознал, что чуть не оказался в замкнутом круге вместе с проворным сандаликом. Не нашел ничего лучше, как отшвырнуть его от себя подальше фонарем.

Что может быть ужасного в стоптанной детской обуви? Стопер даже не задумывался над этим. В холодном поту, с сильнейшим сердцебиением и приступами сердечной боли от страха, дрожа и передергиваясь всем телом от любого шороха, он сидел на чердаке заброшенного дома и боялся закрыть глаза. Ощущение было, будто все тело и сознание затекли, как затекает от неудачного положения рука. Вы можете шевелить пальцами, трясти рукой, брать ею вещи, но одновременно с этим онемение дает ощущение чего-то чужого, не своего. Вы не чувствуете руку. Точно такое же онемение всего тела охватило его. Но ужаснее всего было какое-то разделяющееся, раздваивающееся сознание, когда одновременно и ты, и не ты.

Он реально понимал, что с ним творится нечто ненормальное. Дикий, первобытный, всепоглощающий страх перед невозможностью управлять собой, своими мыслями, своим существом; и неизвестно, что ждет тебя впереди. Как поступать, что предпринимать? Нет ничего хуже псевдогаллюцинаций: от того, что снаружи, можно убежать, защититься, от того, что внутри тебя, спастись невозможно.

Полная беспомощность. Жуткая мысль: «Что будет со мной, где буду я, когда в моем теле поселится совершенно новое чужое сознание?»

Что управляло этим одиноким сандаликом? Почему оно так хотело быть поближе к живому человеку и как дурацкая черта, нарисованная мелком от тараканов, ухитрялась этого человека защищать? Смешно будет потом вспоминать: новые свойства «Машеньки»!

Стопер вообще не смеялся, вспоминая.

Едва небо за чердачным окном посветлело и начали подавать голос птицы, стопер выключил едва работающий фонарь и осмелился встать на ноги. Ночью он периодически проваливался в забытье, но тут же встряхивался и беспорядочно шарил лучом света по чердаку. Сандалик оказывался то тут, то там, то ближе, то дальше. Сейчас стопер ясно видел его лежащим на потолочной балке. Будто и не падал никуда. Солома на полу казалось нетронутой, а следы мелка от тараканов вообще были едва различимы, в некоторых местах даже стерлись.

Шмотник и пенку он скинул вниз из окна, чтобы не мешали спускаться. Еле слез по той же яблоне, совсем не с той легкостью, с какой забирался вчера. Потом специально обошел вокруг дома, продираясь через разросшийся кустарник и крапиву в человеческий рост. Заставил себя обойти, думал, увидит и успокоится. Никаких следов животных, подкопов, оторванных досок, разбитого окна, никаких лазеек. А когда не нашел ничего, подхватил шмотник (пенка застряла где-то в ветвях яблони, доставать не стал) и, ломая ноги, помчался прочь из деревни. Думал добежать до дороги, а там пойти обратно, откуда приехал, куда развернулся водитель «буханки». Только вот дороги все не было и не было, и указателя не было, зато через несколько часов стопер смог добраться до вполне себе нормальной трассы, по которой ездили вполне себе нормальные автомобили.

На сей раз никого стопить не стал, дошел до автобусной остановки и спустя некоторое время уже сидел в душном салоне междугороднего автобуса, зажатый с обеих сторон нормальными, живыми людьми. Удалось немного вздремнуть, но все равно тревога не отпускала. Поэтому стопер открыл глаза и стал разглядывать пассажиров напротив.

На коленях у уставшей матери, бездумно глядевшей в окно и явно ничего не видевшей, сидел мальчишка лет пяти-шести. Его тоже разморило от духоты и скуки. Наш стопер скользнул по женщине с ребенком взглядом, и что-то его зацепило, он сам сначала не понял что. А когда внимательнее пригляделся, увидел, что мальчишка раскачивает ногой, мерно и гипнотизирующе. Причем одна нога у него в сандалике, а вторая, которой он и качает, — босая, вся в пыли и грязи. А тот сандалик, который есть, — темно-синий, с обтрепанным ремешком и стертым мыском. Очень знакомый такой сандалик.

Тут мальчик, видно, что-то почувствовал, глаза открыл и прямо на стопера посмотрел. И улыбнулся. Зубки мелкие, остренькие, а глаза — темные-темные, черные, так что незаметно, где зрачок переходит в радужку…

В народе считали, что нечистая сила охотно занимает заброшенные дома, особенно если там произошел несчастный случай или самоубийство либо прежний хозяин занимался колдовством. Опасность пребывания в таком доме без специально проведенных ритуалов заключалась еще и в том, что нечистый дух мог увязаться за человеком и мучить его до самой смерти.

Именно эту историю поведал мне Виктор Брусилов, старый геолог, мой коллега и давний знакомец. Всякий, кто не понаслышке знает и варится в среде восточносибирской геологии, разумеется, сразу сообразит, кто скрыт за этими именем и фамилией. А настоящее имя моего товарища, умного, трезвомыслящего, образованного и уважаемого всеми человека, мне трепать не хочется. Работал он в Новосибирске бог знает сколько времени, годов с тридцатых, не меньше, и за один только свой опыт прозывался за глаза живой легендой. Только за глаза, поскольку человеком был чрезвычайно скромным, все попытки возвеличить его резко пресекал. Коренастый, с простым лицом, Брусилов казался совершенно обыкновенным, даже незаметным. Но это только до тех пор, пока с ним не начнешь разговор. Он уже покинул наш мир, и спросить разрешения на публикацию его истории мне не у кого. А поскольку у меня есть подозрения, что я один из немногих, если не единственный, кому он рассказал о приключившемся с ним, то постараюсь все же сохранить его анонимность.

Виктор Иванович рассказал мне эту историю за несколько лет до своей смерти. Долго раздумывал, часто замолкал, подбирая слова, качал головой, словно сам не мог себе поверить. Оно и понятно: Брусилов — не фантазер, ярый материалист и атеист, вскормленный советской эпохой со всеми вытекающими отсюда последствиями. Не доверять ему не было у меня никакого резона. Так что передаю рассказ старого геолога так, как сам запомнил.

Эта история произошла с Брусиловым почти перед самой Великой Отечественной войной, когда его, молодого двадцатичетырехлетнего парня, отправили выполнять комсомольское поручение, сформулированное коротко и ясно: любой ценой открыть новые месторождения для процветания родной страны. Работали на голом энтузиазме, народ должен был не щадить живота своего и не просить в ответ ни денег, ни славы. Главное — находи да разрабатывай. Крепи мощь государства. Они и крепили.

А то, что Брусилова отправляли в тяжелые экспедиции по малоизвестным местам совершенно одного, было самым обычным делом. Тем летом Виктор работал в тайге между реками Чуной и Бирюсой, там, где они сливаются с Тасеевой. Оттуда Брусилов должен был продвигаться звериными тропами по горной тайге вниз. Надо сказать, что в этих лесах столько могил, сколько людей никогда не жило, — больше, чем деревень. Староверы, белые, тунгусы уходили в тайгу и пропадали. А геологи шли, разведывали и возвращались с образцами породы, золотыми слитками, сдавали во славу Советского государства и отправлялись дальше.

Идти приходилось темнохвойной тайгой, уступая дорогу медведям и лосям, рассчитывая только на себя, сквозь полумрак, где нижние ветви и стволы елей, пихт и кедров покрыты серыми лишайниками, через валежник и ковром раскинувшийся мох с густыми зарослями черники и кислицы. Упавшие и полусгнившие стволы деревьев образуют местами непроходимые завалы. По утрам в сибирской тайге холодно, мокро, туманно. Идти тяжело, зато всегда можно подстрелить для котла тетерева или зайца и сварить кашу с мясом, а на муке и воде замесить лепешки.

Связь была раз в несколько месяцев, да и та односторонняя — оставишь в ближайшей деревне весточку, что жив и работоспособен, и то хорошо.

Брусилов прошел уже около семисот верст, иногда неделями не слыша человеческой речи. Привык к тайге, приспособился, спартанские условия не тяготили его, он не чувствовал себя одиноким, потому что постоянно был занят делом. Как говорится, никто один не одинок — всегда с самим собой.

Вот он шел, внимательно глядя по сторонам, пока не становилось совсем темно, и записи на образцах и в дневнике делал аккуратно. Спал прямо на земле, подстелив лапник, чутко, в любой момент готовый вскочить и дать отпор. Да и бояться особо нечего было. К зверю если не лезешь, не нарушаешь негласный закон, то и он тебя не тронет без нужды. А шанс встретить лихого человека в этих местах равнялся нулю.

По маршруту впереди находилась деревня, где можно было освободить рюкзак от полутора пудов образцов камней и передохнуть, после чего вновь через тайгу добраться до обнажения пород в верховьях местных малых речек. А там и к следующей жилухе, то есть человеческому жилью.

Деревня была самая обычная, с обычными деревенскими звуками: коровьим мычанием, собачьим лаем, звонкими голосами, которые были далеко слышны в тишине сельского вечера. Стайки девчонок, парни, спешащие познакомиться с чужим, — такая приятная картина для глаза, уставшего от бесконечной безлюдной зелени тайги.

Брусилов удовлетворил любопытство деревенских, обстоятельно переговорил с местным начальством, обзавелся необходимой провизией и, отдохнув денек, собрался идти дальше. Конечно, он не скрывал ничего и на подробные вопросы отвечал досконально, что никогда не бывало лишним. В таких глухих местах трудно переоценить опыт местных охотников, знающих таежные особенности и характерные повадки окрестных зверей.

Больше из вежливости показал старожилам карту с проложенным маршрутом, поинтересовался мнением местных. Но те в один голос предлагали заменить короткий и более удобный путь длинным да извилистым. Брусилов, опять-таки из вежливости, покивал, на словах согласился, а сам решил от заранее проложенного маршрута не отступать.

Вышел поутру, в зябком тумане, когда еще не встало солнце, не подсушило мох, и потопал с карабином за плечом по сырости и холоду в дебри, кажущиеся еще более мрачными после гостеприимной деревни. Сквозь зудящий комарами кустарник тянулась хоженая тропа, по которой шагалось легко. Уже к вечеру Виктор вышел на распутье, откуда местные настойчиво советовали ему идти в обход. Но комсомольцам не пристало бояться трудностей, и Брусилов двинулся по намеченному ранее пути, где хоженая тропа обрывалась и переходила в едва заметную тропинку, скорее проложенную зверьем.

Переночевав, как обычно, прямо на голой земле, никем не потревоженный, Брусилов отправился дальше, опять окутанный туманом, но уже не таким густым, как ночью. Пройдя еще несколько километров, он очутился на краю обширного болота, щедро покрытого сочным мхом и лишайником. Срезав себе крепкую палку, чтобы использовать как щуп, Брусилов осторожно продолжил путь, уверенный, что скоро выйдет на твердую землю. Солнце уже подсушило росу и припекало макушку, туман вокруг почти рассеялся.

Виктор шел от одного торчавшего на кочке одинокого дерева к другому, пока вдруг не ощутил опасность — наверное, где-то на уровне подсознания. Потому что ничего опасного непосредственно вокруг не наблюдалось.

Но, как опытный, знающий человек, Брусилов не мог не заметить настораживающие признаки. Первое — он шел уже довольно давно, солнце стояло в зените, а туман отчего-то растопился исключительно вокруг него. Причем так, что сразу не сообразишь, в чем подвох. Вроде глянул назад, по бокам — путь виден. Но вдалеке все равно стоит стена молочно-белого тумана, словно движется вместе с человеком на равном удалении, сохраняя дистанцию. И еще один тревожный признак — везде замолкли лягушки, не пищала никакая птица, даже мошка, хотя, конечно, и толклась, как положено, но молчала. Словно в уши ваты набили, правда, не совсем плотно, поскольку чавканье болотной жижи под своими сапогами Брусилов отлично слышал.

Насторожило и то, что туман, — природное явление, с которым за время экспедиции уже свыкся настолько, что не испытывал никаких в отношении его эмоций, — стал выглядеть как-то необычно. Брусилов мог бы списать это на собственную усталость, но с чего ему уставать? А необычность заключалась в том, что туман, накатываясь хорошо различимыми клубами, словно его мехами выпускали, вставал ровной стеной. И по этой стене периодически пробегали волны, будто кто-то натянул огромный кусок кисейной ткани и ходил за ним, задевая локтями и спиной. Кто-то высокий, невидимый человеческому глазу.

Интуиция подсказывала, что, несмотря на белый день, необходимо срочно сделать привал. Виктор, стараясь никоим образом не показать своего волнения, добрался до ближайшего деревца, означавшего твердую землю. Здесь он присел, прислонившись спиной к стволу, положил карабин на колени и достал компас. Все верно, стрелка указывала то же самое направление.

Брусилов вскинул глаза, и ему показалось, что туман будто бы надвинулся, хотя темнее не стало. Не спеша доверять своим чувствам, Виктор Иванович приметил ближайший ориентир на границе тумана в виде чахлого кусточка, прикинул расстояние, измерив для надежности ладонью, как фотограф сооружает рамку. И, закрыв глаза, медленно отсчитал минуту.

А когда открыл глаза, то кустик-ориентир полностью поглотила молочная пелена. Тут даже ладонь не понадобилась, хотя он все равно перемерил. Туман сжался вокруг него.

Прочистив горло, Виктор Иванович поступил так же, как поступал обычно во многих непростых обстоятельствах, а именно: громко запел бодрую комсомольскую песню, модную в те годы.

В природе мало непривычных, пугающих и настораживающих диких зверей звуков: это человеческий голос, музыка из радиоприемника и стук металла. Охотники потому все металлические детали на оружии, на рюкзаке тряпочками обматывают, чтобы не стучали друг о дружку. Зверь в девяноста процентах убежит от греха подальше. Ну а к шумящей, нескрывающейся, дымом пахнущей группе людей вообще ни один нормальный дикий зверь не подойдет.

Потому в пути Брусилов часто пел, читал стихи или просто разговаривал будто бы с коллегами, представляя, как будет отчитываться о проделанной работе. И делал это в том числе и для того, чтобы заранее предупредить о своем присутствии любого зверя, дать ему время для отхода. Потому что, если человек появится внезапно, пройдет слишком близко или, чего доброго (вернее, худого), на зверя наступит, тот может напасть. И тут размеры зверя не важны, причинить серьезную рану может и еж.

Вот Брусилов, собственно, сейчас видимость шумной толпы и создал. И даже удивился, почему раньше так не поступил. Почему сразу не стал обнаруживать себя, а вместо этого напряженно вслушивался в наступившую тишину. Может быть, из чувства самосохранения, чтобы слиться с окружающей средой? Такое тоже бывает нужно. Но точно не теперь.

Голос от долгого молчания казался непривычным, хриплым, но песня сработала. Первым делом Брусилов услышал ненавистный для любого таежника комариный зуд прямо рядом с ухом и с наслаждением прихлопнул кровопийцу. За ним, словно по команде, откликнулись лягушки, гукнула птица.

Но не это главное. Брусилов точно увидел, что сужавшаяся, подкрадывавшаяся стена плотного тумана отступила на исходную позицию. Ориентировочный кустик невинно торчал, отлично просматриваемый.

Не мешкая и распевая во все горло то, что приходило на ум, Брусилов немедленно продолжил путь, намереваясь выбраться из этого неприятного места засветло. Когда туман еще не был таким густым, он точно видел частокол елей на краю болота. Как бы ни искажалась реальная картина, не так уж и далеко предстояло идти.

Сначала он даже не боялся, уверенный, что все можно объяснить. Перебрал в уме подходящие физические явления: силу звука, скорость света, преломление, галлюцинации, наконец. Повторил всю таблицу умножения сначала и с конца. Делил трехзначные числа.

Но все же наступил момент, когда солнце стало близиться к закату, звуки вокруг начали постепенно стихать, а расстояние до конца болота так и не уменьшилось. К тому же, поддавшись приступу вполне объяснимой паники, Брусилов ступил не туда и провалился в болотную жижу, которая немедленно засосала его ногу, чуть не лишив сапога, что равнялось бы катастрофе.

Надо было делать привал. Разглядев на одной из кочек более-менее сухой валежник, Брусилов направился туда, хотя и пришлось повернуть обратно. Зато он смог развести, пусть и не с первого раза, костер и даже нашел в себе достаточно хладнокровия, чтобы сварить кашу, набрав воды в ближайшей болотной луже.

К слову, кто считает, что болотную воду пить категорически нельзя, ошибается. Если болото не молодое, с гниющим илом, то достаточно саперной лопаткой выкопать во мху ямку сантиметров сорок глубиной, подождать минут десять — и вот тебе питьевая вода, хоть так пей, хоть кипяти. Сфагнум — отличный антисептик.

Между тем усталость брала свое. Брусилов то задремывал, роняя голову на лежавший на коленях карабин, то вскидывался и поводил стволом. А в какой-то момент окончательно проснулся, на интуитивном уровне ощутив опасность. Когда долго живешь в тайге, чувства обостряются. Иногда органы чувств — вообще единственное оружие, которым можно пользоваться.

В себя его привел непривычный звук. Нервы были настолько напряжены, что сонливость как рукой сняло. Костер догорал, и Брусилов немедленно подкормил его и только потом принялся за разбор своих ощущений. Итак, был звук. Чавканье, будто кто-то шел по болоту, не разбирая дороги, прямо к нему. Какой-то тяжелый зверь. Туман почти совершенно обступил кочку, служившую геологу привалом, но это был обычный таежный туман, знакомый и объяснимый законами природы. Разгоревшийся костер затруднял видимость, но все же силуэт такого большого животного и так близко вполне можно было бы различить. Если бы он был. Но его не было.

И Брусилова охватило гадкое, сосущее чувство, что если сейчас он начнет издавать громкие звуки, то невидимое существо ринется на звук. Именно на звук человеческого голоса, а не на потрескивание костра.

А потом вдруг все закончилось.

«Будто, — говорил Виктор Иванович, — какая-то пружина внутри разжалась, и я понял, что бояться нечего. И спокойно заснул до самого утра».

Утром он уже знал, как действовать. С песнями и прибаутками, снова не таясь, удалось за день пройти половину пути к краю болота. В правой руке был наготове карабин, в левой — щуп, чтобы проверять дорогу. Туманная стена, словно живое существо, вежливо, но неуклонно держалась на том же расстоянии, но отступать не собиралась. Брусилов видел, как толкается за этой стеной что-то, следует одновременно с ним. Иногда звуки окружающего мира пробивались сквозь туман, но потом неизменно исчезали. А когда рядом раздавались чавкающие шаги, Брусилов сам замолкал. Но не останавливался.

На следующий день он вышел на твердую почву и с облегчением повалился на мох под елями. Туман подошел вплотную к подошвам его сапог. И Брусилов почувствовал, будто кто-то постучал по ним, словно твердой палочкой. Или большим когтем. В любом случае ноги он инстинктивно отдернул.

А в тумане послышались удаляющиеся чавкающие шаги.

И теперь уж Брусилов вчистил от болота. Да как вчистил! Побил все нормы ГТО по бегу по пересеченной местности.

Так, без остановок и на адреналине, шагал, пока неожиданно для себя не очутился на человеческой тропе, натоптанной до мелкой пыли, с выбитой травой. Местность показалась ему знакомой, но он не был уверен до тех пор, пока не вышел прямиком к той деревне, которую покинул четыре дня назад…

Деревенские встретили его так же радушно, спрашивали, почему вернулся, не забыл ли чего. Интересовались, много ли образцов набрал, и очень удивились, что нисколько. Но их удивление было не сравнить с изумлением самого Брусилова, когда он узнал от деревенских, что отсутствовал почти две с половиной недели. Они его обратно не ждали, он же сам подробно свой маршрут описал, и возвращение в деревню в его планы не входило. В ответ на рассказы Брусилова местные лишь недоверчиво посмеивались, подозревая какой-то подвох.

«Дело даже не в этом. — Виктор Иванович с непонятной ухмылкой потер подбородок, будто у него челюсть свело. — Деревенские глаза вытаращили, когда я заговорил про болото. Нет, твердят, никакой топи в лесу рядом с деревней. Да еще такой обширной. Уж они бы знали. Озерцо есть, но так, скорее лужа. Разве что снегом питается, а в основном полусухое стоит».

Брусилов тогда спорить не стал, просто карту расстелил на столе и смотрит: вот река, вот их деревня, вот та, куда он не дошел, вот между ними нежилая тайга. Тут его охватывает неприятное чувство, и особенно неловко перед посмеивающимися деревенскими, — никакого болота рядом с деревней на карте действительно нет. Но не полоумный же он, совершенно трезвый, не новичок, который карту читать не умеет и лужу от болота отличить не может.

Тут Брусилова один бывалый охотник в сторонку отводит и тихо говорит: «Старики былички сказывают, а в основном помалкивают, не мужицкое это дело. Был один Ваня, пропал на месяц, вернулся, а потом тоже про болото болтал. Так Ваня за воротник хорошо закладывал. Ты, мужик, лучше иди другой тропой. Будет подольше, да понадежней».

Некому про болото рассказывать, если никто не возвращался. Может статься, до сих пор там бродят.

Местные жители не одну и не две истории навскидку вспомнят, как трехлетний или четырехлетний ребенок, мальчик или девочка, не суть важно, пропадал в тайге. От родителей отстал, когда ягоду собирали, или самому что в голову стукнуло, но ушел и исчез. Но, в отличие от многих других случаев, конец у этих историй не печальный. Конечно, немедленные поиски организуют. И уже совсем надежду теряют, потому как проходят не одни сутки, а в тайге любому без экипировки и опыта, да ночью, да с мошкой и серьезным зверьем, прямо скажем, хана. А здесь чуть ли не босиком, в одной рубашонке малыш, говорить еще толком не умеет. И вдруг этот уже практически оплаканный родными ребенок находится живой и здоровый. И даже не особенно успевший испугаться. Иногда находится там, где искали уже, каждый куст прочесали, каждую кочку перевернули, рядом совсем. А иногда за много километров от родной деревни, в другом поселении, куда взрослому мужчине по тайге добраться ой как непросто за такой срок. Только взрослому для этого и время надо, и силы, и знание дороги, а для малыша время сузилось, вильнуло, исказило пространство. Он и устать не успел, и замерзнуть не успел, ягодами голод утолил. А что ему уставать да голодать, когда для него прошло всего несколько часов или того меньше! Он и рассказать толково не может, что к чему. Шел и шел, думал, что домой. А это не свой дом, а чужая деревня. Тут-то и начинает ребенок рыдать, тут-то и пугается.

Малым детям, невинным душам и умам, не замутненным цивилизацией и псевдонаучной мишурой, которую выдают за истину в последней инстанции, гораздо легче принять как должное все, что взрослому человеку трудно объяснить логикой и физикой, а потому стыдно признать.

На Брусилова тоже косо, с усмешкой, как ему казалось, посмотрели: мол, сломался геолог. Молодой парень, куда ему одиночество в тайге выдержать, озерцо с болотом спутал, три недели бродил. Бросай, мол, пить, коли не умеешь.

А он всю ночь потом думал, курил папиросы одну за другой. Думал и не додумался. Известная ему наука случившееся никак не объясняла, а больше опираться в своих умозаключениях ему, безбожнику, было не на что. Теория с болотным газом больше всего вписывалась в обычную картину мира, Брусилов в конце концов ее и принял. Черт, которого не бывает, с ним, с отсутствием по факту болота.

Через день Виктор Иванович отправился дальше, причем даже не потребовалось особенно пополнять запасы крупы, муки да сала. Пошел на этот раз от греха подальше подлинной тропе. Тридцать километров отмахал, там поднялся к обнажениям, работал несколько дней. Потом спустился в долину реки, вышел на известную тропу, выведшую через пять километров к просеке. А там через два дня просека привела к дороге, по которой геолог легко добрался до отмеченной по маршруту деревни, где оставил собранные образцы породы. Дневник Брусилов запечатал сургучной печатью у местного представителя власти, на которого возлагалась обязанность отослать в геологоуправление образцы вместе с этим самым дневником. А потом, отдохнув дня два, опять нырнул в таежные дебри выполнять комсомольское поручение.

В лесу, по народным представлениям, даже соблюдающий все правила человек может случайно наступить на след нечистой силы, пересечь тропу лешего, после чего взбешенная этим нечисть начинает напускать морок и туман, сбивать с пути, заводить в такую чащу, откуда никак не выбраться, заставляя заблудившегося человека кружить на одном и том же месте. Время при этом для заблудившегося либо растягивается, либо теряется, так что человек не в состоянии понять, сколько прошло часов или дней.

Можно было идти по асфальтированной тропинке, которая, делая широкую дугу, в итоге приводила к дороге, прорезающей поселок насквозь. В другие дни да при хорошей погоде я так и поступал. Тропинка к тому же шла мимо круглосуточного ларька, так что народу в той стороне хоть немного, но было, причем в любое время суток.

Но так получалось плюс двадцать минут, и эти минуты имели критическое значение, когда ты устал, замерз и хочешь побыстрее оказаться дома.

Поэтому, возвращаясь поздней электричкой, я всегда садился в последний вагон, а на своей станции, дождавшись отбытия поезда, спрыгивал с платформы как раз под предупреждающим плакатом «Берегись поезда — не прыгай с платформы!» и шел вдоль рельсов пешком, срезая дорогу домой.

Железнодорожный путь проходил через лесок, хороший такой лесок — в нем местные ушлые бабуленции собирали грибы для продажи на трассе.

До недавнего времени я, сознаюсь, безалаберно думал, что единственная опасность, которая мне грозит, — это попасть под поезд. И то относительная, поскольку следующий поезд после поздней электрички прибывал только через час, и мы с ним никак не могли друг друга встретить на путях.

В тот раз я ехал в полупустом вагоне, да и на станции сошло меньше людей, чем обычно бывает будним осенним вечером. Это, разумеется, меня совершенно не удивило и не насторожило, просто отметил факт, и все.

Дождался отбытия электрички, привычно перемахнул через оградку платформы и зашагал по едва видимой тропинке вдоль рельсов.

Какой-то звук за спиной насторожил меня, но не испугал. Даже показалось сначала, что кто-то окликнул по имени, но я не был уверен.

Голос звучал знакомо, поэтому я на всякий случай приостановился и обернулся: вдруг вместе со мной с электрички сошел кто знакомый.

Из-под платформы вынырнула большая черная дворняга, потянулась и не спеша потрусила в мою сторону. Больше никого не было. Ну, вдвоем веселее идти, пусть даже с собакой. Так я подумал и пошел себе дальше.

Когда меня опять, на этот раз совершенно явно, окликнули, я снова обернулся. Собака приостановилась и смотрела на меня. Она не выглядела угрожающе, и не было похоже, чтобы она была с кем-то, кто шел чуть дальше и как раз звал меня.

Вроде ничего опасного, но я все равно прибавил шагу и периодически оглядывался. И всякий раз собака останавливалась, непонятно чего ожидая от меня или по какой-то другой причине, потому что с каждым разом она была все ближе и ближе. А это уже выглядело как-то неприятно. Не хотелось поворачиваться к ней спиной.

Скоро уже должна была появиться тропинка, ведущая от путей через лесок прямо к моему дому. Я автоматически оглянулся и увидел, что на этот раз собака не остановилась.

Наклонился, будто бы подбирая камень. Обычно на собак такое действует, и они из чувства самосохранения либо прекращают преследование, либо убегают прочь. Но этот пес, кажется, наоборот, даже прибавил ходу. Тут уж я напрягся и стал оглядываться в поисках настоящего камня. Но, как назло, видно уже было плохо из-за сумерек, а пути присыпаны мелким щебнем, которым даже воробья не сбить, да еще и заросли травой.

Моя растерянность подстегнула собаку, она напружинилась, как перед прыжком. Теперь я по-настоящему испугался. Сорвал в панике рюкзак, намереваясь им отбиваться, и на всякий случай быстро начал шарить в нем в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы мне помочь. И нашел! Перочинный ножик, которым я пользовался в последний раз так давно, что успел о нем напрочь позабыть.

Меня затопила волна облегчения, будто эта маленькая пырялка на самом деле могла спасти от нападения крупной собаки. Как бы то ни было, я вытащил из рюкзака уже раскрытый перочинный нож и выставил перед собой. Все это заняло какие-то секунды, на которые я отвлекся от окружающего.

Так вот, когда я выставил нож, готовый встретить прыгнувшее животное, прямо передо мной на тропинке оказался человек…

Я даже не понял, взрослый невысокий мужчина или просто крупный пацан. Лицо его невозможно было разглядеть, оно словно утопало в темноте, хотя сумерки еще даже не сгустились и были вполне различимы детали его одежды, например. На нем была какая-то спецовка, вымазанная мазутом.

У меня аж мороз по коже прошел от неожиданности. Я ЧУТЬ не пырнул ножом человека! Даже не знаю, что ужаснее: быть покусанным и, может быть, искалеченным собакой или ранить человека. А вдруг бы я его убил?! Я читал, что ножом убить очень легко.

Кстати, куда делась собака? И откуда взялся этот тип, с учетом того, что незаметно и бесшумно оказаться на этой тропинке нереально?

Пока я продолжал стоять столбом с выставленным перед собой ножом, слабо соображая от неожиданности, незнакомец шел прямо на меня. Обогнул в последний момент, чуть не задев плечом. Пахнуло псиной.

Я инстинктивно шагнул к рельсам и опустил нож. Человек что-то пробурчал нечленораздельное. Игнорируя протоптанную тропинку, он как-то очень ловко ввинтился прямо в кусты и пропал. Я же продолжал стоять в недоумении, ничего не предпринимая, ровно до того момента, как из этих темных непролазных кустов раздался уже знакомый голос, снова обратившийся ко мне по имени и позвавший:

— Давай сюда, тут поближе будет!

Вот после этого я сорвался и побежал. Ногу подвернул, но терпел боль, стиснув зубы, и не перешел на шаг, даже выскочив на асфальтированную дорогу у жилых домов. Не остановился, пока не упал на ступеньки своего крыльца. Пришлось потом больничный брать. Сказал, что неудачно с платформы прыгнул.

Позже разговаривал с соседями, и они сказали, что я идиот — ходить там в сумерках да еще в такое время года. Можно, говорят, только летом, и то компанией.

Но я вообще больше не хожу там. Даже летом. Даже в компании. Даже днем. Слишком короткий этот путь.

Не стоит 6 сентября, на Евтихия, в одиночку далеко уходить из дому, особенно в лес, поле, на луг — неведомый голос окликает одинокого путника, манит за собой. Кто пойдет на зов, обратно уже не вернется. Это зовут человека души заложных покойников, умерших нехорошей смертью: самоубийц, погибших от несчастных случаев или от запоя.

Люди очень любят рассказывать страшные истории, придавать огромное значение любому пустяковому сну, трактуя его то так, то эдак, как к случаю придется, придумывать самому обыденному явлению типа щелчка батареи центрального отопления мистические причины. А когда с ними происходит что-то действительно выходящее за рамки понимания, начинают отметать непостижимое, подтасовывать факты под свое «рациональное» объяснение.

Все это происходит из тяги к неизвестному и одновременно от страха перед ним. Всем интересны страшные истории, но никто не хочет на самом деле оказаться внутри такой истории в качестве главного героя.

Трудно принять необъяснимое, страшное и продолжать с этим жить, зная, что ничего сделать не можешь.

Однако чаще всего бывает, что ты вплотную столкнулся с потусторонним и мистическим, но даже не понял этого, а осознал все потом, много позже, когда уже ничего не изменить.

Бабушка рассказывала, как приснился ей в молодости сон, который она запомнила на всю жизнь, один только этот. Снилось, что они с ее мужем, моим дедушкой, собирались идти на какую-то встречу его сослуживцев. Обычно это были веселые сабантуи, причем безалкогольные, которые бабушка, молодая привлекательная женщина, артистка оперетты, обожала. Муж ее, почти на двадцать лет старше, тоже был очень компанейским и веселье молодой супруги по-доброму поддерживал. Счастливы они были. Двое деток, сын и дочка, «королевский набор». Хорошая должность, своя квартира.

Сон был очень реальный, совершенно как в жизни. Поэтому бабушка слегка озадачилась, заметив, что муж внезапно стал собирать чемодан, с которым ездил в служебные командировки. Шли-то они в гости, буквально к соседям. Впрочем, бабушка, предвкушавшая интересную встречу, особого значения этому не придала, напудрилась и поспешила за мужем, который, уже в шинели (начало марта, еще холодно) и с чемоданом в руке, решительно подошел к входной двери.

И опять исказилась реальность, потому что дверь внезапно оказалась темная, без ручки и замка, без привычных планочек и завитушек. Бабушка опять удивилась, но, поскольку муж без колебаний, с легкостью эту дверь открыл, снова не задумалась. Да, особа она была, прямо скажем, с ветерком в голове, «вздуй хохолок», как говаривала ее мать. Если супруг спокоен, то ей и подавно нечего волноваться.

И бабушка собралась переступить порог вслед за мужем, потянулась взять его за локоть, но он вдруг резко стряхнул ее руку, даже слегка оттолкнул ее чемоданом и грубо, непривычно грубо для себя, рявкнул:

— А ты здесь остаешься! Не смей за мной ходить!

Бабушка опешила, попятилась от неожиданности, от такой ничем не обоснованной мужниной резкости даже слезы на глазах выступили. Он никогда на нее раньше не кричал. Журил, конечно, но по делу и очень мягко.

Пока бабушка пыталась найти слова, чтобы узнать причину столь резкой перемены в поведении супруга, дедушка воспользовался ее замешательством, быстро переступил порог и дверь за собой захлопнул, громко и решительно, как точку поставил.

И такой безотчетный страх, даже ужас, затопил бабушку, словно она не в безопасности своей квартиры осталась, а совершенно одна, брошенная мужем на произвол судьбы среди какого-то кошмара. Своими холеными кулачками в панике колотила она в эту дверь без ручки, пыталась, не щадя маникюр, и так и эдак проклятую дверь подцепить. И плакала, и звала мужа, но он не откликнулся, не открыл.

Проснулась бабушка вся в слезах, истерично всхлипывая, и даже днем безотчетно дулась на ничего не подозревающего мужа за то, что он так подло ее бросил. Но он был ласков, как обычно, и ее мать, живущая с ними, отругала дочь: не смей занятого человека по пустякам тревожить! И бабушка успокоилась.

Спустя несколько недель дедушка возвращался утром домой после преферанса с сослуживцами и каким-то непостижимым образом то ли поскользнулся, то ли толкнул его кто, но он упал прямо под колеса трамвая. Жуткая, неожиданная для всех смерть.

Когда с глухим стуком захлопнулась темная гладкая крышка гроба, бабушка, едва видевшая сквозь слезы, узнала ту самую дверь, за которую муж ушел один и навсегда.

Бабушка прожила до глубокой старости. Замуж больше не вышла. И очень не любила всякие толкователи снов.

— Тебе в лоб все покажут, а ты будешь про каких-то котят разгадывать в своей глупой книжке: почему пятнистый, почему хвост закорючкой. А если и поймешь, сильно тебе это поможет?

Перед бабушкиной смертью, никак не ожидаемой, мне приснились похороны, из печи крематория валил дым… Я проснулась тогда с каким-то отвратительным осадком на душе, но, вопреки всему, с преувеличенной бодростью у всех спрашивала:

— Похороны снятся — это ведь к свадьбе? К свадьбе же?..

Сон, по народным представлениям, — это всегда прикосновение к потустороннему миру, а значит, пересечение грани между жизнью и смертью. Через сны человек может узнать свое будущее и пообщаться с ушедшими в загробный мир. В фольклоре рассказы о сбывшихся снах относят к разряду быличек.

Я тогда снимала квартиру на шестом этаже обычной панельки. Вообще самая обычная квартира в самом обычном доме. Все обыкновенное, типичное. И соседи, и двор. Мне удобно было: до работы недалеко, цена приемлемая. Не устраивало одно: постоянно ломался лифт. Но и эта проблема типичная, и даже еле передвигающиеся старушки и мамочки с мелкими детьми как-то ухитрялись приспосабливаться. Лестницу, правда, в отличие от лифта, отделяла от квартир стена. Она надежно защищала слух тех, кто находился в квартире, от проклятий в адрес ЖЭКа тех, кто в данный момент поднимался по ступеням.

Вернувшись как-то поздним вечером из гостей и обнаружив в очередной раз заботливо распечатанный листок с объявлением, что лифт опять сломан, я даже не особенно расстроилась, что не согласилась на предложение подруги и ее мужа остаться у них на ночь.

Мне больше нравилось засыпать в собственной квартире, собираться на работу без спешки и очередей в ванную. Кстати, из-за необходимости с утра ехать на работу я в гостях не пила ничего крепче чая. Так что вовсе не поломка лифта была в тот вечер необычным обстоятельством, а слишком раннее возвращение от гостеприимной, хлебосольной подруги.

Чертыхнувшись и на всякий случай бессмысленно понажимав на кнопку вызова лифта, я не спеша начала подниматься на свой шестой этаж, попутно уговаривая себя, что это дополнительная физическая нагрузка, полезная для ног, и придумывая прочую чушь, какой принято себя успокаивать.

Уже на подходе к третьему этажу я услышала, как снизу хлопнула дверь, отделяющая лестницу от квартир. Кому-то из соседей тоже предстояла насильственная тренировка ног.

Поднималась я небыстро и из любопытства постоянно оглядывалась. Наконец по стене поползла тень. Но ожидаемый человеческий силуэт в ней не угадывался. Сначала я подумала, что это пьяница. Потом — что человеку плохо. Но субъект преодолевал ступеньки с такой резвостью, что я отмела эти предположения.

Мужчина в какой-то затрапезной одежде, такой же обыкновенной, как наш дом, поднимался по лестнице на четвереньках. При этом он, очевидно, услышав шаги, то и дело задирал голову, не то принюхиваясь, не то стараясь разглядеть меня, и заранее широко улыбался. Это делало его лицо чуточку безумным. Именно лицо, а не то, что…

На ногах поверх спущенных гармошкой серых носков у него были надеты ботинки, не новые, коричневые, со шнурками. Но и на руках… Кисти рук были вдеты в точно такие же не новые, растоптанные ботинки и шлепали бойко, словно так и надо.

Звучит смешно, но на деле это не вызывало смех: поздний вечер, большинство жильцов уже спят, пустынная лестница, одинокая я и странный человек, поднимающийся по лестнице на четвереньках и с обувью на руках. Причем не как обычно, а не сгибая ноги в коленях, — наверное, чтобы брюки не испачкать. По-моему, это дико неудобно, но человек передвигался ужасно резво.

Я остановилась, не зная, как реагировать. Вообще-то первая мысль была: бежать через две-три ступеньки до своего этажа, заранее приготовив ключ. Почему я этого не сделала, до сих пор не пойму.

— Девушка, вы не бойтесь. — Продолжая широко улыбаться, мужчина медленно прошествовал мимо меня.

Чтобы пропустить его, мне пришлось вжаться в стену. Я невольно принюхалась. От него пахло каким-то неприятным дымом и пылью. На самом деле я не очень боялась. Ситуация казалась настолько абсурдной, что сразу нашлось вполне логичное объяснение происходящему: я стала жертвой пранка, розыгрыша. Слова странного типа только убедили меня в этом.

— Это за мной идет мертвец, — со смешком продолжил странный тип, поворачивая ко мне лицо со своей широченной улыбкой, и блеснул глазами.

Тень от него гротескно преломлялась на стене, совершенно не похожая на человеческую. Я ничего не поняла. Однако он не выглядел агрессивным, не пытался напасть на меня, и мне как-то удалось себя успокоить, подавить ростки тревоги. Мне даже показалось знакомым его лицо. Скорее всего, это был мой сосед, — может, как-то в лифте с ним ездили или сталкивались у выхода из подъезда.

Мужчина дополз до следующего лестничного пролета и там застыл на четвереньках, повернув ко мне голову. Ждал.

Я немного постояла, тоже не двигаясь с места, поскольку решила пропустить спутников (или спутника) этого шутника, которые наверняка вот-вот должны были появиться с камерой или телефоном наперевес, снимая мою реакцию и радостно гогоча. Я бы поддержала их веселье, почему нет? Прославилась бы в соцсетях.

И вдруг я поняла, что не слышу ничьих шагов, ни даже хоть какого-то шороха. И до этого ничего не слышала, и совершенно точно не заметила бы типа в ботинках, если бы поминутно не оборачивалась. Он же ступал совершенно бесшумно.

Мужчина продолжал стоять в той же позе на том же месте, даже не делая вид, что собирается подниматься дальше. Лицо его оказалось в тени, и я уже не видела, улыбается он по-прежнему или уже нет.

Но если у него нет спутников-сообщников, то следующей за ним шла я. Если за ним шел мертвец, то этим мертвецом определенно оказывалась…

Я сделала шаг назад, спустившись на одну ступеньку. Потом второй шаг. Аккуратно попятилась, чтобы не поворачиваться к нему спиной. Жуткий тип качнулся на своих руках-ногах и издал раздраженный смешок. Качнулся совсем не как человек. Почему у него совершенно прямая спина? Так ведь не бывает, если идти на четвереньках! Не бывает у нормальных людей, чтобы руки и ноги были одинаковой длины, как у животных!

— Х-ха-а… Поняла?

Именно тогда я побежала с риском скатиться кубарем и переломать все кости, перепрыгивая ступеньки, дыша раскрытым ртом. Если бы в этот момент у меня подвернулся каблук…

Рывком распахнула дверь на лестницу, потом дверь подъезда и так же, с раскрытым ртом, но при этом не издавая ни звука, помчалась по двору, боясь оглянуться. Слышно было, как захлопнулась дверь. И дальше только мое собственное дыхание в ушах и топот каблуков.

Такси я дожидалась в круглосуточном магазине. Подруга с мужем даже не успели лечь спать и, похоже, не сильно удивились моему внезапному приезду. Вот тогда-то я по-настоящему напилась, хотя опьянеть так и не удалось. На работу пришла самая первая и долго рыскала в интернете, читая новости своего района.

Ни одной похожей истории. В районе с начала года пропали несколько человек, ничем не связанные между собой, незнакомые друг с другом, разного возраста и пола. Кажется, на одном из пропавших был серый костюм. Но при каких обстоятельствах они пропали и где именно, узнать не удалось.

А сколько человек ни с того ни с сего умерли в подъезде, поднимаясь к себе в квартиру по лестнице, ни одно СМИ не интересует, конечно.

А лифт на следующий день починили.

Лестница — символ связи верха и низа, неба и подземного царства, она связывает два пространства, но не принадлежит ни одному из них. А в том месте, которое не принадлежит никому, по преданию, может поселиться нечистая сила. Поэтому во избежание неприятностей и даже смерти на лестнице не следовало задерживаться, вести разговоры и передавать вещи. Это правило, кстати, относилось и к дверям, воротам, калиткам, как месту перехода из одного пространства в другое, а следовательно, месту нечистому.

В современном мире все приметы, касающиеся лестниц, перешли на лифт.

Весьма примечательное место, это N-ское, — весьма примечательное место. Недавно один из вас спрашивал меня относительно призраков, будучи, вероятно, уверен, что лишь замок достоин быть вместилищем непознаваемых явлений. Однако, да-с, замечу, что в N-ском есть дом, к слову, принадлежащий семейству, чьими гостями вы являетесь. Так вот, этот дом вызывает весьма неоднозначную реакцию населения. И даже я, да-с, даже я не могу с научной точки зрения объяснить некоторые странные, но неоспоримые факты. Пробирает до самых кишок, знаете ли.

И Димов замолчал. Тут, конечно, все захотели непременно услышать эти странные факты.

— Все было вполне обыденно, пока один ретивый господин, арендовавший дом, не принялся, не спросив разрешения непосредственных владельцев, слишком рьяно совершенствовать свое жилище. Знаете, замена труб, ломка стен, да-с… Вот рабочие в одной из стен и обнаружили человеческий скелет. Ну, ничего в этом из ряда вон выходящего нет, ничего.

— Нет?!

Димов объяснил со знанием дела:

— Каждое возведенное человеческими руками строение — это акт созидания, а потому должно обрести человеческую душу.

Желательно, невинную душу, душу девственницы или младенца для сохранности и защиты. Такой дом переживет своего создателя на многие века, да-с. Собственно, любители старины непременно подтвердят эту истину — иначе как бы мы любовались старинной архитектурой, а? — Доктор хохотнул и подмигнул косящим глазом. — А все благодаря невинной крови в основании, хранящей от разрушения и землетрясения, благодаря невинной крови в стене, оберегающей от бури и битвы, и, да-с, благодаря невинной жертве, сброшенной с самого верха здания, — это, понимаете, спасает от грома и молнии. Ну, с изобретением громоотвода надобность в последней жертве заметно поубавилась, да? Да-с, признаться, переизбыток заживо погребенных нынешним домовладельцам не по вкусу. Старая церковь осуждала человеческие жертвоприношения, но сначала не запрещала жертвы как таковые. Это были по большей части домашние животные: козел, собака, петух. Сейчас благочестивому строителю достаточно заложить в фундамент монету — для богатства, зерно — для плодородия, шерсть — для крепкого хозяйства.

Вот на одну из таких охранительных жертв, человеческую, да-с, строители и наткнулись. Шум поднимать не стали (арендодатели, напомню, разрешение на перепланировку не давали), полицию не вызывали, а старинные кости поспешили захоронить. Мне неизвестно, был ли это детский скелет, или закладная жертва успела подрасти на момент смерти. В любом случае надо было оставить все как есть. Впрочем, об этом тогда никто не догадывался…

Вскоре к перепланировщику приехала погостить юная племянница, благовоспитанная девочка, не склонная к обычным детским шалостям и более занятая, как и положено благородной особе ее возраста, сохранением безупречной белизны своего передничка и чулочков. Тем неожиданнее был несчастный случай, произошедший с юной барышней буквально через несколько дней после приезда. По заключению докторов, она погибла, спрыгнув с верхней ступеньки чердачной лестницы прямо на следующий пролет. С учетом крутизны и высоты лестницы шансов выжить у девочки не было. По странному стечению обстоятельств, тело нашли как раз у того самого места, где недавно был обнаружен злосчастный скелет.

Эта смерть настолько потрясла семью, что дом немедленно освободили. Для следующих арендаторов. То ли история не получила огласки, то ли новым съемщикам дома были чужды предрассудки, но въехали они довольно быстро и даже прожили целый год — пока не погиб их малолетний сынишка, неудачно споткнувшийся о свой мячик на лестнице, ведущей на чердак. Надо ли говорить, что все произошло на том же самом месте, где и предыдущая нелепая трагедия?

Излишек детских смертей отпугивает современных арендаторов. Поэтому дом долгое время стоял пустой, прежде чем его сняла одна в высшей степени благочинная и одинокая дама в возрасте, любительница собачек. Это была классическая старая дева, истовая прихожанка своей церкви и, надо признаться, страшная ханжа. В доме ее все устраивало. Почти. Кроме одного: кто-то, очевидно, один из гадких мальчишек, которым доставляет удовольствие изводить старых дам, по предположениям — сын кухарки, всякий раз умерщвлял одного щенка из свежего помета и подбрасывал, как вы уже, наверное, догадались, в печально известное место. Естественно, после такого хулиганства заподозренного озорника нещадно пороли и придумывали прочие приличествующие случаю наказания, невзирая на полное отрицание им своей вины. К сожалению, наказание только озлобляло или подзадоривало паршивца, потому что отвратительная шалость повторялась раз от раза. Думается, несчастного ребенка запороли бы до смерти, если бы однажды разгневанная его мамаша после очередного щенячьего трупика не встала грудью на защиту своего отпрыска. Она даже пригрозила взять расчет, если еще раз кто-нибудь заподозрит ее Игнатку, ибо у нее имелись неопровержимые доказательства его невиновности — тяжелая форма лихорадки, сразившая мальчишку и надолго приковавшая его к постели.

Очевидно, в отместку за напрасно поротого сынишку кухарка додумалась обвинить саму хозяйку в подбрасывании мертвых собак. По версии стряпухи, благородная дама таким образом удовлетворяла свою ненависть к малым человеческим детям. Это был, несомненно, тяжелый удар для старой дамы, ибо она действительно любила своих собак гораздо больше человеческих существ, но уж точно не стала бы ради порки какого-то паршивого мальчишки убивать невинного щеночка, который к тому же, не будем забывать, был породистым (в отличие от, к примеру, кухаркиного сынка) и стоил немалых денег. В то же время ссориться с кухаркой не входило в планы ее хозяйки, поскольку чревоугодие укладывалось в небольшой, но все же и не самый краткий список грехов старой девы. Все эти треволнения (а между тем щенки продолжали бесславно погибать) подорвали душевное спокойствие старой дамы до такой степени, что она решила свести счеты с жизнью. Впрочем, полагаю, слух про самоубийство был просто глупой болтовней прислуги, поскольку даму все-таки отпели в церкви и совершили все положенные обряды, включая захоронение на освященной земле. Официальная же версия была прозаической: пошла перед сном что-то проверить на чердак, лестница была слишком крута, у престарелой дамы закружилась голова, она потеряла равновесие — итог вам известен. Как вы догадались, тело в белоснежной ночной рубашке нашли на том самом известном месте…

Вы понимаете, что дом, несмотря на свою внешнюю привлекательность и удобство, вновь стал необитаемым. А строение, в котором долго никто не живет, начинает ветшать и терять товарный вид… К слову, даже в таком состоянии или, может, именно благодаря этому дом привлекал к себе всяких неуравновешенных личностей, что только усугубляло мрачные слухи. Взять, к примеру, самоубийство заезжего студента-филолога. Да-да, его нашли все на том же самом месте. Спрыгнул с лестницы. В таком возрасте, знаете ли, надо девушками интересоваться, а не призраками, да-с, тогда и не стукнет в голову всякая блажь… — назидательно закончил свой рассказ доктор.

Традиция при закладке дома приносить жертву встречается у всех народов. В язычестве дома строили «на голове», считая ее вместилищем души, при этом голова принадлежала специально умерщвленной жертве (человеку или животному). Церковь боролась с кровавыми, особенно человеческими, строительными жертвами, так что теперь суеверные люди обходятся монетами и амулетами. Пугающий факт: до сих пор есть люди, при строительстве совершающие жертвоприношение.

Не общались они, по словам бабушки, из-за «идейных разногласий». А по моему мнению, обе находились в том возрасте, когда глупо ссориться с родными из-за подобных пустяков. Однако бабушка так не считала.

Двоюродная сестра ее рано овдовела или вообще не бывала замужем, детей тоже не случилось. Жила одиноко и, кажется, ничуть этим не тяготилась. Родню особенно не привечала. Из родни, собственно, осталась только моя бабушка, и то они прекратили общение, когда я еще совсем пацаном был.

В деревне все звали ее Луниха — по неизвестной мне причине. Так-то она была Авдотья Кузьминична. Удивительно, что я помнил тетю Дуню, хотя видел всего один раз. А все из-за ее волос.

На старых фотокарточках она всегда с поджатыми губами, строгая, но коса непременно распущена, темные пряди каскадом струятся по плечам, спускаясь чуть ли не до самого пола. Волосы длинные, густые, богатые, каким позавидует любая женщина. Даже когда с возрастом стали седеть да редеть, они все равно поражали воображение. На этой почве, наверное, тетя Дуня и тронулась, говоря простым языком. Затыкала щели между бревен своими волосами. Прямо с головы снимала и утепляла, так сказать.

Мать неоднократно рассказывала, что прабабушка собирала свои срезанные и выпавшие волосы для шиньона. Воспользовалась ли прабабка хоть раз этим шиньоном, история умалчивает, но его точно положили ей в гроб, как она, собственно, и просила.

А тут непонятно что.

Теперь живешь словно в парике мертвой женщины. Бабушка живет. Тетя Дуня, оказывается, перед смертью ей свой дом отписала, все честь честью, нотариально заверила в райцентре. И уж не знаю, по какой причине, но бабушка туда приехала и стала обживать дом. Родовое гнездо вроде. Но зачем оно ей?

И мне пришлось временно к ней переселиться, потому что бабушку одну оставлять никак нельзя. Сначала все выходные с ней проводил, а потом отпуск взял — приводить хозяйство в порядок, раз уж ей так дорого наследство тети Дуни. И не потому, что единственный внук и наследник, как бабушка не уставала повторять.

Бабушка жаловаться стала. Говорит, пару раз заходила в дом, а свет не успевала включить — и будто лицом прямо в паутину, которая сразу забивалась в рот, ноздри. Само собой, неприятно, даже противно. Только вот включит свет — а ничего нет. И на лице ничего, кроме мерзкого ощущения. Гонит, говорит, меня из этого дома. Хочет показать, что тут она, никуда не делась, и всегда будет. Всегда Дунька такая была, с чего бы ей после смерти меняться? Готовилась!

Застукал бабушку — сняла волосы с расчески и ногтем затолкала в щель.

— Мои тоже засовываешь? — с брезгливым подозрением поинтересовался я.

Бабушка фыркнула:

— Вот еще!

— А если сгорит дом со всеми этими твоими волосами, то что?

— Да хоть бы и сгорел! — в сердцах воскликнула она и сплюнула: — Дунька никак отстать от дома не хочет! Всю жизнь хотела, чтобы по-ейному все было, и сейчас не успокоится никак. Знает, что мне жалко будет продавать дедов дом, своими же руками строил! А давай я на тебя дом перепишу? Дунька от меня и отстанет. — Встала посреди комнаты, руки в боки уперла и с вызовом крикнула: — Слышь, Дунька? Выкуси!

Ну, думаю, бабушка, привет, и ты туда же!

Сказал, что может делать что хочет, если ей так спокойнее. Главное, чтобы голова была в порядке.

И вот после этого сам увидел.

Волосы в еде. Ладно бы мои или бабушкины — неприятно, но объяснимо. Но бабушка снимала платок только на сон, а у меня стрижка максимально короткая. Не скажу, что мы какие-то чистюли, но не до такой же степени, чтобы мусор жрать.

На куске мыла, как ни возьмешь, вечно намотан длинный полуседой волос. Купил бабушке жидкое мыло во флаконе с дозатором. Так она подходит ко мне через день и молча протягивает этот полный флакон, а изнутри к стенке прилипла пара человеческих волос. Их очень хорошо видно на фоне ярко-желтого мыльного геля.

Откидываешь одеяло на кровати, а на простыне — волосы. Похоже, что собака возилась, собака, у которой человеческие волосы вместо шерсти. Только собаки у бабушки нет. И никто не мог, кроме меня самого, постель мне испачкать.

Или утром обнаруживается, что по стенам, по бревнам какие-то водоросли струятся. Пакля выбилась отчего-то, решили мы сначала. Ну мало ли. Усадка дома из-за грунтовых вод и просто от старости. Или кто-то в деревне бурил скважину, а земля отреагировала. Только это никакая не пакля была. Из стен лезли волосы. Тети Дуни.

Пришла соседка, они с бабушкой обменивались рецептами и сверяли посадки по лунному календарю садовода.

— Вы бы Луниху собой заменили, — едва скользнув взглядом по бревенчатым стенам, тихо посоветовала она. — Видите, сколько ее здесь…

Я встал посреди избы, достал дедов еще деревянный гребешок, замусоленный, со сколами, с полустертой резьбой, и стал причесываться. Волос на гребешке было немного, но я аккуратно собрал их и скатал между пальцами в тугой шарик. Огляделся. Подошел к стене, провел рукой по бревнам. Выбрал едва видимую щель, где пакля или войлок (не стал задумываться, что там на самом деле) утрамбовались от времени. Сунул шарик своих волос между бревнами, ногтем заталкивая его как можно дальше:

— Теперь это мой дом, слышишь, ты? Мой дом!

Волосы, по народным представлениям, являются средоточием жизненных сил человека, а отрезанные волосы — двойник, заместитель человека. Поэтому через волос колдуны могли навести порчу, передать болезнь здоровому, совершить страшное колдовство. Выпавшие и отрезанные волосы прятали в щели, закапывали в землю на перекрестке, сжигали в печи или хранили всю жизнь, чтобы потом положить в гроб.

И звали-то ее на старинный лад — Никанорова Матрена Саввишна. Одинокая старушка. В больницу ее привозили соседи, но потом не навещали. А та вроде и не ждала никаких посетителей.

Несмотря на самый обыкновенный безобидный вид и незапоминающуюся внешность, Матрена Саввишна вызывала какую-то подспудную необъяснимую неприязнь. Даже не так. Не неприязнь.

Находясь рядом с ней, медсестры не могли избавиться от ощущения затаенной опасности, словно надо быть постоянно начеку. Они всегда между собой шутили над этим, посмеивались, но внутренне сжимались и всячески оттягивали момент, когда надо было идти в палату к Никаноровой. Старались даже вдвоем приходить, хотя правилами это запрещалось. И процедуры все проводили максимально быстро, практически не раскрывая рта. И даже в самую жару перед посещением старушкиной палаты медсестры под разными предлогами надевали халаты с длинными рукавами. Особенно когда Матрена Саввишна Никанорова оставалась в палате без соседок.

Сестры один раз обсудили это между собой в ординаторской и по умолчанию больше тему не поднимали. А Матрена выжидала, когда жертва окажется совсем близко, причем будет настолько занята, что не сможет отойти или отдернуться, и хватала — ледяной рукой с костистыми тонкими пальцами вцеплялась мертвой хваткой в не прикрытое одеждой запястье или даже предплечье медсестры. Так цапала, что долго не проходили пятна, будто от экземы. В эти мгновения невыразительное старческое лицо Матрены внезапно неуловимо менялось: хищное, жадное… голодное. Она будто пожирала, пила глазами, тянулась. «Прекратите немедленно! Я скажу главврачу!» И она тут же опадала, обмякала, даже глаза закрывала. Будто и не было ничего. Только наглое удовлетворенное выражение лица. А у медсестры потом начинался озноб, крутило, как перед началом болезни.

И хорошо, если домашние есть, потому что не меньше недели потом мерещится, что Никанорова рядом стоит и хочет обнять. И на спине боишься засыпать, потому что страшно, что глаза внезапно среди ночи откроешь, а она над тобой нависла своим жадным, голодным лицом.

Но если одеждой прикрыто, то никого не трогала. Безучастно смотрела в одну точку, пока у нее измеряли давление или брали кровь. И не подумаешь ничего дурного, если не знаешь.

Жаловались, конечно, старшей сестре. Та проводила с Никаноровой беседы: мол, прекратите. Матрена Саввишна смотрела недоуменно, даже плакала. Со старшим медперсоналом она никогда себя неподобающим образом не вела. Адекватная, тихая старая женщина.

Раз-два в год она ложилась в больницу. Можно же перетерпеть. Приноровились, в конце концов. Начали шутить, что одинокая старушка ест медсестер. Главное, новеньких предупредить, чтобы всегда были прикрыты руки. Там рукав, тут перчатки — не во что вцепиться.

Карина тоже смеялась вместе со всеми. Месяц уже работала, когда Никанорова поступила в очередной раз. Лето выдалось жарким, в палатах настоящее душилово. Карине сразу все байки рассказали, так что она была готова. «Ест медсестер».

Смеялась, оценив шутку. Но Матрену Саввишну положили в палату к еще одной бабушке, которую постоянно навещали то дети, то внуки. Халат с длинными рукавами Карина, конечно, надевала. Полистала историю болезни: старушка была вроде не заразная. Но раз уж тут, в отделении, принято относиться к этой пациентке с такими предосторожностями… Ничего, не напряжно. Пару раз Карина про халат забывала, и ничего такого не произошло. Ну ладно, положим, она просто градусники раздавала, и соседка у Никаноровой сильно общительная попалась, рот не закрывала. Карина на Матрену и внимания особо не обратила тогда.

А тут соседку Никаноровой выписали. И у Карины ночная смена как раз. Зачем только эта милая старушка накануне выписки, узнав про ночное дежурство, Карину в коридоре поймала и сердечно пожелала «Держись, деточка!»?

«Дурацкие суеверия», — возмутилась про себя Карина, но вежливо поблагодарила за совет. Та явно не хотела пугать. Может, она просто так сказала, а Карина себя уже потом накрутила, после того как в ординаторской ей напомнили правила безопасности. Что, если они так новичков проверяют на вшивость? Ну, глупости же.

У Карины уже были ночные дежурства. Ничего ужасного. Обычно пожилые пациентки тихие, стесняются медсестер беспокоить, даже когда совсем плохо. Проверишь тяжелую палату и сидишь, документы заполняешь, салфетки крутишь или в телефоне тупишь. Если уж совсем невмоготу в ординаторской на кушетке подремлешь. Может, кто знакомый забежит проведать, если смены совпадают.

На вечернем обходе Карина смалодушничала. Непрофессионально. Если бы кто из врачей или старшего медперсонала застукал, влепили бы выговор. Но никто не узнал. Приближаясь к палате Никаноровой, Карина так накрутила себя, что попросту струсила. Отсюда и эта странная дрожь, и тянущее чувство надвигающейся опасности, и озноб, хотя на улице жара, а в помещении душно.

Ее хватило только на то, чтобы заглянуть в палату через приоткрытую дверь и убедить себя, что со старушкой все в порядке. Вроде бы спит, не жалуется. На самом деле Матрена Саввишна молча лежала на своей койке с открытыми глазами и жадно смотрела на дверь. Но Карина предпочла об этом не думать.

Уже перевалило за час ночи. Карина сидела на посту и читала забытую кем-то из медсестер книжку. Какой-то романтический детектив. Обычно Карина такое не читала, фыркала пренебрежительно, но сейчас не перед кем было выпендриваться, а чтение внезапно увлекло ее. Немножко наивная и слегка приторная история с незамысловатой детективной линией притупляла противный голосок тревоги. Особенно когда знаешь, что из медперсонала ты на этаже сейчас совсем одна.

Хотя летние ночи короткие и вроде по-настоящему темно в городе не бывает, Карине вдруг показалось, что лампа на сестринском посту — единственный светлый островок среди удушающей темноты, а изредка врывающийся в приоткрытое окно ночной ветерок несет не свежесть, а пробирающий сырой холод. И занавески колышутся совсем не в унисон сквозняку.

Хорошо еще, сестринский пост представлял собой небольшую конторку с выходом с одной стороны, так что сзади и с одного бока Карину защищали стены. Никто не мог подкрасться к ней неожиданно.

А за книгу Карина взялась, потому что перед этим так активно смотрела развлекательные клипы, что съела всю зарядку на телефоне, и теперь он лежал, прикованный шнуром к розетке. Ну а книга точно не отключится в самый неподходящий момент.

Видимо, романтически-детективная история увлекла Карину гораздо больше, чем она предполагала. Потому что, совершенно случайно вскинув глаза, Карина вздрогнула всем телом от неожиданности, встретившись взглядом с Матреной Саввишной. Старушка стояла прямо перед медсестрой, их разделяла только конторка. Стояла и в упор пялилась на Карину, буквально пожирала глазами. И лицо у Никаноровой было такое жуткое — ничего не выражающее и одновременно хищное.

Сколько времени она так стояла? Как ей удалось настолько бесшумно выйти из своей палаты и добраться до поста?

Едва справившись с собой, Карина попыталась придать голосу строгости, чтобы не выдать страх:

— Что случилось, Матрена Саввишна? Вам нужна помощь?

Никанорова будто ожила. Но совсем не так, как ожидалось: старуха словно проснулась и осознала, кто она и зачем здесь. И совершенно не испугалась, наоборот.

Карина мигом поняла: да Никанорова — сумасшедшая! Обыкновенная сумасшедшая. Только вот из Карининой головы вылетели все советы, как вести себя с умалишенными.

А ведь их специально обучали! Единственное, что могла ловушка, так это повторять:

— Возвращайтесь в свою палату!

Никанорова начала улыбаться. Неприятная гримаса медленно растягивала морщинистые губы.

По рукам Карины побежали мурашки, будто обдало ледяной водой. И это в летней невыносимой духоте! Девушка внезапно с ужасающей ясностью поняла, что на ней — форменная рубашка с короткими рукавами, а халат спокойно себе висит в ординаторской.

Матрена, не отрывая от медсестры взгляда и все так же плотоядно улыбаясь, медленно двинулась вдоль конторки. Только не в сторону своей палаты.

Теперь сестринский пост совсем не выглядел таким защищенным. Напротив, он оказался ловушкой с единственным выходом, к которому сейчас и направлялась жуткая старуха. Надо было во что бы то ни стало опередить ее. Карина вскочила, запоздало подумав, что хорошо бы схватить что-нибудь подходящее в качестве оружия, и метнулась к проходу.

Старуха уже совсем не выглядела божьим одуванчиком, с которым справится любой взрослый человек. Возможно, это была игра теней, но Никанорова словно выросла на голову и прибавила в плечах.

Игра теней? Какая игра теней, если человек не отбрасывает тени? Как такое вообще возможно?

«Она ест медсестер».

— Вам нельзя сюда! — уже не стесняясь визгливых нот в своем голосе, громко вскрикнула Карина.

И в этот момент старуха схватила ее за голую руку.

Незащищенную кожу прожгло насквозь, но не огнем, а холодом. До самых костей, будто кислотой. Карина хотела вырваться, но рука, в которую вцепилась страшная бабка, словно лишилась мышц и костей. Так бывает, котла конечность затекает. Надо всего лишь восстановить кровообращение. Но онемение стремительно распространялось на всю руку, потом на плечо, как гангрена. Карина не могла оторвать взгляда от старушечьих глаз — черных бездонных дыр.

Никанорова ела Карину. Жадно пожирала глазами, только не в переносном смысле, а буквально. Чавкала, захлебывалась. Как можно чавкать глазами? А старуха чавкала!

Карина последним угасающим усилием воли попыталась дернуться прочь и крикнуть, позвать на помощь. Но из открытого рта не донеслось ни звука, голосовые связки свело, хотя про себя девушка истошно кричала от страха, от боли.

И в этот момент на всем этаже отключился свет.

До сих пор не найдена молодая медсестра Карина П., пропавшая во время ночного дежурства в местной больнице. Девушка оставила на рабочем месте все личные вещи, включая деньги и смартфон. Следов борьбы не обнаружено. Друзья и коллеги характеризуют Карину как добросовестную, любящую свою работу и не склонную к импульсивным поступкам.

По нелепой случайности запись с видеокамеры на этаже оказалась повреждена при внезапном ночном скачке напряжения в электросети именно в момент пропажи девушки. На последних сохранившихся кадрах Карина П. спокойно читает книгу на сестринском посту, потом внезапно встает, после чего видео обрывается. Это событие совпало по времени со смертью одной из пожилых пациенток отделения. Следствие отрицает связь между двумя событиями и отказывается поддерживать суеверные слухи.

В славянской мифологии упырь — демон, принимающий облик покойника, чтобы пожирать людей и приносить всякие беды. Обычно упырем становился умерший преждевременной, неестественной смертью, почти обязательно колдун или ведьма, при жизни чинившие зло. Упыря трудно отличить от обычного человека, что позволяет ему долго творить злодеяния безнаказанно.

Если прочертить на карте этой местности линии, приблизительно охватывающие крайние точки аномальной активности, то получится фигура, напоминающая треугольник с вершиной в деревне Анцыбаловка.

Правда, неместному придется постараться, чтобы определить точное местоположение Анцыбаловки. Как населенный пункт, она ни на каких общедоступных картах не обозначена, хотя, по сведениям районной администрации, пять лет назад в деревне проживало трое постоянных жителей.

Впервые деревня упоминается в тысяча шестьсот шестьдесят девятом году, а с середины девятнадцатого века любые документы об Анцыбаловке по непонятным причинам оказались утраченными. Так что можно опираться только на рассказы местных жителей окрестных деревень, то есть на наши рассказы.

Мне еще дед говорил, что испокон веков место считалось нечистым и даже плодородная земля, богатый дичью и ягодами-грибами лес не перевешивали суеверные страхи. Однако те, кому нечего терять, или те, кому есть что скрывать, пришли и заселились там, где в языческие времена ничего, кроме капищ, не ставили. Везде человек живет, в любых условиях, надо только правила соблюдать. И уметь ДОГОВАРИВАТЬСЯ. ПОЭТОМУ обычно там, где живут люди, не пропадаешь, если хотя бы немного знаешь, как местные это делают. Надо просто внимательно смотреть и повторять за НИМИ, принимать их правила.

Только вот правила устанавливает тот, кто первым был. А в Анцыбаловке не к людям нечистая сила пришла, а люди к ней пришли. Запертую дверь открыли в чужой дом, вот до сих пор и подстраиваются. Вроде правила соблюдаешь, и ничего плохого не происходит. Значит, так и надо. И жалеть не о чем.

А правила-то простые, простые и страшные. Пожертвовать одной человеческой душой, чтобы спасти всю общину. Не раз и не два. Не пытаться искать пропавших в лесу. Не останавливать домочадца, проснувшегося среди ночи и ушедшего на ему одному слышимый зов. Не интересоваться судьбой исчезнувших со двора собак и кошек. Относить вещи покойников к лесному заболоченному озеру, чтобы мертвецы не вернулись за живыми. Никогда не пользоваться колодцем, в который упало что-то имеющее значение, неважно — сорвалось с цепи ведро или соскользнула разорвавшаяся любимая цепочка. А взамен будет хороший урожай, в садах яблоки и ягоды созреют к началу мая, на огороде, что ни посеешь, все взойдет.

Кто не согласен был, тот сбежать пытался, потому что нет ничего благого в жертве, приносимой нечистой силе.

Некоторым везло: либо действительно удавалось уехать из Анцыбаловки, либо не удавалось, зато возвращались обратно живыми. Последние никогда больше не предпринимали попыток покинуть родную деревню, по правилам начинали жить.

Вот был у них один такой деятель. Тогда долго была засуха, и нечисть вроде присмирела. А он чего-то наслушался в бжижайшем городе, первым в партию вступил, начал ратовать за организацию колхоза и агитировать за полное искоренение религиозной пропаганды и суеверий. Нет, мол, ничего, власть рабочих все уничтожила. Ездил по району горлопанл на сходках, а потом возвращался к семье, чтобы наставлять маленького сына и громогласно журить жену за потакание контрреволюционным бредням темного крестьянства. БУДТО сам до недавнего времени правил не придерживался. А ТУТ вдруг резко поумнел и бесстрашным материалистом заделался.

Жена-то знала, что никакие агитки не спасут их от пропажи соседей из собственных домов, от необходимости остерегаться луж и дождливых дней, чтобы остаться в живых. От молчаливой солидарности, с какой из внезапно опустевшего соседского двора деревенские забирали домашнюю скотину — только живых животных, не трогая из остального хозяйства даже щепочки. От того, что, если кто-то среди ночи постучится в дом с просьбой о помощи, ему никогда не откроют. Просто чтобы остаться в живых.

Вот деятель и решил семью из Анцыбаловки увезти, раз никто здесь его современные взгляды не поддерживает. Собрались они, нагрузили скарбом телегу и через лес отправились в более прогрессивные места.

Только Анцыбаловка из виду скрылась, начал по траве туман стелиться, как кто дыму напускает. И это в ясный жаркий день. Солнце, правда, за тучи ушло, хотя только что небо чистое было. Сначала про дым и подумали. В такую засуху лесные пожары не редкость, торфяникам немного надо, чтобы загореться. Только это туман был, влажный, липкий, плотный, как кисель.

Деятель жене объясняет: это близость болота сказывается, совершенно обыденное атмосферное явление. Лошадь нас вывезет. А туман уже до бортов телеги поднялся, и впереди ничего не видно, и позади все скрылось, телега словно в молоке плывет. Сынок маленький ножки вниз свесил, болтает ими. И вдруг лошадь заржала, захрипела, попятилась, передними ногами взбрыкнула.

Телегу тряхнуло.

Видят, неизвестно откуда появилась баба в грязном мужском зипуне и платке на самые глаза. Стоит лошадь за ноздри держит.

Деятель револьвер выхватил и кричит:

— Прочь с дороги, пристрелю!

А баба хрипит:

— Мое отдай!

Голос страшный, как не человеческий.

Деятель возьми да и пальни по бабе, как угрожал. Смотрят: а это и не баба, и даже не человек, а вроде как медведь.

Отшатнулся в туман, и тут сынишка закричал ужасно. Кто-то за ножки сдернул мальчика с телеги, прямо в непроглядные клубы тумана. Мать в последний момент успела его подхватить, держит из последних сил, а сын кричит, плачет, захлебывается. Не от страха, от боли.

Деятель весь барабан расстрелял, да без толку все, не видно же ничего. И тогда жена его крикнула:

— Меня, меня бери! Меня бери!

И тут же в телегу спиной повалилась, держа сынишку в руках. Тот уже сознание потерял: выше колена одну ножку отгрызли, другую порвали, а кто — не видать в тумане. Отец с телеги спрыгнул, лошадь развернул. А та уж и не брыкается, послушно идет, будто и не чует ничего.

И помчали обратно в Анцыбаловку. Дорогу-то обратно хорошо видно, день-то солнечный, никакого тумана. Вот так и вернулись.

Мальчику совсем худо было, но вызвали ему знахарку, и оклемался. Конечно, без ноги остался, зато живой. Ничего не помнит, что случилось. Ему сказали: зверь в лесу напал. Вепрь. Бывает такое. Хорошо, мать спасла. Так с отцом и жил по правилам. Мать-то спустя время пропала. Утром как-то хватились, а ее нет нигде. Лишь у задней калитки, что в лес ведет, башмак валяется.

Но бывало, что покидали деревню навсегда, вырывались на волю. Не знали только, что все, кому удавалось уехать из Анцыбаловки, дорогу торили нечисти. Кто с собой беду везет, тому нигде не повезет. Если взять открытую дверь как образ, то весь их путь усеян приоткрытыми и распахнутыми дверями.

Иногда правило узнаешь, только нарушив его.

Расползлась нечисть, как плесень, уже не выведешь. Остается только смириться. Вот так испоганили окрестности.

В народной традиции нечистая сила обитала в ином, перевернутом по отношению к обыденному пространстве, появляясь оттуда в определенные периоды. Особые места обитания нечисти, так называемые нечистые места, — труднодоступные для человека, он не может там трудиться. Это болота, глухие леса, пустоши, пещеры, перекрестки дорог, границы поселений и полей, мосты, водовороты. Проникая в наш мир, нечистая сила селится в колодцах, на лестницах, на чердаках и в подвалах, в нежилых и пустующих помещениях. Чтобы нечисть не смогла причинить человеку вред, нужно всячески избегать посещения нечистых мест, а если иначе нельзя, соблюдать определенные правила. Те, кто игнорировал эти правила, подвергались большой опасности сами и могли принести беду другим людям.

Так в народном календаре появились специальные даты, в которые необходимо особенно остерегаться происков нечистой силы или которые наиболее подходили для проведения ритуалов, призванных защититься от злых духов или вовсе изгнать их.

Прихватило его — объелся молочными сосновыми шишками. Говорили ему, чтобы не налегал, не белка, не клест какой-нибудь, в самом деле. И что за ребячество, в самом деле!

Возвращаться обратно в деревню уже не представлялось возможным. Из-за одного взрослого балбеса, который не может себя контролировать, менять планы мы не собирались. Да и как-то не верилось, что может быть что-то серьезное. Подумаешь, шишками объелся. Посидит под кустом да и дальше пойдет. В дальнейшем наука будет.

Но ему что-то реально поплохело, поэтому мы чуть изменили маршрут, чтобы дойти до старой заимки. Избушка уже старенькая, зимой, наверное, не стоит даже соваться, но крыша еще не сгнила, да и стены пусть слегка покосились, но еще лет десять протянут, прежде чем совсем рухнуть под гнетом непогоды и времени.

Вот оставили его там, пусть отлежится. От еды, понятное дело, его воротило, но все равно сухой паек на пару дней ему выделили. Серега ему из аптечки таблеток сыпанул, но тот сказал, что обойдется. Стыдно стало, что так глупо всех подвел.

Принесли ему в котелке воды из ближайшего ручья, пожелали прочиститься как следует да и пошли дальше. Он еще говорил, что скоро нас догонит, хорохорился. Но мы с Серегой сразу ему велели сидеть на месте, нас ждать, чтобы еще по лесу его, балбеса, не искать.

Все мы взрослые люди, каждый сам за себя отвечает. Конечно, брала досада, что из-за глупости задержались, что не вместе идем. Обычно, даже если без добычи возвращались, все равно чувство было, что не напрасно это, заряд бодрости какой-то, как очищался от города. Разные ситуации были, и не очень приятные, но справлялись. И каждый год опять выбирались в эти знакомые места.

А тут и зверь не шел, и постоянно мыслями возвращались к нашему балбесу (между собой называли его по-другому, что больше соответствовало приключившемуся с ним), и как-то тревожно было. Ощущения неприятные, будто несчастье какое случилось.

Убеждали друг друга, что нянчиться не собираемся, что сам виноват, что дал бы знать, если совсем худо. В итоге, не сговариваясь, свернули все и вернулись к заимке. Еще торопились, неизвестно зачем. Пришли, а заимка пустая, снаружи дверь палкой подперта, чтобы не открывалась. И все вещи балбесовы в избушке. Рюкзак, ружье, котелок, остатки еды. Патроны все на месте. Печь еще теплая.

Вот то, что дверь закрыта, нас и смутило. Незачем ему далеко уходить от избушки, если без ружья и вещей. То есть не к нам отправился и не в деревню. Понятно, что тогда предупредил бы нас. А если к ручью за водой пошел, то почему без котелка? В то же время не было ничего, что указывало бы на трагедию или несчастный случай.

Стали ему звонить — сети нет. Только поймаем, начнем номер набирать, и сразу пропадает. Значит, и он с нами связаться не мог. Но записку обязательно оставил бы, однако ее не было.

Подождали немного, — может, сам придет. А его нет и нет. К ручью сходили — без толку. Когда перевалило за полдень, собрались и начали, пока не стемнело, окрестности прочесывать, звать его.

Потом Серега наткнулся на следы, и по ним мы вышли к болотцу, поросшему чахлыми сосенками. Сколько раз мы сюда приезжали, уже несколько лет, а не знали, что здесь есть болото.

Вообще болотистую местность легко узнать. Деревья здесь всегда тощие, блеклые, невысокие, почти мертвые, растут редко. Нога по щиколотку сразу в мох уходит, а вересковые кустики и на мочажине растут, на них полагаться нельзя.

Едва заметные следы по кочкам прямо в топь шли. Мы с Серегой переглянулись, ничего друг другу не сказали, но самое страшное подумали. В болоте пропасть очень легко.

Покричали еще, уже без особой надежды, и тут Серега меня за руку схватил, знак сделал молчать. Точно — даже не отклик, а мычание какое-то, но характерное, человеческое мычание, понимаете. Когда человек словами давится или через кляп пытается кричать. И вроде даже какую-то видимость, что шел кто-то недавно, заметили. Пошли и мы тихонько, один за другим, след в след, чтобы не провалиться. Я — впереди, Серега — за мной.

Тишина еще такая стояла на этом болоте, как бывает перед грозой или когда рядом охотится хищник — всякий зверь и птица замолкают, боясь себя выдать. Из-за человека такой тишины не будет, тем более если он только что, не скрываясь, кричал. Собственно, из-за этого мы мычание и расслышали.

Мы издалека его заметили. Правда, пришлось долго добираться: еле-еле нашли кочки, которые нас выдерживали. Уму непостижимо, как он туда смог дойти.

Главное, зачем?

Сидел на чахлой сосенке — непонятно, как она его выдерживала. Обхватил ствол, от земли метра три, руками-ногами вцепился. Во рту шишка сосновая, только не зеленая, какими он недавно объедался, а созревшая, может, даже прошлогодняя. На ней и земля налипла, и листья жухлые, как мы потом разглядели.

Мы с Серегой, откровенно говоря, сначала от облегчения, что нашли, что жив, даже расхохотались. Еще и ситуация, в которой он оказался, как говорят: не понос, так золотуха. Но отсмеялись и пошли выручать, потому что видим: похоже, невменяемый. И видно, что, с одной стороны, откликнулся как мог, обозначил себя, а с другой стороны, боится нас.

Слезай, говорим. Мотает отрицательно головой. Шишку, говорим, сплюнь, мало тебе шишек, что ли?

А он заплакал, как маленький ребенок. Это так неожиданно и даже дико, когда взрослый парень, весельчак, на охоту ходит, разрешение на оружие получил, и ни с того ни с сего…

Серега попросил подсобить и полез за ним на сосну. Он сопротивлялся еще, руки его даже отцепить невозможно было. Как судорогой свело. Потому он и шишку не вытащил изо рта, хотя мог бы давно. Серега к нему лезет, а тот его еще ногой отпихнуть пытался сначала, пока я снизу не прикрикнул.

Ладно, положим, я ему сказал, что без шуток пристрелю, если он Серегу покалечит. Но он правда невменяемый был, в другой ситуации я не стал бы так делать — угрожать даже в шутку. И ружье никогда не наставил бы на человека. Нет, только припугнуть, не стал бы стрелять, конечно…

Все-таки стащил его Серега. Шишку едва смогли выдрать, она завязла во рту, а зубы он так крепко сжал, что они глубоко в шишку вошли. И еще весь рот в смоле, как клеем измазали.

Сам он ничего не мог. Руки скрюченные, ноги не держат, подвывает только и плачет. Провонял весь и дерьмом, и болотом. Как ухитрился изгваздаться? В избушке ведь должен был сидеть…

Только когда мы его выволокли с болота на землю, пришел малость в себя. Немного, не совсем. Потому что, едва ворочая языком, стал требовать от нас, чтобы доказали, что мы — это мы. Я уж думал, дотащим до избушки и там скрутим, чтобы бед не натворил. Доволочем до деревни, а там прямая дорога парню в дурку. Вот и поохотились, называется.

Но в избушке он пришел в себя настолько, что засмущался своего вида и пошел на ручей мыться. Только просил, чтобы мы с ним пошли, причем оба сразу, вдвоем его сопровождали. Мы с Серегой и пошли, с сумасшедшим нельзя один на один оставаться, и его одного оставлять опасно. Мало ли что он еще над собой сотворит.

Потом оклемался, даже бельишко простирнул. Правда, как темнеть начало, так припустил в избушку, что мы едва поспевали за ним. И дверь запер, как от врагов каких.

Вот что он рассказал: к вечеру того дня, как мы его оставили, его вроде отпустило, уже не так живот крутило. Он и поел, и чай вскипятил. Хотел с нами связаться, чтобы сказать, что утром пойдет за нами вдогонку по маршруту, как договаривались, но связи не было.

А как стало совсем смеркаться, мы с Серегой сами вернулись. Пойдем, говорим, мы тут нашли дом лесничего, там и лекарства, и связь есть. Вещи все оставляй, потом заберем, у лесничего все есть. Он, конечно, подвоха не заметил. Удивило только, что заставили ружье оставить, но и сами без ружей были. И подгоняли все: давай, давай, не телись.

Шли по лесу так быстро, что он даже не понял куда. Вроде сквозь кусты напролом, да только ни веточки не зацепилось. Он и не подозревал, говорит, что дом лесничего так близко. Тоже маленькая избушка, зато натопленная, аж дышать нечем. И так аккуратно все, занавесочки на окнах, половички. Лампочка только под потолком больно тусклая, никак невозможно детали разглядеть. И самого хозяина не видать. Еще и мы с Серегой тыркаем, торопим, сказали ему на печь лезть, мол, сейчас лекарство дадим. И как-то все быстро делали, не давая задуматься, только подгоняли: давай, давай, давай!

Еле залез на эту печь, сил, видимо, мало осталось, так полоскало его. Но устроился, а тут Серега бутыль тащит, как с самогоном. И я такой: «Это лекарство, пей давай. Лесничий сам варит, от всех хворей вмиг излечишься».

Он вроде засомневался: кто ж спиртом лечит расстройство желудка, так и кони двинешь легко. Серега сам же ему намедни таблетки оставлял, а тут не пойми что.

А мы с Серегой переглянулись, осклабились, схватили его и давай ему горлышко бутыли в рот совать. И тут его осенило: «Да они меня убить хотят, черти!»

Он ненароком хлебнул, а это даже не самогонка, а отвратительная вонючая гниль, навоз натуральный. Ну, то, что из него весь день выходило.

И он, сквозь эту бурду отвратительную, вслух взмолился: «Господи, за что? Помоги, Господи!» Как-то само так вышло, сам-то он совершенно не религиозный никакой, как все, в общем. Может, так нас хотел пристыдить, к совести воззвать.

Тут мы с Серегой рожами исказились, заржали по-звериному и пропали. Вот только что здесь были, и нет никого.

И избушки лесника нет. И занавесочек, и лампочки под потолком нет. И печи нет никакой.

А сам он на сосне сидит, на самой верхушке, а во рту не горлышко бутылки, а сосновая шишка. Смотрит вниз, а там вроде опять мы с Серегой копошимся и то ли пилить сосенку собираемся, то ли просто трясти. В темноте плохо видно. Может, это вообще медведь или кабан.

Вот он всеми руками-ногами в ствол впился, чтобы не сверзиться, шишку пытался языком вытолкать изо рта, да без толку. Глаза скосил — а уже нет никого. И вокруг никого, куда ни посмотри. А руки-ноги как смолой приклеены к стволу сосенки, не отдерешь. Во рту до тошноты отвратительный вкус навоза. Очень испугался. Стыдно говорить, как сильно.

Так и сидел-висел непонятно сколько времени, пока не услышал наши голоса. И только тогда понял, что уже светло стало. Словно реальные человеческие голоса тьму рассеяли. А до этого будто вокруг сумерки продолжались, будто день так и не начинался. И тишина вокруг стояла оглушающая, на это он тоже внимание обратил. И вовсе не откликался он на наш зов. Это он вслух молился, как умел. Пытался. Очень жить хотел.

Собрались мы, едва светать начало, прибрали за собой и вернулись в деревню. Там тоже не задержались, уехали домой.

Все ружья мы с Серегой при себе на всякий случай держали, а из его оружия даже патроны вынули — мало ли что. Но он тихий был совсем, только оглядывался постоянно. Это, скажу, нервировало.

Бабуля, у которой останавливались, удивилась, что мы так рано. Мы, понятное дело, особо не распространялись. Сказали только, что из-за плохого самочувствия товарища решили вернуться. Тут бабуля посмотрела внимательно на скукожившегося в уголке больного и выдала:

— На старой заимке, поди, были? Там часто блазнит. Лучше на земле спать, чем там ночевать. Так и пропасть недолга.

Вот так и поохотились. Только не мы, а на нас.

С тех пор он совсем к вылазкам в лес охладел, от ружья избавился. Алкоголь ни в каком виде не пьет. Это Серегин дальний родственник, поэтому мы иногда на каких-то сабантуях типа дня рождения Серегиной жены пересекались, но больше так тесно не общались. Но видно было, что ему эти встречи неприятны, потому что не нас он видит, а тех, со старой заимки…

Рассказывают, что в недобрый час или в недобром месте, чаще всего поздно вечером или ночью, одинокому путнику может повстречаться нечистый, который принимает облик родственника или знакомого, заморачивает человека, заводит в гиблое место: на край обрыва, на болото, в реку. Этот морок может снять только молитва. Обычно такое происшествие случается с людьми в «пограничном» состоянии, то есть пьяными, или больными, или очень сильно задумавшимися.

Редко омороченный человек, очнувшись, способен самостоятельно выбраться из опасного положения, в котором оказался.

Еще до того, как услышала, я отлично знала, что тикающие звуки в деревянных домах или мебели издают жуки точильщики — шашели. Прогрызая ходы в древесине, они ритмично стучатся головой, создавая этот самый эффект тиканья часов. Портят мебель, превращают дом в труху да еще суеверных людей запугивают. Часы смерти в стене, где никогда не висели часы, в доме, где все бесшумное и электронное.

А может, это со здоровьем что-то не то, шум в ушах из-за давления. Бывает. Когда слышат все — шашели, когда слышит только один человек — пора к доктору. Все просто. Да кто, по большому счету, боится тиканья часов?

Потому-то, переехав в квартиру своей бездетной тети, доставшуюся мне в наследство, я даже не сразу обратила на него внимание. На тиканье. Пока делала косметический ремонт, то есть самостоятельно белила потолки и переклеивала обои, пока стояла над душой всяких электриков и сантехников, дневная суета и шум так выматывали меня, что я без задних ног падала на кровать и мгновенно засыпала.

Надо сказать, последние годы я часто жила у тети. Женщина не особенно старая, всегда деятельная и активная, она вдруг стала тосковать, жалеть, что у них с дядей, лет десять назад ушедшим на тот свет, не было детей. Маму мою поздние сожаления сестры почему-то раздражали, а я думаю, что тетя что-то предчувствовала, поэтому так радовалась моему приходу. Ведь это я вызвала скорую, когда тетя не ответила ни на телефонный звонок, ни на звонок в дверь. У меня давно были ключи от квартиры, и я успела застать ее живой. Умерла тетя спустя месяц в больнице, в реанимации.

Квартира по завещанию досталась мне. Обычный панельный дом, не особо старый, стандартной планировки, девятый этаж. Соседи не менялись десятилетиями, то есть и я их знала, по крайней мере в лицо, и они насчет меня были в курсе (то, что рассказывала тетя). Не общались, но здоровались при встрече. Понимаете, никакой мистики.

Постепенно жизнь обустроилась, вошла в колею, и как-то ранним утром, попивая кофе, я вдруг поняла, что уже довольно давно слышу тиканье. Часы, тем более со стрелками, мне не нужны в принципе, обхожусь мобильным телефоном, да на микроволновке выставлено время. Подумала, что слышимость в панельных домах все-таки феноменальная. Соседи на стенку часы повесили, а тикает у меня тоже. Главное, чтобы не куковало.

Но, раз обратив внимание, я начала выделять звук везде, где бы он ни был. Неправильный, непривычный звук. Я слышала тиканье не только на кухне, но и в гостиной, и в спальне.

С таким проникновением звука соседские часы должны были и по стенам пускать вибрацию. Что у них там, башенные куранты, что ли? Я прикладывала ухо к стенам, пытаясь вычислить, кому из соседей предъявлять претензию. Тикало везде.

Поскольку я самолично сдирала старые обои практически до бетонной стены, а потом сама же клеила новые, то наличие шашелей исключалось. Да и чем бы они питались, железобетон грызли?

Я пошарила в Сети и по итогам заподозрила в настойчивом тиканье мебель. При жизни тети я часто оставалась у нее на ночь, но таких звуков не слышала. Возможно, точильщики пробрались в квартиру вместе с новыми покупками прямиком из крупного мебельного сетевого магазина?

По совету бывалых, я неделю не пылесосила и не вытирала пыль, чтобы каждый вечер старательно ползать по полу в поисках характерной трухи, в которую превращают древесину шашели. Пыль, разумеется, появилась, но не жучиная. И характерных прогрызенных дырочек ни в шкафах, ни в креслах я не обнаружила. А тиканье продолжалось.

Теперь я думаю: почему оно меня так напрягало? Обычно к постоянно присутствующему звуку, каким бы громким он ни был, человек настолько привыкает, что перестает его выделять из общего шума. Не слышит. И обычно ритмичный стук часов успокаивает, даже гипнотизирует. Это же не перфоратор. И не капанье воды, которое любого домовладельца раздражает, пугая счетами за воду, заменой смесителя или вообще потопом.

Но меня тиканье тревожило. Настолько, что я под идиотским предлогом, преодолев смущение, напросилась в гости к соседям по этажу.

У них ничего не тикало!

Часы в стенах стучали только в моей квартире. И даже не в моей голове, потому что, начав страдать бессонницей, я проверилась и у отоларинголога, и у невролога. Первый ничего не обнаружил, второй прописал успокоительное. И беруши. Не очень-то я успокоилась, а беруши мне мешали. Не могу, когда вообще почти ничего не слышно.

Вариант вернуться к родителям даже не рассматривался. Я приглашала их в гости, разумеется. Они тоже слышали тиканье.

— Что это растикалось у тебя? Бомба с часовым механизмом, что ль? — несмешно пошутил папа, но зато сам очень смеялся.

— Часики у нашей девочки тикают. Пора замуж! — еще более глупо вставила мама и тоже хохотала над своей несмешной шуткой.

Мне не нравилось, что описание моей проблемы в поисковике непременно выдавало словосочетание «часы смерти». Наконец я придумала выход. Специально ходила по винтажным барахолкам, блошиным рынкам, искала старые механические часы, требуя, чтобы при мне их завели. Необходимо было, чтобы тиканье совпадало. Я их нашла. Ничем не выдающиеся, абсолютно не подходящие по стилю, но они тикали, они были реальными, и можно было успокоить себя, что я слышу настоящие часы.

Довольно быстро я перестала замечать это тиканье и слышала только часы в стенах… Приходилось напрягать слух, чтобы убедиться: настоящие часы не остановились, прилежно ходят.

Я еще заказала обработку квартиры от древоточцев. Жила в это время у родителей, спала спокойно, тиканья не слышала. Даже на бесконечные мамины придирки не реагировала.

Обработка не помогла…

Кстати, вы знаете, что в сгоревших квартирах можно на очень долгое время забыть о всяких насекомых, мышах и крысах?..

Мне все-таки приходится жить у родителей, пока я реабилитируюсь после больницы. Я не сильно обгорела, а шрамов под одеждой вообще не видно. Не помню, что случилось. Говорят, соседи обнаружили возгорание, выломали дверь и смогли меня вытащить из квартиры до приезда пожарных. Хорошо, конечно, что больше никто не пострадал, но на моей жилплощади выгорело все полностью.

Интересно, там продолжает тикать?

Боюсь спрашивать у папы, который занимается сейчас этой квартирой. Я слышала, как он говорил маме: что-то там нечисто.

Говорил, вовсе не пытаясь несмешно пошутить про копоть и сажу.

Часы смерти — так в фольклоре многих народов называли внезапно раздающиеся из стены дома тикающие звуки, которые, по преданию, предвещают кончину или тяжелую болезнь кого-то из живущих в доме или квартире.

Идти-то надо рядом с кустами, деревьями, наступать на середину кочки. И не бежать, не метаться, не суетиться.

А если уж не повезло, то самое первое — не паниковать. С этим трудно. Начинаешь дергаться, нервничать, бояться, задыхаться еще даже на поверхности. Так бывает. И чем сильнее, судорожнее вдохи, тем сильнее тебя засасывает.

Когда человек в болоте тонет, ему главное — не барахтаться. Так только сильнее утянет. А как засосала трясина, пиши пропало. Не найти уже. Ну разве что случайно.

Вы ведь за идолом пришли, верно? Иначе чего бы вам здесь делать, топь сплошная. Теперь сюда и местные не ходят, и туристы не забредают. Это раньше, когда золотишко искали, тут всякие-разные шмыгали, то там копнут, то тут. Мне ли не знать!

Думали тоже, что идолы — это знаки. Иногда до греха дело доходило: шаманов пытали, чтобы вывели к местам капищ на болоте. Будто бы приносили в жертву языческим богам и украшения, и утварь, и самое ценное.

Действительно, и золото, и камни-самоцветы в таких жертвоприношениях были. Но ведь не они — самое ценное, не они. Тела-то в болоте хорошо сохраняются, без кислорода почти не разлагаются. Ждут веками, пока их найдут да на свет Божий вытащат. Что у них волосы у всех рыжие, то это просто пигмент так меняется в торфе, а вовсе не от близости к золоту. А то выдумали: раз рыжий утоп, значит, его золото притянуло. Скажу вам, глупости это! Засасывает-то всяких, и русых, и чернявых, и седых. Это когда плешивый, как я, тогда сразу не разберешь.

Неживое тело само в трясину не уйдет, тут груз нужен. А если дышит, то пиши пропало. Поэтому шаманы никому глотку не перерезали, это выдумки тоже. Если нашли удушенного или убитого, то это сами золотоискатели своих порешили, разборки были — и вот… Сброд же первым делом на легкую наживу бежит, и неважно, какими лозунгами он прикрывается.

Там как было на самом деле: одного из старателей по собственной дурости, иначе не скажешь, утянуло в топь. Поскольку тому были свидетели, они, разумеется, попытались его живого вытащить, да не вышло. Может, так бы сняли шапки, склонили головы в минуте молчания да дальше пошли бы. Только вот не припомню уже, то ли у мужика при себе был важный груз, то ли он сам по себе был ценный, так что пришлось старателям помучиться и во что бы то ни стало вытянуть тело наружу.

Тащили мужика, а вытащили идола. Нет, не золотого — деревянного, из лиственницы. Огромный, тяжелый, длинный, руки сложил на груди, смотрит недобро, и рот весь зубов полон.

А кто-то — может, шаман, может, просто кто местный, — возьми да и ляпни: раз вышел на волю, то скорее давайте что-нибудь жертвуйте еще, идолу то есть, а то нашлет беды не только на старателей, но и на всю тайгу. Надо пополнить его имущество, которое здесь в избытке рядом с ним утоплено. А имущество — это как раз подношения всякие: и посуда, и меха, и само собой, украшения. Таких вот идолов, сказал шаман или просто местный болтун, не умеющий держать язык за зубами, по болотам много стояло. И сейчас стоит. А как им долго не приносят жертву, так они гневаются, проклинают людишек и в топь уходят. А принеси им жертву — сразу добреют и столько всего хорошего сразу народу делают! Например, не насылают мор или проливные дожди.

Те золотоискатели и смекнули: зачем имущество пополнять, когда его можно забрать, а идола, если что, снова потопить. Начали дальше рыть, и точно: среди побрякушек из рога, да кости, да никчемного камня заблестело оно, желанное. Золотишко! А вот своего товарища, кстати, не нашли, да и как-то подзабыли о нем в азарте.

Все ценное, конечно, добыть и утащить сразу не смогли. Идола приладили как ориентир, а сами отправились в цивилизацию. Причем тоже пришлось потрудиться — не желал истукан вкапываться, его камнями со всех сторон обложили, будто постамент соорудили.

Отомстил им идол или нет, сведения на этот счет крайне противоречивые, поскольку никто из тех золотоискателей обратно не вернулся. Пришли другие, уже поумнее, потому что шаман или местный болтун с ними не пошел. Идол-то погрузился обратно в топь, ему нужно было новое жертвоприношение. Своими приехавшие кладоискатели жертвовать никак не хотели, думали обойтись местными. Ничего не вышло.

Стали искать, с картами сверяться, да только, как нарочно, сначала заплутали, потом погода не позволяла. А когда наконец на болото пришли, не смогли определить, где точное место, — как глаза отводило.

Ну, с тех пор этого идола так и ищут. Этого или другого. Кто-то торопится на место трагедии, где недавно утянула трясина неудачника, в надежде, что это поднимет идола вместе с его золотом. Кто-то хитростью заманивает в топь специально выбранную жертву, а потом устраивает якобы поиски пропавшего.

Знаете, а ведь тела эти иногда находятся. Случается такое. Они, как я уже говорил вам, отлично сохраняются, не хуже идола. Может, они и сами уже как идолы, а?

Нет, я не смеюсь. Жалко вашего паренька. Вы, конечно, его не найдете. Но кто-нибудь да найдет. Вот, видите, и я дождался, вытащили. Шутка ли, шестьдесят лет ждал. Ну, ничего, ребята, теперь-то я вас не брошу!

Болото в народном представлении всегда было местом обитания самых вредоносных, жутких сил. Оно является тем самым опасным пограничьем между мирами: и не суша, и не вода, но и то и другое одновременно. И сотворил болото будто бы сам нечистый. Сюда относили предметы, которые могли сулить несчастье, вещи покойников, здесь хоронили самоубийц и приносили жертвы, поскольку колдовство и порча на болотной жиже и болотных растениях считались одними из самых сильных. Интересно, что найденные на болотах деревянные идолы первоначально не были вкопаны в землю, а, видимо, несмотря на внушительные размеры, были к чему-то прикреплены или на чем-то подвешены и, соответственно, тоже находились в пограничном состоянии — и не на земле, инее воздухе.

Недавно обсуждали на семейных посиделках разные совпадения, до некоторой степени игравшие роль в жизни нашей семьи, и я вспомнил по аналогии одну историю…

У моей прабабушки было три подруги, с которыми она постоянно общалась, и, по странному стечению обстоятельств, все три обладали одинаковым отчеством: Анна Мироновна, Клара Мироновна и Стелла Мироновна. При этом одна просто жила по соседству, со второй прабабушка подружилась на прошлой работе, а с третьей — на последней. Они не только не были родственницами, но еще и не были знакомы между собой. Почему-то прабабушка ни разу не приглашала всех трех подруг в гости одновременно.

В детстве я даже считал, что у всех прабабушкиных подруг и друзей по умолчанию отчество связано с Мироном. Может быть, думал я тогда, они даже брали себе такое отчество-псевдоним, только чтобы дружить с моей прабабушкой. Так долгое время имя Мирон для меня имело какой-то мистический, таинственный ореол.

И про другую прабабушкину соседку, тетю Полю, я тоже думал, что она Мироновна. Только, в отличие от других прабабушкиных подруг, по имени-отчеству ее никто не называл. Может быть, потому что тетя Поля в свое время приехала в наш город из деревни и нанялась домработницей в одну интеллигентную, как говорила прабабушка, семью.

За долгие годы своего верного служения на благо чужого семейства она настолько срослась с ним в представлении всех соседей, что ее воспринимали как родственницу хозяев, очень дальнюю, не такую удачливую, но все же родню. Да и сами хозяева относились к своей домработнице как к члену семьи. На глазах деревенской тети Поли выросло три поколения хозяйских детей, которых и она воспринимала уже как своих внуков и правнуков.

Шли годы, и так вышло, что тетя Поля осталась вдвоем со своей старой хозяйкой, той, что наняла ее, деревенскую девушку.

Когда хозяйка скончалась, ее правнуки купили тете Поле однушку в том же доме и продолжали обеспечивать, как собственную бабушку. Они вообще-то просили ее остаться жить в старой квартире, но тетя Поля сама не захотела, все порывалась уехать обратно в деревню. Такие у нее были фантазии, явно связанные с преклонным возрастом. Потому что куда бы она уехала: ни собственной семьи, ни родни, никакой личной жизни у тети Поли не было.

Так тетя Поля жила с моей прабабушкой сначала просто в одном подъезде, а потом вообще на одной лестничной площадке, подкармливала меня пирожками, когда я приезжал к прабабушке в гости, и, как понимаете, в моей картине мира, связанной с прабабушкой, занимала место среди тех, кто носил отчество Мироновна.

Моя прабабушка тоже была родом из деревни, но потом «выбилась в люди» и прошлое, не соответствующее текущему статусу, вспоминать не любила. Поэтому с тетей Полей она могла общаться, не роняя своего достоинства, но все же на одном уровне.

Тетя Поля редко рассказывала лично о себе, о своей жизни, ну или просто при мне не рассказывала. Однако однажды мне повезло, и кое-что я запомнил.

Обычно, когда во время моих визитов к прабабушке приходили гости, я крутился тут же, но этими пожилыми людьми и их разговорами интересовался мало и часто сам уходил с кухни в комнату, когда прискучат взрослые беседы. Единственное — мне перепадали вкусняшки.

Прабабушка в какой-то момент говорила:

— На конфету, иди поиграйся!

И я сразу понимал, что именно сейчас надо греть уши, потому что будет самое интересное. Ну или не очень интересное, но тайное!

Конфету я брал и даже выходил в коридор, где немедленно прятался за дверью и внимательно слушал. В целом ничего нового я чаще всего не узнавал. Конечно, прабабушка рассказывала одну и ту же историю, как за ней на работе ухаживал какой-то Валера, а она его без слов отшивала:

— Я как на него зыркну!

Всегда одними и теми же словами рассказывала. Но какая-то из гостивших Мироновных охала, ахала, будто первый раз это слышала.

Потом точно так же охала и ахала прабабушка на их историях. Тетя Поля говорила о других, о соседях, о жизни хозяйских внуков.

Но однажды подслушанный рассказ тети Поли о случае из ее деревенской жизни запомнился мне надолго. Не только потому, что это была редкость, и не только потому, что потом нельзя было услышанное обсудить с прабабушкой, — я же якобы играл в комнате и ничего не мог слышать. А выдать себя означало навсегда лишиться захватывающего приобщения к тайным разговорам взрослых.

Начало событиям положило происшествие в середине двадцатых годов двадцатого века. Тетя Поля была родом из села, которое в Гражданскую войну и крестьянское восстание против большевиков пережило, и нашествие белочехов, и коллективизацию, и голод. Как я сейчас понимаю, поэтому тетя Поля и привыкла не болтать, чтобы не всплыли подробности, способные навредить не только ей, но и семье, в которой она стала фактически родной. Да и моя прабабушка молчала не только из-за снобизма и боязни, что в ней, такой городской даме, распознают деревенщину.

«Нечего старье ворошить!» — была любимая ее присказка.

Полинины дед с бабушкой жили в отдельном небольшом доме, а дети их, сын и три дочери, в те смутные времена выживали сами как могли. Дочери повыходили замуж, сын отправился на заработки и вестей о себе практически не подавал. Одна из дочерей, Полинина мать, уже стала вдовой, она не слишком хорошо жила в семье умершего мужа вместе с Полей, своим единственным ребенком, и только изредка приходила навещать родителей, в основном по праздникам. Потому дети узнали об исчезновении родителей от соседей стариков.

Выл, как по покойнику, пес Рыжок. Он жил в будке во дворе, раньше охранял хозяйство и домашний скот, а после продразверстки и образования колхоза осталось ему стеречь только хозяйский дом.

Соседи все утро не видели стариков, те не выходили во двор, а Рыжок завывал, не вылезая из своей будки, и не замолк, даже когда пришли люди. Не бросился облаивать чужаков, так был напуган. Изба оказалась заперта, и первая версия была: дед с бабкой рано ушли по делам. Но Рыжок никак не мог заткнуться, уж и куски ему бросали — не жрал, и палкой тыкали. К полудню выяснилось, что никуда его хозяева не уходили и будто бы даже в пределах деревни должны были что-то делать или с кем-то встречаться.

Приехали из соседних сел дочери, посовещались друг с другом и мужьями, решили избу вскрыть. Один из зятьев высадил стекло в одном из окон и отпер закрытую изнутри дверь. Да-да, дом оказался заперт изнутри на железный засов. И окна все закрыты.

Все вещи, включая верхнюю одежду, находились на своих местах. На столе осталась ничем не прикрытая посуда, что в деревенском укладе неприемлемо. Всегда салфеточкой прикроют или хотя бы соломинку поперек положат — обязательно надо, чтобы нечистый не осквернил пищу. А тут тарелки с едой открыты, никогда не бывало такого.

Окна, как упоминалось, все изнутри затворены. Зато за печью была откинута крышка в подполье. Название громкое, а на деле это скорее была маленькая тесная каморка под домом, с земляным полом, где хранились кадушки с соленьями, стояли клети для зерна и мешки с остатками брюквы и картошки, чудом не реквизированными.

Все говорило о том, что старики ужинали, бабка спустилась за закуской к столу в подполье, долго не возвращалась или, может, позвала на помощь, за ней спустился дед. На ступеньках голбца осталась стоять тарелка с двумя солеными огурцами, выловленными из кадушки. Понятное дело, что никуда из подполья, кроме как в дом наверх, выхода нет.

В доме никого не было. Смотрели и под кроватью, и под лавками, и на полатях, на печи, в печи, в сундуках и шкафах. Ничего не было тронуто, даже ценности остались. Искали тела, даже копали земляной пол в подполье — ничего. Дед с бабкой как в воздухе растворились.

Рыжка как с цепи сняли, он с воем ломанулся со двора и сбежал из деревни в поле, где и пропал.

По решению родни в доме стариков стали жить тетя Поля с матерью. Еле сводили концы с концами, а чуть Поля подросла, ходила наниматься на работу в соседнее село. Судьба пропавших родителей Полининой матери так и осталась неизвестной. Время было смутное, потому решили деталей не выяснять, продолжали жить как умели. Через десять лет Полинина мать сильно занедужила, и Полине пришлось вернуться в родную деревню ухаживать за больной. Недолго мать протянула и вскорости померла. Организовали похороны, помянули и оставили сиротинку в доме одну.

К тому времени церковь уже разобрали на кирпичи, а священника с семьей сослали. Потому покойницу не отпели, только пришедшие старушки что-то пошептали над гробом, украдкой крестясь.

Тетя Поля была уже достаточно взрослой самостоятельной девушкой. Она и раньше никому из остальной родни не была по большому счету нужна — лишний рот, обуза. Теперь и вовсе осталась сама себе за главную.

Слезы по матери были выплаканы раньше, пока та угасала от болезни. Осталось только смирение и размышления: как жить дальше. Так тетя Поля просидела без сна полночи, думала, вспоминала. Сильное горе опустошило ее, заглушило эмоции.

В доме стояла тишина, только часы тикали. За окном практически не стемнело — белые ночи. И вдруг раздался глухой стук, как кулаком.

Сначала тетя Поля подумала, что ее решил навестить кто-то из родни. Заметили, что не гаснет свет всю ночь, может, заволновались — как там круглая сиротинушка ночует.

Но когда она подошла к двери, то поняла, что стук раздается за печкой. Все еще не сильно задумываясь, на автомате, не делая предположений, пошла заглянуть туда. Стучали из подполья. Крышка была, разумеется, закрыта. Изнутри открыть проблематично, но можно, если снаружи не накинут крючок. А крючок накинут, разумеется.

Конечно, во время поминок туда спускались, доставали к столу угощение. Подполье использовалось как холодильник. Но крышку за собой каждый раз закрывали и запирали, чтобы никто из детей случайно не свалился и ничего себе не переломал. Так что и на этот раз тетя Поля не удивилась. Может, кто-то из бывших на поминках спустился в подполье за чем-то да пьяный и заснул, а теперь очухался. Его не заметили, вот крышку и заперли.

Тетя Поля подошла и уточнила:

— Кто там?

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы узнать откликнувшиеся голоса:

— Полюшка, пусти домой, мы вернулися!

Дедушка и бабушка! И страха не было, и удивления особого, и радость приглушенная какая-то. Вот, мамы не стало, вернулись старики. Ох, мама была бы счастлива. Если бы на неделю раньше…

Такие мысли промелькнули у тети Поли в голове, и уже крючок от крышки в подполье откинуть собирается, только заел он что-то, тугой. А дедушка с бабушкой поторапливают, ласково, но настойчиво. Тетя Поля с крючком возится, а сама спрашивает:

— Куда же вы пропали тогда? Где были? Что случилось?

— К нам, Полюшка, с повесткой пришли. Враги, говорят, народа, жрете-жируете, против власти народной прете! А мы через окошко спаслись, огородами ушли. За вас, детушек, боялися, вот и скрывались как могли!

— Вот верю им, все складно говорят, — рассказывала на прабабушкиной кухне тетя Поля. — И крючок уже поддался, и крышку откинула. Отупела от горя, все на веру приняла. Ведь совсем сиротой круглой осталась, никому не нужной. А тут дедушка с бабушкой, как в сказке! А как их увидела, так и слезы сами собой прорвались. Рукавом глаза отираю и случайно пуговичкой, что на манжете рубашки, себе щеку царапнула. И как толкнуло меня изнутри.

А дедушка с бабушкой рядышком, плечом к плечу стоят внизу, головы подняли, смотрят на меня и улыбаются:

— Пусти нас домой, Полюшка!

Только как же узнали они меня? Мне-то уже семнадцать, десять лет прошло, я уж девушка взрослая. А они все такие же. Баба Ганя — гладкая да румяная, в переднике парадном. Дед — в рубашке, как на праздник. Как на фотокарточке, что в красном углу на месте икон прикреплена.

И как же они в окошко-то вылезли бы, если у деда нога не сгибалась в колене, артрит! А даже если бы вылезли тогда, бог с ними, как опять в подполье-то очутились?! В него вход-то только через избу!

Тут тетя Поля, даже не думая, как захлопнет крышку подполья, крючок обратно накинула и еще какие-то ведра поверх натащила. А оттуда, из погреба, — грохот, рыки, визг. То снова дедушка с бабушкой просят пустить в свой дом, то будто собака скулит.

И стучит, стучит, так что сваленный хлам на крышке подполья подпрыгивает. Потом в окошко стали стучать. И будто бы те же дедушка с бабушкой, которые десять лет назад пропали, в дом заглядывают:

— Пусти домой, Полюшка!

Кто третий с ними стоял, в белом платочке на голове, как в гроб обряжали, тетя Поля даже присматриваться не стала. Знала, кого увидит. Хорошо их видно, ночи-то белые. А в доме ни креста, ни икон. Не комсомольской же брошюркой, которую ей для просвещения выдали, от нечисти отбиваться?

Мать и дедушка с бабушкой сначала ласково упрашивали пустить их, потом злиться начали, мол, это наш дом, мы здесь хозяева. Такие гадкие, жалящие слова говорили, от которых слезы наворачивались.

Тетя Поля на голову одеяло накинула, подальше от печи села и до первых петухов просидела, вспоминая все молитвы, каким ее в детстве учили. Как петухи пропели, так и стучать перестали — и в окна, и из подполья. И следов никаких, только поленница развалена, будто бесился кто-то.

Поутру, ни с кем не советуясь и особо не разговаривая, собрала свой нехитрый скарб в узелок да на перекладных в город подалась. Хорошо, что в колхозе не состояла, а то не отпустили бы.

— Первое время перекантовалась у Любки, в общежитии от фабрики, она наша, деревенская. На любую работу была готова, хоть какую. Да смилостивились силы небесные над сиротой, вот как меня устроили! Хозяева мои родимые и документы мне справили, и в семью приняли.

Помню, насколько сильно поразила меня эта история, рассказанная тетей Полей будничным голосом, просто как один из эпизодов ее долгой жизни. Я периодически возвращался мыслями к ней и в какой-то момент даже пришел к выводу, что наверняка это произошло с тетей Полей, потому что она — Мироновна. Все ждал, когда же что-то подобное расскажут и другие прабабушкины подружки.

Только став взрослым, я узнал, что отчество у тети Поли было Марковна. И имя Мирон сразу потеряло для меня мистический оттенок, оставшись просто забавным фактом, связанным с моей прабабушкой.

А вот история тети Поли до сих пор кажется странной…

Особенно была страшна нечисть, когда человек находился в смятенном душевном состоянии, то есть в том самом опасном пограничье, и был особенно уязвим. Горюющим по умершему или отсутствующему, находящимся в тоске или в обиде, в гневе, который невозможно выплеснуть, нечистые являлись в облике близкого или любимого человека, будто бы готовые утешить и спасти. Но всегда оборачивалось это великим злом для обманутого человека. Поэтому ни в коем случае нельзя было откликаться на зов покойника, впускать его в дом или следовать его приглашению.

— Посмотрите, как я умею!

Это были последние слова, которые мы слышали от моего братика перед тем, как он прыгнул с крыши нашей избы. И в этом виновата я. Потому что не поверила ему. Теперь Андрейка ничего не говорит. Он вообще много чего не может делать. Легче перечислить то, что он может, чем то, чего лишился навсегда.

— Я умею летать!

— Ты не умеешь летать, — совершенно без выражения откликнулась я, уставшая от монотонной работы.

Андрейка вообще-то должен был мне помогать, но непоседливый характер не позволял ему пропалывать грядки вместе со мной больше чем десять минут. В оставшееся время он честно не уходил с огорода, но просто носился вокруг, ловил бабочек, рассматривал жуков, бегал пить, в туалет, рвал с кустов еще зеленую смородину, в общем, развивал бурную деятельность, только не по делу. Да, я на него немного злилась. Особенно когда он начал возражать по такому идиотскому поводу:

— Нет, умею! Чердушкин сказал мне, что я умею! И сам он умеет, я видел своими глазами!

Ногой еще топнул. Смех, да и только.

— Это тебе во сне приснилось.

— Ты скучная! И Чердушкин говорит, что ты скучная и взамуж не пойдешь!

Тут уж я вспылила. Ну, Андрейка сам напросился. Выражение еще такое — «взамуж», как у какого-то деда.

Когда братик впервые рассказал про своего нового друга, я даже внимания не обратила. Потом уже эта история начала обрастать подробностями: встречались Андрейка со своим другом только на чердаке, тот всегда жил в нашем доме, он очень веселый и знает множество игр и еще умеет прятаться и летать. Но Чердушкину нельзя с нами, взрослыми, знакомиться, потому что мы злые и его прогоним. Андрейка пытался ему доказать, что это не так, но Чердушкин разобиделся и спрятался. А прятался он очень хорошо, ни за что не найдешь.

На чердак Андрейка никогда не ходил, его не пускали — слишком маленький, нечего ему там делать. Да он сам и не мог туда залезть, не под силу люк откинуть. Поэтому, разумеется, я воспринимала все эти россказни как выдумки шаловливого мальчишки, которому не с кем играть, потому что вокруг только ребята сильно старше.

А когда Андрейка на вопрос об имени друга ответил: «Чердушкин», тут уж я только посмеялась. Чердушкин-пердушкин. Андрейка очень обиделся, до слез. Ведь он придумал это имя сам — своего настоящего имени новый друг так ему и не сказал.

— Хватит этой ерунды! Нет никакого твоего Чердушкина! А будешь тут обзываться, я тебе задам!

Надо было сразу родителям сказать. Андрейка ведь только со мной делился. Может быть, надеялся, что я сразу распознаю опасность. Но я не распознала… Андрейка был такой доверчивый! Этот Чердушкин много шалостей ему якобы предлагал: и перепутать все нитки в бабушкиной шкатулке, и сыпануть соли в кастрюлю с борщом, и поставить мне жирное пятно на платье, в котором я собиралась идти на вечерку. На какие-то проделки, по словам Андрейки, он соглашался, на что-то — категорически нет, но тогда Чердушкин очень обижался и не показывался несколько дней.

Теперь братик утверждал, что Чердушкин умеет летать и его, Андрейку, научит. И что он своими глазами видел, как Чердушкин летал: прыг в окошко, полетал — и обратно.

— С первого этажа прыгал, небось? — ухмылялась я.

— С чердачного! Что я, дурачок, что ли, какой, по-твоему? — Братик обижался до слез, что я ему не верю.

Ведь это совсем не шутки были.

Все слышали этот противный злорадный мальчишечий смех с чердака, когда Андрейка уже на земле лежал.

Дед даже с палкой помчался на чердак, думал, что Андрейку столкнул вниз какой-то злой хулиган, собирался ему всыпать по первое число.

Только вот на чердаке не было ни одной живой души.

Никогда не было…

В человеческом жилище, по народным представлениям, обитает множество нечистых духов, которые могут ничем не проявлять себя до поры до времени, но пакостят по мелочам, так что люди к ним привыкают и воспринимают их существование как данность. Такая нечисть даже икон не боится, хотя старается держаться от священных предметов и оберегов подальше. Однако домовые духи очень опасны для детей, особенно маленьких.

Традиционно считается, что до определенного возраста дети могут видеть обитателей потустороннего мира, которых воспринимают как обыденную реальность, а потому наиболее подверженны их зловредному влиянию.

Наш починок был расположен далеко в лесу, потому занимались у нас плотницким делом, заготовкой леса, дров, строительством домов.

Населения всегда было немного, уже в восемьдесят девятом году по переписи у нас жило только 25 человек. А сейчас это даже не починок, а просто место на карте, вычеркнутое из всех реестров.

Как-то поздней осенью решился я на наш починок сходить. Шел сначала по колее от лесовозов, потом — по заросшей кустарником и деревьями бывшей дороге. По памяти, там уже ничто дорогу, собственно, не выдает.

Главная улица полностью заросла борщевиком метра под три, летом за ним домов не видно. С конца октября уже все голое, засохшее, снежком присыпано, легко ходить. Избы почернели, порушились. Но некоторые все равно относительно крепкие, чистые, почти такие, как я помню.

Никаких следов, кроме моих.

Посмотрел я и место событий, убедился, что все, что рассказывали, верно, не досужие байки.

Для начала расскажу вам о медведе. В нашем лесу много кого водится из зверья, но медведь — хозяин.

Медведь-то вообще недаром зовется самым страшным зверем, сильный он да умный. И одиночка. Пары не создает и никого не любит, легко может медведицу свою и медвежат загрызть при случае, если у него будет такое настроение. Каннибализм у медведей в порядке вещей.

У медведя в лесу и врагов-то, кроме людей, нет. Зрение у медведя плохое, а вот нюх да слух замечательные. И в принципе ему на человека наплевать, он своими делами занимается и первым не нападет. Но если начать при виде его орать, визжать, кидаться чем-нибудь, то, конечно, ему любопытно станет, что за возня такая. Или, допустим, если он решит, что у него добычу отнимают, то тут тоже плохо будет. А добычей он много чего считает: и задавленного оленя, и кучу мусора, которую туристы оставили на старой стоянке, или, может, браконьеры что запрятали, а он разнюхал и нашел.

Медведь, он мясо с душком любит, добычу сразу не сжирает, порвет куски помягче, потроха в основном, а остальное прикапывает в мох, под валежник, под лесной мусор. На захоронке его потом много лесного зверья лакомится: и лисы, и куницы, и мыши, и барсуки, и рыси. Все.

Голову не ест, неинтересно ему это. Скальп содрать, до шеи добраться — это у всех хищников первое дело, чтобы жертва не сопротивлялась. И всегда на место легкой добычи возвращается. Это помнить надо.

Есть, конечно, периоды, когда медведь лютый. Это всем известно. Гон у него идет с середины апреля и до начала июля даже, вот тогда он раздраженный, лучше на пути ему не попадаться. Ну и в период предзимья, когда голодно становится из-за неурожая, положим, кедрового стланика или рыбы мало. Хотя перед спячкой медведь старается рыбы и мяса много не есть, но рассчитывать на это не стоит. Иначе не было бы каждый год задранных медведем людей. А если медведь человека распробует, то страх потеряет и непременно станет людоедом. Однако бояться не надо, надо опасаться. Соблюдать правила.

Но это когда человек в лес пошел, то он соображает, как себя вести. Ожидает опасность, потому готов. А когда ты в починке или в деревне, допустим, находишься, тут свои правила безопасности.

Жил у нас в починке один молодой мужик по имени Федор. Бобылем жил. Семьей не обзавелся, а родители недавно померли оба. Я тогда еще не уехал, как большинство, учиться, чтобы осесть в ближайшем городке и больше никогда в родные пенаты не возвращаться. Еще время было смутное, да и никаких перспектив для молодых людей в нашей глуши не было…

В общем, Федора я этого лично знал. У него еще было прозвище Федя-съел-медведя. Как раз перед моим отъездом он на заимке столкнулся с медведем, сумел убить его, а потом там же кое-как разделать и пару дней его мясом питался. И шкуру не принес в итоге, и тушу оставшуюся бросил, где была.

Обычно на медведя никто поодиночке не ходит, да и полно в лесу другой дичи, более питательной и легко добываемой. А тут какая-то темная история: то ли медведь на него напал и пришлось, обороняясь, его пристрелить, то ли этот Федя уже сдохшего нашел и решил ради славы приплести, что сам завалил… Но никто из местных его храбрецом не счел, зато приклеилось это дурацкое прозвище с легкой руки одной бабки. А все потому, что странностей в его рассказе много.

Если Федор наткнулся на медведя во время охоты, то логичнее было бы уйти по-тихому. Если медведь защищал свою добычу, то тут тоже лучше всего в драку не вступать и удалиться. Уж Федор отлично знает правила, как и все живущие в непосредственной близости к лесу.

Медведь — сумеречное животное. Его днем легко отпугнуть, с наступлением темноты он наглеет и агрессивнее становится. Ну а ночью, когда люди, даже самые шумные, затихают, засыпают, настает самое медвежье время. И потому туристам в палатке, конечно, надо соблюдать меры предосторожности.

Но с чего бы медведю лезть к заимке? Что ему вообще рядом с охотничьим жильем понадобилось? Время вроде не голодное, полно привычной еды. Медведю нет резона к людям лезть, тем более к жилью. Было бы другое время года, осень поздняя или зима, понятно, что это медведь-шатун, который раненый или жир не успел накопить, вот у него инстинкт не включился в спячку впасть, он совсем плохо соображает, страха не знает и очень злой, бешеный. И других медведей дерет, и человек ему — совсем легкая добыча. Ну или его из берлоги подняли, и тут зверь совсем непредсказуемый становится.

И, разумеется, странно, что Федя-съел-медведя ни шкуры, ни мяса в починок не принес. Сам поел, по его словам, а остальное бросил. Понятно, что все эти нестыковки отметили, но никто не сомневался, что Федя на самом деле отведал медвежатины.

Что происходило дальше, я знаю только со слов своей родни, благополучно с починка переехавшей в ближайшее село.

Проснулся починок от крика: соседка Федина и его троюродная тетка по совместительству поутру заглянула к нему и увидела, что дверь в избу нараспашку, а сам хозяин у порога валяется весь подранный. И головы нет, только тело и на спину кусок скальпа свисает. Ужасающее зрелище.

Мужики сразу поняли: медведь задрал. Никто другой не мог такие раны нанести, да и охотникам ли не знать.

Ну и вроде бы следы медвежьих когтей на пороге разглядели.

Но прямо в избе, прямо посреди починка?!.. Даже если предположить, что медведь все же пробрался в починок, то логичнее было бы скотиной идти лакомиться. Человек и опасный, и не такой вкусный, как, предположим, коза или корова. И до него, до человека, добраться труднее. Скотина, кстати, и не ревела. Если бы хищника почуяла, молчать бы не стала.

Еще одна странность: собаки тоже не лаяли. А ведь медведь и их непременно подрал бы, да просто чтоб не путались под ногами. И еще, если принять, что это ненормальный медведь и прямо в избу направился, как бы он дверь-то в дом открыл? Медведь от себя толкать не может, тянет всегда на себя и под себя гребет. Потому если дверь наружу открывается, то он просто срывает ее, выдернув верхний венец. Из-за этого двери в охотничьих, промысловых избушках открываются внутрь. Летом — чтобы мишка не сорвал, зимой — чтобы снегом не завалило.

Или вот еще он подкоп делает, когтями хорошо гребет, но всегда долго и очень шумно, потому как злится, что сразу добраться до добычи не может. Тут уж успеешь собраться и отпор дать. Но это если заимка, маленькая избенка, а не деревенский дом, пусть и небольшой. Да и следов на двери нет, которые на взлом бы указывали. Федор сам открыл. И не сопротивлялся совсем.

Вызвали участкового. Тот в медведя очень не хотел верить. Сказал, ищите убийцу среди людей, среди своих. Кто там у вас Федора Рычкуна ненавидел? Может, он у кого жену увел или дорогу бандитам перешел?

Да какие там бандиты, какая лютая ненависть, чтобы человека на куски рвать, голову срывать, если большая часть починка — друг другу родня? Двадцать пять… То есть двадцать четыре теперь человека. Стали бы жители в милицию обращаться, если бы междусобойчик был!

А глаза друг от друга прятали, вот почему участковый заподозрил неладное. Да разве ему станешь объяснять, что Федя съел медведя, а медведь съел Федю? Это же кощунство какое-то.

Голову так и не нашли.

В доме ничего не тронуто, не украдено. Даже продукты. Обычно невменяемый зверь все крушит вокруг, что не съест, то порвет. Вменяемый не стал бы в починке появляться и в дом лезть. И как же ушел этот медведь бесследно, нигде больше не отметившись в починке? Ни на крыльце, ни в доме никаких улик, кроме тех самых якобы борозд от когтей на пороге.

Ладно, весь починок сбежался к месту трагедии, как тетка заорала, все следы затоптали. Вроде бы кто-то потом утверждал, что был-таки медвежий след у калитки, но когда пошли проверять, уже месиво сплошное было, толпа народу в кашу всю землю взбила.

Похоронили Федора. Даже горевать по нему некому было — никого из близких не осталось, а дальней родне вроде троюродной тетки он и при жизни не особо нужен был. Избу его заколотили. Сейчас она совсем сгнила, крыша провалилась. На крыльцо страшно ступить. Все во мху, в плесени какой-то. Но следы медвежьих когтей действительно на пороге имеются, до сих пор заметны. Если вы видели, как медведь отметки на дереве оставляет, то тоже сразу узнали бы. А плесень, я думаю, на кровавых пятнах расплодилась. Хотя, может, я выдаю ожидаемое за действительное.

Конечно, тогда в починке все взбудоражены были, с сумерками на улице не показывались, поутру сразу дверь не открывали. Охотников послали пристрелить людоеда. Но ничего починок долгое время не тревожило, а посланные охотники вернулись ни с чем. И собаки след не взяли.

Кстати, охотники побывали и на заимке, про которую Федор говорил. Туши медвежьей не нашли, шкуры не нашли. Вероятно, лесные обитатели устроили себе знатный пир, так что и следов не осталось. Или тот самый людоед полакомился собратом, утащил в свою захоронку, а потом по Фединым следам приперся в починок. Такая же странная версия, как и все остальные.

Как-то жизнь в починке стала в обычную колею входить.

Как бы жестоко это ни звучало, но погиб один Федор, остальные убытков от медвежьего визита не понесли. Может, и вправду Федя-съел-медведя насолил кому-то из распоясавшихся в то смутное время бандитов, вот они с ним и расправились? В районной милиции как раз тогда с кадрами беда была, дело то ли потеряли, то ли вообще объявили раскрытым, а охотники успокоили: если и был медведь, так теперь он ушел. Быстро все обстряпали. И сорока дней с Фединой гибели не прошло.

Та ночь вообще ничем не отличалась от других. Ни у кого ни предчувствий, ни вещих снов — никаких знаков не было. Даже когда задним числом стали вспоминать, не смогли ничего путного придумать. Неожиданно было. Потому и не заподозрили сразу. Собаки-то лаяли, не молчали. Но чисто для проформы обозначились. Так на обычного прохожего погавкают, и обратно в будку. И с Федором тогда лаяли, получается, только никто внимания не обратил, как и в этот раз.

К моим родичам тоже стучали в дверь. Батя мой, правда, глуховат, да еще храпит так, что стены трясутся. Пока мать растолкала его, пока он сообразил, чего от него требуется, да слез с кровати, да к двери подошел, там уже затихло все.

Мать говорила, что слышала, будто Трофимыч, сосед наш, просил его впустить, что-то ему срочно понадобилось отцу сказать. Мать сама почему-то испугалась, решила, пусть мужики сами разбираются. Про случай с Федором, говорит, даже не вспомнила. Просто испугалась сама открывать, и все. Хотя с Трофимычем у них всегда отношения были хорошие.

Сам сосед потом утверждал, что к нему в дом стучалась та самая тетка покойного Федора. Колотила в дверь и кричала: «Помогите! Помогите!» Домашние все всполошились, свет зажгли. Трофимыч схватил кочергу, пока запоры отпирал, голос за дверью стал из жалобного настойчивым, а потом и требовательным. И дверь тряслась так, будто не женщина кулаком стучит, а какой-то тяжеловес кувалдой таранит. Трофимыч и передумал отпирать. Струсил, ну и что? Не пожар, так и до утра дело потерпит. Так и сказал через дверь. Соседка, говорит, успокоилась и ушла. Они тогда решили: свихнулась баба, правильно, что не открыли.

Правильно, что не открыли.

А Федина тетка открыла. Вернее, ее старик. Слышали, как сказал: «Заходи, конечно!» Все в доме утверждали, что дверь открывали на стук и на человеческий голос. А за дверью стоял медведь…

Старик так опешил, что молча на спину повалился и даже дверь не захлопнул. Потом удивлялись: сам же пригласил войти! Зато жена его оказалась поумнее. Схватила ухват и стала медведю по морде колотить наотмашь. Говорит, кричу «да воскреснет Бог», и бью, и бью. Помню, как Феденьку обнаружила, думаю, не сдамся просто так! А дед с пола только матерится, совсем, видать, разум потерял от страха.

А пасть у медведя вся в кровище, шерсть слиплась, смрад от него идет отвратительный. Отмахивается лапой от ухвата, рычит, морду воротит, а не нападает, как удерживает его что. Потом на четвереньки бухнулся, развернулся и ушел. Тетка Федина дверь на замок да к своему деду — у того сердце прихватило, на следующий день от инфаркта умер.

Пьяница был в починке у нас, дед Устин. Тихий, безобидный. Все, что зарабатывал, тут же пропивал, а потом садился на дороге и жалостливо на всех проходящих смотрел. Подкармливали его, конечно, не бросали. Один он жил в избенке, некому было ему в ту ночь помочь, когда он на стук дверь открыл…

Из починка не в один момент все уехали, многим и некуда было. Мои сразу к батиной сестре переселились, потом в ее деревне дом построили и сейчас там живут. Остальные починковские — кто как.

Милиция тоже засуетилась: второй криминальный труп за месяц в одном населенном пункте, где все свои. Правда, заявление про нападение говорящего медведя принимать не стали, заставили переписать, что это бандиты, те, что Федю убили. Я слышал, что действительно какую-то банду обезвредили и посадили, они тоже нападали на деревенских, обчищали дома.

Опять охотники шерстили лес. Вроде бы обнаружили признаки медвежьего присутствия, наставили капканов, объяснили жителям окрестных деревень правила поведения при встрече с медведем. Некоторое время патрулировали лес рядом с населенными пунктами.

А наши в починок батюшку привозили из дальнего села, где заново церковь открыли. Он дома все освятил, отпел деда Устина, и заодно и Федора.

Ходил я по заброшенному починку, смотрел на запертые двери домов, на навесные замки. Здесь не было мародеров, ни один, даже самый ветхий, домишко не взломан. Дверь может вывалиться из трухлявого короба, из-за перекошенных под действием природной стихии стен, но внутрь все равно никто не зайдет, не возьмет ни гвоздика.

Собственно, обычно первым делом в заброшенные дома наведываются местные, свои, потом уже могут черные копатели и прочая шушера забраться. В наш починок ни один местный по своей воле не полезет.

И я не стал входить даже в свой собственный дом.

Тихо в нежилых домах, пусто. На снегу нет ничьих следов — ни птичьих, ни звериных. Я шел обратно и наступал ровно на отпечатки собственных сапог, чтобы тоже не оставлять после себя лишних знаков. Даже и не знаю, почему мне тогда показалось, что так будет правильно.

Что за медведя ты съел, Федор?..

Медведь считался в фольклоре хозяином нижнего мира, двойником лешего и даже предком человека. В лесу у медведя нет врагов, кроме человека. Охотники отмечают, что собака лает и на медведей, и на людей одинаково, не как на зверя. Это лишний раз доказывает, что под медвежьей шкурой скрыт человек, способный к оборотничеству, колдун. В народе верили, что медведь-оборотень крадет детей и девушек, которых тоже обращает в медведей и заставляет выполнять свои поручения. Съесть медвежье мясо было равнозначно каннибализму, поэтому следовало предпринимать магические предохранительные меры и проводить специальные ритуалы, чтобы медведь не отомстил и не навредил всему роду провинившегося человека.

Моя дочь убеждена, что я всегда ее спасу. Да я и сама была в этом уверена. Все проблемы, встречавшиеся на нашем пути, оказывались вполне разрешимыми, а если я не справлялась сама, то могла обратиться за помощью к компетентным людям.

Моя собственная мама была очень тревожной, впадала в панику по пустякам, легко теряла самообладание и падала в обморок, поэтому, войдя в сознательный возраст, я начала фильтровать все, что рассказывала ей. Если опасная ситуация разрешалась без видимых последствий, я о ней маму не уведомляла. Ну или рассказывала потом, спустя очень долгое время.

Правда, у такой позиции была и отрицательная сторона: мама настолько уверилась, что со мной ничего не происходит и жизнь моя спокойна и легка, что ее отношение до некоторой степени стало граничить с равнодушием. Возможно, она просто устала волноваться. Как однажды устала бороться за жизнь после продолжительной, изматывающей болезни и ушла, оставив нас с папой одних.

Папа так привык заботиться о жене, что растерялся. Потом с головой погрузился в садоводство, и я была за него спокойна. Дедушкой он стал немного рассеянным, но добрым. Вместе с моей дочерью ухаживал за садом, грядками, боролся с вредителями. Так мы друг про друга считаем, что со всем справляемся…

Дочка, когда ей было года четыре, часто рассказывала мне, что раз-два в месяц в окно детской заглядывает и тут же прячется страшный дядька с вытянутой лысой головой, заостренными ушами, тонким носом, глазами-щелками и безгубым ртом. То есть одна голова его видна. Подглядывает, убеждается, что его заметили, и прячется обратно. И, что особенно дочку пугало, часто он не торопился, давал себя разглядеть и сам пялился на нее черными глазами без зрачков.

А квартира у нас тогда была на десятом этаже, без балкона. Под нами жили две сестры-старушки, сверху — одинокая женщина средних лет. То есть шутников-соседей с воздушным шариком, раскрашенным под страшное лицо, я сразу отмела. Дочке сказала, что это, вероятно, птица — голубь или чайка, — которая в темноте и за бликующим стеклом кажется такой неприятной рожей.

Дочка согласно кивала, а потом сказала:

— Эта птица не только в темноте прилетает, мам.

Карниз под окном не был загажен никакими птицами, но я на всякий случай все равно купила противоприсадные шипы, знаете, как щеточка такая. Подумала, если дочкино воображение так воспринимает птиц, то зачем они нам.

Надо бы шторы задергивать, но у нас как-то такой привычки нет. Ну кто нас разглядит на десятом-то этаже, если между нашим и следующим домом — небольшой сквер и дорога? Так, висели, конечно, на окне пестренькие тряпочки, но больше для вида.

Дочке я тогда сказала:

— Зови, разберусь с любым дядькой.

Я действительно готова была разобраться с кем угодно, меня даже местные дебоширы побаивались, когда я, разъяренная, выскакивала выяснять, кто это моего ребенка будит своим ором.

Вот она меня и позвала. Был вечер, самый обычный будний осенний вечер. Я посуду мыла, но все бросила и прибежала в детскую рассерженная, что шипы не помогли. Ну, думаю, задам этому голубю или кто там еще мою дочь пугает!

Это правда была голова. Страшная, лысая, вытянутая, остроухая башка. Очень-очень бледная, мертвенно-бледная. Непонятно, какого возраста, и даже непонятно, какого пола. Это существо прильнуло к окну с наружной стороны, но, заметив меня, нехотя убралось — просто отодвинулось в сторону, из зоны видимости.

Я совсем не ожидала увидеть кого-либо, кроме птицы. Может быть, поэтому по инерции добежала до окна, взмахивая руками и крича: «Кыш, кыш!» И выглянула.

Свет из комнаты ложился на карниз. Детская была угловая, следующей за ней через стенку шла наша кухня, откуда я прибежала.

Он висел на стене дома как раз между освещенными окнами детской и кухни. Видно было очень хорошо, но тело я все равно не разглядела, потому что отвратительная, лысая, какая-то нечеловеческая голова находилась как раз на уровне моих глаз. Это существо было живым — не воздушный шарик, не силиконовая маска.

— Кыш, — сказала я неожиданно дрогнувшим голосом.

— Кы-ыш-ш, — прошипело в ответ существо и медленно, очень медленно ушло в темноту. Сползло. Стекло.

Что я сделала? Резко задернула шторы, дочку забрала к себе в комнату и до одурения читала смешные сказки, пока девочка не заснула в моей кровати. На кухне штор не было, и домывать посуду я не стала.

Оставить дочку одну в квартире побоялась, лишь вышла в прихожую и оттуда позвонила соседке сверху и старушкам снизу. Хорошо, что дверь между моей комнатой и прихожей с такими волнистыми декоративными стеклами, через которые дочка, если что, смогла бы разглядеть, что я здесь. Соседка сверху еще не вернулась со смены, пообещала завтра проверить свои окна. Старушки, перекрикивая телевизор, наехали на меня, что я их беспокою так поздно, пригрозили полицию вызвать. Даже не поняли, кто им звонит.

Я была по-настоящему испугана. Сидела рядом со спящей дочкой и думала, что это такое могло быть. Какая-то экзотическая зверушка, сбежавшая от своих хозяев? Обезьяна? Но в нашем старом панельном доме экзотических животных никто не держал. Все всё друг про друга знали.

А вдруг сошла с ума одна из соседских старушек снизу? Допустим, она ходит в парике, а теперь сняла его, смыла косметику и вот так жутко выглядит. Я давно этих старушек не разглядывала. Правда, трудно представить, что эта старушка — неважно, какая из них, — сумела забраться по гладкой стене, тем более что обе сестры — довольно грузные женщины со всеми сопутствующими возрасту заболеваниями. Уж никак не гимнастки на пенсии, всю жизнь на заводе проработали.

Утром я открыла окно в детской и внимательно осмотрела и карниз, и стены. Потом на улицу вышла — ходила разглядывала наш дом со всех сторон, прикидывала, как можно без строительной люльки и альпинистского снаряжения в наши окна заглянуть.

Никак нельзя.

Я не знала, к кому обратиться и что делать. К психиатру?

Бывают ли коллективные галлюцинации? Или позвонить в полицию? Не знаю, что меня удерживало. Не хотелось верить, что это все по правде?

Страшно подумать, что случилось бы с моей собственной матерью, убедись она, что мой выдуманный монстр существует на самом деле. Рассказать папе? Но что?

Он у себя на даче, розовые кусты укрывает и что-то еще со своим садом делает. Наверняка предложит пожить у него, скажет, что ему как раз рабочие руки нужны. И что работа в саду отлично отвлекает и от неприятных мыслей, и от того, что не можешь изменить. Но я не хочу ничего говорить папе. Кроме него и дочери, у меня никого нет, поэтому теперь я стала оберегать его от лишних волнений, как в свое время оберегала маму…

Я купила плотные шторы в комнаты и на кухню. И тюль. Теперь окна были постоянно занавешены.

Вероятно, мне тогда просто привиделось.

После принятых мер нас довольно долго ничто не тревожило. Сон дочка не теряла, кушала хорошо, я тоже ни на что не жаловалась.

Прошел, может быть, месяц или около того. Я забыла эту историю, вернее, убрала на дальнюю полку памяти. Еще не пришло время со смехом о ней кому-то рассказывать, но и беспокойства она не вызывала. Мы сидели вечером в моей комнате, дочь играла с куклами, я читала. И тут я краем глаза заметила, как дочь вскинула голову и вздрогнула всем телом. Замерла, глядя в пустоту:

— Мама, помнишь страшного дядьку?

Я посмотрела на нее внимательно. Дочкино лицо застыло и побледнело. Пытаясь перевести все в шутку, я уточнила:

— Ту глупую чайку?

Дочка без улыбки кивнула и подняла на меня глаза:

— Мама, страшный дядька сейчас на тебя смотрит и смеется.

Я резко повернулась к окну — сквозь плотные шторы ничего невозможно было разглядеть. Но моя дочка и не смотрела в окно. Я проследила за ее застывшим взглядом.

Дверь в прихожую была закрыта. Лампочка там не горела, но света было достаточно, чтобы разглядеть узкую фигуру, прижавшуюся лицом к дверному стеклу. Достаточно света, чтобы увидеть, что это вытянутая лысая голова с заостренными ушами, тонким носом и растянувшимся в жуткой, неестественной широкой улыбке безгубым ртом.

И на этот раз я не знала, что делать, чтобы нас спасти…

Согласно народному календарю, 28 октября следовало просить Ефимия Осеннего об избавлении от нечисти, поменьше говорить о плохом, потому что в этот день слова имеют большую магическую силу, а с наступлением холодов возвращается в дома изгнанная на лето нечистая сила.

Дядя Боря принес молоток, заговорщицки подмигнул мне и с каким-то злорадным весельем сказал:

— Смотри, что сейчас будет. Только молчок!

Я смотрел, как он рылся своими грубыми, толстыми пальцами в шкатулке рядом с тетиной швейной машинкой, как, выуживая иголку, укололся и прошипел что-то неразборчиво-матерное, потом подставил старый табурет к двери в нашу комнату, ловко забрался на него и очень аккуратно вбил в притолоку эту самую швейную иглу.

Я подумал, что тетя будет очень недовольна, но промолчал, потому что мы так уговорились с дядей Борей.

Мы с мамой пришли в гости к ним в коммуналку — большую квартиру на первом этаже. Там был широченный коридор, огромная общая кухня, туалет с шумящим, как реактивный двигатель, бачком и ванная комната с ржавыми потеками на стенах. В пяти комнатах, кроме дяди Бори с тетей Валей, жили еще соседи. Одинокий молодой инженер дядя Саша, который вечно по забывчивости сжигал свои кастрюльки на кухне, бабушка Нина Тихоновна в комнатке-пенале и семейная пара с двумя маленькими детьми, занимавшая две комнаты.

Пока мама с тетей Валей, своей сестрой, возились на кухне и сплетничали, я с упоением наблюдал, как дядя Боря на расстеленном газетном листе в сотый раз разбирает и обратно собирает какие-то детали из своего запорожца.

Но сегодня, помимо нас с мамой, в гости нагрянула тети-Валина приятельница Ленка. Они вместе работали в какой-то конторе, и дядя Боря всякий раз говорил тете: «Что-то я эту Ленку на дух не переношу!» Но при этом свою неприязнь никак внешне не проявлял.

Конечно, я обращался к ней «тетя Лена», даже мама говорила ей «вы», но за глаза эта сухощавая женщина средних лет с пергидрольной химией на голове иначе как Ленкой почему-то не звалась.

Она как в гости придет к дяде с тетей, так сидит и сидит, никак не уйдет. Всегда до позднего вечера торчит. Тетя Валя думала сначала, это из-за дяди Саши, но Ленка совсем ему внимания не оказывала. Вообще, странное дело — все соседи по своим комнатам сидели, когда она наведывалась в коммуналку.

И все что-то у них не то после визитов этой Ленки происходило. То сломается что, то разобьется, то заболеют. Но тетя Валя говорила: совпадение.

Ну вот, дядя Боря иглу вбил, табурет убрал и опять мне подмигивает:

— Вот сейчас смотри!

Тут тетя Валя с мамой, весело переговариваясь, идут с кухни, плошку с салатом и кастрюлю с борщом несут. И Ленка за ними, с какой-то посудой тоже. Мама с тетей Валей вошли, тетя стала дяде выговаривать за газету и грязь на столе, тот засуетился, мама мне командует быстро дяде Боре помочь… А Ленка стоит на пороге, перед собой тарелку выставила и смотрит. Тетя Валя ей:

— Лен, мы сейчас, быстро. Проходи, проходи! — И дальше руководит дядей.

Мама меня подтолкнула, чтобы я тарелку у Ленки забрал, раз та мнется у двери. Я подошел, руки протянул, а она мне шипит:

— Не через порог!

Пришлось выйти в коридор. Она мне в руки сунула тарелку, я опять в комнату зашел. Обернулся, а Ленка эта стоит, глаза круглые, и прямо перед собой смотрит. И не входит в комнату. Уже и стол прибрали, и поставили кастрюлю и плошку с салатом, а Ленка все в коридоре торчит. Мама говорит:

— Тарелки разложите, Лена, а я пока курицу принесу с кухни.

А Ленка сразу встрепенулась:

— Я, я принесу курицу!

И долго на кухне возилась, будто курицу еще поймать надо было и ощипать, а не просто в гусятнице притащить. Наконец принесла и снова у порога стоит в коридоре, не заходит.

Тетя Валя уже удивилась:

— Ну что же ты, Лена? Входи давай, сейчас есть будем.

А та замялась, замялась и вдруг говорит, что ей уже надо бежать, срочное дело. А ее сумка модная — черная, лакированная — в комнате на спинке стула у двери висит. Ленка смотрит на нее, а все равно в комнату не заходит, даже руку не протягивает. И бледная какая-то, и одновременно раздраженная.

Дядя Боря тут мне опять подмигнул: «Видишь?» Встал такой вальяжно, сумочку театрально со стула снял, как какой-нибудь кавалер из фильма.

— Елена Викторовна, а вот вам ваш саквояж!

И галантно ей сумочку подает через порог. А та бледная вся, шипит:

— Через порог нельзя, через порог нельзя!

Потом вырвала свою сумку с таким видом, будто дядя Боря ей дохлую кошку протянул. Мне почему-то так сильно смешно стало, что я под стол свалился и там в рукав хохотал.

А Ленка зло крикнула:

— Не провожайте!

И только входная дверь хлопнула.

Тетя Валя сурово так на дядю Борю посмотрела и тихо сказала:

— Это что ты там начудил, а? Твоих ведь рук дело!

А дядя Боря опять мне подмигнул, брови домиком поднял и плечами пожимает:

— Что-то я эту Ленку на дух не переношу!

Тетя Валя потом маме рассказывала, что больше ее сослуживица к ним домой не приходила. Даже когда дяди Бори дома не было.

Чтобы в дом не могла зайти ведьма со злыми намерениями, чтобы утихомирить или вообще прогнать нечисть, по народному поверью, надо всего лишь вбить в дверную притолоку иглу, гвоздь или нож, туда, где не сразу разглядишь. С этими же целями втыкали в порог топор. Но и порчу могли навести так же — воткнув иглу в незаметное место втайне от хозяев дома.

Всем известен эффект плацебо в медицине и факт, что исцеляющее действие лекарства усиливается, если пациент уверен, что оно вернет здоровье. В обычной жизни примерно так же. Тебе поможет то, в чью спасительную силу ты веришь. Главное — действительно верить. Начнешь сомневаться — все пропало.

Маня верила во все приметы, знаки и предсказания. Только в себя не верила. Поэтому ничего у нее не получилось. Вот такое умозаключение выдал мой дед, когда мы обсуждали случай, который произошел в его родной деревне. Я, честно говоря, поспорил бы, будь это сказано кем-то посторонним. Но с дедом предпочел промолчать.

Маня действительно много во что эдакое верила.

Что если чихнешь в понедельник, то получишь прибыль. Что чихание в четверг испортит настроение, а в субботу — принесет сообщение о покойнике. Насморк приводил Маню в панику.

Что если руки мерзнут, то это недоброжелатели о ней злословят.

Что надо лечь спать в одном носке, чтобы наконец приехал тот, кого ждешь.

Что если сорока застрекотала на крыше — к смерти одного из домочадцев, а если синица стучит в окно — жди гостей.

Что прилипшая к одежде белая нитка предрекает важные перемены, а синяя — слезы.

Что в понедельник снятся пустые сны, а с четверга на пятницу — вещие.

Что нельзя никому давать из дома соль и здороваться через порог.

Что от злого глаза нужно сложить в кармане кукиш, что при встрече с черным котом надо схватиться за пуговицу и трижды повернуться на каблуке против часовой стрелки.

Что ветка вереса и щучьи зубы над входной дверью защищают от нечисти.

От нечисти Маня знала много оберегов и заклинаний, но в чем была абсолютно уверена — нечистую силу невозможно уничтожить, разве что приструнить. И сделать это может не всякий священник и не всякий колдун или знающий человек.

Куда уж таким простым деревенским женщинам, как Маня, которые всю жизнь на одном месте прожили и дальше соседнего села не ездили.

И хотя Маня обладала нехитрыми знаниями, которым ее научила еще бабушка и которые позволяли ей остановить кровь или заговорить больной зуб, все же считала себя совершенно неспособной ни к чему серьезному.

Поэтому бабушка и не стала ей ничего передавать. Даже не потому, что Манин папаша, сынок бабушкин, запретил. Он хотя и говорил, что ни во что не верит, и ругался, когда к его матери приходили за советом и помощью, — мол, все это люди темные и суеверные, — а детей своих строго-настрого приказал от всего этого ведовства оградить.

Тут его позицию очень легко понять: бабушка, хоть и лечила, и находила пропажи, семье мало чего хорошего приносила. Деньгами за свои услуги не брала, а если кто и продуктами не мог расплатиться, то прощала. Но это бы ладно. Плохо, что как поможет кому, так непременно что-то с домашними случается. То внук руку сломает, сверзившись с печи. То сноха себе тяпкой ногу пропорет. То сын на грузовике в аварию попадет.

Маня считала, что не передана ей сила по одной причине: не может бабушка с нечистыми совладать. А раз бабушка не может, то куда уж остальным!

Знаете ведь, что дар не просто так дается, за него расплачиваться надо. Доброе сделал — делай и злое, чтобы равновесие было. Иначе начнут тебя бесы мучить.

Но Маня напрасно на бабушку так думала, не могли нечистики до бабушки добраться, вот и отыгрывались на близких. На слабых.

Как бабушка в свое время не сумела или не захотела от дара отказаться, точно так же она не умела или не хотела причинять вред кому-то чужому. Маню, видимо, просто пожалела.

Поэтому бабушка позвала какую-то дальнюю родню, троюродную племянницу, Тамаркой звать. Что-то там ей говорила-шептала, в поле водила, книги и тетрадки свои отдала. И то помирала потом тяжело, потому как только шепотки, слова отдала.

Фельдшер приехала, осмотрела, сказала: «Мужайтесь, день-два, и отойдет ваша бабушка», укол сделала и укатила. А бабушка еще полторы недели мучилась. Выла, как зверь, особенно по ночам. А над домом воронье кружилось, каркало настырно и раздражающе.

Сноха с сыном по очереди рядом с бабушкой сидели, иначе она чудить начинала. Оставят ее одну в комнате, возвращаются, а старушка под диван закатилась и кряхтит, будто бы выбраться пытается и не может.

Маня верила бабушке, когда та в короткие минуты просветления просила забрать у нее Шишков, ну хоть на старый веник. Знамо дело, ведь веник предмет опасный в отношении порчи и колдовства.

Манин отец наконец смирился с неизбежным. Устал он не высыпаться ночами. Жалея мать и поддавшись на уговоры жены, принес бабушке требуемый старый, лысый веник. Та вцепилась в этот веник, к себе прижала, зашептала пересохшими губами. Маня подсматривала через приоткрытую дверь: бабушка лежала страшная, непохожая на себя. После визита фельдшера она ничего не ела и практически не пила, из-за чего высохла, почернела, глаза ввалились. Будто уже покойница на диванчике лежит, только все никак не успокоится.

Бабушка велела Маниному отцу веник в реку бросить, чтобы никто, кроме него, в руки этот веник не брал и с ним на реку не ходил. Тот пообещал все сделать, лишь бы мать успокоить. А пока стоял этот веник рядом с бабушкиным диваном, куда она его прислонила.

Бабушке и правда полегчало, но отошла она только, когда Манин отец с мужиками крышу разобрали над бабушкиным диваном, окна-двери нараспашку раскрыли.

До похорон бабушка лежала в своей комнате в гробу, поставленном на две табуретки. Строгая, с чужим заострившимся лицом. Деревенские старушки приходили сидеть с ней, а Маня следила, чтобы никакие животные в дом не лезли, не перепрыгнули через гроб, не терлись у табуреток и в бабушкино мертвое тело никто не вселился.

Чтобы не тосковать по бабушке, бросила через левое плечо горсть песка с могилки: «Бросаю песку, оставляю боязнь и тоску», а дома все по очереди в печь заглянули и руки на ней погрели. Все правильно сделали, по правилам. Конечно, все равно горевали и бабушку вспоминали, но ни разу она им ни в сорок дней, ни потом не являлась.

А про веник тот забыли в суете, а потом он куда-то делся. Вроде бы отец Мани поставил у дивана, а потом задвинул в угол в сенях, когда гроб с бабушкой через окно протаскивали. Не до веника было. Думали, кто-то исполнил бабушкину волю, выкинул в реку, но не выясняли, кто именно. Народу тогда с бабушкой прощаться много пришло, и родные, и чужие, невозможно было за всеми уследить.

В тот год зима не особо лютая была, обычная для нашей местности. Январь к Крещению снегом завалил, как и ожидалось. Маня тогда жила уже одна. Мужа схоронила пять лет назад, дети разъехались из родных мест за лучшей жизнью кто куда. Но ничего, не одна такая в деревне. Да и привыкла уже. Крепкая еще баба, и с хозяйством управлялась, и скотину держала. И снег сама расчищала. Все как у всех, и жизнь как у всех.

Маня, разумеется, все предвестники несчастья сразу считала. Ночью вдруг сама собой дверь открылась в комнату, хотя какой может быть сквозняк в доме зимой? Сорока прямо над головой пролетела, когда Маня из магазина возвращалась.

Собака у соседей выла.

Но, привыкшая замечать и тут же трактовать мелочи повседневной жизни, Маня к каждому знаку подобрала случай воплотившейся неприятности. Поскользнулась на дороге и ушибла ногу, обнаружила, что забыла вовремя докупить сахар, у соседей приболел внук. Это очень успокаивало, когда можешь сразу все распознать.

Вышла в тот день поутру на крыльцо, краем глаза зацепилась за что-то непривычное, смотрит, а у калитки в утреннем сумраке фигура какая-то стоит, за штакетник забора держится. Маня аж вздрогнула от неожиданности. Присмотрелась, не сразу, но узнала.

Дочка бабушкиной троюродной племянницы, той самой, которой бабушка свои шепотки передала. Берет малиновый модный, пуховик, сапоги тоже выходные какие-то. В руке пакет полиэтиленовый с изображением котика в цветах.

Знала ведь Маня, какой сегодня день, да так не ожидала тут, у себя в деревне, эту родственницу увидеть, что ничего лихого не заподозрила.

— Клавдюшка, а ты какими судьбами здесь?

— Вот, тетя Маня, проезжала мимо вашей деревни, дай, думаю, заскочу в гости.

И стоит улыбается как ни в чем не бывало. А там крюк здоровенный от ее деревни до Маниной, никак мимо не получается. Хотя кто ж знает, куда Клавдюшка ехала или откуда. Неудобно прямо на улице выпытывать. Маня родственницу в дом пригласила, но та дальше крыльца не пошла.

— Да я, — говорит, — по-быстрому, только поздороваться. Давненечко не виделись.

Это точно, давно. В основном на похоронах встречались, как это обычно теперь у родственников бывает. Последний раз Клавдюшка с матерью приезжала как раз тетушку Манину хоронить в соседней деревне пару лет назад. А так открытки друг другу по праздникам слали на день рождения, Новый год, Восьмое марта, к этому все общение и сводилось. Клавдюшкина ветка родни как-то особняком всегда держалась, собственно, никто и не думал ситуацию менять.

— Сама-то вы как, тетя Маня? Держитесь?

А что держаться, если у Мани вроде бы все в порядке. Дети — в городе, она — здесь, на здоровье не жалуется.

— Ой, что-то в горле пересохло, водички дайте попить. Нет-нет, заходить не буду, наслежу еще, а тороплюсь, тороплюсь.

И так быстро говорила, так заморочила Маню, что та послушно пошла за водой в дом, а когда вернулась с кружкой, Клавдюшка уже у калитки рукой махала:

— Ой, простите, тетя Маня, бегу уже. Счастливо оставаться, приезжайте как-нибудь в гости.

И лишь малиновый берет по дороге мелькнул. Маня только плечами пожала.

Если бы Клавдюшкина мамаша Тамарка вдруг у калитки образовалась, разумеется, Маня сразу заподозрила бы неладное. И если бы эта Клавдюшка ей стала что из еды и продуктов пихать, не переступая порога, тогда бы она тоже сразу заподозрила неладное. А тут заморочила, заболтала. Чего приходила?

Пакет с изображением котика в цветах Маня обнаружила случайно, уже почти в обед, когда и по хозяйству управилась, и с соседями новости последние обсудила. Неаккуратно так валялся в сенях среди обуви и ящиков, как если бы его швырнули через порог с крыльца, не заходя в дом. Раззявился, как беззубый рот, показывает, что в него положили.

Точно, у Клавдюшки в руках ничего не было, когда она так шустро убежала. Может, забыла случайно? Теперь уже не догонишь, не окликнешь, и связаться-то как?

Маня знала, как от нечисти защищаться. Потому Клавдюшка и за калитку только с приглашением вошла, потому и через порог не переступала, на крыльце осталась. Подозревала, что Маня не станет у нее ничего брать. Но все же обхитрила Маню. В пакете с котиком в цветах лежал завернутый в какие-то старые тряпки старый, лысый веник.

Много лет прошло, но Маня сразу его узнала. Веники-то у них бабушка вязала, и всегда какой-то особенный узор пеньковой веревкой на каждом выплетала, что на банном, что полы подметать. Больше у них так никто не умел делать.

Вот, значит, куда он с похорон тогда пропал, вовсе не в реку брошен по бабушкиному наказу. Мало Тамарке оказалось шепотков, захотелось власти посильнее. С тетрадками и книгами заодно бабушкиными шишками завладела.

Никто в семье ни разу не рассказывал, откуда бабушка свой дар получила. Маня точно знала, что бабушка могла и порчу навести, и приворот на смерть сделать, но никогда этими своими умениями не пользовалась. И выгоду себе тоже колдовскими знаниями не привлекала.

Зато стало ясно Мане, почему у неказистой, неинтересной на вид, не самой умной Тамарки муж был и красивый, и обеспеченный по деревенским меркам, да к тому же значительно ее моложе. И не изменял, и пылинки сдувал, и во всем подчинялся. Прожил, правда, недолго, бедолага. Но и потом Тамарка не бедствовала. Вон как у нее Клавдюшка одета модно, современно…

Давно ведь Маня догадывалась, что к чему. Знала.

И сейчас зачем Клавдюшку на участок пустила? Потому что верила: бабушка Тамарке слова отдала, потому что Тамарка сильная. С Маней совсем немного поделилась, а Тамарке позволила веник с шишками забрать, пусть и после своей смерти. Не могло это случиться без бабушкиного разрешения, уверена была в этом Маня. Нарочно глаза отводила, чтобы и отец об обещании забыл, и никто из семьи веник не заметил, не вспомнил про него. А что не помогли все обережные обряды, которые Маня старательно провела, так это потому, что она слабая и никуда не годная перед сильной ведуньей.

Бесполезно было не пускать Клавдюшку, раз пришла она в такой день страшный. И если верес и щучьи зубы саму Клавдюшку не пустили в дом, то все равно она смогла веник подкинуть, от мамаши своей силу получила.

Маня сразу поняла, что Клавдюшка ей кого-то подселила. Сердцем почувствовала. Ведь как этот злосчастный пакет с котиком в цветах увидела, сразу пошла на крыльце и во дворе на следы незваной гостьи соль сыпать, чтобы хоть как-то нейтрализовать напасть, чтобы не вернулась. Но ни одного следа не нашла: считай, полдня сама туда-сюда ходила, все затоптала. У самой калитки по ту сторону только снег был взбит, будто две собаки дрались. Там посыпала, молитву пошептала, но внутри у Мани такая неуверенность была в том, что она делает.

Поздно спохватилась, думает, и следы вроде не те, и вдруг кому невинному подсыпаю. Святой водой пошла везде побрызгала, как раз свежая с Крещения у нее в бутылке стояла. У скотины ладан зажгла, все окна и двери перекрестила.

Веник-то надо на лопате за околицу вынести, да и сжечь, а пока несешь — ни с кем не разговаривать. Уничтожить очистительным огнем вместе с этим пакетом с котиком.

И вот пришла Маня домой с лопатой, а в сенях на табуретке какая-то чужая тетка сидит, сухая, тощая, как палка. Ног не видно, сама как попало одета: то ли в мужскую рубашку, то ли в куртку непонятную, в бесформенную юбку из рогожи, точно как те тряпки, в которые веник был завернут. На голове волосы всклокоченные. Смотрит на Маню заинтересованно и зло, а глаза — как две дыры, залиты чернотой.

Сама тетка очень сильно на Тамарку похожа, какой ее последний раз Маня видела. Тамарка, правда, тогда одета была во все новое, с люрексом и пайетками, на голове — шелковый платок черный с золотой ниткой, будто бы на праздник заявилась, а не на похороны. Но на лицо очень сильно с этой страшной теткой похожа.

А как Маня зачуралась, тетка пропала, будто бы ее и не было никогда. Но Маня отлично понимала, что пропасть пропала, только никуда из дома не делась. И святая вода не помогла. Правда, пока веник был в сенях, там эта кикимора и оставалась, в комнаты не лезла. Но у Мани ведь и иконы в красном углу, и нож в матицу над дверью вбит, и в печь лоскуток с молитвой вмазан. Но долго ли это все будет кикимору сдерживать? Если порчу наводит сильная колдунья, так ей обычные обереги нипочем.

А Маня уже давно в Тамаркину силу поверила. Теперь вот наверняка она и дочку свою обучила, Клавдюшку. Как долго подселенная в дом нечисть будет бояться приколотой на изнанке нижней рубашки булавки, вшитой в воротник ладанки и всех этих оберегов, сделанных Маниными руками, которые приносили ей уверенность во все предыдущие годы?

Не знала Маня только одного: как начала сомневаться, так вся сила оберегов пропала. Не действуют они без веры, кто-то должен без всякого колебания знать, что они будут выполнять свое предназначение. Либо тот, кто создал, либо тот, кто пользуется. А лучше оба сразу.

Пакет с котиком в цветах, хранящий в своем чреве веник, голыми руками брать было никак нельзя. Но и лопатой просто так его не подцепишь. Маня принесла кочергу, что всегда у печки стояла, лет сто ей было, не меньше, а все исправно служила. Крюком кочерги зацепила злосчастный пакет за ручку и перетащила на лопату. Обулась в валенки, дверь открыла, калитку распахнула и осторожно на лопате проклятый пакет понесла прочь от дома, за околицу деревни, к реке.

Вернулась домой, когда уже смеркаться начало. По дороге прислушивалась, присматривалась со страхом: не подастся ли ей очередной дурной знак? Только в ушах так шумело, как обычно у нее бывало при высоком давлении, и ничего Маня не услышала.

В доме мерно тикали часы, было тепло. Маня хотела озябшие руки у печки погреть, да споткнулась о кочергу, которая почему-то валялась на дощатом полу. Наверное, не заметила, что плохо к печи прислонила, так торопилась избавиться от подклада.

Услышав тихий, но очень отчетливый и оттого жуткий смешок, Маня медленно подняла глаза. С печки, из темноты полатей свесилась патлатая голова кикиморы. Залитые чернотой, как у покойника, глаза были широко раскрыты, а синие губы растянуты в улыбке. И тут же обратно в темноту утянулась, как и не было ничего.

— Как?..

Маня, мигом утратив все силы, грузно опустилась прямо на пол перед печью, не отрывая взгляда от нечистика, боясь отвести глаза.

Она же сожгла веник вместе с тряпками, в пакете с изображением котика, пепел святой водой полила, заговорила, перекрестила, снегом затоптала, лопату в проруби прополоскала. И ни словечком ни с кем не перекинулась!

Значит, вправду Маня ничего не может против Тамарки…

А с печи издевательский голосок хохочет, будто бы настоящий человек болтает:

— Кочергу не зачурала, вот я на нее и прыгнула! Сюда сама принесла, тут и останусь.

За что же эти колдовки на нее так взъелись? Столько лет встречались только на похоронах, едва парой слов обмолвились. И Маня небогата, одинока. Почему она?..

— Бабушка хозяюшку не пожалела, а она тебя жалеть не стала.

Ведь не сейчас Маня узнала, что никогда им не нравилась, хотя не делала им зла. Просто потому, что бабушка ее больше всех любила и изначально начала знатью учить. Тамарка же по остаточному принципу все бабушкино ведовство получила, просто потому что некому передавать было. Вернее, если говорить начистоту, остальных бабушке было жалко.

Как жить-то теперь Мане? Дети — в городе, тоже к ним как снег на голову не приедешь, сами не в хоромах живут. Тут и скотина, и хозяйство, их не бросишь.

Напроситься к соседям? Только что с ними сплетничала, больного внука обсуждала, а сейчас дом нараспашку бросила — и пустите меня переночевать?

Конечно, помогут и пустят. Все друг другу помогают, в беде не бросят. Но ведь обязательно спросят: «Что случилось с тобой, Маня?» Ты же, Маня, все правила знаешь, как же допустила в дом нечистую силу? Не такой человек Маня, чтобы других людей, соседей своих, опасности подвергать. Ведь в самом деле знает, что делать!

Взяла Маня четверговую соль, пасхальную свечу, пучок засушенной полыни и топор. Топором зааминила все окна, все двери. Четверговой солью все пороги засыпала. Свечу зажгла, воскресную молитву читает, в печное устье полынь сунула. И бабушкин заговор на изгнание нечистой силы вспомнила. И святой водой на печь плеснула, прямо в темноту, где что-то ворочалось, но больше не показывалось.

Вот кикимора заверещала, задрыгалась, завыла разными голосами, будто бы на полатях толпа народу с животными вместе набилась. И плачет, как ребенок:

— Отпусти, твоя взяла, жжется, больно!

Маня духом воспряла, кочергу схватила:

— Как на кочерге пришла, так из дома моего вали!

И сразу на полатях затихло, а кочерга в руке вниз ухнула, будто бы кто невидимый на нее навалился всем весом. Как была, в тапочках домашних войлочных, понесла Маня кочергу к реке, бабушкину волю исполнять.

Деревня спит уже, никто Маню не останавливает, не удивляется, куда это пошла она на ночь глядя, неодетая, необутая. Маня уже вслух бабушкин заговор читает, кочергу крестит, а из пустоты только шипение раздается. Подошла уже Маня к полынье, луна ярко светит, от снега отражается — хорошо видно. Вот уже до спасения осталось пару шагов сделать.

И вдруг думает Маня:

«И это все, так просто? Тамарка шишками заправляет, от бабушки шепотки получила, уже и Клавдюшке передала, а я вот так вот колдунство ее пересилила? Всего-то словами и крестным знамением?»

Как подумала, так оступилась и прямо в снег ногой угодила. Чувствует сразу, как промокли ноги в войлочных тапочках, как в носки проникла холодная влага растаявшего снега. Как мороз через воротник пролез под одежду, зазнобило сразу. Сверху-то ничего не накинула, как из дома побежала.

А кочерга в руке налилась такой тяжестью, что мышцы свело. Маня ее перекрестила переставшими слушаться заледеневшими пальцами, но только в ответ никакого испуганного шипения уже не услышала. Начала воскресную молитву шептать еле шевелящимися от холода губами, только слова внезапно забыла.

Страшно стало Мане, очень страшно.

— Ну что же ты замолчала? Али не собираешься нас топить, чтобы бабушке угодить?

Издевательский голосок прорезал ночную тишину, захохотало вокруг, завизжало, но уже радостно.

Соседи утром всполошились: калитка настежь, дом нараспашку, уже выстужен весь, ненакормленная скотина в хлеву ревет. А Мани нет нигде, хотя вся верхняя одежда в сенях висит, где обычно.

Следы сначала не заметили, сумерки утренние не рассеялись еще. А потом парнишка с речки прибежал, орет что есть мочи. Маня у самого берега по колено в полынью вмерзла, уже и снег припорошил. Еще чуть-чуть, и вообще бы не нашли, решили бы, что сугроб намело.

28 января (15 января по старому стилю) считался днем колдунов, когда колдуньи и колдуны передавали свое искусство преемнику, желательно родственнику и обязательно младше себя по возрасту. А те, в свою очередь, спешили опробовать полученные знания, так что в этот день в народе советовали особенно остерегаться порчи и сглаза.

Возвращался я из клуба с танцев домой в свою деревню очень поздним вечером. Так вышло, что из наших я вышел один, то ли все раньше выдвинулись, то ли, наоборот, решили остаться на традиционный махач с местными парнями из-за девушек.

Как бы то ни было, по пустынной дороге, тянущейся вдоль полей и через чахлую рощицу, я шагал в полном одиночестве. Местность знакомая, исхоженная в разное время вдоль и поперек, километра полтора ходу от одной деревни до другой, так что я шел практически на автомате, глубоко задумавшись о самых разных вещах, периодически зевая.

Дело было летом, когда вроде бы и не сильно темно даже в самую лютую полночь, но в то же время никакого освещения, кроме луны да звезд. Сзади раздался топот копыт, будто бы кто-то на лошади скачет. Ну скачет и скачет. У многих в хозяйстве были лошади, и гужевой транспорт ничуть не уступал автомобилям. Посторонился, чтобы ненароком в темноте не сшибли. Топот все ближе, но в темноте бесполезно оглядываться. Странно, конечно: кому это приспичило разъезжать в такую темень, не жалея лошади? Может, случилось что?

Но думал я об этом лениво, незаинтересованно, желая только побыстрее добраться до дома и завалиться спать. И совсем не ожидал, что меня кто-то хлопнет по плечу:

— Чего не отвечаешь? Я тебя оборался, ты как глухой!

Смотрю — Юрец, знакомый парень из моей деревни, зубами блестит в улыбке. Не слышал вообще, как звал, как подошел. Наверное, сильно задумался.

Вместо ответа я спросил:

— Ты откуда здесь взялся?

— Ну привет! Мы же с тобой из одного места идем.

Даже неловко, что сначала не слышал, как звал, а теперь и вообще вспомнить не могу. Как сильно пьяный. В голове сразу всплыл образ Юрца, который вышвырнулся в центр пляшущих и начал такие коленца выкидывать, что все испугались, как бы не убился. Насилу утихомирили и утащили на улицу приходить в себя. Даже удивительно, что сейчас он такой бодрый и язык у него не заплетается. Видимо, хорошо его освежили.

Я хотел было спросить, не он ли на лошади скакал, или подвез его кто, а если подвез, то почему только до половины пути, но не успел рта раскрыть, как Юрец принялся трепаться, сыпать шуточками, спрашивать и сам же себе отвечать. Короче, заморочил меня совсем.

Главное, я ведь понимаю, о чем он говорит, даже смеюсь вместе с ним, а общий смысл сказанного куда-то ускользает. В голове как туман, как белый шум, мешающий соображать. Точно как пьяный.

Внезапно понял, что слишком долго идем, а дорога все не кончается. А Юрец балаболит, остановиться не может, не дает задуматься, зацепиться хоть за одну мысль. И как я подумал про неладное, так сразу в голове сцена из клуба всплыла, как фрагмент из фильма. Только не Юрец бешено ногами дрыгал и руками махал, изображая пляску, а коротыш Панкратий, которому только пробку понюхать — уже крышу сносит. И вспомнилось, как он смешно ногами дрыгал, когда его уволакивали проветриться, даже сапог слетел. Панкратий. Юрца вообще сегодня не было.

И стук копыт был, а никто так и не появился. Кроме Юрца.

И как ушатом ледяной воды окатила внезапная тишина. Ни кузнечиков, ни вскрика ночных птиц. Юрец молчал. Сколько так молчал, шагая со мной рядом в темноте? Как-то мне неспокойно стало. Лица-то я его не видел, только зубы блестели. По голосу, считай, узнал. Нет, не так: не узнал, а подумал, что узнал. Он же не представился, ничего точного не сказал: ни где именно мы вместе были, ни откуда идем. Я ведь сам за него все домыслил.

— Догадался, значит?

Спокойно так говорит, буднично, и от этого спокойствия у меня аж все похолодело под ложечкой.

И тут тот, кто прикидывался Юрцом, как опять мне по плечу жахнет, словно кувалдой. Или копытом. У меня, кажется, даже искры из глаз посыпались. Развернулся ему ответить, а крутом — никого. И стою я на самом краю оврага, который километрах в пяти от дороги, к моей деревне ведущей. Еще бы чуть-чуть, и сверзился бы вниз, на сухие палки, оставшиеся от деревьев и кустарника, и когда бы еще меня нашли! Здесь точно искать не стали бы, я и сам не догадался бы.

От опасного края отошел, стою, соображаю, куда двигаться. Кругом темень, хоть глаз выколи. И слышу: опять лошадиный топот приближается. Ну тут уж я очнулся. Жить-то охота! Как начал по матушке крыть и перемежаю ругань с молитвами, какие вспомнил.

Мимо меня как что-то невидимое, но большое пронеслось, ветром обдуло, и нет ничего. И кузнечики сразу застрекотали, и звуки ночные привычные появились.

Но я все равно долго сидел прямо на траве, ждал, когда рассветет. Тогда уже и пошел потихоньку, оглядываясь и прислушиваясь.

Уж и не знаю, совпадение или нет, но Юрец в тот год пьяный под поезд попал. Неизвестно, что его ночью понесло в ту сторону, железка от деревни очень далеко.

По народным верованиям, сонмы нечистых духов неисчислимы. Черти могут проникнуть повсюду, постоянно находятся рядом с человеком и ждут момента, чтобы ему навредить. А для этого они могут принимать практически любую форму и обретать любую внешность. Легче всего нечистому духу обмануть человека пьяного, находящегося в смятении и тоске, слабого духом.

Спастись от наваждения можно было молитвами и, как ни странно, нецензурными ругательствами, хотя в деревнях вплоть до революции нецензурная брань и вообще сквернословие осуждались, считаясь прерогативой нечистого. Именно поэтому к ненормативной лексике прибегали в крайнем случае. У язычников вообще применять ругательства без умения было опасно, это могло навлечь беду на весь род.