Hugging You — Tom Rosenthal

Lençóis (Love Me) — Ry X

Alcatraz — Oliver Riot

Unconditional — Matt Maeson

Killer — Wrongonyou

Shelter — Dermot Kennedy

Red Arrow — Gem Club

7 the Fall — JESSE MARCHANT

A Long Way — Josh Garrels

Love Like Ours — Aron Wright

Falling for You — BoyWithUke

Shiny Happy People — Reuben And The Dark, AG

Next to You — John Vincent III

Home — Edith Whiskers

The Sea — HAEVN

Roslyn — Ben Pellow

Holocene — Bon Iver

Missing Piece — Vance Joy

Это началось в Стамбуле, когда мне было девять лет.

Мама повезла меня в любимый город любимой страны есть восточные сладости и по вечерам смывать с бровей соль Босфора.

Люди, которые говорили на другом языке и смотрели на меня как на чужака, казались мне недружелюбными недолго: спустя два дня, съев пару тарелок жареных кефте с запеченными баклажанами, сделав втайне глоток турецкой водки ракы, я ощутил вкус настоящего восточного города. Тогда и шумный рынок перестал казаться грязным и мерзким, почувствовался в воздухе манящий запах горячей кукурузы, люди стали видеться улыбающимися, а не скалящимися, а душный воздух уже не обжигал легкие. Сытные сырные лепешки, прохладные буйные воды Босфора, разноцветные домики и свист рынка — все вокруг казалось сказкой.

Сказка продлилась недолго — жизнь дала то, что никто не мог предвидеть: ни мама, ни оставивший нас когда-то отец, ни дядя Хасан, который поил меня сладким чаем в кафе под нашей квартиркой, ни я сам.

Тогда я перестал видеть хоть что-то светлое.

Помню, как тогда мечтал стать кем-то особым и чего-то особого достичь, не подозревая, что мои желания некто свыше поймет по-своему.

Первой была официантка, которая помогла мне поймать ложку. Я выронил ее из-за резкой головной боли, но девушка успела ее перехватить и вложить обратно мне в руку.

В момент, когда ее пальцы прикоснулись к моим, это началось.

Мне говорили, что в Антарктиде холодно. Наверное, в мгновение, когда загорелые женские руки дотронулись до моих, ставших почти такими же темными под палящим солнцем Стамбула, до меня долетел северный ветер, потому что такого жуткого мороза я не чувствовал никогда.

Всего один миг, и холод покрыл мое тело невидимой корочкой. Миг, и я увидел ее.

Танцующая на большой сцене, высоко над зрителями, которые восхищенно смотрят, как она кружит в свете софитов на блестящей площадке. Она была знаменитой, окруженной любовью, цветами и поклонниками. Была желанной и счастливой, как всегда хотела.

Картинки сменялись одна за другой, а я с ужасом наблюдал и никак не мог понять, откуда они берутся и зачем они мне нужны.

А потом я испугался. Испугался, потому что она, та самая, очаровывающая сердца, сидела в тесной обшарпанной квартире, размазывая по щекам слезы, одной рукой сжимая полупустую бутылку, другой поглаживая ногу в растянутых шортах, которую изуродовал кривой красный шрам.

Ложка вернулась в мою руку, мама пробурчала недовольное «спасибо», с упреком взглянула на меня и продолжила есть долму.

А я заревел. Заревел в голос, выскочил из-за стола и бросился наутек, игнорируя окрики матери.

В тот день мне, наверное, следовало сказать официантке, чтобы она бросила танцы, никогда не выходила на большую сцену, избегала жаждущих ее провала недоброжелателей и больше всего на свете берегла свои ноги, ведь я видел — ее мечта обернулась трагедией. Талант порождает зависть, а зависть толкает людей на жестокие поступки.

Но я не сказал. Я выбежал, окликаемый разозленной мамой, из кафе с комом во рту и теплой долмой в желудке, которая отчаянно просилась наружу.

Тогда мне было девять. Тогда я ничего не понимал.

Сейчас мне двадцать пять, я стал понимать больше, но одно осталось неизменным: я все так же не знаю, почему мне досталась эта необыкновенная способность, ставшая проклятьем. Я не знаю, почему вижу, куда приводят людей их мечты.

Тогда мне было девять. Тогда мне не сильно везло.

Сейчас мне двадцать пять, а везти стало еще меньше: уже шестнадцать лет, прикасаясь к людям, я понимаю одну и ту же вещь — некоторые мечты никогда не сбудутся и должны оставаться лишь мечтами.

Тот холод Антарктиды и сейчас со мной — он рождается быстро и так же быстро сменяется полыхающим в теле огнем, приходит старым другом, когда кто-то касается меня. Поэтому я лучше спрячусь в дальнем углу кафе, пропущу свой автобус и пойду пешком, отгорожусь крепостями из бумаг в офисе, сниму очки, чтобы не видеть яркие пятна чужих мечтаний, и стану невидимкой, который видит куда больше, чем того бы хотел.

Я трус. И признаю это.

Я трус. И я не хотел ничего менять, пока на пороге моего офиса не появилась разрумянившаяся от воодушевления Делла Хармон, уговорившая меня рассказать вам эту историю.

И я рассказываю. Скрипя зубами, пишу эту повесть — о моем исцелении, о принятии себя.

Спустя годы он вернулся в Стамбул. Один, без матери, с пламенным приветом для дяди Хасана — того самого, который в детстве поил его сладким чаем, и страстным желанием смотреть на волнующийся Босфор.

Он хотел взглянуть в воды Босфора и увидеть свои отражения: мальчика, которым был, и молодого мужчины, которым стал. Он взглянул, но кроме усталых глаз, осунувшегося лица, сложенных на груди рук в попытке от этого мира отгородиться, больше ничего не рассмотрел.

Шеннон все так же боялся, пусть и смирился с этим страхом, так же смущался от пойманных на себе заинтересованных женских взглядов и позволял трепать стамбульскому ветру все ту же непослушную кудрявую копну.

Он был молод, но не воспринимал эту молодость как подарок — за шестнадцать лет он увидел слишком много сломанных судеб и был изнурен. Тени под глазами становились синяками, веки утомленно опускались все чаще и все реже губы растягивались в улыбке, а мучения обращались пустотой, к которой привыкнуть он не мог так же, как и к наполняющей его чужой боли.

Поток людей двигался по шумной широкой улице, огибая Шеннона. Они топтали его ноги, толкали в спешке, задевали плечами, не зная, что он видит, чем все рано или поздно закончится для каждого.

Босфор его не ждал: все те дни, пока он был в Стамбуле, с востока шел буйный ветер, взбивая волны и мешая кораблям двигаться по своему маршруту.

Дядя Хасан его не ждал: он умер, и место управляющего кафе занял его повзрослевший сын.

Покой его не ждал: Стамбул не был готов принять Шеннона вновь, не собирался, вняв его мольбам, сообщить, что страдания закончились и видеть чужие мечты больше не придется.

Шеннон долго собирался с мыслями, раз за разом открывая и закрывая вкладку браузера с доступными рейсами, надеясь, что, если вернется туда, где все началось, это «все» внезапно прекратит его тревожить. Он долго собирался с мыслями, готовился и молился, что черная дыра безысходности и страха наконец-то схлопнется в ту минуту, когда его нога ступит на пышущую жаром землю Стамбула.

Утром он спускался к мечети Ортакей, слушая, как экскурсоводы снова и снова произносят «жемчужина Босфора», указывая на мечеть, и вспоминал, стоя перед ее светлыми стенами, как девятилетним напуганным мальчиком прибежал к этой мечети, упал, содрав о камень кожу с коленок, возвел руки к небу и тихо молился.

Шеннон не был особо верующим — как и его мама, которая больше верила в спасительное действие горячительных напитков, чем в силу религии, — но в тот момент подумал, что от спустившегося на него проклятья может избавить только бог.

Но бог не помог, напуганный мальчик остался один, а его мама, все чаще запивающая водкой нахлынувшую тоску, начала шутить, что сын сумасшедший. И даже его плач не убеждал ее отказаться от этих шуток.

Забравшись на крышу старого здания, на высоких стенах которого облупилась краска, Шеннон ловил кудрями сентябрьский ветер, который дул с Босфора. Он вглядывался в горизонт, цепляясь взглядом за белый парус кораблика, который в вечернем солнце окрасился в пурпурный.

— Нечестно, — шептал он себе, замечая внизу гуляющих по вечерним улицам горожан и туристов. Друзья и подруги хохотали, фотографировали друг друга, танцевали под льющуюся из колонок музыку; возлюбленные целовались посреди тесных улиц, крепко обнимая друг друга; отцы несли на плечах счастливых дочерей, жующих сладкую вату.

Шеннон привык смотреть на людей со скорбью и притаившейся в душе завистью, привык быть наблюдателем, который лишь незаметно следил, понимая свою неспособность изменить то, что предрешено.

Он бросил попытки рассказать о своем проклятье: горький опыт показал, что ни ему, ни его возможности увидеть крах чужой мечты не верят.

А глупая тоска по времени, когда все казалось простым, не переставала его мучить.

— Нечестно, — повторил Шеннон. Он знал — это семьдесят третий раз за последний месяц. Старая привычка — считать каждое «нечестно» с того дня, когда мать решила навсегда его оставить.

Она умерла, едва ему исполнилось двенадцать. Ушла, оставив только шлейф перегара и дурманящий ужас в глазах сына, который и нашел ее на обшарпанной кухне их ветхого дома.

Она была первой, кто узнал о его проклятии и не поверил в его существование. Второй была тетка, взявшая его под свое крыло, а третьим и последним человеком стал Камерон Бакер — соседский мальчишка, который по ночам прятался за кустом под окном Шеннона в доме, который тот до сих пор так и не смог покинуть.

Камерон остался единственным, кто и сейчас ждал его там. Пусть и не под кустом соседского дома, но все в том же Реверипорте, откуда оба так и не уехали.

Юноша достал телефон и поморщился, глядя на уведомления; открыл переписку с другом и в очередной раз прочитал сообщение «Как ты?», которое проигнорировал еще позавчера утром. Он не знал, что ответить Камерону — да и самому себе.

«Никак. Я никак» — хмыкнул он мысленно.

«Все так же», — быстро набрали пальцы.

Сообщение улетело с тихим хлопком мессенджера, и ответное не заставило себя долго ждать.

Шеннон закрыл глаза и втянул ртом наполняющийся прохладой воздух. Камерон всегда так говорил, продолжая верить в свои слова. И пусть он вел себя как взбалмошный кретин — ногой открывал дверь дома Шеннона, дымил электронной сигаретой, сидя за его кухонным столом, — Камерон любил его всем сердцем и пытался передать ему свою уверенность.

Камерон, однажды ночью сидя на остывающей после летнего дня траве, прячась за кустом, не поверил, когда кудрявый мальчуган рассказал ему о том, что умеет видеть мечты всех, к кому прикоснется; не поверил, глядя в орехового цвета глаза Шеннона, который прижался щекой к подоконнику и с надеждой смотрел на него. Не поверил, да, но не отступил.

Шеннон был слишком тихим и покладистым для Камерона — задиры и в будущем покорителя женских сердец. Учитель истории всегда говорил, что «такие парни, как мистер Бакер, считают себя бессмертными и, на удивление, почти ими становятся благодаря своему безграничному везению». Тетка Шеннона говорила, что «ни разу в жизни не встречала более безумного рыжего, чем отпрыск Хелли Бакер», а Шеннон считал, что такого друга, как Камерон, не заслужил.

Плевать, что Камерон не поверил ему той ночью, что посмотрел на него, как на глупого выдумщика, верящего в детские сказки, так же, как было плевать, что шутки друга по поводу его «дара предвидения» не изменились за тринадцать лет их дружбы.

Значение имело только то, что Камерон оставался с ним. Всегда. До самого конца.

Шеннон не ответил, заблокировав телефон, и медленно закурил, чувствуя, как нос разъедает попавший в него сигаретный дым. Внизу зажглись фонари — десятки огней освещали улицы и магазинчики, отражаясь в окнах домов, хозяева которых еще не зажгли свет.

Люди гуляли по городу, щелкали затворы камер, до Шеннона доносились разговоры на разных языках, раздраженные выкрики и звонкий смех.

Шеннон вздохнул и затянулся сильнее, блуждая взглядом по лицам людей, которые его не замечали. Вдруг он увидел девушку, выбирающую в уличной лавке сувениры. Она сняла наушник, чтобы послушать увязавшегося за ней продавца, улыбнулась и вернула наушник на место. Вьющиеся светлые волосы незнакомки волнами падали на ее плечи, тонкие длинные пальцы крутили сувениры, которые она сосредоточенно рассматривала. Слышался ее тихий голос — она подпевала песне себе под нос, ни на кого не обращая внимания.

Он смотрел на нее, а вспоминал другую очень похожую — ту, что жила в Реверипорте, ту, имени которой даже не знал и подойти к которой так и не решился.

Впервые, когда увидел ее, она выплыла из толпы в вельветовом берете и с чудаковатой улыбкой на губах. Улыбаться было нечему — в разгар августа лил жуткий дождь и небо пронзали вспышки молний, — но ей, казалось, причины не требовались. Она очаровала его своей легкостью и тихим, понятным только ей покоем, который исходил от людей, что счастливы наедине с собой. Эта девушка заняла все его мысли, поселилась в его сознании, заставляя искать знакомый силуэт на улицах города.

Живущая в Реверипорте блондинка в вельвете была другой, но в чем это «другое» проявлялось, Шеннон ответить не мог. То было неподдающееся объяснению чувство. И оно ему полюбилось.

Он не заметил, как солнце над Стамбулом село, а уголки его губ дрогнули и еле заметно поползли вверх.

Турбулентность.

Светящаяся иконка над головой тихим сигналом попросила пристегнуть ремни безопасности. Шеннон приподнял шторку до половины, заглянул в просвет, из которого на затекшие от сидения ноги падали солнечные лучи.

Он прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла, не отвернув голову от солнечных лучей.

Он думал, что где-то в мире в эту минуту разжигали мятеж с целью свергнуть политиков, где-то шла война и люди лишались близких, а он сидел в самолете, летящем в Реверипорт, и в очередной раз сражался с тоской. Он сравнивал тех людей, о которых размышлял, с самим собой, надеясь, что чужая боль заглушит собственную, заставит встряхнуться.

Не заставляла. Он только быстрее шел ко дну, словно наглотавшись мутной воды.

Он летел домой. Дорога, о которой он думал так долго, никуда не привела, да и в Реверипорте ждать его было некому. Шеннона никто не встретит, никто не встанет у выхода с большой картонкой и криво написанным на ней именем друга, брата, сына или возлюбленного.

Он знал, все будет так: он выйдет из самолета, вжав голову в плечи, случайно коснется нескольких толкающихся пассажиров плечом, увидит чужую мечту и ее исход.

Тогда он зажмурится от головокружения, несколько раз тяжело моргнет, уговаривая кровь не бежать тонкой струйкой из носа, сожмет руки в кулаки и продолжит брести к эскалатору, стискивая побелевшими пальцами лямку спортивной сумки, в которой уместился весь его багаж.

Он знал, все будет так: он выйдет на улицу из здания аэропорта, провожая взглядом улыбающиеся пары и шумные компании прибывших, сядет в заранее вызванное такси, распластавшись на заднем сиденье, и попросит таксиста сделать музыку громче, чтобы спрятаться от ненужных разговоров.

Он знал, все будет так: он выйдет из такси и больше никогда не будет вспоминать про Стамбул, потому что тот разрушил его надежду, не освободив от проклятья.

Так и случилось.

Шеннон вернулся домой, где он рос, но так и не повзрослел до сих пор.

Хелли Бакер что-то сипло напевала себе под нос, выпалывая сорняки под яблоней, которая никак не хотела прорастать. Небольшого роста тощая женщина не стеснялась брать высокие ноты, хотя и была абсолютно лишена музыкального слуха, и надменно смотреть на проходящих мимо людей.

Шеннон кинул тихое «привет» и, как обычно, не дожидаясь ответа, поднялся в дом по шатким ступенькам старого крыльца, в сотый раз подумав, что с большой зарплаты обязательно вызовет мастера и поставит новое.

В доме было пусто. Солнце с боем прорывалось через закрытые потрепанные шторы и рисовало на потемневшей от времени столешнице бледную решетку.

— Птичка в клетке, Шеннон, — тихо проговорил он, кидая сумку на пол. Облачко пыли взметнулось вверх, заставляя юношу тяжело вздохнуть.

Он устал не от длительного перелета или усердной работы — усталость стала привычкой, от которой Шеннон не мог отказаться. Слишком долго пытался с собой бороться, слишком много сил положил, чтобы смириться с мыслью — видеть чужие мечты не перестанет. Попытки обернулись усталостью, она стала его спутником: мрачным, занудным, но верным.

А верность Шеннон ценил больше всего прочего.

Он был один. Даже с Камероном и его престарелой матерью по соседству, даже с черно-белыми фотографиями его юной тетки, расставленными в ненавистном серванте.

Она была «так себе мамашей» и бессовестно признавалась в этом, приводя в дом очередного симпатичного парня, такого же худого и пылкого поклонника тяжелого рока, как она. И все же, несмотря на внешнюю грубость мужчин, на которых Катарин западала, никто из них ни разу не допустил колкого высказывания в адрес взрослеющего Шеннона — если бы это произошло, тетя забила бы их испачканной в муке скалкой до полусмерти.

Он вспоминал ее с улыбкой. Вечно молодая и с легким озорным безумием в глазах, она была куда лучше своей младшей, спившейся от неудовлетворения, сестры. И, вероятно, любила Шеннона куда больше: перед сном пусть и не читала ему, но слушала внимательно, от любых невзгод закрывала грудью и позволяла вечно печальному юнцу быть собой.

Он поспешил в душ. Капли воды безболезненно прикасались к его коже — они ни о чем не мечтали.

Шрамы на спине зудели даже после десятка лет, пуская по распаренной коже мурашки, — мать не скупилась на рукоприкладство, и, пусть ремни она никогда не носила, один, широкий, с металлической пряжкой, покоился в ее шкафу. Всегда под рукой, всегда готовый опуститься на спину ребенка, который слишком много выдумывал.

Шеннон поморщился и выключил воду, отдернув шторку ванной, — на мгновение показалось, что мать стоит за ней, осуждающе смотрит из-под опухших век и так же несвязно бормочет свое любимое «глупый, вечно фантазирующий мальчишка».

Он, как и все дети, страдающие от алкоголизма родителей, помнил двух мам: ласковую, заливисто смеющуюся, улыбающуюся одними глазами и злую, заспанную, вопящую нечеловеческим голосом. Ангела и Демона. Одержимую и свободную от оков. Свою и чужую.

А рядом с ней там же, за шторкой стояла Катарин. Катарин, которая по-доброму ухмылялась и протягивала листок бумаги с ручкой.

«Пиши, — говорила она уверенно. — И сразу станет легче».

И он писал. Писал до тех пор, пока не стало совсем невыносимо.

Экран смартфона засветился, противно запищал будильник. Шеннон вздрогнул и выбрался из ванны, скользя пятками по кафельной плитке, шипя сквозь зубы и в десятый раз за последний месяц обещая себе купить коврик для ног.

«Написать отчет».

Будильник продолжал пищать, а парень играл с ним в гляделки, борясь с желанием заорать ему в ответ.

— Напишу, — пообещал он себе и противной мелодии, тыча пальцем в круглую кнопку сброса на экране. — Вот увидишь, напишу.

Шеннон, конечно, знал, что если и напишет, то нескоро.

Слов у него больше не было — прошло то время, когда пальцы резво бегали по клавиатуре, вдохновленные собственной болью и тяжестью бесполезного, болезненного проклятья и возможности видеть чужие мечты.

В ящике старого кухонного стола до сих пор лежал единственный быстро напечатанный лист.

Шеннон зажмурился, вспомнив ночи без сна и восходящее солнце, которому он приветливо кивал, допивая третью чашку остывшего кофе, пока в гитарных аккордах и тихих голосах из динамика тонули короткие щелчки клавиш ноутбука.

Он вспоминал, как непринужденно писал и только в этом был счастлив. Писательство давало ему выход.

Теперь выход закрылся. Запасного не было.

— Если еще хоть раз увижу твои похотливые мечты, скину тебя с моста за холмом, — процедил сквозь зубы парень, когда рыжеволосая бестия мужского пола бросился к нему с объятиями. Облако мечты Камерона — такое же, как у всех, кто мечтать еще умел, и доступное только взгляду Шеннона Паркса, — обволокло его, а знакомые образы его грез замелькали перед глазами.

Он знал их наизусть, успел выучить за годы, привык к их стремительному бегу под веками.

— Везет тебе — твои похотливые мечты не доведется увидеть никому, — хитро подмигнул Камерон, подталкивая Шеннона к машине. Пурпурное свечение мечты вокруг его силуэта дрогнуло. — Прыгай, а то я опаздываю. Полетим со скоростью света.

— Каждый раз так говоришь, а плетемся, как черепахи.

Камерон горделиво сообщал, что не боится ничего. Друг знал, что парень лжет, — он боялся всего, что ездит, летает, ползает или жужжит. Наверное, лучше так, чем бояться коснуться кого-либо в толпе или не иметь возможности спокойно пожать руку старому товарищу.

Шеннон закрыл глаза, мирясь с тупой зудящей болью в черепе, с дрожью в пальцах и страхом за мечту друга, которую только что увидел.

— Удалось? — крикнул Камерон, прерывая шум, доносившийся из открытых окон. Одичавший ветер трепал кудрявые пряди Шеннона, недавно аккуратно зачесанные гелем набок, и мешал открыть глаза. — Стамбул помог понять, для чего тебе этот дар предвидения?

— К черту Стамбул. Он мне всю жизнь испортил.

— Что, больше не поедешь?

— К черту Стамбул, — повторил Шеннон, щурясь. — К черту…

— Тебе бы девчонку найти, дружище. Тогда все проблемы сами пропадут, — заливисто рассмеялся покрытый веснушками парень.

— У нас с ней мечты не совпадут, — тихо отозвался юноша, зная, что друг не услышит — уже ушел в свои мысли.

Старенький форд с оторванным бампером мчался по улицам Реверипорта, а Шеннон закрыл окна автомобиля, прячась от бивших в лицо потоков воздуха.

Его мечта никогда не достанется другим. Это единственное светлое, что у него осталось.

Он закрыл глаза, возвращаясь к ней.

Дом, забытый всеми. Пес, брошенный старыми хозяевами, немного потрепанный, но горячо любимый здесь. Высокое крыльцо, стоящие на столике чуть завядшие цветы, сорванные на лугу рядом. Ждущие своего часа удочка и высокие резиновые сапоги в углу прихожей. Повешенная на крючок затертая бейсболка и дребезжащий во время езды пикап, ждущий своего часа в сарае за домом.

Его оазис, его уголок покоя в диком мире.

Шеннон устал от ярких красок чужих мечтаний, которые следовали за ним повсюду, где только были люди, устал от рокота толпы и гула машин. Он устал и хотел лишь туда, в дом на берегу озера — ждал момента, когда его мечта ему самому станет доступна.

Красный сигнал светофора и шелест голосов заставили Шеннона открыть глаза.

Камерон говорил по телефону, такому же старому, как и его автомобиль, а по пешеходному переходу плелись или бежали люди, окруженные мерцающими разноцветными облачками их грез — так мерцали их мечты, которые Шеннон видел прежде, чем успевал рассмотреть лицо. А так хотелось бы сначала видеть человеческие лица вместо разноцветной палитры…

Они тоже были здесь — лишенные мечты мрачные путники, заблудившиеся тени, окруженные туманом вместо разноцветных облаков. Эти существа с серой кожей, они пугали Шеннона — единственного, кто их видел. Он не любил их больше всего остального — именно они стали его болью: те, кто больше не грезил наяву.

А потом он вновь увидел ее. Незнакомку, которую повстречал на оживленной улице Реверипорта однажды, которой не переставал любоваться, которую надеялся снова рассмотреть в толпе. Незнакомку, по которой он скучал так, словно она была хорошим другом, давно покинувшим жизнь Шеннона, и к кому боялся прикоснуться больше прочих, на деле неистово этого желая.

Она была другой — легкой, грузами судьбы не утяжеленной, простой и излучала что-то, что описать и объяснить даже самому себе было не под силу. Она, окруженная иными сполохами света, слишком яркими среди остальных, стала его наваждением, призраком, мелькавшим во снах и наяву. Будто бы невесомая, она источала нечто, в чем Шеннону удалось разглядеть отголоски ответов на свои вопросы: ее мечта была иной, и глядя на ее желто-оранжевое сияние, которое раньше Шеннон никогда не встречал, он подумал, что в этой девушке таится ключ, разгадка.

Подумал — и ухватился за эту мысль, как за спасительную соломинку, думая, что, приблизившись к незнакомке, сможет расставить все на свои места.

При виде нее на улицах маленького Реверипорта замирало сердце, ладони потели, как у подростка, а взгляд сосредотачивался только на ее ауре цвета охры.

Шеннон не знал ее имени, но в тайне от всех и ее самой называл девушку Гердой. Он сначала не понял, почему первым на ум пришло именно это имя, а после осознал — незнакомка и вправду была Гердой — полной разрушающих преграды любви и милосердия. Той, которая запросто подпевала песне, не обращая внимания на прохожих; чесала за ушами уличных котов и — Шеннон видел своими глазами — кормила их каждый раз, как встречала.

Она была Гердой. Гердой, которая могла растопить льдинку в его сердце — сердце Кая.

Он проводил ее взглядом. Девушка зашла в цветочный магазин, широко улыбнулась продавщице, подрезающей стебельки роз, и указала хрупкой рукой на стеклянную витрину в глубине зала.

Возможно, Шеннон был не прав на ее счет. Вероятно, он все придумал, чтобы было за что держаться.

Камерон толкнул друга в бок, машина тронулась с места, а девушка осталась в магазине, пропав из поля зрения.

— Опять замечтался? — прищелкнул языком Камерон, усмехаясь.

— Как всегда.

Он знал: пройдет три дня, и незнакомка в берете, которую Шеннон назвал Гердой, растворится в его сознании, станет легкой дымкой, окруженной желто-оранжевым мерцанием, суть которого он не понимал.

Он будет ждать ее. Чтобы прикоснуться к ней, увидеть последствия ее мечты и понять, для чего однажды Стамбул обрушил на его голову проклятье.

Он будет ждать ее. И если Герда действительно способна помочь, жизнь сведет их в нужное время.

— Спасибо, Паркс, — раздался грубый женский голос в трубке. Коллега с явным трудом давила из себя слова благодарности.

— Просто Шеннон, пожалуйста, — с нажимом отозвался тот. — Обращайтесь.

Он повесил трубку. Еще одна задача выполнена, еще один бонус в его копилку опустился с легким звоном.

В Реверипорте было два издательства, и ему довелось работать в лидирующем — маленький подарок судьбы, как пряник после кнута, который опустили на его спину в девять лет.

Но его здесь не любили. Нелюдимый, не отвечающий на рукопожатия и слишком требовательный к словам — он не мог не отталкивать.

Его коллеги никогда не скучали — они смотрели футбольные матчи, ездили за город на гольф-кары и наслаждались караоке, пропуская коктейли, пока юнцы вроде Шеннона Паркса пытались выслужиться перед директором, искали новые проекты и корпели вечерами над новыми статьями за разогретой в микроволновке трехдневной лазаньей.

Его портфолио медленно пополнялось, один клиент сменял другого, а месяцы бежали как стрелки настенных часов, крутились, жалобно скрипя и умоляя парня начать писать собственную историю. Вот только подходящих слов для нее он подобрать не мог, не знал, как поведать, да и не понимал, нужно ли — прошлую историю ведь не оценили.

Он стал называть свою жизнь «рутинным домиком»: только работа, бумажный стаканчик латте в конце дня, ночные прогулки после обжигающего душа, выкуренная в тайне от всех сигарета, попытки сложить буквы в нужные слова, нечаянные прикосновения, смех Камерона. Мрачные силуэты не-мечтателей стали чаще наполнять улицы — в остальном ничего не менялось. Жизнь перестала быть жизнью, стала привычкой и отработанным набором ходов.

Секретарь опустила стопку документов на стол Шеннона, вернув его в реальность мягким тычком в плечо, — его просьбу не прикасаться к нему все сотрудники издательства упорно игнорировали. Он вздрогнул, поднял на нее затянутый пеленой взгляд, отрывисто кивнул и отвернулся. Голова заболела вновь, расплывчатыми картинками заплясали перед глазами видения, которые он пытался забыть: темноволосая девушка, добившаяся успеха, ее гордость, смешанная с надменностью, поток клиентов, который внезапно иссяк, крик в подушку и приставы, забирающие имущество в счет погашения долгов, банкротство и падение вниз, в ту самую нищету, из которой она долгие годы выбиралась.

Шеннон зажмурился, стараясь не смотреть секретарше вслед, чтобы не крикнуть ей в спину: «Остановись, не рвись туда, откуда свалишься с громким треском!».

Никто не видел людей, как он. Остальные видели очки или покрытые рубцами щеки, веснушки или длинные ресницы, брюки с заглаженными стрелками или ботинки, припорошенные дорожной пылью. Он же видел, как мечта становится палитрой, обрамляющей лицо каждого, в ком еще живет, а после — непременным разрушением.

И он этим не гордился. Он страшился своего одинокого безумия все так же, как страшился его в девять лет.

Ночь выдалась теплой.

Клубы наполнялись молодыми людьми, громко смеющимися, выбегающими на улицу, чтобы подышать, проветриться или покурить тонкие сигареты с легким ароматом персика. Они были ровесниками Шеннона, но тот чувствовал себя стариком рядом с ними — дряхлым и замученным, бредущим по темным улицам в поисках ответов и покоя: ему лишь бы подольше побыть дома, чтобы не видеть мелькающих перед глазами ярких пятен человеческих мечтаний, лишь бы выдавить из себя пару достойных строк, которые самому придутся по душе.

Глядя на перебегающую дорогу напуганную кошку, он подумал о Герде и том, как бы она отнеслась к его привычке подбирать брошенных животных и раз за разом притаскивать их, завернув в плед, в ветеринарную клинику Лейлы Эллингтон, которая обычно усмехалась и тут же сажала потеряшек на металлический стол для осмотра.

Животные были единственными живыми существами, к которым Шеннон мог прикасаться, не морщась от боли и не просыпаясь ночью от увиденной мечты-кошмара. Наверное, потому он проводил с ними больше времени, прикасался к ним чаще, чем к людям. Животные любили его, словно видели его страдания и, прижимаясь ближе теплым боком, забирали боль.

Их не окружали цветные сполохи, они не были мрачными фигурами, превратившимися в тени. Они были единственными, кого Шеннон видел так же, как остальные, и общение с кем приносило ему душевное спокойствие. Только в них — в единственных созданиях, которые не пытались осуществить мечты и не страдали из-за этого, — он видел отдушину.

Шеннон поднес телефон к уху.

— Вы наверняка не спите в этот поздний час, да? Я неподалеку от вашего дома. Зайду?

— Тебе всегда рады. Посмотришь на своего последнего потеряшку. Мы сделали ему операцию, и Кайл, пока выхаживал его, так к нему привязался, что… В общем, я не удержалась.

Шеннон расплылся в улыбке и остановился посреди улицы.

— Вы решили его оставить?

— Да! — Лейла рассмеялась. — Ты подарил нам нового члена семьи.

— Тогда я обязан зайти.

— Шон обрадуется.

— Шон? Почти тезка? Кого благодарить?

— Это наше общее решение. Я приготовлю чай. Прибегай скорее.

Он положил трубку и двинулся в сторону парка, срезая дорогу, думая, что, быть может, с каждым животным, подобранным им и выхоженным Лейлой, мир становится чуточку лучше: больше любви и меньше одиночества, больше счастья и меньше необходимости бороться за выживание.

Шеннон усмехнулся, глядя под ноги. Он и сам был бы не прочь стать подобранным животным.

Почти у входа в парк, на скамейке под деревом лежал мужчина, положив под голову драную сумку, посильнее запахнув такую же истрепанную куртку.

— У вас доллара не найдется? — хрипло спросил он, когда Шеннон, замедлив шаг, поравнялся с ним.

Тот нерешительно выудил из кармана две банкноты и медленно, дрожащей рукой протянул их бездомному, чувствуя, как спина покрывается липким потом.

— Спасибо тебе, — отозвался мужчина, почти вырывая деньги из рук. — Ты так смотришь… — устало усмехнулся он. — Это не на дурь, на еду. Честно. Хотя, — он махнул рукой, — вы все так смотрите. Пугаетесь, как чумы, словно быть бродягой заразно.

— Я не поэтому так смотрю, — замотал головой Шеннон, встрепенувшись, отводя взгляд от темного полупрозрачного смога, накрывающего лицо нежеланного собеседника.

У него не было мечты. Так давно, что тени вокруг его силуэта стали почти угольными и такими густыми, словно в них можно было задохнуться.

«Человек-копоть», — произнес про себя Шеннон, двигая одними губами.

Бездомный округлил глаза.

— Шизик, что ли?

Пусть лучше думает так. Пусть лучше не знает, что стоящий напротив парень отчетливо видит сизый туман за его спиной, лижущий его впалые щеки, и понимает, как его грезы растворились без возможности вернуться и наполнить жизнь новой краской.

Шеннон тяжело сглотнул подступивший к горлу ком. Знал — в глазах засветилось сочувствие, от вида чужой безысходности даже задрожали на ресницах первые слезы.

— Угу, — отозвался он, дрожа и отворачиваясь, быстро удаляясь в глубь парка, игнорируя брошенное вдогонку сиплое «спасибо».

Что хуже — видеть мечту человека и знать, какой болью и разочарованием она обернется, или разговаривать с утонувшим в пепельном тумане? Он не находил ответа на этот вопрос. Он бы предпочел не видеть ни того, ни другого, но жизнь распорядилась иначе.

Жизнь никогда не спрашивала.

Лейла Эллингтон открыла дверь, широко улыбаясь.

— Как твой отпуск? — спросила она, притягивая друга к себе, обнимая подкачанными руками, не обращая внимания на его подрагивающие плечи.

Шеннон зажмурился, постарался расслабиться в объятиях подруги — головная боль усилилась, в глазах потемнело, словно кадры фотопленки в сознании задвигались, картины, виденные не раз.

— Отпуск удался, — соврал парень, мягко отстраняясь, силясь не закашлять.

Лейла была старше его на десять лет. Поджарая, высокая, с гладко зализанными темными волосами, стянутыми в хвост, со всегда горящим взглядом, она могла решить любую проблему любого хвостатого пациента, которого приносили на ее медицинский стол.

Она сияла бирюзой, почти такой же, как ее Кайл. Их мечты почти слились в одну за годы совместной жизни и работы, их души принадлежали друг другу с момента встречи, как говорили они сами.

Шеннон тяжело моргнул и потряс головой, пытаясь остановить разноцветные пестрые стеклышки калейдоскопа, от которых мутило. Но они никогда не слушались, только кружились в своем безумном танце, приподнимая завесу истины, которую видеть не хотелось.

— Кайл с Шоном, моет его перед сном, — улыбнулась Лейла, махнув рукой в сторону спрятанной за шторкой двери. — Скоро придет. Чай, кстати, заварился на славу, пока мы тебя ждали. Будет крепко.

— Люблю крепкий чай.

— Знаю, — подмигнула Лейла, поманив Шеннона за собой.

Он прошел через знакомую прихожую ветеринарной клиники, которая вела в зал ожидания и холл двухкомнатной квартиры, где уместился быт Кайла и Лейлы, и скользнул за шторку.

— Зато на машину тратиться не надо — дверь открыл и уже на работе, — улыбнулся Шеннон, ответно подмигивая подруге.

Эта шутка была стара как мир, но парень упорно повторял ее, переступая порог их квартиры, несмотря на то что в их распоряжении уже несколько лет были два отличных автомобиля. Лейла видела друга насквозь — забудь он сказать эту незамысловатую фразу, давно заученную наизусть, точно бы налетела на него с вопросами вроде «что не так на этот раз?».

— Пол вымыт, снимай ботинки, — шутливо погрозила она пальцем.

— Свадьба-то скоро? — спросил Шеннон, проходя мимо двери ванной комнаты, из которой доносились смех Кайла и громкий лай.

— Скоро, — хитро прищурилась Лейла. Бирюзовое свечение за ее спиной стало ярче, дрогнуло, разрастаясь. — Ты будешь первым приглашенным гостем. Даже шафером, если согласишься.

— Я лучше буду подружкой невесты.

Лейла расхохоталась.

Они уселись в гостиной у дешевого электрического камина, по экрану которого периодически пробегали помехи.

Лейла встретила Кайла на курсах повышения квалификации, которые вела в местном университете. Из группы будущих ветеринаров девушка выхватила взглядом одного — бледного блондина с яркими голубыми глазами, которые светили прожекторами в толпе, и без памяти влюбилась в его «исправно работающую соображалку» и умение находить подход к любому человеку. И пусть за эти три года совместной работы и жизни они так и не надели кольца друг другу на пальцы — в основном из-за неодобрения этого разновозрастного брака родителями Лейлы, — оба были счастливы.

— Не устали от круглосуточной работы? — спросил Шеннон, делая глоток обжигающего черного чая и в десятый раз за трое суток вспоминая легкую терпкость гранатового стамбульского.

Его туда тянуло невыносимо, а чувство непонятной тоски и остатки призрачной надежды мешали исполнить данное себе обещание больше никогда не возвращаться к Босфору.

— Держимся. Сам понимаешь, животные как члены семьи. Круглосуточные больницы на каждом шагу, а круглосуточные ветеринарки по пальцам можно пересчитать. Это неправильно. — Лейла помотала головой и всплеснула руками. — Ты же не будешь ждать до десяти часов утра, если у твоей бабушки прихватит сердце?

— Буду, — наигранно серьезно кивнул Шеннон.

— Изверг, — рассмеялась Лейла и собиралась было толкнуть друга плечом, но топот мохнатых лап, стремительно приближающийся к ним, отвлек ее.

Шеннон откинулся на спинку дивана, подальше отставляя кружку, в тот момент, когда Шон, произведя идеальный метровый прыжок, приземлился ему прямиком на колени.

— Ты будешь облизан, — успел сообщить выбежавший из ванной с полотенцем на плече Кайл — взлохмаченный, но счастливый, — когда язык овчарки-подростка коснулся щеки Шеннона.

— Привет-привет, красавчик! Ты что, вырос? — засмеялся парень, не очень активно уворачиваясь от поцелуев пса.

Он обхватил мохнатую морду руками и заглянул в карие, почти человеческие глаза.

— Так мы теперь почти тезки? Не может быть! — воскликнул он.

Шон еще быстрее завилял хвостом и вновь бросился облизывать своего спасителя.

— Мы прооперировали ему лапу, Лейла сказала тебе? — Кайл присел рядом и, щурясь от удовольствия, потрепал пса по загривку. Аура цвета морской волны играючи переливалась за его спиной, лизала щеки и незаметно играла в волосах. — Ухо, конечно, не встанет обратно, но это делает его только милее.

— Кайл смотрит на него с такой безграничной любовью и нежностью, что я иногда начинаю ревновать, — пробормотала Лейла, сложив руки на груди.

Кайл рассмеялся, Шон заливисто гавкнул, покрутившись на коленях Шеннона, и уселся, склонив голову, выжидающе глядя юноше в глаза.

Он нашел пса избитым, жалобно плачущим от страха, забившимся в угол между мусорными баками в переулке и с ужасом глядящим на двух собак, подступающих к нему с оскаленными зубами.

Шеннон разогнал их, получив пару легких укусов в лодыжку, схватил нового друга под мышку и побежал домой, пытаясь не отвлекаться на повизгивания, раздававшиеся каждый раз, когда его рука слишком сильно сжимала заднюю лапу пса.

Юноша помнил, как отмыл его в ванной одним из десятка шампуней для собак, стоящих в ряд на стеклянной полке, накопленных за годы подобных «спасений», помнил, как скинул фото Лейле и как та тут же ответила двумя короткими предложениями: «Срочно вези его к нам. Вижу заражение!».

Шеннон, дрожа от напряжения и боли в лодыжке, вместе с почти потерявшим сознание Шоном, у которого была разорвана лапа и прокушено ухо, помчался в ветеринарную клинику Лейлы Эллингтон, молясь, чтобы жизнь существа, которое только начало земной путь, не оборвалась в машине такси.

В ту минуту в гостиной, перед камином, почесывая пушистое влажное пузо пса, который почувствовал семейный уют и любовь, Шеннон надеялся, что и его — потрепанного, напуганного, потерянного — однажды так же спасут и полюбят, несмотря на раны.

Он видел этот сон много раз и, закрывая глаза, умолял сознание остановиться, не прокручивать его вновь, но напоминание об ошибке преследовало высоченным черным чудовищем: скользило следом, зло скалилось, обнажая кривые клыки, горячей лапой касалось плеча, заставляя Шеннона обернуться и взглянуть ему в глаза.

Тетя Катарин была в восторге, скакала вокруг зеркала, натягивая на тощие запястья браслеты из цепей, и визжала от предвкушения, бросая редкие и уже менее взволнованные, чем обычно, взгляды на племянника.

— Ну улыбнись ты, малявка! — всплеснула она наконец руками. Тяжелые украшения еле слышно зазвенели.

Шеннон лишь опустил взгляд и поджал губы, прячась глубже в свою раковину, из которой в тот день стоило бы выбраться.

— Не ходи туда, — проговорил он тихо, мотая головой. — Пожалуйста, не ходи. Я чувствую, случится что-то ужасное.

Интуиция никогда его не подводила — только не в том, что касалось связанных с ним кровными узами людей. Подобные липкие сети оплетали его тело перед смертью утонувшей в собственной бутылке алкоголя матери.

Но он был молод. Молод и не до конца уверен, что видит истину, что картинки в его сознании не лгут и не подбрасывают вариант один из возможных.

— Брось, Шен! — отмахнулась тетя, повесила на шею серебряный крест и задорно хлопнула в ладоши.

— Пожалуйста, Катарин, не ходи. Умоляю! — прочти простонал он, крепче сжимая вилку. Пальцы задрожали и выпустили прибор, который звякнул, ударившись о тарелку. — Я не могу тебя туда отпустить.

— Шен, — тетя уверенно приблизилась и присела рядом с его стулом на корточки, пытаясь заглянуть племяннику в глаза, — я эту группу слушаю с того дня, как сбежала из дома. Побывать там, с ними, в одном зале… Это ведь моя мечта! Совсем невинная, между прочим!

— На этом концерте случится что-то ужасное, — прошептал Шеннон, хватая Катарин за запястье. — Ну поверь же мне! Хоть раз поверь! Я в таком не ошибаюсь…

— Ты опять про свою космическую болячку? — перебила его тетя, взглядом указав на стиснутые на ее руке пальцы парня. — Сейчас прикасаешься. Что видишь?

— Твою смерть.

Катарин моргнула, отшатнулась, а потом звонко расхохоталась, заставив племянника зажмуриться — от жуткой головной боли, чуть ли не ломавшей переносицу, и горечи ее неверия.

— Ну хоть умру с музыкой!

Шеннона затошнило. Он был готов ринуться в ванную, когда звонок в дверь возвестил о появлении друзей Катарин, таких же, как она сама: в черной одежде, с повязанными на запястьях алыми банданами, набитыми яркие «рукавами» и заливистым гоготом, всегда выделявшим их из толпы.

Катарин недавно исполнилось сорок. И в минуту, когда ее фигура скрылась за дверью, когда голос, после смерти матери позвавший Шеннона домой, произнес «До завтра, малявка!», он знал точно — это их последняя встреча. Завтра не настанет.

Он не смог побежать следом, не смог затащить ее обратно в дом, потому что ноги отказывались идти, а горло наполнили полные боли всхлипы, становящиеся сдавленными выкриками, превратившимися в мольбу.

— Только не она! Пожалуйста, только не она. Я так сильно ее люблю…

Сон заискрился, задрожал, меняя пол с потолком, показывая Шеннону его самого — восемнадцатилетнего парня, зареванного, забившегося в угол ванной комнаты и неистового воющего, ломающего пальцы от полных злости ударов, опускающихся на деревянный шкафчик.

Сильные руки трясли его за плечи, тормошили, как куклу, резко били по щекам, оставляя на них зудящие следы.

— Хватит орать! — горячо шептал кто-то на ухо, пытаясь разбудить. — Да проснись ты наконец!

Шеннон вскочил с кровати, бросился вперед, вырываясь из чьей-то цепкой хватки и пытаясь понять, где находится.

— Твою ж!..

Одеяло обвило его ноги, парень свалился на пол, стараясь выпутаться из плена. Глаза застилала пелена оставшегося сна, онемевшие руки не слушались — тысячи иголок парализовали их, каждое движение пальцев причиняло тупую боль; счастливое лицо спешащей на концерт Катарин мелькало рядом, разрывая сердце, а чей-то голос из реальности продолжал выкрикивать его имя.

— Шеннон, засранец, просыпайся!

Новая пощечина разбила нечленораздельный гомон сна-воспоминания, щека вспыхнула сильнее, Шеннон дернулся и распахнул глаза, увидев вместо тети мечту пытавшегося до него достучаться Камерона — сначала тот стоял перед полотном, покрытым масляной краской, потом подписывал копии своих работ и пожимал руки тем, кто наконец оценил его картины…

А потом пускал пулю себе в висок.

Шеннон застонал, переворачиваясь на полу и сильнее запутываясь в одеяле. Один кошмар сменился другим, уже ставшим привычным и оттого более жутким: Шеннон переживал смерть друга больше пятидесяти раз, снова и снова, пока тот продолжал рисовать и рваться к славе.

Он лежал на полу, а склонившийся напуганный Камерон тряс своей рукой, пытаясь отогнать боль, пронзившую пальцы.

— Господи, я твой крик из своей спальни услышал! Пора к врачу, дружище, тебе так не кажется? — возмущался рыжий юноша, обводя комнату взглядом. — Прибрался бы! Что с тобой творится?!

— Я должен был убедить ее не ходить, — завыл Шеннон, закрывая лицо ладонями, прячась от пышущего негодованием взгляда друга, видения его смерти и остатков сна. — Должен был уговорить остаться дома… Должен был…

Камерон вздрогнул.

— Ты о Катарин? — догадался он, присаживаясь на корточки. — Столько лет прошло, Шеннон…

— Я облажался. У меня была возможность предотвратить, а я… — стонал парень, вытирая с щек соль от против воли пролитых во сне слез. — Твою ж… Прости, не могу больше.

На концерте началась стрельба. Новое покушение на смелых музыкантов, слишком ярких борцов за свободу, которых пули почти не коснулись. Но одна, шальная, выпущенная в толпу, чтобы создать хаос, задела Катарин и прошла насквозь, забрав сразу двоих — отвязную тетю Шеннона и ее нового парня, стоявшего прямо перед ней.

Ее племянник уснул в ту ночь от бессилия прямо на кафельном полу ванной комнаты, закинув голову на бортик, зная, что в момент, когда его глаза закрылись, Катарин Паркс умерла.

Камерон — знавший о произошедшем, но за годы так и не признавшийся в том, что действительно думает насчет сбывшегося видения друга, — замялся, хотел было что-то сказать, но потом виновато поморщился и протянул Шеннону руку, обмотав ее пледом. И пусть Камерон не верил в способность друга видеть чужие мечты, — или верил не до конца, — он уважал его боль и страх, стараясь прикасаться к нему как можно меньше, создавая между ними дополнительный барьер из любой попавшейся под руку вещи.

— Ладно, прости. Давай, поднимайся, — пробормотал парень, помогая другу встать с пола, пиная одеяло. — Я помогу. Всегда помогу, ты же знаешь.

Темные кудри Шеннона намокли от пота, а губы дрожали, силясь произнести что-то, что невозможно было описать словами.

Он упал обратно на диван, уперся локтями в трясущиеся коленки и тихо застонал, а Камерон молча достал две бутылки пива из холодильника.

— Шестнадцать лет прошло, черт возьми. Шестнадцать… — шептал Шеннон в пустоту, мысленно моля покой вернуться. — За эти годы я так и не понял, зачем мне нужно это проклятье! И никто не в силах объяснить.

— Кто-то точно в силах, — заметил друг, садясь рядом и с тихим щелчком сворачивая пробку бутылки. — Просто ты этого человека еще не нашел.

Шеннон и сам толком не знал, что пытался понять. Быть может, ждал ответа на вопрос вопрос, зачем все это, или надеялся, что кто-то даст ему руководство к действию и расскажет, как использовать проклятье во благо, если это вообще возможно. Или хотя бы даст уверенность, что все эти многолетние муки и кошмары не были напрасны.

А тем временем ни ответов, ни инструкций по применению он не находил.

Но получил намек — ярко-желтое свечение в толпе, мазок краски, мечту, которая точно отличалась от иных своей аурой, в которой захотел увидеть ключ и за которую решил ухватиться.

«Ты ли это, Герда? Ты ли спасение и путеводная звезда по моим личным страданиям?»

Шеннон тяжело моргнул и развернулся к Камерону.

— Ты же не читал «Божественную комедию» Данте, — нахмурившись, проговорил он, пока парень делал большой глоток пива.

Он был взлохмачен, остатки сна замерли в уголках глаз, а на пальцах застыли пятна краски, которые давно впитались в кожу и засохли под ногтями.

— Не-а, — причмокнул тот, усмехаясь. — Но эту фразу хорошо запомнил со школы — она мне еще тогда тебя напомнила. Ты тоже в сумрачном лесу, Шеннон, в самом настоящем — дремучем, ужасном — и из-за деревьев уже ничего вокруг себя не видишь.

— Я утратил «правый путь»?

— Ты себя утратил. — Камерон серьезно взглянул на друга, и его брови сошлись на переносице. От былой усмешки не осталось и следа. — Я за тебя беспокоюсь.

Он ушел через четверть часа, прихватив с собой бутылку не допитого Шенноном пива. Камерон уже не смеялся, не шутил многословно, не дымил электронной сигаретой, которую каждый день подбирал под цвет куртки, не трепался о лотерейных билетах и даже не бросал на прощание по-доброму язвительные комментарии — он был напуган и зол на человека, с которым провел детство и которого сейчас не в силах был вытянуть из болота, куда тот ступил по своей воле.

На часах было пять утра, солнце, медленно поднимаясь, заглядывало в окна, лучами украшая подоконник и стоящие на нем редкие цветы, которые уже и не ждали воды, — они знали, что Шеннон забыл про них.

Он надел очки в черной оправе, открыл ноутбук, постучал по клавишам и изможденно уставился на открытую страницу с текстом «Божественной комедии».

— «Так горек он, что смерть едва ль не слаще…» — прошептал он поднимающемуся солнцу, усмехаясь. И пусть оно висело над головами всего живого, но, кажется, истинно светило лишь некоторым избранным, достойным его. И Шеннон в этот список, видимо, не входил — его личный мир скрывала тень.

Он пробегал глазами по первой песне, поглощая строчку за строчкой, узнавая в словах Данте себя — бегущего в смятении дрожащего духа, который не заметил, как сбился с верного пути, и не помнил, как вошел в сумрак.

Телефон на комоде вибрировал, а будильник истошно верещал, пока Шеннон прожигал взглядом две строчки:

Герда появилась совершенно внезапно.

Она вошла в офис в полдень, перекинув светлые волосы на одно плечо, слегка поправила лиловый берет и опустила руку в карман таких же лиловых вельветовых брюк.

На мгновение все взгляды обратились к ней, шумиха в офисе редакции смолкла, но все почти тут же вернулось на круги своя — сотрудники издательства отвернулись к мониторам, скользя взглядами по текстам и щелкая мышками. Только Шеннон продолжал смотреть на нее, отвлекаясь на желтую дымку, окружающую ее силуэт.

— Привет! Я Делла Хармон, из театра, — тихо проговорила Герда администратору при входе. Она улыбнулась и склонила голову набок, поправив лямку сумки на плече. — Мой руководитель звонил вам в начале недели по поводу обзорной статьи новых декораций.

«Делла Хармон, из театра!» — кричал рой голосов внутри, пока Шеннон тряс головой, пытаясь прогнать наваждение. Он протер глаза и вновь взглянул на то место, где должна была стоять Герда, в полной уверенности, что девушка испарилась.

— Да, вы есть в списке. Сотрудник, который будет заниматься вашим вопросом, только что вернулся из отпуска, мы не успели передать ему запрос, поэтому… — Администратор махнула рукой в сторону широкого стола под окном. — Объясните ему ситуацию еще раз. Его зовут Шеннон Паркс.

Герда обернулась, вглядываясь в него, а глаза юноши тем временем расширились от ужаса.

«Нет, только не сейчас!»

Судьба посмеялась над ним вновь, и Шеннону казалось, что, будь она человеком, сейчас бы встала перед ним, сложив руки на груди, склонила голову набок и самодовольно скривила лицо, проговорив что-то вроде «Ты же сам просил спасти тебя накануне, так чем ты недоволен, парень?».

— Шеннон Паркс, хорошо, — кивнула Герда.

Она снова улыбнулась. Кажется, она улыбалась всегда.

А он смотрел, как девушка неуверенной поступью приближается к его столу, озираясь по сторонам, обводя заинтересованным взглядом кирпичную кладку стен, выкрашенные в черный трубы под потолком и столы из темного дерева.

Он наблюдал, как Герда идет к нему и как переливается ее яркая желто-оранжевая аура, которую он выхватил взглядом еще полгода назад, продираясь через поток людей к любимой кофейне Реверипорта — в ней почти всегда было пусто, и бармен точно знал, какой латте любит Шеннон.

В тот день она шла ему навстречу, покачивая головой в такт льющейся из наушников музыке, тихо подпевая, не замечая окружающих заинтересованных взглядов. Тогда ее ауру цвета охры оттеняла изумрудная блузка и бежевые брюки, вельветовые, конечно, такие же, как и сумка на плече. Ее образ отпечатался в сознании, решил, что ему там самое место, и никак не хотел убираться прочь, снова и снова возрождая в памяти то оранжевое чистое свечение, которое Шеннон за годы встретил впервые.

На Герду словно кто-то поставил метку. Метку человека, которого парень, способный видеть чужие мечты, обязан был узнать, которому должен был раскрыться, у которого мог попросить помощи.

Девушка помахала ему, подойдя к столу, и опустилась на стул напротив, положив сумку на колени.

— Шеннон Паркс?

Тот в растерянности оглядел заваленный бумагами стол и постарался как можно незаметнее поправить очки на переносице и смахнуть упавшую на глаза кудрявую челку.

— Да, добрый день, — хрипло отозвался он, заставив себя заглянуть в серые глаза Герды, ничем не примечательные, кроме пляшущих там ярких заинтересованных огоньков.

— Меня зовут Делла Хармон, я, кхм… — она на мгновение замялась, хмыкнув и коротко усмехнувшись, — представитель Драматического театра Реверипорта. Мой руководитель связывалась с вашим издательством по поводу написания обзорной статьи новых декораций для предстоящей постановки. Мы планируем поставить ее ближе к концу года, так что…

— Угу, — промычал Шеннон. Взгляд девушки пробежал по лежащим на его столе стопкам журналов.

— У вас завал? — напрямую спросила она и тут же виновато поморщилась. — Извините, просто… Нам вас рекомендовали, а Челси такая, — девушка многозначительно повела бровями, — будет выбирать тщательно, пока глаза не выпадут. Но, знаете, стоит у нее поучиться — она вообще никогда не ошибется!

— Кто такая Челси?

— Ой, — Герда рассмеялась, — Челси Оллфорд, директор театра и по совместительству его главный режиссер и ведущий художественный руководитель. Вообще, театр в ее собственности, но… — она резко замолкла, — я много болтаю, прошу прощения.

Герда-Делла виновато улыбнулась и поправила лиловый берет. Волнение, кольцами опутавшее Шеннона, постепенно растворялось.

— Я попрошу у секретаря направленный вами запрос, ознакомлюсь с ним, и… — Он сделал задумчивый вид, стараясь не замечать, как сильно потеют ладони. — Думаю, можно назначить встречу для согласования основных деталей статьи. Ведь проект ведете вы, не Челси?

— Боюсь, у Челси нет на это времени, — улыбнулась девушка. — Я, можно сказать, — она вскинула подбородок, словно пыталась рассмотреть ответ на потолке, — вроде как ее правая рука.

— Тогда в следующую нашу встречу… — Шеннон запнулся на полуслове и кашлянул, сделав вид, что прочищает горло. С трудом верилось, что новая встреча может состояться. — …и расскажете, на чем хотите сделать акцент в статье.

— Могу сейчас, — резво перебила его Герда-Делла. — На правду. Акцент на правду.

Губы Шеннона против воли растянулись в легкой улыбке, сердце застучало быстрее, чем следовало, когда ручка, которую он крутил, выскользнула из пальцев.

— Журналистика и правда — вещи редко совместимые, — тихо проговорил он, глядя на озадаченную девушку исподлобья, поднимая ручку осторожно и делая вид, что совсем не взволнован. — А еще важно уточнять, о какой правде вы говорите — о «правде факта» или «правде жизни», потому что между ними часто пролегает огромная пропасть. Я действительно видел то, о чем написал, и слышал то, что процитировал, или я, к примеру, лишь претендую на то, что ваши декорации именно такие, какими описал их? Разве я могу быть уверенным в правильности своих слов?

«Не умничай! — кричал внутренний голос. — Выглядишь как настоящий идиот!»

— Вы меня запутали, — смущенно проговорила Герда-Делла, несколько раз медленно моргнув.

— Я тоже много болтаю, — еще тише добавил Шеннон, не поднимая глаз. Ему хотелось добавить «когда все вокруг слишком быстро меняется или когда волнуюсь так сильно, как сейчас», но в последнюю секунду сдержался. Сердце вновь ускорило темп. — Моя задача — рассказать историю, а те, кто прочитают ее, будут решать сами, верить моим словам или нет. Если вы согласны…

— Мы согласны, мистер Паркс, — просияла девушка. — Это то, что нам нужно: чистое искусство и огонь, история, которую увидят люди сначала на страницах вашего журнала, а после и на сцене.

— Просто Шеннон, пожалуйста, — отозвался парень, собирая силы в кулак и поднимая взгляд. Герда-Делла улыбалась, блеск в ее глазах усилился — словно в них отражались все когда-либо увиденные ею звезды. Оранжевое сияние вокруг ее силуэта не дремало — оно расползлось в стороны так, словно пыталось поглотить весь офис.

Шеннон трясущейся рукой положил перед девушкой ручку и протянул визитку — лишь имя, несколько цифр и логотип издательства — и листок бумаги.

— Здесь мой рабочий номер, — махнул он в сторону карточки. — Можете звонить по любым интересующим вопросам. И напишите, пожалуйста, свой телефон — вдруг при изучении темы у меня появятся вопросы.

Герда-Делла схватилась за ручку.

— Вы не похожи на остальных журналистов, с которыми я общалась, — щебетала она, выводя цифры. — Знаете, вы… — она остановилась и вновь запрокинула голову, подбирая нужное слово, — более творческий, что ли. Словно журналистика для вас не тяжелое бремя, а возможность посмотреть на людей через какую-то особую призму и передать свое виденье миру.

Она протянула Шеннону ручку и листок с номером, а встретив его недоуменный взор, смутилась.

— Я ваши статьи читала, — с легкой улыбкой произнесла она. — Очень захватывающие, даже поэтичные. Вы, случайно, не поэт? Или, может, прозаик?

— Был когда-то, — сдавленно отозвался Шеннон заставляя себя улыбнуться в ответ так, словно шутит и нисколько вопросом не взволнован. — Я позвоню, когда ознакомлюсь с запросом, — добавил он, завершая разговор.

Герда-Делла поняла намек, стремительно вскочила со стула, ловким движением накинула ремешок сумки на плечо, отбросив назад волосы, и протянула поднявшемуся вслед за ней Шеннону руку на прощание.

Дыхание стало прерывистым и стальные кольца вновь стиснули горло. Он знал — его зрачки расширились от ужаса в момент, когда девушка протянула ему ладонь, надеясь на рукопожатие. Он часто заморгал, пытаясь придумать отговорку, но Герда-Делла сделала все за него, отрывисто пожав плечами и натянуто улыбнувшись напоследок.

— Все прозаики немного того, — вдруг сипло кинул Шеннон вдогонку начавшей удаляться девушке словно бы в свое оправдание. Та замерла и обернулась, уголки ее губ поползли вверх.

— Я так и думала, — проговорила она, кивая. — Есть в этом что-то…

— Поэтичное? — усмехнулся парень.

— Сумбурная мысль, но мне она почему-то понравилась, — снисходительно откликнулась девушка, напоследок махнув рукой.

Через минуту аура цвета охры скрылась из виду, увлекая свою обладательницу прочь из офиса, где журналист, на которого она надеялась, повел себя как настоящий идиот.

Шеннон упал в рабочее кресло, сполз пониже и спрятал лицо в ладонях.

— Ты дурак, Паркс, — зло прошипел он себе. — Сказочный дурак!

Застрявший в горле ком растворился в легком ознобе, сотрясшем тело. Сердце продолжало отплясывать дьявольский танец в клетке из ребер, пока его хозяин думал, что жизнь впервые преподнесла ему стоящий подарок. Подарок, который не принять, упустить или потерять было бы настоящим свинством.

Он заставил себя замедлить шаг, еще чуть-чуть — и сорвется с места, а прогулка превратится в очередную попытку убежать от мыслей.

Однажды он уже убегал от мыслей и из дома, пока Катарин спала, прощался со спящим Камероном, заглядывая в темные окна его комнаты: он не собирался возвращаться обратно и думал, что дорога вперед — совсем не важно куда — заглушит боль и беснующиеся в сознании думы. Шеннон не думал, что вернется через трое суток, разревется, уткнувшись носом в плечо тети, которая поймет, погладит его по спине и напоит горячим чаем с молоком, прежде чем шутливо отвесить подзатыльник и отправить в кровать.

Точно так же однажды в полночь он покупал билеты на ближайший рейс в Стамбул, намереваясь спрятаться среди тесных улочек и возвратить городу всю причиненную за много лет боль.

Шеннону казалось, что в городе, где на него опустилось проклятье, все обязательно должно закончиться в итоге, но Стамбул его боль отверг так же, как отвергали другие.

Все, кроме Камерона, который поднимал его с пола и поил ледяным пивом в три часа ночи. Все, кроме Лейлы Эллингтон и Кайла, которые звали его на вечерний чай и устраивали мозговой штурм, помогая вытащить на поверхность ответы, спрятанные в глубине его сознания. Все, кроме Катарин, с которой мысленно говорил до сих пор, понимая, что та не отзовется.

Шеннон шел быстро, тянул тлеющую сигарету, которая не хотела догорать, стряхивал под ноги пепел, вслушиваясь в крутящуюся на повторе песню в наушниках, слова которой давно перестал понимать. Смятая, кажущаяся бесконечной пачка сигарет и зажигалка, колесиком которой он играл, пытаясь задушить тревогу, — только они и тишина были его постоянными ночными спутниками, прячущимися в карманах днем.

Он не мог избавиться от этой привычки так же, как не мог перестать летать по городу, когда темнота прибирала людей к рукам и дарила им сны.

Шеннон одернул себя, сбавил темп и пошел размеренно, вспоминая образ Герды-Деллы, словно прибитый гвоздями к черепу изнутри. Ему казалось, что кто-то наверху, попивающий пунш в небесных покоях, поиздевался над ним: подарил ему маленькое чудо — ту самую Герду-Деллу — которое в одночасье стало еще большим проклятьем.

Он уже рассказывал о своей «болезни», и не раз. Камерон его не понял, Катарин высмеяла, а мать… Она просто не поверила, чем опустошила его окончательно. Станет ли девушка с желто-оранжевой аурой исключением? Вряд ли.

И вновь, по привычке обращаясь к Катарин, он говорил сам с собой, поглядывая на темно-синее полотно неба над головой и зная, что тетя, которая, несмотря ни на что, поняла бы его, уже никогда его не услышит.

«Я снова на перепутье. И знаешь, так же как в день, когда сбежал, чувствую себя сухой, раскаленной пустыней. Во мне больше ничего не найти, песок и только. Тот самый, в котором утонули грезы девятилетнего мальчика, что верил, будто мечтать хорошо.

Я продолжаю лишь думать, как найти выход, не пытаясь этот самый выход искать. Я стал героем собственного романа, героем, который ждет помощи, но, скорее всего, никогда не отважится ее попросить.

Кажется, мне тут комфортно. Комфортно в этих зыбучих песках, которые поглотили чувства.

Почему я превратился в того, в кого превращаться никогда не хотел, Катарин?..»

Никто не ответил так же, как и всегда, но Шеннон и не ждал ответа — он лишь надеялся, что его слова дойдут до той, с кем ему наконец удалось поговорить днем в шумном офисе.

Его жажда спасения приобрела лик худшей версии его самого — поникшего юнца, который молчаливо наблюдал за жизнью, оценивающе вглядывался в лица снующих мимо людей и ждал, что кто-то откликнется на его мольбу, которую он никогда не произнесет.

Он хотел сойти со своего пьедестала, убежав туда, где чужие прикосновения до него не дотянутся, и в то же время жаждал остаться там, все еще надеясь отыскать человека, который поведает правду о спущенном на него предназначении.

— И что мы будем делать, если предназначения нет? — спросил Шеннон себя вслух, грустно усмехаясь. — Что мы будем делать, если это все — чужие мечты, жуткие видения, кошмары, от которых не спится — просто так?

Внутренние парадоксы-мысли монотонно шумели в глубине черепной коробки, пока Шеннон консультировал клиентов перед написанием новой статьи, пока болтал с Лейлой по телефону, слушая заливистый лай Шона на фоне, или бездумно пил свой латте в полупустом кафе. И все это время, где бы он ни был, Шеннон занимал самый дальний столик и вжимался в стену — подальше от случайных прикосновений проходящих мимо посетителей.

Все это было похоже на пучину, на вязкое болото — тягостная стабильность засасывала Шеннона. А сил хоть что-нибудь вокруг себя изменить он не находил.

Шеннон ускорил шаг вновь, потряхивая головой, на лету закидывая в ближайшую урну прогоревший до фильтра окурок.

Закрытый, погруженный во мрак книжный магазин, мимо которого он чуть не пролетел, заставил его остановиться. Парень замер, всматриваясь в обложки разложенных на ближних полках новинок, на которые падали отблески слабой, тусклой витринной подсветки, включенной даже в такой поздний час. Он вгляделся в недра темного магазина, пробежался взором по еле различимым корешкам книг, расставленных на таких же еле различимых полках, и поджал губы.

Не стоило ему останавливаться здесь, не стоило бередить старую рану.

Шеннон резко сорвался с места, шагая быстрее, чем следовало бы, и уже не спрашивая себя, что гонит его по улице.

Он все обещал себе, что однажды его книга будет стоять здесь, на подсвеченной стеклянной витрине, заставляя прохожих остановиться перед пестрой обложкой с интригующим названием… Но на деле сесть за работу так и не решился — годы текли стремительно, а он не продвинулся ни на шаг. Его персонажи больше не обрастали подробностями, замирали смазанными образами на недописанных страницах, задавая немой вопрос, кто они такие на самом деле. А потом с упреком глядели на Шеннона, прячась в строчках.

«Вы — моя надежда», — отвечал он им, не веря самому себе.

Смятые, как черновики, обрывки мыслей возвышались горкой в спрятанной в сознании урне — их уже невозможно было расправить, невозможно было переписать.

Шеннон дернулся и замер, почувствовав, как резко закололо под ребрами. Поток мыслей оборвался, умные часы на руке завибрировали, предлагая сменить программу тренировки на «бег», пока его дрожащие от напряжения пальцы сжимали бок. На нем под футболкой прятался наколотый годы назад черный глаз, который огибал полумесяц с расходящимися в стороны блеклыми сполохами.

Мастер, которому Шеннон предложил эскиз, тогда задумчиво взглянул на него и выдал нечто очень остроумное про символизм, а закончив работу, усмехнулся и подмигнул, сказав, что теперь парень видит истину. В ответ Шеннон лишь удрученно промолчал.

Он стоял посреди темной улицы, согнувшись, опершись ладонями о колени и пытаясь отдышаться. Под закрытыми веками нарисовалась картинка, которую Шеннон упорно пытался прогнать: пришедший из театра почти неделю назад запрос Челси Оллфорд о написании обзорной статьи декораций. Именно его вложили юноше в руку утром и именно этот сложенный вдвое маленький листок теперь занимал все мысли.

Шеннон выпустил воздух через сложенные трубочкой губы и разогнулся.

— Да к черту! — воскликнул он, разворачиваясь на пятках и устремляясь обратно, больше не наворачивая круги по району в попытке растянуть мгновение одиночества.

Листок с запросом Челси Оллфорд, сейчас покоящийся на его кухонном столе, будь он человеком, вероятно похлопал бы ему и широко улыбнулся.

Пришла пора браться за работу.

Камерон был прав — Шеннон заблудился в сумрачном лесу, погряз в его смоге и стал главным героем туманной долины, из которой теперь принял решение выбраться.

Желто-оранжевая аура стала видением, мелькая в окнах домов, прячась за деревьями, следуя за каждым его шагом, и напоминала о мысли, которая не могла полностью оформиться: в той девушке была истина о его проклятье, в ней был ключ к свободе и покою.

Он хотел, чтобы обладательница яркого желтого свечения его спасла.

Сейчас единственной дорогой к ней была обзорная статья театральных декораций, и Шеннон знал: чем скорее он примется за нее, тем скорее станет ближе к девушке.

— Кажется, я иду к тебе, Герда, — прошептал он в ночи, спеша сесть за работу.

В момент, когда девушка подняла трубку после трех коротких гудков, в дом Шеннона ввалился Камерон, на ходу что-то бормоча и подгибая штанину испачканного краской старого джинсового комбинезона.

— Алло? — Мягкий голос зазвучал с той стороны невидимого провода, обрывая Камерона, который открыл рот, чтобы поздороваться. Его глаза округлились, уголки губ поползли вверх.

— Делла Хармон? — хрипло уточнил Шеннон, прячась от настойчивого взора друга, который тут же подошел ближе, пытаясь расслышать как можно больше.

— Мне не показалось? — горячо зашептал Камерон почти в самую трубку. — Это что, девчонка?

Шеннон оттолкнул его, выпутываясь из цепких пальцев, которые хватали его за футболку, игнорируя липнущее к нему пурпурное свечение, исходящее от силуэта друга. Голова привычно закружилась, но чужая мечта сегодня не стала так уж сильно давить на него своим весом.

— Да-да, верно, — щебетала девушка. — Это вы, мистер Паркс?

— Просто Шеннон, пожалуйста, — поправил он, морщась и усмехаясь одновременно. — Я ознакомился с запросом. Мне стоит обсудить с вами больше деталей. Я понял, что мне не хватает материала. Вернее, хватает, но… — он замолчал, зло посмотрев на крутящегося вокруг Камерона, — но для нужной вам правдивой статьи изложенного Челси Оллфорд будет недостаточно.

— О, вы хотите, чтобы я организовала встречу с Челси? — с нотками разочарования уточнила Герда-Делла.

Шеннон тяжело сглотнул.

— Нет, я хочу, чтобы вы организовали нашу с вами встречу, — поправил он, надеясь, что его слова не прозвучат неоднозначно.

Молчание Герды-Деллы затянулось. Камерон присел на край стола, ногой отбивая ритм и выжидающе глядя на друга.

— Завтра будет репетиция в театре, — коротко отозвалась она наконец. — В полдень я должна закончить.

— Я подойду, — так же лаконично ответил Шеннон, улыбаясь носкам своих ботинок.

— Спасибо, что согласились, мистер Паркс. — Голос Герды-Деллы потеплел, и парню показалось, что он вновь увидел ее улыбку. — Для меня, честно говоря, ваш ответ куда важнее, чем для Челси.

— Вы предвзяты?

— Это театр, — звонко рассмеялась девушка. — Я всегда буду предвзята.

Она попрощалась быстрым «до встречи», Шеннон сбросил звонок и поджал губы, зная, что его довольное выражение лица Камерон истолкует на свой манер.

— Человек живет страстями… — пафосно пропел тот, подтвердив догадку друга, который с плохо наигранным раздражением сложил руки на груди.

Камерон же только расхохотался, схватил из вазы яблоко и кинул Шеннону, который, поймав его, зажал в поднятой руке.

— Свидание?

— Деловая встреча, — парировал юноша, бросая яблоко другу. Камерон схватил его и недоверчиво прищурился.

— Все мы так говорим.

Яблоко полетело обратно к Шеннону, тот вновь его перехватил.

— Не суди по себе.

Старая детская игра, которая не забылась и сейчас.

— Когда вернешься, расскажешь мне, как прошло, понял?

— И не подумаю, — отмахнулся Шеннон, возвращаясь к столу и собирая с него бумаги. — Чего нагрянул?

— Чтобы стать твоей совестью. Ты помнишь, что обещал написать статью о моей мазне?

— Не напишу, пока не перестанешь называть ее мазней, — покачал он головой. — У тебя краска на щеке.

— Мазня не заслуживает называться искусством, дорогой мой, — невесело рассмеялся Камерон, кончиками пальцев выуживая из кармана потертого комбинезона электронную сигарету, такую же ярко-желтую, как уже забрызганная разноцветными каплями футболка.

— Эй, — Шеннон отложил бумаги и развернулся к другу, который выпускал клубы дыма, игнорируя его недовольный взгляд, — если бы ты и вправду считал свои картины мазней, то давно перестал бы рисовать и не просил меня рассказать о них людям.

— Так же, как ты однажды перестал писать? — Камерон вскинул светлую бровь, не подавая вида, что смутился, когда Шеннон еле заметно вздрогнул. — Когда мы были совсем зелеными, ты обещал, что я стану твоим литературным агентом, — продолжал он с наигранной обидой, пытаясь сгладить угол, на который сам же натолкнул Шеннона — прозаика, в один день переставшего писать.

— Вспомни обложку.

— Обложка была хороша, да… — мечтательно протянул Камерон. — Вот бы еще одну нарисовать.

— Я выбил тебе место в недельном выпуске, — похолодевшим тоном проговорил Шеннон. — Показал твои картины девчонкам из отдела, им понравились. Говорят, чувствуется стремление к воскрешению значимости женской проблематики.

— Ты показал мою мазню девицам, которые возомнили себя феминистками, потому что почитали на досуге «Рассказ служанки»?

— Во-первых, они не феминистки. Во-вторых, ты сам-то его читал? — Шеннон скривился и отвернулся, вернувшись к бумагам.

— Сериал смотрел, — отмахнулся Камерон. — Суть ведь одна!

— Парень! — от негодования всплеснул руками Шеннон. — Недельный выпуск!

— Да понял я, понял! Спасибо. Нет, правда спасибо, — уже мягче отозвался Камерон в ответ на тихое хмыканье друга. — Если не подаю виду, не значит, что для меня это не важно.

Шеннон не ответил, зная, что эта рыжеволосая бестия с пурпурной аурой — присущей властной и импульсивной мечте — уйдет через минуту, когда дешевый мобильник в его кармане начнет сотрясаться от будильника, возвещая об окончании перерыва. Тогда его хозяин вернется к залитому маслом холсту.

Шеннон солгал. Картины Камерона не произвели фурор, а место на семнадцатой странице, до которой редко кто добирался, он вымаливал почти полтора месяца, уверяя, что журналу стоит больше внимания уделять искусству и самоопределению, к которому то подталкивает. Он солгал, потому что считал себя хорошим другом и верил: однажды они с этим заляпанным краской парнем смогут найти тех, кто взглянет на их «мазню» как на нечто, что отзывается в сердце и метко бьет в самую душу.

Запрос Челси Оллфорд дрожал в трясущихся руках Шеннона, пока он мысленно просил у Камерона прощения — с его статьей придется подождать, потому что впервые в жизни окруживший его туман разбивали ярко-оранжевые лучи, исходившие от девушки, которая носила вельвет и звонко смеялась.

Он улыбнулся. Завтра в полдень.

Шеннон опустился в обитое бордовым велюром кресло, откидываясь на показавшуюся слишком прямой спинку. Он пришел раньше, чем нужно, ступил в полутьму зала, где стал единственным зрителем, и поднялся наверх, туда, где тень скроет его наполнившийся надеждой взгляд, — его не покидали искорки нелепого детского волнения.

Актер, сжимавший в руках меч, читал отрывок текста, уверенной поступью расхаживая по сцене, то возводя руки к небу, то обращаясь к пустому зрительному залу, изредка срываясь на воодушевляющий крик, сменяющийся хриплым, тихим шепотом, от которого по коже бежали мурашки.

Шеннон улыбнулся и подался вперед. Актер читал «Улисса» Теннисона, но вовсе не так, как читают в поэтических кружках — так, как можно читать только на сцене, только в мелькающей за спиной алой мантии. Такая же алая аура его мечты — аура страсти и полярностей, жаркой любви и внутреннего опаляющего огня — огибала волевой подбородок и проникала наружу через поры кожи.

— Пожалуйста, Гай, давай еще раз. Мне не хватает, я не верю, — всплеснула руками девушка, выскочившая на сцену из тени закулисья. — Постарайся не играть — проживать. Больше настоящего духа! Позволь ему тебя вести! Хотя кто я такая, чтобы тебя судить, — словно бы опомнилась она.

— Нет проблем, мисс Хармон, — засмеялся актер, прокрутив в руке меч, откинув с лица длинную темную прямую челку. — Еще раз — так еще раз.

Шеннон улыбнулся шире.

Повязанный на ее шее шелковый шарф — того же цвета, что и вельветовые брюки, — развевался, когда девушка бегала между декорациями, поправляя их; когда вскидывала руку с поднятым вверх большим пальцем и ободряюще улыбалась актеру в алом плаще; когда ныряла за театральный занавес, стискивая в пальцах блокнот, по страницам которого вела ручкой.

— Я знаю, ты отмечаешь правки, Герда-Делла, — прошептал Шеннон, наблюдая, как скрывается за кулисами желто-оранжевое свечение.

Он вдруг спросил того, спрятавшегося глубоко внутри парня, почему чувствует себя таким окрыленным сейчас, сидя в темном зале, а пришедший в голову ответ смутил и напугал, сдавив ребра.

Начавшее подниматься волнение заглушил тот самый актер, что спрятал меч в кожаные ножны на поясе и вдруг заговорил совсем иначе, по-настоящему, живо.

Шеннон сел на край сиденья, всматриваясь в озаренное силой и верой лицо.

Герда-Делла выскочила из-за занавеса, вышедшая вслед за ней группа актеров ободряюще захлопала.

— Да! Это оно! — рассмеялась девушка, откидывая волосы с лица.

— Чуть меньше пыла? — спросил Гай, отстегивая алый плащ.

— В прошлый раз немного переиграл, — кивнула Делла. — Справился отлично! Горжусь!

Актер довольно покачал головой и поманил за собой наблюдающих из-за кулис коллег.

— Перерыв заслужил?

— Иди уже, нетерпеливый!

«Искать, найти, дерзать, не уступать!» — повторил Шеннон мысленно, наблюдая за Гердой-Деллой, которая тем временем позвала на сцену хрупкую девушку. «Искать» и «найти» ему уже удалось, дело оставалось за малым.

Он дернулся, придя в себя, и сел глубже в кресло, когда краем глаза заметил чей-то силуэт справа. Пришлось поспешно обернуться.

— Не дай бог я ошиблась, но мне кажется, что вы очарованы совсем не «Улиссом», а ею, — разрушая его скупую идиллию, проговорила женщина, окруженная бледной мерцающей аурой. Она подошла совсем неслышно и одним своим образом поселила догадки о том, кем является.

— Почему вы так решили? — приняв оборону, спросил Шеннон, но тут же смягчился, быстро сдаваясь. С ней бой вести было бесполезно — расколет быстро. — Вернее, как вы догадались?

В коротко стриженных черных волосах в свете прожектора, под который женщина на мгновение попала, блеснула седина. Красный бейдж на ее груди наклонился вперед, когда она решила опуститься на соседнее место, и Шеннон пробежался взглядом по имени, оказавшемуся совсем близко к его носу.

— Я живу театром, мистер Паркс, — уголками губ улыбнулась Челси Оллфорд, не поворачивая головы. — Я научилась различать невидимые блики в глазах людей.

Она закинула ногу на ногу, положила руки на подлокотники слишком просторного для небольшого театра кресла и, прищурившись, всмотрелась в происходящее на сцене, звуки которой вдруг оградил невидимый барьер.

Шеннон чувствовал исходивший от ее сине-серого свечения, оттенявшего яркие голубые глаза, холод — тот лизал его кожу, обволакивал запястья.

Он читал об этой женщине в Сети, найдя тексты, внимательно всматривался в строчки, которые годы назад писали его коллеги, но не думал, что с ледяной проницательностью придется столкнуться так скоро.

Рассказывающие о Челси Оллфорд не советовали ей лгать, просили от нее не прятаться — она обладала редкой способностью извлекать на поверхность все, что от нее пытались скрыть.

— Вы хотели поговорить о статье? — предположил Шеннон, стараясь не разглядывать бледную ауру, в которой изредка мелькали прожилки лазури.

— Я хотела помолчать о Делле Хармон, — многозначительно заметила Челси, чуть дернув плечом, словно сказанное было очевидным. — Если вы не против.

Шеннон кивнул и обернулся к стоящей на краю сцены девушке. Герда-Делла остановила дочитавшую свой отрывок актрису и активно жестикулировала, указывая на корабельный штурвал за ее спиной.

— Странно, да? — Челси выгнула бровь, не отрывая взгляда от Деллы. — Сейчас она помощник режиссера, чуть позже шепнет что-нибудь интересное художнику-постановщику, а потом в бок толкнет художника по костюмам и расскажет, что взбрело ей в голову. И ведь каждую ее идею вся творческая группа примет с ликованием. Не знаю, почему позволяю ей что-то решать. — Челси еле заметно усмехнулась. — Но знаю, что театр и все его «жители» приняли ее с распростертыми объятиями.

Шеннону показалось, что Делла Хармон была ее единственной слабостью.

— Она кажется очень легкой, — внезапно для самого себя вслух проговорил парень, всматриваясь в играющие оранжевые сполохи, которые задевали лицо стоящей рядом с Гердой-Деллой девушки, передавая той ее запал.

— Она легка, — медленно кивнула Челси, прищурившись. — Согласны ли вы, что за каждой легкой душой прячется своя трагичная история?

— Она не стала исключением? — с сожалением спросил Шеннон женщину, которая так и не повернула к нему головы.

— Никто не становится исключением. Сложно сохранить легкость постоянно, когда груз прошлого давит на плечи, мистер Паркс. Хотя, — Челси повела рукой и печально усмехнулась, — уж кому, но точно не вам это объяснять.

Прошедшая по его телу волна дрожи кольнула поясницу, замерла там, сжавшись в ком, давила на позвоночник.

— Вы словно меня предупреждаете… — протянул Шеннон, ерзая в кресле.

— То, что сначала видится вам совершенно простым и понятным, редко оказывается таковым на деле, — игнорируя неуверенное предположение собеседника, продолжила Челси. — За ее наивностью и взбалмошностью прячется тихая, несвойственная ее годам мудрость и сила, которой я, откровенно говоря, прошедшая пламя, могу лишь позавидовать. Вам не стоит недооценивать Деллу Хармон, мистер Паркс. Она очень сильная.

— Говорите так, будто она ваша дочь.

— Она стала ею за эти три года, — кивнула Челси. — Я многое ей доверила. Вы тоже можете.

— Могу… доверить? — непонимающе переспросил Шеннон.

— Делла зачитывалась вашими статьями последние недели. — Женщина пропустила вопрос мимо ушей. — Они убедили ее, а она убедила меня. Я доверилась ей, а она доверилась вам, так что постарайтесь ее не подвести.

«Она зачитывалась моими статьями? — громко спрашивал внутри восторженный голос мальчишки. — Она? Та самая Герда?».

— Не подведу.

Челси так ни разу и не повернулась в его сторону, не взглянула ему в глаза. Она будто разделилась на двух женщин: одна делала собеседнику многозначительные намеки, а вторая пристально, чуть склонив голову набок, изучающе оглядывала сцену, на которой репетиция подходила к концу.

— Нет, та дверь все-таки никуда не годится… — задумчиво пробормотала она, качнула головой и вновь вернулась к разговору с Шенноном. — Не отнимайте у нее мечту, мистер Паркс, и позвольте ей быть ребенком.

Шеннона пробил озноб. Внутри росла дрожь такой силы, которая, казалось, была способна раздробить его кости — юноше казалось, будто кто-то включил в центре его тела острый бур.

«О чем вы говорите? — хотелось спросить ему. — Как я вообще могу отнять у нее что-то или не позволить?»

— Ведь мы только там свободны — в своих мечтах, — едва заметно улыбнулась Челси, совсем запутав Шеннона.

— Считаете, жизнь — болезнь, а мечта — спасительная пилюля? — предположил он, тяжело сглатывая.

— Нет, это вы так считаете, — отозвалась Челси, поднимаясь с места. Увесистые серебряные браслеты на ее тонких запястьях зазвенели. — И это о многом говорит.

— О многом хорошем? — с надеждой, которую не спрячешь, бросил Шеннон мучивший его вопрос. Парень завернул его в обертку усмешки, попытался задать с притворным весельем, в глубине души понимая, что эту женщину провести не сможет.

Он и вправду считал мечты спасением? В его-то положении?

— На это вам ответит Делла Хармон.

Он смотрел в свои собственные глаза — светло-карие и уставшие.

Зеркало, только что начищенное до блеска, казалось, пыталось отразить всю его душу, но Шеннон не позволял. Он заметил, как непроизвольно улыбнулся, на мгновение вспомнив дневную прогулку по театру с Деллой.

— Теннисон убил бы нас, если бы узнал, как безбожно мы покромсали беднягу «Улисса», — звонко рассмеялась она тогда, так заразительно, что он и сам невольно усмехнулся. — На самом деле, я даже чувствую себя виноватой — ведь это я предложила его поставить!

— Стих совсем короткий, — пожал плечами Шеннон, открывая перед Деллой дверь и пропуская ее вперед.

Он вспомнил, как пришлось отодвинуться, когда она чуть не задела его плечом, как привычно сжались пальцы и напряглись ноги, пытающиеся удержать его.

— Знаю, но мы придумали совсем новую историю, в которую вплели строчки «Улисса», и, кажется, нам пришлось исказить ту суть стиха, о которой говорят литературные разборы. Сколько же мы их проштудировали, вы бы знали! — Делла скривила лицо и тут же смутилась. — Честно признаться, я терпеть их не могу, хотя вы, — поторопилась исправиться она, виновато вскидывая руки, — совсем другая история! Я бы каждую строчку ваших статей разобрала, не будь столь ленива.

— О, я не история, — попытался пошутить Шеннон, усиленно игнорируя последнюю фразу.

«И что ты в них нашла, Герда?» — хотелось спросить ему.

— Каждый из нас — история. Каждый из нас — книга в своем особенном переплете. Неужели не согласны? — Делла, убежавшая по коридору вперед, на ходу обернулась и подтянула лямку вельветовой, в цвет брюк, сумки.

— С вами сложно не согласиться, — улыбаясь, отозвался Шеннон, опуская голову, не решаясь столкнуться с серыми, наполненными детским восторгом глазами.

— Вот и славно, — рассмеялась девушка. — Я прочитала «Улисса» еще в школе, мистер Паркс. Он тогда мне так сильно в душу запал, и я даже расстроилась, что его не ставят на сцене.

— Возможно, потому что и ставить нечего, — предположил Шеннон. — Я имею в виду, он не укладывается в каноны театральных постановок.

— Да, по масштабам он не подходит, — кивнула Делла, двигаясь по коридору спиной вперед, — и именно поэтому мы решили его немного…

— Преобразить? — с усмешкой подсказал он.

— Что-то в этом роде, да. Монолог о человеческой воле, мистер Паркс. О воле, которая преодолевает смерть даже на пути к концу, о воле, которая горит, которая живет! Он не мирится с угасанием, не приемлет бездействие — в конце земного бытия он продолжает идти по вымощенной тропе. — Девушка остановилась и мягко улыбнулась. — Мы хотели вдохновить людей, создав историю о страннике, который заблудился, но, познакомившись с «Улиссом», нашел дорогу. Она ведь о каждом из нас.

Шеннон вздрогнул, оторвал взгляд от своего отражения в зеркале. Воспоминание рассеялось, дымка растворилась за его спиной.

Он помнил, как замер посреди коридора, который вдруг заполнили актеры; помнил, как долго вглядывался в серые глаза напротив, изучающе, с нотками смущения глядящие на него в ответ; как побежали по затылку, устремляясь под футболку, мелкие мурашки и как защипало в глазах от слов, которые проговорила ровным тоном девушка в вельвете.

«История о страннике, который заблудился…»

— Я слышал, Теннисон черпал вдохновение для «Улисса» в «Божественной комедии» Данте, — сбивчиво проговорил тогда Шеннон. Делла просияла и резво закивала, подтверждая его слова.

— Вы читали? — с надеждой спросила она, глядя на него чуть снизу вверх.

— Читал. Она откликается.

— Она откликается в по-настоящему живых, — подмигнула девушка и поспешила дальше по коридору, не замечая, что Шеннон еще несколько мгновений стоял на месте, не решаясь двинуться за ней.

«Нет, Делла, — думал он сейчас, прячась от своего ненавистного отражения, — тут ты ошиблась. Она откликается в тех, кто очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины…»

Лейла Эллингтон, у которой он хотел попросить совета, не ответила на звонок.

Через отражение в зеркале Шеннон всматривался в наколотый на нижних ребрах раскрытый глаз, который словно всегда неустанно следил за ним.

Видел ли он что-то недоступное его обладателю? Знал ли, что ждет того впереди?

— Что тебе нужно от Деллы Хармон, засранец? — спросил он себя, вскидывая голову, пристально всматриваясь в отражение: в острые скулы и впавшие от недоедания щеки. — Чего ты хочешь от нее, а?

Шеннон не знал точного ответа на этот вопрос, но где-то внутри росла уверенность: не случайно однажды на заполоненной разноцветными людьми улице Реверипорта перед его глазами возникла эта желто-оранжевая аура, и не просто так их свел театр, обратившийся за помощью к местному издательству.

Шеннон жаждал быть понятым хоть кем-то, а еще больше чувствовал вину. Вину жертвы, которая вынуждает своего спасителя вызволять ее из беды, рискуя своей жизнью.

Он думал, что не имел права втягивать Деллу Хармон в свою личную внутреннюю войну, не имел права называть ее Гердой и надеяться на силу ее ярко-оранжевой ауры, столь притягательной своей неисследованностью. Но в мгновение, когда сожаление и горькая вина опускались на него льдом, Шеннон вспоминал день, когда Герда вошла в издательство и попросила его написать правдивую статью: говорила, сбиваясь с мысли, и звонко смеялась собственной нелепости.

Она пришла сама. Пришла, потому что, наверное, так захотел кто-то наверху, тот самый задиристый кукловод, который ничего не упускал из виду.

Противоречие тянуло за собой противоречие, порождая очередное внутреннее сопротивление, в котором он тонул, а перед глазами так же, как после первой встречи, стояли желто-оранжевое свечение и счастливая улыбка, обладательница которой напевала себе под нос мелодию, вторя той, что лилась из наушников.

Они договорились о новой встрече через пару дней — Шеннон не удержался от приглашения выпить кофе под предлогом очередного обсуждения статьи.

— Хочу узнать ваше видение, — проговорил он сбивчиво в театре, пряча глаза от той, что внимательно его рассматривала без тени стеснения. — Я ведь, даже разобрав декорации на составные части, не смогу рассмотреть то, что доступно вам.

Делла тогда просияла и согласно закивала в ответ…

Телефон на полке завибрировал. Шеннон не глядя ответил на звонок, и голос Лейлы вернул его в действительность.

— Была на операции. Что-то срочное?

— Нужен мозговой штурм, — сдавленно отозвался парень, опуская голову, пальцами сильнее стискивая бортик раковины. Таймер разговора на телефоне считал секунды, пока подруга молча ждала короткого запутанного объяснения и готовилась задать в ответ сотню вопросов в попытке помочь.

«Мозговой штурм». Их кодовая фраза.

— Кажется, я влюбился, — почти неслышно прошептал он, но Лейла услышала.

— Хорошо, — протяжно выдохнула она. — Поздравлять не буду, по голосу слышу — что-то не так.

— Угадала. Я… — он замялся, устало застонал, запуская пальцы в кудрявые волосы, — не уверен. Не понимаю, что это — жажда быть спасенным или влюбленность.

Лейла не стала спрашивать, от чего его нужно спасать, — она всегда знала, куда лучше не соваться.

— Почему решил, что влюбленность?

Мозговой штурм начался. Шеннон чуть улыбнулся — он обожал их многолетнюю игру, правила которой оба поняли еще в первую секунду: скажи вслух и все поймешь.

— Думаю о ней постоянно.

— Так может, это одержимость?

— Не похоже. По пятам за ней не хожу, хотя встречи жду, не названиваю ночами и не пытаюсь выяснить ее адрес, хотя могу.

— Но одержимость не только так проявляется, Шеннон… Если все твои мысли отданы ей, если чувствуешь себя зависимым от нее, стоит задуматься. — Лейла выдержала многозначительную паузу. — Ладно, я еще верю, что ты у нас парень вполне адекватный, — хохотнула она, — так что давай предположим, что это одержимость не ей самой, а тем, что она может тебе дать?

— И чем же?

— Как ты сказал в начале?.. — Женщина задумалась. — Спасение? Быть может, это одержимость возможностью спасения?

— Скажу так: в ней есть что-то, что я ни разу не видел раньше, то, что, возможно, укажет мне на истинный путь… — Шеннон всплеснул руками и отвернулся от зеркала, в отражении которого на мгновение столкнулся со своим загнанным отражением. — Господи, как же глупо это звучит!

— Эй-эй, приятель, — остановила друга Лейла, — помнишь первое правило мозгового штурма?

— Не обращать внимания на дурость, даже если она очевидна, — тихо отозвался тот.

— Вот именно! То, что кажется глупостью сейчас, может быть куда более важным, чем самые заумные выводы — осталось только рассмотреть. Итак, вернемся к спасению.

— Она может меня спасти.

— Не кажется тебе, что ты используешь ее в своих целях? Она не якорь, Шеннон, а живой человек. — В голосе Лейлы послышались нотки упрека.

— Сам думал об этом буквально перед твоим звонком, но… она сама пришла, понимаешь? Я подумал о ней, и она пришла.

— Притянул ее своей жаждой быть спасенным?

— Да.

— Тогда, выходит, она спаситель?

— Если так, мы друг друга стоим.

Лейла замолчала, шумно выдохнула в трубку, после начала говорить вновь, медленно подбирая слова.

— Ты знаешь, я редко таким грешу, но сейчас дам тебе непрошеный совет, потому что слышу, как ты растерян и напуган. Я чувствую в твоем голосе страх, Шеннон.

— Он там есть, — шепнул парень.

— Если вдруг впервые за долгое время ты чувствуешь радость или воодушевление, отдайся им, отринув сомнения. Жизнь не уравнение, которое можно записать и решить, она поток, стремительный и иногда беспощадный, но ты далеко не песчинка, которая не может противиться. Ты такая же волна, буйная и могучая. Позволь каждому своему чувству наполнить тебя силой. И пусть они ведут тебя. Пусть ведут туда, куда сейчас нужно идти. А еще позволь той, кого обсуждали сегодня, сделать свой выбор. Не тяни ее за собой, не пытайся поймать за рукав удачу, как бы ее ни звали, не пытайся ухватиться за нее как за спасательный круг. Просто цени, что она появилась в твоей жизни, и позволь ей решать, спасать тебя или позволить разобраться с проблемами самому. И если она выберет второе, не суди.

— А я ведь просто пишу статью по ее заказу, — рассмеялся Шеннон, качая головой. Он осел на пол, прижался к бортику ванны спиной и нервно покусывал нижнюю губу.

— А я просто пришла вести курсы повышения квалификации, дорогой, — усмехнулась Лейла. — Мы никогда не знаем, где найдем того единственного человека, в котором разглядим частичку нас самих. Но это обязательно произойдет. Быть может, не сейчас, не в этот раз, но произойдет несомненно…

— Спасибо, Лейла, — тихо отозвался Шеннон, когда на заднем фоне послышались окрики Кайла и лай. — Тебе пора.

— Звони, я буду рядом, — проговорила на прощание подруга, кладя трубку.

— Знаю.

Она никогда не ошибалась — так бывает, когда ты честен с собой, с другими, с жизнью, которую не пытаешься понять, которую просто проживаешь. Лейле повезло не пытаться найти смысл там, где он не должен быть найден, потому что она понимала — если этот смысл будет найден, жить станет неинтересно и тут же испортится вкус, словно ты заранее знаешь секретный ингредиент фокуса, который должен был впечатлить.

Лейла Эллингтон верила, что секретный ингредиент, добавляющий жизни непревзойденного вкуса, есть, поэтому жила легко, не оборачиваясь на скользящую за спиной тень подозрения, не мучаясь в попытках познать непостижимое.

А Шеннон Паркс этому так и не научился.

Шеннон, конечно, не поверил, что та самая кофейня, в которую он заходил каждый день перед закрытием, оказалась одним из любимых мест Деллы Хармон.

Она, смеясь и запинаясь о невысокие ступеньки, заскочила под полукруглый купол крыши, повисла на ручке двери, пытаясь отдышаться, а после перекинула намокшие волосы на одно плечо, стянула с макушки берет и выжала в стоящую рядом клумбу. Шеннон расхохотался, забывшись, а встретив озорной взгляд девушки, тут же по привычке напустил на себя озабоченный вид и принялся усердно складывать зонтик, который разбушевавшийся ветер вывернул наизнанку.

На крыльце было тесно. Они стояли плечом к плечу, пытаясь не касаться друг друга и не смотреть друг другу в глаза — слишком неловким было ощущение минутной близости толком незнакомых людей. Привычное беспокойство Шеннона вдруг поглотило оранжевое свечение Деллы, которое расширилось, еле заметно коснулось его кожи, словно бы разместилось на его правом боку, огибая плечо и нежно обхватывая запястье.

Шеннон зажмурился от внезапно кольнувшего сердце незнакомого тепла, когда девушка закатала рукава плаща и выставила руку из-под навеса, подставляя ладонь дождю. Сначала слегка зажмурившись от неприятных ударов капель о кожу, она тут же тихо рассмеялась, изредка бросая полный детского восторга взгляд на приютившегося рядом парня.

— Я всегда мечтала увидеть в Реверипорте что-то особенное. Хотела, чтобы он стал моим личным городом-чудом, — пояснила она так тихо, словно ее слова стали самым важным и опрометчивым откровением.

— Город солнца или город дождя. Почему каждый город должен быть особенным? — нахмурился Шеннон.

— Наверное, хочется искать особенное в самых простых вещах, — пожала плечами Делла. — А это «особенное» ведь не поддается никогда и упорно искаться не хочет. Словно, если отыщешь его, какую-то важную часть смысла потеряешь, — мечтательно протянула девушка, а после, с наигранным раздражением, брызнула оставшимися на пальцах каплями дождя в Шеннона. Тот опешил, но сказать ничего не успел. — Вы же прозаик, мистер Паркс! Мне ли вам объяснять!

Он хотел было одернуть ее, попросить перестать называть его так, как всегда называла мать, и прекратить ее попытки воспринимать его исключительно как писателя, но осекся в самом начале фразы. Она смотрела прямо на него широко раскрытыми серыми глазами, полными воодушевления и бурного ликования, из-за которого с коралловых губ не сходила улыбка. И он решил, что никогда не упрекнет ее и никогда не попросит замолчать — пусть хоть айсберг обрушится на его голову, он не скажет ни слова. Она должна говорить, а он будет слушать.

Так же, как говорить должен он сам — писатель, которого заставили замолчать.

— Я теперь почти не пишу для себя, — тихо произнес он, отворачиваясь с трудом, делая над собой усилие. — Только по работе. Я забыл, как посвящать себя строчкам.

На противоположной стороне улицы женщина, сражаясь с непокорным зонтом, который трепал усиливающийся ветер, бежала за собакой, тянущей поводок. Мальчик на ходу поправлял лямку сползшего рюкзака, вероятно, весившего в два раза больше его самого, и оглушительно ругался так, как не подобает детям. Девушка со стрижкой под ноль увлеченно шагала, не обращая внимания на дождь, заливающий ее большие наушники, притопывая и кружась, играючи подставляя лицо дождю.

Когда-то Шеннон писал о них — о настоящих людях, тех самых, что перебегали улицу на мигающий зеленый или ныряли под ближайший узкий козырек, которые тащили тяжелые пакеты и проклинали небо или благодарили его за освобождение, вдруг подаренное душе. Он писал об ангелах и демонах, но не обнаженных в Ветхом Завете, а о тех, кто каждый день смотрел на себя в зеркало или завязывал шнурки ботинок, о тех, кто садился в машину и ехал в ненавистный офис или пил огуречный коктейль в спортзале.

Он писал о том себе, который становился другим человеком с пришествием ночи. Ему не был нужен плащ, костюм или суперсила — только слова и свобода мысли, которая всегда дарила действительно стоящие бумаги вещи.

Теперь он не писал ни о чем, и все стало неважным.

— Вы обязательно вспомните! — ободряюще воскликнула Делла, подавшись вперед, к краю ступенек. — Я верю, что…

Рука Шеннона сама собой потянулась к ней, чтобы подхватить, когда ботинки девушки заскользили по залитому дождем кафелю. Она успела спохватиться и отскочить, спасая сразу двоих — себя, не отличавшуюся особой ловкостью, и Шеннона, который резко выдохнул, вздрогнув от внезапного облегчения.

— Давайте зайдем внутрь? — предложил он Делле, провожая взглядом бритоголовую девушку в наушниках, пробудившую у него воспоминания о персонажах.

Взглянув на Деллу, он отпустил эти мысли. Постарался ободряюще улыбнуться, но она стыдливо поморщилась и неопределенно повела рукой.

— Знаете, если я не пролью на себя кофе сегодня, буду даже удивлена. Мама до сих пор смеется, говорит, что за двадцать три года я так и не научилась смотреть под ноги. — Она все же позволила себе улыбнуться. — Знали бы вы, сколько шишек было набито!

— Знаю, — протянул Шеннон, опуская глаза, пряча затаившуюся в них усмешку, — сам такой же, честное слово.

Он открыл перед девушкой дверь, пропуская ее вперед, и в последний раз тряхнул зонтиком над клумбой, где Делла Хармон несколькими минутами ранее выжимала насквозь промокший берет.

Шеннон вновь мысленно расхохотался. Простота и легкость девушки его подкупали, и рядом с ней он мог улыбаться так искренне, как многие годы не улыбался даже рядом с Камероном.

Она махнула бариста, бросила короткое «Как всегда» и прыгнула за столик у самого входа, рассматривая скользящие под дождем фигуры в панорамном окне.

Шеннон напрягся, натянуто здороваясь со знакомым за прилавком, которому не требовалось озвучивать заказ, и кашлянул, привлекая внимание девушки.

— Мы можем сесть за столик подальше? — тихо спросил он, переминаясь с ноги на ногу. Тяжелые капли воды разукрасили светлый пол, падая со стиснутого в побелевших пальцах зонта. — Тут обычно бывает шумно.

Делла еле заметно нахмурилась, тень смятения пробежала по ее лицу, но быстро растворилась, когда девушка поднялась с места и прошла к стоящему в углу кофейни столику.

— Тут будет лучше? — мягко спросила она, склонив голову набок. Звенящее в воздухе напряжение тут же разбила ее ободряющая улыбка.

— Да, — признательно кивнул Шеннон, приземляясь на стул и откидываясь на пластмассовую спинку. — Знаете, ведь все прозаики немного того, — попытался пошутить он, а после вдруг, в очередной раз неожиданно для самого себя, решил все прояснить: — Я не люблю чужие прикосновения. То есть… — Он поморщился, тихо застонал, глядя на взметнувшиеся тонкие брови Деллы. — Не люблю прикосновения посторонних.

— У кого-то аллергия на шоколад, кто-то терпеть не может мюзиклы, у других привычка пить воду из-под крана, — с наигранным безразличием говорила девушка, пытаясь спрятать усмешку, — а вот мистер Паркс не любит, когда его щупают за локти. Тут ничего не поделаешь. — Она театрально пожала плечами и хитро прищурилась. — Не переживайте, во всех нас достаточно чудаковатости.

Шеннон облегченно выдохнул, губы растянулись в ответной улыбке, от которой он не стал отказываться на этот раз. Рядом с Деллой и ее приятно мозолившим взгляд вельветом его плечи расслабленно опускались сами по себе, а камень в груди, который мешал дышать даже во сне, словно растворялся.

«И даже если мне не по пути с тобой, сейчас я буду наслаждаться кислородом, которым легко наполняются мои легкие, когда ты рядом…» — подумал Шеннон.

Он мысленно закатил глаза. Камерон оценил бы, если бы его друг произнес эту дурь вслух, но он еще недостаточно спятил, в отличие от рыжего.

Бариста окликнул их, Шеннон вскочил с места и устремился за напитками, пытаясь скрыться от изучающего взгляда девушки напротив, которая усиленно прожигала серыми глазами его кудрявую намокшую челку и высокий лоб. Когда на столик опустился стакан с горячим какао и шапкой разноцветного мелкого зефира, те самые серые глаза засветились неподдельным детским счастьем, настолько чистым и притягательным, что юноша не смог отвести от Деллы взгляд.

— Я мечтала о нем весь день! — заговорщицки прошептала она, ложкой зачерпывая подтаявшие маршмеллоу. — Челси, будь она здесь, сказала бы, что все это, — она ткнула ложкой в какао, — детский сад, но я никогда не откажусь от детства.

Улыбка медленно сползла с губ Шеннона, игнорируя его сопротивление. Он знал, о чем скажет девушка, догадывался, как сердце вновь привычно кольнет.

— Я никогда не хотела взрослеть, — самозабвенно продолжала Делла, пока он прятался за стаканчиком кофе, обжигавшим язык и десны. — Взрослеть — это ведь прощаться. Прощаться и терять себя — ту свою светлую и наивную часть, что прячется от монстров под кроватью, путаясь в своих шнурках, бежит за школьным автобусом, мучается над задачками битый час, прогуливает школу, прячась от родителей, или по утрам лениво натягивает джинсы и сонно трет глаза, не желая идти на скучные уроки. Я недавно задумалась об этом самом «светлом и теплом» и вдруг поняла, что в этом тот ты, с которым придется проститься все равно. Тот ты с годами растворится, забыв улыбку одноклассника с задней парты, вкус мороженого, которое любила твоя лучшая подруга, и ваши шутки, известные только вам двоим.

— И все вокруг превратится в пустоту, — прошептал Шеннон, кривясь от жара напитка, и тут же мысленно ругнулся на себя.

«Ты можешь хотя бы пару минут не быть королем драмы?!»

Камерон часто называл его так. Король драмы.

— Не совсем в пустоту, — задумалась девушка. — Наверное, все просто стремительно меняется, и это печально. Однако именно эта печаль позволяет мне помнить тех девочек и мальчиков, которые были беззаботно счастливы когда-то. Мы ведь совсем скоро запрем их в клетке взрослой жизни навсегда, да, мистер Паркс?

Он не ответил, только медленно кивнул, прикрыл глаза, уговаривая мысли не порхать так стремительно — он хотел запомнить их, чтобы после превратить в слова. Кто-то однажды сказал, что прозаик — это круглосуточно. Этот кто-то явно знал писательскую кухню изнутри и был бесконечно прав.

— Поэтому какао с маршмеллоу, да? — спросил Шеннон, вспомнив о приличиях и вернувшись к собеседнице.

— Оно позволяет мне помнить ту самую Деллу, мистер Паркс. Ту самую, которая растворяется во мне.

«Наши мысли одинаковы, Делла. Правда, твои намного отраднее моих…»

Она перевела тему разговора, сделав вид, что не замечает поджатых губ Шеннона, опустившихся к переносице бровей и его подрагивающих пальцев, которые водили по краю бумажного стаканчика, прочерчивая одну окружность за другой. Она заговорила о том, в чем видела свою жизнь и свою суть, — о театре. Он стал приютом и домом, тем самым, о котором многие мечтают всю жизнь, гаванью, где, что бы ни происходило, ты спокоен и свободен.

— Я уже накидал план статьи, — быстро проговорил Шеннон, замечая, как осторожно Делла подбирается к интересующему ее вопросу, и выудил из внутреннего кармана пальто помятый блокнот и побитую временем перьевую ручку. — Наш недавний разговор помог мне разглядеть некоторые детали. Они не обязательно понадобятся и получат место в самой статье, но это позволит мне увидеть полную картину. Вы же хотели честную статью. — Он лукаво улыбнулся, припоминая их первый разговор в офисе, и постучал по блокноту. — Готов записывать каждое ваше слово.

— Записывать?

— Не люблю диктофоны, — поморщился Шеннон. — Мне легче записать пару особенно откликнувшихся фраз, чем переслушивать весь разговор. Так текст живее, так в нем больше важного.

— Вот что мне нравится в ваших статьях! — воскликнула Делла. — Они «живее» остальных.

Она сделала большой глоток какао и подалась вперед.

— Декорации — это не только место действия, мистер Паркс! — воодушевленно начала она, почти задыхаясь от волнения. — Это характер персонажа, перенесенный ему за спину, это настроение, которое видят те, кто наблюдает за происходящим на сцене. Порой мне кажется, что в этом куда больше смысла, чем в актерском мастерстве. Вы знали, что капитальную стену, которой зрительный зал отделяется от сцены, некоторые называют порталом?

Шеннон помотал головой, незаметно для самого себя подвинувшись к столу, ближе к Делле, склонившейся над ним. Ее тихий восторг передавался ему, захлестывал, наполнял, и он не желал отказываться от этого минутного чувства, которое усиленно пробивало сгустившийся туман и помогало заблудшему страннику сделать еще несколько шагов прочь из утонувшей в смоге темной долины.

Делла наполняла его красками, теми, которых душе не хватало, которых душа жаждала.

— Кем бы ты ни был, когда пересечешь портал — станешь собой. Это парадокс, но надевая маску другого человека, вживаясь в его привычки, натягивая его костюм и его суть, осознаешь, что находишь со временем собственную. Словно все эти люди, которых ты играешь, и весь театр созданы для того, чтобы прочертить тебе дорогу к себе. А еще, — Делла отстранилась и, мечтательно улыбаясь, откинулась на спинку стула, — театр принимает всех.

«И меня примет?» — хотелось спросить Шеннону, но он не осмелился, только тяжело моргнул. Очертания лица девушки расплывались, когда она откидывалась на спинку стула и отдалялась от юноши, а тот впервые в жизни пожалел, что не взял с собой очки. Наверное, плохим зрением его же глаза попытались его защитить — он привык к неясным очертаниям прохожих и размазанным вывескам, привык прятаться от ярких контуров чужих аур. Но в сидящем напротив желтом свечении сейчас он желал потонуть так же, как желал различить дрожащие ресницы Деллы, увидеть уголки ее губ, быстро взметающиеся вверх, рассмотреть еле заметные веснушки на носу, спрятанные под пудрой.

Шеннон улыбнулся собственным мыслям, а следующими себя тут же пристыдил — некрасиво так пялиться.

Он постучал ручкой по лежащему на столе блокноту и произнес с печальным хмыканьем:

— Из вас получился бы отличный прозаик.

Делла на мгновение замерла. Шеннону показалось, что она ощутила тягучую тоску, бегущую от него к разлинованным листкам бумаги.

— Не стану отнимать у вас работу, — рискнула пошутить она. Это заставило Шеннона выдохнуть и вновь улыбнуться.

— И то верно, — проговорил он тихо, записывая в блокноте несколько фраз, крутящихся маленьким торнадо в памяти. — Я слышал, каждый из нас — актер своего собственного театра, а мир — одна большая декорация. Что вы об этом думаете? — взглянул он на нее исподлобья.

— Не знаю, — честно призналась Делла, пожав плечами, — но, если так и есть, я горда этими декорациями. Мир удивительно красив, правда?

Шеннон помедлил с ответом, а выдавив из себя смазанное «да», вдруг понял, что почти все испортил. Этот разговор приведет не туда, куда хотелось бы, вонзится в спину стрелой и застрянет там на недели — не вытащишь и не обломаешь.

— Это театр в театре, мистер Паркс, — еле слышно продолжила девушка. — Пьеса в пьесе, нескончаемый поток историй на одной гигантской сцене. Мы, актеры, там, за занавесом, берем нашу идентичность и смотрим на нее под разными углами, мы там совсем другие и совсем другими со временем становимся, а это — могу с полной ответственностью заявить — и есть целительная сила театра. Театр — не вымысел, не только мастерство и маски, как говорят, а декорации — не только дерево или пластмасса. Это часть нашей жизни внутри совсем другой, это ее отражение. Это и есть мы — настоящие, пусть и за ширмой кого-то другого.

Рука вывела на страницах всего одну фразу: «И именно в декорациях театра бесформенные фигуры сплетаются в нечто упорядоченное и материальное, которое не ощущается руками и не видится глазами — но чувствуется душой и ей только…»

Шеннон надолго замер, вглядываясь в бегло написанное предложение, которое было в десятки раз лучше всех тех, что он исторгал из себя годами.

«Да что за черт?» — мысленно ругнулся он, не веря, что покинувшие его однажды слова решили вернуться всего на мгновение, именно сейчас, когда он меньше всего в них нуждался.

— Вы здесь, мистер Паркс? — Делла почти протянула к нему руку, чтобы возвратить в реальность, но вовремя опомнилась. — Извините. — Она вскинула ладони вверх.

— Упс, — рассмеялся Шеннон, мысленно сыпля проклятиями на дар-наказание. — Еще чуть-чуть, и я бы лопнул, как мыльный пузырь.

Она поверила ему и хохотнула в ответ, почти искренне, а он поймал себя на мысли, что давно его губы так много не растягивались в улыбке и давно так приятно не сводило скулы.

Они попрощались, когда небо потемнело, а в блокноте осталось всего четыре пустые страницы, не испещренные короткими фразами-зарисовками, смысл которых был открыт только для них двоих — боящегося прикосновений Шеннона Паркса и светящейся охрой Деллы Хармон.

— Пока, мистер Паркс! — кинула девушка на прощание, теребя берет. — Приходите в театр! Вам понравится!

— Приду, мисс Хармон, — пообещал он, зная, что обещание сдержит только ради нее. — Спасибо.

Его пальцы бегали по сенсору телефона, опечатывались, но стремились вперед — он торопился.

Утреннюю усталость Шеннон закинул в топку, забыл про планы и выкинул из головы лишние задачи — он хотел помочь Делле, которая позвонила в слезах и молила подсказать, что делать, через каждое слово вставляя хрупкие извинения.

«Я в том кафе, у которого мы попрощались вчера… Не знаю, что делать…»

Лейла Эллингтон, которая всегда сразу отвечала, если не была с пациентом, не взяла трубку в течение пяти минут, и, наплевав на заведенный у них порядок — не отвлекать ее звонками, если она в операционной, — Шеннон набрал ее номер.

Гудки били по голове тягостным ожиданием, а когда трубку наконец поднял Кайл, Шеннон выдохнул.

— Шеннон… — недовольно начал тот, но договорить не успел.

— Это срочно, — перебил его друг, широкими шагами пересекая кухню и возвращаясь к отправной точке. — На улице сбили бездомного пса, почти щенка. Моя… — он замялся, — подруга решила его подобрать, но…

— Приезжайте, — не дал закончить Кайл. — Я осмотрю, если не успеете раньше, чем Лейла уйдет на операцию.

— Спасибо, — кинул Шеннон в трубку и сбросил вызов, в списке звонков быстро находя другой номер.

Пальцы тряслись от волнения — так бывало каждый раз, когда в воздухе повисала возможность помочь кому-то мохнатому, беспомощному, раненному жизнью или людьми. Его отдушина, его шанс дать миру хоть что-то хорошее: спасти, подарить дом и возможность спокойно засыпать по ночам, без страха и боли.

Через мгновение тяжелое дыхание Деллы в динамик заставило его отвести телефон от уха.

— Мистер Паркс? — Ее голос звучал взволнованно.

— Скиньте мне вашу геолокацию, я за вами заеду, — кратко отозвался Шеннон. — Справимся, — добавил он в конце, услышав ее сдавленные вздохи и содрогнувшись от всхлипа на том конце провода.

Он прибыл на место только через четверть часа — слишком долгая дорога для маленького Реверипорта из-за пробки: отчего-то даже его гневные ругательства не ускорили движение транспорта. Палец нажал на экран, отправляя заготовленное сообщение, и через несколько мгновений из знакомого кафе выскочила Делла, держа в руках завернутого в вафельное полотенце щенка.

Она с трудом открыла дверь такси, осторожно передала Шеннону пса, болезненно поморщилась, когда тот пискнул, и взглянула полными мольбы глазами на юношу. Тому пришлось прищуриться от оранжевого свечения, что фонарем озарило машину, погруженную в тень пасмурного дня.

— Едем в клинику моей подруги, — сообщил он, перекладывая пса посередине, между ними, избегая случайных прикосновений, уверяя себя, что не жаждет их. — Все будет хорошо.

Он был напряжен.

— Я не знала, кому еще позвонить, — проговорила Делла, срывая с головы берет, запуская пальцы в волосы. — Это произошло, а все просто… — Ее глаза наполнились слезами. — Все просто проходили мимо!

Она повернулась к Шеннону, свела брови на переносице, силясь не заплакать, а он в очередной раз проклял все, на чем стоял свет, — потому что не мог даже взять ее за руку, чтобы утешить.

— Никто не захотел взять на себя ответственность, — только и нашелся сказать он. — А еще ты лучше них, — добавил он тихо, не замечая, как перешел на «ты».

Делла сделала вид, что не обратила на это внимания, несколько раз кивнула самой себе и положила дрожащую точно так же, как накрашенные тушью ресницы, руку на загривок пса.

Он свернулся клубочком между своими спасителями, поскуливал, когда колесо такси натыкалось на очередную яму на дороге, смотрел грустно и загнанно. А когда пальцы девушки трепали мягкую, еще детскую шерсть между его ушами, позволял себе с наслаждением закрыть глаза, но спину не расслаблял — словно ждал нового удара.

— Я его возьму, — уверенно сказала Делла, когда такси остановилось у клиники и Шеннон был готов выскочить на улицу. Он замер. — Что бы в клинике ни сказали, оставлю себе все равно.

Он улыбнулся. Широко, заглядывая в погасшие от тревоги серые глаза. Улыбнулся и опустил напряженные плечи, от волнения и опасной близости к девушке ставшие каменными, и вдруг почувствовал то долгожданное счастье общего дела, согревающее тепло ее доброты.

Он смотрел на Деллу Хармон, и она казалась ему безграничной.

— Потому что ты лучше них, — повторил Шеннон. Он мог поклясться, что ощутил ее силу — та возросла, Делла вместе с ней утвердилась в своем решении и отступать больше не собиралась.

Он вышел из такси, обогнул машину и открыл дверцу, помогая Делле выбраться с заднего сиденья, принимая у нее дрожащий и повизгивающий сверток. Шеннон протянул было девушке руку, совсем не подумав, почти не вспомнив, а очнулся от секундного забытья в момент, когда ее пальцы ухватились за ручку под самой крышей машины.

Она сдавленно улыбнулась, все равно запнулась, выбираясь на высокий тротуар, а Шеннон поспешил отдернуть раскрытую ладонь, зная, что его лицо тут же исказила хмурая морщина.

— Я помню, — произнесла Делла, и оба поняли, о чем идет речь: хватило лишь беглого взгляда друг на друга.

«Ты спятил?» — спросил Шеннон у себя, открывая перед девушкой дверь клиники, краем глаза замечая мелькнувшую в приемной сине-зеленую ауру Кайла.

Он никогда не тянулся к людям, не стремился подать руку, обнять или поддержать дружеским хлопком по спине, страшась того, что увидит.

Никогда. Но его личное «никогда» на Деллу Хармон, видимо, не распространялось.

— Привет, — смущенно поприветствовала та Кайла и вышедшую из кабинета Лейлу, вытиравшую руки. — Я Делла.

— Здравствуй, — приветливо кивнула врач и сразу же забрала из рук девушки взволнованно озиравшегося пса, которого она заботливо прижимала к груди. — Сильно сбили?

— Только зацепили, кажется, — съежилась Делла, нехотя отдавая животное. — Но он так завизжал, что я… — Она шумно выдохнула.

— Смелый поступок, — улыбнулся Кайл, присоединяясь к Лейле. — В духе Шеннона Паркса.

Тот было улыбнулся, но от непонимающего взгляда серых глаз смутился и поспешил отвернуться.

— Давайте в кабинет, — попросила Лейла, утягивая за собой собравшихся легким движением руки. Она подхватила пса под задние лапы, потрепала его за ушами в ответ на слабый писк и скрылась за дверью.

Делла нервно топталась на месте.

— Пойдем, — ободряюще кивнул Шеннон. — Пойдем с нами.

Нерешительно, боком, скользнула в кабинет и встала у стены, глядя, как аккуратно Лейла разворачивает полотенце, как Кайл берет со стола бланк и начинает быстро его заполнять.

— Кажется, перелом задней, сделаем рентген. Пытался отскочить, да?

— Почти успел, — тихо отозвалась девушка.

— Кончик хвоста тоже сломан, — продолжала Лейла.

— Порода не определена, — вставил Кайл, отрываясь от бланка и рассматривая пса. — Палевый окрас, слабые рыжеватые пятна на боках, шерсть на пузе светлая.

— Будет ходить с лонгеткой, — добавила женщина, короткими нажатиями прощупывая кость, игнорируя повизгивания, от которых Делла морщилась.

— Что это? — спросила девушка устало.

— Что-то вроде бандажа, — объяснил Кайл. — Молодой, кости быстро срастутся, постараемся обойтись без гипса, но противных таблеток поесть придется.

Лейла сняла очки, распрямилась, положила руку на морду пса и большим пальцем погладила его брови. Он устало опустил голову на металлический стол, печально глядя на собравшихся.

— Держишься молодцом, малыш. Отдашь его в приют? — обратилась она к Делле, которая против воли пыталась держаться ближе к Шеннону.

Тот напрягся, но стоял ровно, не шевелясь — сложившая на груди руки статуя, человек в каменной броне, который пытался отгородиться даже от старых друзей, но от ауры цвета охры отстраниться не мог. Он был не в силах с этим справиться, не заставил себя отступить, даже зная о рисках, зная, что обратного пути не будет.

А еще, глядя на стоящую бок о бок с ним Деллу, на сбитого щенка, который жалобно скулил от страха и непонимания, Шеннон вспоминал мечту. Не чужую, свою собственную, что была страшной тайной и все равно грела сердце надеждой.

«Как нам удалось, Делла Хармон, понять друг друга так хорошо? Мы же виделись всего пару раз… Я же о тебе ничего не знаю…»

Знать и не требовалось, и чем больше Шеннон об этом думал, тем больше убеждался.

— Оставлю у себя, — уверенно произнесла девушка.

— Он останется хромым.

— И что? — с легким вызовом и просочившимся негодованием спросила Делла.

Губы Лейлы растянулись в одобрительной улыбке.

— Молодец, — кивнула она, проходя мимо, похлопывая Кайла по плечу. — Поработаем с ним вечером, когда люди разойдутся. Пару дней за ним присмотрим, потом сможешь его забрать, — вновь обернулась она к Делле, поливая ладони жидким мылом над приютившейся в углу раковиной. — Дам рекомендации по уходу, но в первое время его нельзя надолго оставлять. С ним все будет хорошо, — добавила она.

— С ним все будет хорошо, — повторила девушка на выдохе, бросая измученный, но счастливый взгляд на Шеннона. — Спасибо вам. Вам всем.

— Мы привыкли потеряшек выручать, — рассмеялся Кайл, указывая на обклеенную фотографиями животных пробковую доску на противоположной стене. — Кстати, — он вернулся к заполнению бланка и исподлобья взглянул на Шеннона, — твоего рыжего забрали на прошлой неделе. Хороший кот, ласковый.

Шеннон улыбнулся, пытаясь не замечать, как Делла рядом вздрогнула, как расширились серые глаза и как лицо озарилось осознанием и восхищением.

— Ты их всех спас? — тихо спросила она, кивая на доску.

— Их спасли Лейла и Кайл, — помотал головой Шеннон стесненно, — я только подобрал.

И вновь это удручающее желание спрятаться за ширму, забиться поглубже под панцирь, голову спрятать в песок — чтобы не было ожиданий, чтобы в нем не видели героя, чтобы после не разочаровались.

«Я не подхожу тебе, Делла Хармон. Не смотри на меня так…»

— Он себя недооценивает, но ты привыкнешь, — хохотнул Кайл и направился к выходу из кабинета. — Я сделаю вам кофе, ладно? Посидите пока тут — вам нужно выдохнуть, расслабиться.

— Увидимся, красавчик, — успокоившись, улыбнулась Делла псу, махнув ему на прощание. — Я за тобой обязательно вернусь!

Тот поднял голову и тихо гавкнул.

Шеннон остался, долго вглядывался в яркие снимки, пока Лейла не позвала его еле слышно. Он вздрогнул и обернулся.

— Это она, да?

Он замялся, нехотя кивая.

— Мозговой штурм нужен? — Подруга оперлась о стену, засунула руки в карманы и смотрела на Шеннона изучающим прищуром.

— Не сегодня, — вздохнул тот, вспоминая сказанную Лейлой по телефону фразу: «Она не якорь — она живой человек».

Лейла, видимо, подумала о том же и произнесла, поджав губы:

— Нельзя притвориться загнанным в угол животным и надеяться, что Делла тебя спасет.

Шеннона тряхнуло так, словно его собственный самолет попал в зону турбулентности и сейчас ожесточенно сражался с чем-то невидимым.

Подруга была права.

— Я запутался, Лейла, — прошептал он, зачесывая назад кудрявые пряди. Они не мешали, но стоять неподвижно он не мог — цеплялся взглядом за любой предмет, дергался и топтался на месте, закусывая щеки изнутри.

— Не спеши, ладно? — Лейла приблизилась к другу, протянула руки для объятий, но ответа Шеннона дожидаться не стала.

Он знал последовательность с девяти лет, а привыкнуть к ней так и не смог — резкая головная боль, меняющиеся местами пол и потолок, пронзающий зубы резкий холод, обращающийся жаром, и бесконечно тянущаяся пульсация в черепе.

Он сильнее вцепился в подкачанные плечи подруги.

Она и Кайл. Счастливая семья, которая превращается в два разбитых сердца.

Лейла отстранилась, но руки не убрала — вытянула их и сдавила предплечья Шеннона, рассматривая его искаженное от боли лицо, но видя причину страданий в другом, слишком простом и понятном.

А картинки продолжали мелькать, ускорялись, кружили его голову будто в попытке лишить рассудка.

— Ты обязательно разберешься, милый, — тихо произнесла подруга, ободряюще улыбаясь. — Ты пойми — сомневаться в себе можешь сколько угодно, но мою веру в тебя задушить не получится. Не первый день тебя знаю — найдешь выход, даже если кажется, что дверь закрылась навсегда.

— А если закрылась все-таки? — истощенно прошептал он, чувствуя, как боль концентрируется в переносице.

— Найдешь новую дверь. — Убежденность Лейлы колотила сердце как боксерскую грушу. — И не одну, если пожелаешь. Только пожелай уже наконец, — добавила она, а поймав недоуменный взгляд парня, виновато поморщилась. — Я встречала других Шеннонов Парксов на своем пути, милый. И все они, как один, верили, что только в тоске и созерцании скрывается творческий потенциал. Прекращай эти игры, ладно? Расширяйся.

Она убрала руки, поджав губы, тоскливо улыбнулась.

Шеннон замер, пытаясь поймать ту быстро улетевшую мысль, которую подруга пыталась вложить ему в голову.

«Это правда? — спрашивал полный тоски голос внутри. — Правда, что писать можно и без боли, что можно не убиваться и не мучаться?»

Лейла говорила о том, о чем он думал сам не раз, замечая, что только в глубокой печали слова открывались ему, только с ней наедине он писал так, как всегда хотел. Поэтому он не желал выходить на свет, поэтому оставался в тумане — не знал, будет ли открыт вдохновению там, за пеленой тоски.

— У меня операция через десять минут, — кивнула Лейла на настенные часы, и ей не пришлось продолжать. Бросив быстрое «спасибо», Шеннон выскочил в приемную, стараясь как можно тише закрыть за собой дверь.

Мир накренился, когда Делла и Кайл, болтающие сидя на диване, обернулись к нему.

— Шеннон! — взволнованно окликнул друг, вскакивая с места. Его слова проводила обжигающая полоска крови, скользнувшая из носа Шеннона.

Когда крупная красная капля сорвалась с верхней губы и поспешила затечь в рот, окрасив зубы, он набрался сил вскинуть руку.

— Я в порядке, — прохрипел, скользнув по стенке в уборную, подставив лицо и упавшие на него кудри под ледяную воду. — Я в порядке, — продолжал он шептать размытому отражению, видя позади желтые очертания своего неудавшегося спасителя — Деллы.

Решение он принял быстро, за долю секунды в нем утвердился и, давя слезы сожаления, кивнул себе.

— Я отрекаюсь, Делла.

Прибежавшая на помощь девушка почти положила руку ему на плечо, но вовремя ее отдернула, замерев.

— От чего? — вопрос прозвучал испуганно.

— От задуманного, — проговорил Шеннон, наваливаясь на раковину. — Я отрекаюсь от задуманного.

Неправильно и по отношению к ней совсем нечестно — надеяться, что она придет на помощь, смотреть на нее как на мессию, ждать момента, когда выслушает, поймет и даст инструкцию по сборке самого себя.

Ноги Шеннона подкосились, парень шумно втянул воздух носом и сдавленно захрипел.

И тогда стало хуже. Хуже, потому что Делла Хармон попыталась подхватить его, зовя на помощь Кайла и Лейлу. Хуже, потому что три одновременных прикосновения погасили в его сознании свет.

Он сел на кровати, силясь закричать, но голос подвел.

Шеннон замер, тяжело дыша, не сразу понимая, где находится — лазурные шторы и белый письменный стол, укрытый скатертью пыли, увядший цветок на тумбочке и колючий плед, который он от жара стянул на колени.

Музыка из лежащего на соседней подушке смартфона — не его, Камерона — наполняла комнату тихими переливами, еле различимыми, но живительными для привыкшего к ним слуха.

Шеннон упал обратно, задев затылком изголовье, и поморщился от пронзившей голову боли — но не удара, а смазанных воспоминаний.

Он толком не помнил, как сильные руки Кайла вытащили его из уборной, как откачала его почти бездыханное тело Лейла, как всхлипывающая Делла опустилась на диван после того, как смыла остатки крови с его бледного напуганного лица. Он толком не помнил, как кто-то позвонил Камерону, пока его собственные, словно бы оголенные нервы, кости незримо ломались; как они под руки затащили его, уже очнувшегося, но бредящего, в старый дребезжащий «Форд», усадив на заднее сиденье и заботливо пристегнув ремнем безопасности. И не помнил, как Камерон, нарушая все скоростные режимы, гнал по Реверипорту к его дому, чтобы уложить друга на кровать — знал, что в больницу нельзя, что от прикосновений врачей станет хуже.

Он помнил только внутреннюю битву, сбившееся дыхание над ухом, шум разобщенных голосов и держащие его руки, от которых становилось хуже. И три свечения, лизавших его кожу как языки пламени, слившихся в одно грязное пятно — из желтого, бирюзового и бледно-зеленого.

Шеннон тяжело моргнул, сосредотачиваясь на льющейся из динамика музыке. Побежавшая рябью от самых пяток благодарность замерла у горла и сдавила его, заставляя слезы потечь по щекам — только под эту мелодию он мог безболезненно уснуть и проснуться без кошмаров. И Камерон знал это как никто другой.

Соленые капли обжигали кожу, собирались в ушах, заглушая музыку слева, пока Шеннон старался не завыть от мыслей о его собственной мечте, которая во время глубокого сна на короткий срок стала реальностью.

Ключ повернулся в замке, и Шеннон прошел в темный офис, подсвечивая путь к рабочему месту фонариком смартфона. Дома остаться не решился — не хотел постоянно возвращаться к своему смазанному портрету в исполнении Камерона Бакера.

Он устало опустился в кресло, оттолкнулся от ножек стола и подкатился к окну, цепляясь колесиками за плинтус. Легкий треск заставил его улыбнуться и взглянуть на камеру видеонаблюдения под потолком, размеренно мигающую в такт секундам.

Он знал, что его не осудят — коллеги давно привыкли, что «тот кудрявый писака» приходит в офис по ночам. Они не поймут его, лежа под теплым одеялом в обнимку с любимым человеком, рассматривая лампочки на потолке, со стоном вставая утром по будильнику, попивая кофе в пробке или спеша на отходящий автобус. Они не узнают, каково это — когда душа требует слов.

Отталкиваясь носками кроссовок, Шеннон подкатил кресло обратно к столу и выудил из портфеля папку с наброском статьи для Деллы Хармон. Он пришел сюда не писать, а подумать, но надеялся, что в тишине память восстановит их последний разговор в кафе до малейших деталей.

Сообщение озарило экран, парень зажмурился, прикрывая глаза руками, быстро убавляя яркость, и нажал на всплывшее облачко.

«Я все еще не сплю, так что, если ты очнулся и в состоянии написать хоть пару строк, будь добр — напиши, наконец. Ты не развалишься, а я не буду чувствовать себя так паршиво…»

Его губы растянулись в усмешке. Казалось, Делле такой тон не свойственен, но он ярко представил ее бегающие по клавиатуре пальцы, подгоняемые раздражением и беспокойством.

Это было седьмое сообщение, на которое ответить он не решился — не смог себя заставить, пусть и беспокоился не меньше.

Замычав, он нажал кнопку вызова, вспоминая слова Камерона: «Она звонила раз пятнадцать, но тут же сбрасывала. Волнуется сильно, но смущается, видимо, сильнее. Ты что, нашел свою женскую версию?»

— Мистер Паркс! — прорезал тишину спящего офиса громкий возглас.

— Привет, Делла, — хрипло проговорил он, откашлялся, отвернувшись, и пожалел, что под рукой нет стакана воды. — Я в норме.

Она гневно дышала в трубку, время от времени набирала воздуха, чтобы что-то сказать, но так и не произносила ни слова.

— Ну что? — почти рассмеялся Шеннон.

— Я жутко волновалась, — отозвалась девушка наконец. Ее раздражение сменилось усталостью и звенящей печалью. — Вроде бы в норме или действительно в норме?

— Действительно, — кивнул Шеннон, забыв, что Делла его не видит.

— Камерон мне позвонил, — добавила она после паузы. — Сказал, что ты проснулся, поел и выглядишь как никогда свежим.

Шеннон прыснул со смеху, не успев зажать рот рукой.

— Рыжий врунишка, — прошептала Делла, но слова прозвучали отчетливо. Он слышал — она в эту минуту улыбалась, говорила с прежней теплотой и легкостью в голосе. Оба облегченно выдохнули. — Первым, что он сказал мне при встрече, было «а ты симпатичная».

Шеннон громко засмеялся, и собственный голос показался вдруг слишком громким.

— Очень в его духе.

— Хороший парень, кажется, — хмыкнула Делла. — Ему понравился мой вельвет.

— Художник, — протянул Шеннон.

— Устроим вечер совместного творчества? — хохотнула девушка, но быстро посерьезнела. — Что произошло?

— Перегруз, — соврал он. Заготовленная фраза, которая всегда работала, правдивость которой видели в его осунувшемся, усталом лице.

— Слишком много работаешь, мистер Паркс.

— Ты не перестанешь меня так называть, да? — поспешил перевести тему разговора Шеннон, морщась от горечи лжи: Делле врать не хотелось совсем.

— Тебе ведь нравится, — просто ответила она. Ему представилось, как она пожимает плечами и хитро прищуривается.

— Нравится, — подтвердил он тихо.

В ее исполнении и вправду нравилось — контрастировало с надменным маминым, которое звучало почти как ругательство.

«Мистер Паркс!» — озлобленно выплевывала она, когда третья бутылка пива подходила к концу. Наверное, вспоминала ушедшего от нее отца Шеннона.

Они замолчали, но молчание было приятным — две души на разных концах невидимого провода, которым не нужны слова, чтобы друг друга почувствовать.

Покой продлился недолго — сердце ровно билось и душа была ясна, а мозгу, этому заржавевшему механизму, не хватало остроты. Он привнес ее мыслью о сказанном неосторожно, почти в бреду, о чем Делла пока не вспоминала или забыла вовсе.

«Я отрекаюсь…»

Ему хотелось рассказать все: размотать клубок, начиная со Стамбула и своего первого видения — официантки, которой не стоило танцевать, — с прохладных вод Босфора, в котором он забывал о своем наказании, с мыслей о совершенных в прошлых жизнях грехах, за которые приходится расплачиваться сейчас.

Хотелось рассказать о цветных сполохах, которые видит даже во сне, об ушедших словах и тайнах, которые прятал под подушкой; вспомнить того парня, которого незнакомцы узнавали в лицо и шептались за его спиной, стоило Шеннону только пройти мимо, и даже поведать историю о девушке с желтым свечением, за которую утопающий прозаик ухватился, не надеясь на знакомство.

«Ты сама нашла меня, Делла Хармон. Нашла и стала фонарем, светящим в тумане…»

— Мистер Паркс? — позвала она, и Шеннон вынырнул на поверхность, тяжело вздыхая. — Доброй ночи?

— Спасибо за твою заботу, — только и смог ответить он. Ему показалось, что они сблизились слишком быстро. Шеннон всегда думал, что так не бывает.

— Ты это обсуждать не хочешь, а я настаивать не стану. Попрошу только об одном: если будет чем поделиться и желание возобладает над страхом быть непонятым, расскажи мне. И… — Она замялась. — Я рада, что знакома с человеком, который годами спасает бездомных животных. Их, кстати, семнадцать, но это только внесенные в базу клиники. Мы с Кайлом их посчитали, пока Лейла была на операции, — поспешила добавить Делла. — Ты спас семнадцать жизней.

«А свою не смог», — захотелось отозваться ему, но вместо этого сказал другое:

— Мы все заслужили дом.

Делла промолчала, а он был уверен — очутись она напротив него, обязательно поджала бы губы и мило улыбнулась.

— Доброй ночи, — закончил разговор он, а услышав то же в ответ, положил трубку.

«Мне даже не приходится ничего говорить, чтобы быть тобой понятым! Невозможно…» — подумал Шеннон, разжимая стиснутые по привычке зубы — только так он мог сконцентрировать напряжение в одном месте, чтобы оно бурной волной не заполонило разум.

А второй голос протестовал — возможно. Протестовал уверенно, яро защищал надежды, что солнце однажды встанет над туманной долиной, и принадлежал давно забытому на страницах собственной книги парню. Той самой, которую однажды сам автор опустил в пламя.

«Уходи, Роб, — прошипел Шеннон мысленно, напрягая плечи, словно бы взваливая на них новую тонну вины. — Я не хочу тебя видеть».

Роб — тот, которого читателям удалось однажды увидеть и которого они принять отказались, растворился вместе со своим отчаянным протестом, оставив своему создателю в отместку всего одно слово: недостаточно.

Он чувствовал: недостаточно со всех сторон и все вокруг этим недостаточным обращалось от одной только мысли, а в воздухе завис вопрос: «Чего тебе не хватает, странник?».

Шеннон погасил светящийся экран мобильника, показывающий три часа ночи.

— Мне не хватает всего, — прошептал он, глядя на стоящий перед ним стул, на который однажды опустилась взволнованная Делла Хармон.

Он прежде видел подобное сияние лишь раз: каждый вечер, заходя за новой пачкой сигарет в магазинчик у дома, он встречал прячущуюся за прилавком, всегда читающую маленькую девушку, которая торопливо откладывала книгу обложкой вниз с приходом нового покупателя. Он не знал ее имени, но видел ее настоящую — несмотря на юный возраст, вокруг уже вились сизые клубы умершей мечты, которые с каждым новым днем и каждой новой прочитанной книгой расползались и светлели, наполняя ее силуэт поначалу еле заметной бледно-зеленой дымкой, а после — ярким цветом сочной травы.

Эта аура отличалась от остальных — мечта не просто воскресла, а заиграла новыми красками. Ее к жизни вернули книги — прочитанные девушкой романы, которые сменялись, казалось, быстрее суток.

Он вспомнил, как однажды, жмурясь от настырной зелени, решил, что обязательно напишет такое произведение, которое поможет кому-то возродить мечту. И если этим «кем-то» будет всего один человек, задача будет выполнена.

Такое же перерождение Шеннон видел сейчас, стоя у театральной сцены, на его взгляд слишком высокой — она доходила ему до груди, — и рассматривая замершего с плеером в руках парня-уборщика, который торопливо переключал мелодии.

Его уставшее лицо густой туман уже не обрамлял так четко, как в прошлый раз, а витал у затылка, дружелюбно уступая место бледно-голубому мареву, вспыхивающему сильнее в мгновения, когда в наушниках раздавались первые музыкальные ноты, которым он улыбался, которым отдавал всего себя.

Стоит ли радоваться за тех пустых и безликих, которые вновь обрели мечту и вернули себе лицо, зная, что однажды они так же, как остальные, пойдут трещинами, достигнув этой самой мечты?

Шеннон вздрогнул, когда уборщик, вперившись в него взглядом, вопросительно вскинул бровь, задавая немой вопрос.

— Мне нужно найти Деллу Хармон, — сипло отозвался Шеннон, прокашлявшись в кулак.

— За кулисами, — махнул рукой парень, отворачиваясь и резво перехватывая метлу одной рукой, а другой убирая плеер в растянутый карман джинсов.

Шеннон поморщился, опуская ногу на первую ступеньку. Слева маячил пустой темный зрительный зал, на авансцене, препираясь, продолжали затянувшийся спор два костюмера. А сам он все продолжал подниматься, чувствуя, будто возносится над тем собой, который обычно сидел на крайних местах задних рядов, наблюдая за происходящим на сцене через стекла очков.

Открытая сцена, на которой его видно словно бы на ладони. Совсем не его место.

Уборщик тихо скрипнул дверью, выкатывая тележку с тряпками из зрительного зала, так и не пришедшие к согласию костюмеры устало разошлись по углам, и сцена вдруг опустела — только ровная полоска прожекторов подсвечивала путь поднявшемуся по ступенькам Шеннону. Тот замер.

Он неуверенно вышел в центр, склонил голову, словно пытаясь посмотреть сквозь пространство, пересечь границу времени и увидеть самого себя, сидящего там совсем недавно рядом с Челси Оллфорд. Он желал узнать, какого цвета его мечта, и настоящая ли она, все такая же яркая, как была когда-то или совсем побледневшая и осунувшаяся.

Шеннон, конечно, ничего не увидел. Оставалось только догадываться, так же, как и всегда, надеясь, что однажды сможет принять все как есть. А его самого кто-нибудь примет?

«Театр принимает всех…» — пронесся в памяти теплый ветер.

— Театр принимает всех, — вторил ему мягкий голос, раздавшийся из-за спины.

Шеннон резко обернулся. Огоньки заморгали, а зрительный зал почти незаметно сотрясся из-за внезапного головокружения. Делла медленно вышла из закулисья, встала поодаль, наблюдая, как он вглядывался в темноту кресел, как то расправлялась его спина, то вновь горбилась под весом собственных, спрятанных переживаний.

— Я не хотела тебя напугать, мистер Паркс, — виновато улыбнулась она. Собранные в высокий хвост волосы растрепались, а непривычно растянутые вельветовые брюки повисли на талии, книзу заправленные в хлипко зашнурованные ботинки.

— Ты выглядишь уставшей.

Делла заулыбалась шире.

— А ты выглядишь очень тактичным.

— Извини, — поспешил вскинуть руки Шеннон, отступая назад, желая спрятаться, но покинуть сцену не решаясь — что-то внутри, трепещущее от восторга, оказывалось сильнее страха. — Просто ты обычно…

— Сияю и пахну сахарной пудрой? — рассмеялась она, пряча руки в карманы брюк. — Трачу всю себя на работу и Виски.

Шеннон замялся, недоуменно нахмурился, а Делла засмеялась — совсем не так тепло и звонко, как обычно.

— Я забыла рассказать, — махнула рукой она. — Я назвала пса Виски.

— Ты назвала пса Виски? — Брови теперь поползли наверх.

— Когда приехала забирать его, мы с Лейлой все имена перебрали, а Кайл в шутку кинул «назови Виски», — улыбнулась она. — Он сразу откликнулся. Умный парень.

— Не жалеешь, что забрала?

— Нисколько, — покачала головой Делла, подходя ближе к краю сцены и всматриваясь в пустой зал, примостившийся где-то за границами «портала». — Я помню, как влюбилась в театр.

— Расскажи мне, — попросил Шеннон, вставая рядом, в опасной близости от ее выставленного локтя, который норовил коснуться его предплечья.

— Только если расскажешь что-то мне, — хитро улыбнулась Делла, повернувшись вполоборота.

— Мне особенно нечего рассказывать, — виновато почесал затылок он, зная, что девушка раскусит его ложь.

Он мог рассказать о многом: о проклятье, о чужих мечтах, об увиденной однажды на улице Герде, которая разрезала толпу ярким желтым светом, о собственной туманной долине и откликающихся словах Данте, о том парне, которым он был когда-то, когда еще хватало таланта отдавать себя писательству.

— Я не местная, — начала Делла с тяжелым вздохом — слишком протяжным и дрожащим, чтобы его не заметить. — Мне было лет семь в день, когда чужие маски слишком сильно отразились в моей душе. Я сидела в театре, аплодировала вместе со всеми и во все глаза смотрела на актеров — они вышли на сцену и встали в ряд, взялись за руки, сделали несколько широких шагов назад, а потом подбежали почти к самому краю портала… — Делла прошла вперед, свесив носки ботинок со сцены, а Шеннон еле удержался, чтобы не ринуться за ней и не схватить за руку — боялся, что она упадет, — и низко-низко поклонились, пока зал продолжал трястись от аплодисментов. Они не отпускали друг друга, мистер Паркс. Они были семьей — той, потребность в которой я так и не смогла заглушить в себе даже спустя годы. А еще, глядя на них, я не хотела быть обычной — представляла себя в их ряду и желала быть их частью. Их особенной частью…

Шеннон смотрел на нее. Делла сделала шаг назад, попыталась улыбнуться, пряча грусть — той все же удалось просочиться, — и обернулась к нему: утомленная и слишком серьезная, слишком взрослая для той Деллы, которую Шеннон успел узнать.

Желтое свечение ослабло, не било в глаза и не ослепляло — оно висело размытыми сполохами за ее спиной, заставляя видевшего его юношу беспокоиться.

«Твоя мечта, какой бы она ни была, не может угаснуть, Делла Хармон», — мысленно воззвал к девушке он, не замечая, как сползаются к переносице брови, как опускается замученный взгляд.

— Никогда не хотел играть, мистер Паркс?

— Не думаю, что подхожу для театра, — печально рассмеялся, качая головой, Шеннон.

— О, перестань. — Делла махнула рукой, пытаясь улыбнуться. — Театру нравятся заплутавшие.

Он прокашлялся, делая вид, что не замечает бегающий взгляд девушки, лицо которой омрачили новые тени — тени вины и смущения.

— Неужели это так видно? — запросто спросил он, вспоминая данное себе слово — быть честным с ней, не ожидая понимания и на него не надеясь; быть честным просто так, потому что с ней этого хотелось до дрожи.

— Ты закрылся для себя, мистер Паркс, а для других закрыться забыл, — пожала ставшими деревянными плечами Делла.

— Может, я просто для тебя закрываться не стал? — почти подмигнул он, выдавливая что-то наподобие улыбки.

— Тогда, — девушка довольно развела руками, — мне очень приятно. Спасибо за доверие! Хотя что с тебя взять — ты же прозаик: доверюсь всему миру, но только не себе! — Она сдавленно засмеялась. — Так у вас вроде заведено?

— У них, — поправил Деллу Шеннон, пряча руки в карманы — не знал, куда деть дрожащие от необъяснимого волнения пальцы.

Девушка обернулась к зрительному залу. Спрятала взгляд так же, как друг, рассматривая запылившиеся носки ботинок, зажмурилась и, наверное, тихо ругала себя за неконтролируемый поток слов, который вел разговор не в то русло, который ломал и портил то хрупкое, что им обоим едва удалось создать.

Шеннону впервые хотелось уйти. Махнуть рукой на декорации, ставшие предлогом для встречи с Деллой, придумать важную причину и, устроившись в кресле троллейбуса, колесить по городу весь день. Впервые хотелось уйти и перестать любоваться желтым свечением, потому что опутавший его туман вдруг перекинулся и на него, словно выбрал новую жертву. Делла будто бы тоже стала странником в долине, полной густого смога.

— Почему «у них», мистер Паркс?

— Я больше не писатель, — проговорил он так уверенно, как только мог, но вышел все равно сдавленный стон.

— Ты этим горишь. И только лишь этого мне достаточно, чтобы с уверенностью сказать — однажды ты вернешься к словам.

— Если они пожелают вернуться ко мне, — отозвался Шеннон, проводя руками по лицу, разворачиваясь на пятках. Ноги силились уйти.

Он сказать хотел давно, но не так, не в лицо и не в спину — изложить все на бумаге, чтобы спрятаться за страницами, чтобы списать свою боль на боль героя, добавив ремарку о вечном «совпадение с реальными лицами является чистой случайностью» и со спокойной душой вернуться в панцирь.

Делла его план разбивала безжалостно, рвала на части, даже не догадываясь об этом, она говорила то, что видела, и неведомым образом заставляла также отвечать ей той правдой, которую Шеннон лелеял внутри годами.

Он давно бросил писательство. Слова просто не хотели выходить из-под пера, словно растворились, оставив лишь немое напоминание в виде пустоты там, где должны были продолжаться строки.

— Ты больше не можешь писать, да? — тихо спросила Делла, не оборачиваясь.

— Не могу, — признался он, запрокидывая голову, до боли вглядываясь в свет софитов.

— Я тоже не могу играть, — хмыкнула девушка. — Пусть по моему счастливому лицу и не скажешь, но… Больше не могу.

Шеннон вздрогнул и замер. Он перестал теребить пачку сигарет в кармане, перестал покачиваться на месте — застыл так же, как застывал заглохший «Форд» Камерона в самый неподходящий момент.

А Делла продолжала:

— Знаешь, мистер Паркс, что книги, что театр — проводники правды. Нам с тобой нужно честно поговорить с собой и ответить на вопросы: зачем я — писатель и зачем я — актриса? Тогда все станет ясно.

Время тянулось, но Делла не торопилась, всматривалась в зрительный зал, не замечая, как с каждой минутой все больше дрожали ресницы и все ниже опускались уголки поджатых губ. Она потеряла свою отдушину — театр. Тот отвернулся от нее точно так же, как от Шеннона отвернулись буквы.

— Делла? — позвал Шеннон девушку, когда та начала покусывать щеки изнутри, стараясь не заплакать.

— Я больше не могу играть, мистер Паркс. — Делла всхлипнула, и он подался вперед, проклиная мир за то, что прикоснуться к ней все так же не может. — Что бы я теперь ни делала, как бы усиленно ни вживалась в роль — все не то.

— Все вернется, — проговорил Шеннон, вставая за ее спиной, стискивая зубы от злости и кривясь от измывающихся над сердцем невидимых когтей. — Все обязательно вернется.

Он произносил слова, которые хотел услышать сам: мечтал, что их скажет кто-нибудь, кто понимает, как рыдает загубленная душа, что потеряла свой голос, как чувствует себя прозаик, который не может писать, или актер, у которого не выходит играть искренне.

— Ты этим горишь, — прошептал он, повторяя ее собственные слова, и вздрогнул от того, как она обхватила себя руками, вероятно, надеясь на объятия, которых Шеннон ей дать не мог. — И лишь этого мне достаточно, чтобы с уверенностью сказать: однажды ты вернешься к сцене, и она примет тебя.

— Они примут нас, — вторила девушка.

— Примут, когда мы будем готовы, — добавил он.

Осознание такой простой истины не приходило резко и неожиданно — оно словно выходило из-за занавеса, мягко, еле ступая, и легкой улыбкой напоминало: если сейчас сказанному значения и не придадут, то спустя время обязательно вспомнят о том, что произнесено. Не всегда следует бороться и не всегда следует сбивать ноги в кровь в попытке убежать от ужаса, который дышит в спину. Стоит принять все и взглянуть этому страху в глаза — тогда он растворится.

Делла обернулась к Шеннону, смахивая выступившие слезы, и улыбнулась так же, как раньше — чисто и светло, искренне и с надеждой. Он все стоял у нее за спиной, слишком близко, чтобы не смутиться, слишком далеко, чтобы сделать то, что так хотелось.

— Ты пришел посмотреть декорации, да? — усмехнулась Делла, виновато закусывая губу — боялась, что загрузила юношу своими переживаниями.

— Должен же я знать, о чем пишу. — Шеннон многозначительно повел бровью, отступая от девушки.

— Пойдем, мистер Паркс. — Делла поманила его рукой, удаляясь за кулисы. — Поплачем в другой раз. Поводов у нас, как оказалось, достаточно.

Он не спешил идти следом, вместо этого отвернулся и вдохнул чуть пыльный воздух театра, ощущая легкие нотки жасмина — ее духов. Сцена под ногами задрожала, когда в темном зале, в самом последнем ряду, на мгновение засветились и тут же погасли два желтых огонька, озарив лица сидящих там — его собственное и светловолосой девушки в вельвете.

— Мы одинаковые, Делла, — прошептал словно бы чужой голос, доносящийся из уст Шеннона. — Какого цвета моя мечта?

Он не знал, что его мечта переливалась оттенками охры и сияла ярче, чем висящие над головой софиты.

И только тут мысли не торопились, зная, что стекающие по телу капли обгонят их все равно. Думы замирали и на время отпускали Шеннона, разрешая ему посвятить себя воде и чувству очищения, которое она дарила.

Он, закрыв глаза, прижался лбом к кафельной плитке и слушал приглушенную барабанную дробь, надеясь, что она выбьет из него всю жажду вновь выйти в холод ночи, и внутри все равно зная, что той не удастся — никогда не удавалось.

Мокрые ноги заскользили по полу, и Шеннон громко ругнулся, вторя скрипу раковины, за которую ухватился, пытаясь не упасть.

— Ты свернешь себе шею, идиот! — обозленно бросил он своему отражению. — Купи уже коврик!

Он знал, что не купит. Видимо, ему хотелось наконец свернуть шею и обо всем забыть.

Он вздрогнул, вдруг вспомнив слова тети о том, что в новую жизнь люди всегда приносят непроработанные ошибки прошлых; Катарин верила в перерождение, верила, что все они — вечные школьники, которым приходится исправлять неверно расставленные в предложении запятые.

Шеннон печально улыбнулся. Он начал писать из-за тети, думая, что, если те самые запятые правильно расставить на бумаге, в следующей жизни ему не придется видеть чужие мечты.

Флисовая толстовка, которая сначала неприятно холодила разгоряченную кожу, быстро согрела — ночь была морозная, но безветренная — и Шеннон мчался куда-то к горизонту, не обращая внимания на усиливающуюся боль в боку.

Он, как всегда, понятия не имел, куда идет; уверенно шагал вперед, считая окна, в которых еще горел свет, глупо улыбался самому себе и поджигал новую сигарету, когда старая истлевала до фильтра.

Ногам он доверял больше, чем голове, верил, что они обязательно приведут его туда, куда нужно, потому послушался их и здесь. После часа ходьбы, когда во всех домах, оставшихся за спиной, погасли огни, Шеннон остановился у скамейки и тяжело опустился на нее, резко дыша, — опять не заметил, что практически бросился бежать, проигнорировал вибрирующие умные часы на запястье, которые предлагали записать тренировку.

Он вытянул зудящие ноги и вновь закурил, на этот раз без спешки, глядя на уснувший квартал, где единственным островком света стал дом на той стороне дороги, стоявший прямо перед Шенноном.

Когда в окне мелькнула женская фигура, он зажмурился и помотал головой, пытаясь прогнать наваждение, но желто-оранжевые сполохи не исчезли, лишь разгорелись сильнее, когда девушка махнула собранными в высокий хвост светлыми волосами и взялась за книгу.

Она читала вновь и вновь, перелистывала страницы назад, разворачивала зеркало, перед которым стояла, устало опускала плечи и запрокидывая к потолку голову, изредка протяжно ругаясь и тут же себя затыкая легким хлопком по лбу, но потом возвращалась к работе.

Шеннон улыбался — девушке и собственной глупости, которая уговаривала его задержаться еще на минуту.

Он не слышал слов, которые произносила Делла, вероятно, отрабатывая пьесу, но этого и не требовалось — казалось, строчки, которые она читала, предназначались только ему одному. Может, поэтому Делла злилась, стоя перед зеркалом: слова, которые она произносила, играли не теми красками, которыми должны были, только потому, что сказаны были собственному отражению, а не Шеннону Парксу. Ему казалось, если бы Делла сказала заученный текст ему, получилось бы лучше, искреннее.

В мгновение, когда он подумал об этом, Делла Хармон повернулась, чтобы закрыть окно, замерла с прижатыми к раме руками, неуверенно подалась вперед и, наверное, прищурилась — Шеннон без очков не видел и был рад, что не рассмотрел ее недоумение.

Окно она так и не закрыла, ринулась вглубь комнаты и выбежала из дома через минуту в фиолетовой пижаме, придерживая накинутый на плечи плед, запинаясь о незавязанные шнурки кроссовок, натянутых в спешке.

— Нет-нет, ты замерзнешь! — поспешил остановить ее он, собираясь подняться, но Делла отмахнулась, посильнее укуталась в плед и приземлилась рядом, практически клюнув носом деревянную спинку скамьи, споткнувшись о трещину в асфальте, из которой росли уже желтеющие пучки травы.

— И как ты узнал, где я живу? — с притворным негодованием спросила она, не замечая, что губы все равно растянулись в улыбке.

— Я не знал, — засмеялся Шеннон и тут же стих, представляя, как это могло выглядеть со стороны. Он ведь почти час сидел под ее окном, наблюдая и покуривая. — Думаешь, я маньяк?

— Гуляешь ночью, — серьезно начала девушка, загибая пальцы, — не любишь, когда люди к тебе прикасаются, скрытный, теперь еще следишь за симпатичными девчонками… — Делла многозначительно хмыкнула и театрально отодвинулась подальше, с подозрительным прищуром всматриваясь в лицо Шеннона.

Тот знал, что она играет, но пробежавшая по телу дрожь заставила нервно сглотнуть подступивший к горлу ком.

— По всем параметрам подходишь, мистер Паркс. Вот только знаешь… Маньяки животных не спасают.

Его плечи расслабленно опустились. Он хотел сказать «А говоришь, больше не можешь играть», но вовремя себя остановил — знал, если бы подобное сказали ему, сердце, противно ухнув, упало бы вниз.

— Ты не выключила свет. — Шеннон кивнул в сторону распахнутой настежь двери дома Деллы и неровных бледных полос света, падающих на газон.

— Я никогда не выключаю, — пожала Делла плечами. — Боюсь темноты. Хотя с Виски стало проще, — просияла она.

— Как он там?

— Восстанавливается потихоньку. Бандаж кусает постоянно, рычит на него, но гуляет свободно. Виски же у меня носится как чокнутый! Похоже на меня, кстати. Лейла говорит, что скоро снимем, а Виски, видимо, ее понимает и дождаться не может. Не переживай, не выбежит — мы так нагулялись вечером, что он спит без задних лап, — улыбнулась она беспокойству Шеннона, глядящего на дверь.

— Ты живешь одна? — уточнил он и тут же поспешил исправиться. — Ну, вернее, ты живешь с Виски, но…

— Ты сейчас напомнил мне меня, мистер Паркс, — хохотнула Делла, хотя ее улыбка заметно померкла. — Родители остались… позади, — уклончиво отозвалась она, поправляя плед и подтягивая ноги к груди, поставив пятки на край скамейки. — А ты?

— Тоже позади оставил, — невесело усмехнулся Шеннон, вспоминая ушедшего отца, пьющую мать и погибшую Катарин. Это они оставили его. Наверное, поэтому он спустя годы оставил сам себя — брал пример с окружавших его взрослых, стал хором их голосов в собственной голове.

Он вдруг нагнулся и медленно потянулся к болтающимся шнуркам на кроссовках Деллы, сам не зная, зачем это делает. Она было нахмурилась, но ее недоумение быстро сменилось той самой детской застенчивостью, которая так подходила Делле Хармон и играла в догонялки с ее прытью и громким восторгом.

— Не стоит, — пусть и не очень активно, попыталась остановить Шеннона она. Тот и бровью не повел, только стиснул зубы, напустив на себя беззаботный вид, пряча волнение и подступающее смущение.

— Запнешься, — отозвался он.

Шеннон не знал, что произойдет, коснись он ее еще раз. Он этого боялся больше, чем прежде, и к этому так же неизменно стремился, словно непослушный ребенок, которому велено не трогать, но который удержаться не может — это его сути не соответствует.

Его пальцы коснулись шнурков, но не голых лодыжек — на них парень и вовсе пытался не смотреть, надеясь, что стеснение на лице не отразится.

«Тебе что, пятнадцать?» — прошипел он мысленно. Его дрожащие пальцы были готовы соскочить с ее кроссовок, а Делла все молчала и, казалось, волновалась не меньше него.

Шеннон, краем глаза ловя на своей коже оранжевое свечение мечты девушки, вдруг вспомнил написанное однажды впопыхах четверостишие, которое возникло в голове само собой, в котором отразились воспоминания о скачущей по улице светловолосой девушке в наушниках. Той самой, что пришла сама, не зная, что в голове сидящего напротив парня уже долгие недели носит имя Герда.

Четверостишие, грубо срифмованное, сейчас рвалось наружу и просило, чтобы его проговорили. И Шеннон не мог не произнести его теперь.

Девушка шумно выдохнула, а Шеннон улыбнулся — на этот раз искренне — и потуже затянул бант на шнурках.

— Это кто-то знакомый! Может быть, Шекспир? — залепетала она, резко подавшись вперед и чуть не сбросив со скамейки парня, попытавшегося избежать ее прикосновения. Пробурчав что-то вроде «конечно, испорть все» почти неслышно, она медленно отодвинулась, стараясь не прикасаться к плечу Шеннона, о которое была готова опереться, чтобы не свалиться вслед за ним. — Вернее, знаешь, — она задумалась, а после продолжила тараторить, жестикулируя, — мысль вроде в его стиле, но ритм и размер будто бы… Так кто это? Хочу почитать!

— Это Шеннон Паркс, — тихо отозвался тот, склонившись еще ниже над почти завязанным шнурком, который в момент не произошедшего столкновения выскользнул из пальцев. — А ты, я смотрю, в поэзии совсем не сильна, да?

Делла замолчала вновь, будто и дышать перестала.

Шеннон пытался сдержаться, но прыснул со смеху, подняв на нее глаза и увидев озадаченное лицо и склоненную к правому плечу голову.

— Я тебя обожаю, — сквозь улыбку проговорил он и поспешил вернуться к кроссовкам, видя, как брови девушки медленно поползли вверх.

«Придурок, Паркс. Ты придурок!»

— Что, так плохо? — поспешил перевести тему он.

— Я почти сравнила тебя с Шекспиром! — воскликнула Делла и слишком активно всплеснула руками.

— Бедный Шекспир, — вновь расхохотался он, уже более натянуто, уклоняясь от летящего к его голове запястья. — Не убивай меня, человек-мельница.

Делла засмеялась, виновато заулыбавшись, — слишком мило, чтобы Шеннон не выдал себя одним только теплым взглядом.

— Всю жизнь мечтала писать стихи! — упоенно протянула девушка, прикрыв глаза и подставив лицо легкому порыву свежего ветра.

«Осторожнее со своими мечтами, Делла», — хотел было сказать парень, но успел вовремя себя заткнуть.

— Почему не пишешь? — спросил вместо этого, возвращаясь на скамейку и утыкаясь в деревянную спинку лопатками — так сильно, чтобы вернуть себя с облаков, до которых успел долететь.

— С рифмой беда, — пожала плечами девушка, хмыкнув. — Мы с ней так и не смогли подружиться, впрочем, как и с ритмом — ты же знаешь, я даже ходить не могу, не падая на каждом шагу, что уж говорить про стихи.

— А мне твоя неуклюжесть нравится, — ответил Шеннон, глядя на распахнутые двери ее дома и примостившийся у лестницы на второй этаж высокий фикус в белом кашпо. Он видел, как Делла медленно повернулась к нему, посмотрела изучающе и попыталась удержать улыбку — та усиленно прорывалась наружу. — Моя тетя позавидовала бы, — проговорил он, не успев себя одернуть, кивком указывая на виднеющееся в прихожей растение. — Она бы оранжерею дома развела, но места было мало.

Девушка помрачнела.

— Ты жил с ней?

— С двенадцати лет.

— Она… — Делла замялась и поморщилась, догадавшись, что спросила лишнее.

— Да, — кивнул Шеннон, тоскливо поджав губы, быстро взглянув на подругу и улыбнувшись ей уголками рта. — Может, мне тоже пса взять? — решил пошутить он, но Делла не улыбнулась в ответ.

— Прости.

Она собиралась сказать что-то еще, но Шеннон ее перебил.

— Любишь цветы?

— Да, обожаю, — решила подыграть девушка, указывая на свое светящееся окно на втором этаже — то самое, в которое он смотрел, наблюдая за ней и не смея отвернуться. — В спальне стоит специальная трехъярусная полка для цветов. Я бы тоже оранжерею развела, но Виски торопится полакомиться всем цветущим и зеленым при любом удобном случае.

Шеннон улыбнулся.

— И все же, если надумаешь подарить мне цветы, — Делла усмехнулась, вновь всплеснув руками, и принялась растягивать гласные, — ну вдруг тебе захочется!..

— Дарить комнатные? — предположил он, замечая, как от широкой улыбки сводит скулы.

— Дари комнатные, — кивнула девушка.

— Буду иметь в виду. А теперь иди спать. И вообще, — он, прищурившись, обернулся к ней, — почему ты не спишь?

— Я поздняя пташка, — пожала плечами Делла. — Ночью лучше думается.

— Поверить не могу!

Казалось бы, куда шире? А уголки губ все тянулись и тянулись вверх.

— Ты тоже, да? — догадалась она, восторженно хлопнув себя по коленке. — Я знала! И почему миром правят жаворонки?

— Потому что пока они устанавливали негласные законы, мы спали, — усмехнулся Шеннон. — Иди давай. Ты от холода начинаешь дрожать.

— Не простыну — закаленная, — отмахнулась Делла, но в плед завернулась плотнее, съежившись.

— Мне пора, — через силу признался он, поднимаясь со скамейки. Он жалел, что не может подать ей руку, помочь встать или убрать за ухо выбившуюся из высокого хвоста светлую прядь. Хотя — и он был с собой честен — даже если бы мог, не осмелился.

— Обнимать не буду, а то снова без сознания свалишься, — пошутила девушка, поднимаясь следом и тут же спотыкаясь о ту же самую трещину в асфальте. Она засмеялась и низко поклонилась, взмахнув рукой. Плед соскользнул с плеча. — А ты мне про стихи…

— Когда-нибудь — обязательно! — пообещал Шеннон, глядя, как Делла медленно шагает к дому, бросая на прощание теплый взгляд. — Выпьешь со мной кофе? — осмелился спросить он, пытаясь не опускать взгляд.

Он больше не хотел обсуждать статью или приходить в театр только чтобы изучить декорации, не жаждал звонить ей исключительно по работе. И она это понимала.

— Выпью, — кивнула она довольно и вскочила на крыльцо. — Завтра?

— Завтра, — шире улыбнулся Шеннон, глядя, как Делла расплывается в ответной улыбке.

— Отлично, — тихо проговорила она, смущенно поджимая губы, чуть опуская голову — так же, как он, старалась не отводить взгляд. Девушка еще недолго подержалась за дверную ручку, одними губами прошептала «пока», махнула на прощание и нырнула в дом.

Шеннон вдохнул ночной воздух. Холодало, поднимался ветер.

— Если обнимешь, свалюсь без сознания, — с тихим смешком пробормотал он себе под нос. — Ты понятия не имеешь, как права, Делла Хармон.

— Два латте, пожалуйста! — кинула Делла баристе и озорно подмигнула Шеннону. Тот сначала непонимающе вскинул бровь, но, увидев усмешку девушки, расплылся в улыбке.

— А как же какао с маршмеллоу? — хмыкнул он, заговорщически прищуриваясь.

— Решила перенять твои привычки, — пожала плечами она. — Так, глядишь, и курить начну.

Парень несколько раз моргнул, не представляя, что ответить, не зная, как отвертеться — почувствовал себя застуканным за школой подростком, которого ждал выговор. Он почему-то не хотел, чтобы она знала, думал, что в ее глазах сразу станет совсем иным.

— Ты думал, я запах сигарет не почувствую? — рассмеялась Делла, махнув рукой. — Брось, так ты мне даже больше нравишься.

Шеннон кашлянул и еле удержался от вопроса, который непонятной горечью обжег язык.

«Я тебе нравлюсь?»

— Нет, все-таки тебе пятнадцать, — прошипел он себе под нос, поджимая губы. — Как можно быть таким идиотом?

— Что? — переспросила Делла, принимая из рук баристы чашку кофе.

— Сам с собой говорю, — отмахнулся Шеннон. — Все мы немного того, помнишь? — Он постарался выдавить из себя подобие улыбки.

Сигареты были его секретом. Тем самым, которым он не был готов делиться даже с вездесущим Камероном — тот пусть и совал нос в чужие дела с завидной частотой, но привычку Шеннона держать все в себе уважал так же, как и его «космическую болячку».

— Хотя и утверждаешь, что не прозаик больше, все равно говоришь «мы». Это мне тоже нравится, — улыбнулась Делла, откидывая назад непослушные волосы. Такие же непослушные, как и каштановые кудри Шеннона, то и дело падающие на глаза.

Она не спрашивала про статью и не торопила, кружилась вокруг с прежней легкостью, словно не было того разговора в театре, словно бы и тот был отличной актерской игрой, и на все смотрела сквозь свои какие-то особенные очки — не розовые и не черные.

Шеннон глядел на ее светлую блузку, вельветовые брюки цвета хаки и жалел, что она никогда не увидит себя его глазами — окруженной ярко-желтым свечением, хохочущей, по-настоящему живой.

Озеро в пустыне. Чудесный оазис. Единственный горящий на темной улице фонарь.

Его проводник из тумана, его путеводная звезда, которой безоговорочно доверял и позволял все то, что не позволял другим: только она могла обращаться к нему «мистер Паркс», только она могла говорить о нем как о прозаике.

— Давай выпьем на террасе? Поймаем последние лучи солнца, — предложила Делла, указывая на широкий балкон с витиеватыми стальными перилами и соломенными стульями.

— Я за, — Шеннон кивнул на дальний столик, видневшийся за стеклянной закрытой дверью. — Беги, занимай место.

По-осеннему темные тучи сгущались, и шумные капли дождя барабанили по крышам чаще. Реверипорт готовился к зиме и заставлял недавно изнывающих от жары горожан хватать и прятать куда-то в карман остатки солнечного света.

Шеннон остался у стойки, смотря в спину удаляющейся Делле, сосредоточенно глядящей в свою кружку, которая пыталась не разлить ни капли кофе. Чашки в этой кофейне были безбожно маленькими.

— Латте, — произнес громче, чем следовало, бариста в наушниках, из которых барабанила музыка — казалось, она заглушала его собственные мысли, — и протянул Шеннону его кружку, трепыхающуюся на блюдце.

Буркнув недовольное «спасибо», он отвернулся. Не любил привлекать к себе внимание, а все собравшиеся в кофейне люди вдруг обернулись на голос бариста и глянули на Шеннона, заставив того ссутулиться сильнее и опустить голову.

Яркие краски рябили, расплывались в нечеткие пятна, среди которых светилось всего одно — желтое.

Шеннон поспешил догнать Деллу и был готов предупредить как раз в тот момент, когда девушка сделала неверный шаг на террасу. Через стеклянную дверь, которая была закрыта.

«Твою ж…» — успело только пронестись в голове юноши, когда звонкий удар заставил посетителей кофейни обернуться к нему вновь.

Девушка замерла на месте, не опуская рук, которые только что сжимали чашку с кофе, сейчас осколками рассыпавшуюся по полу. Делла не обернулась и не посмеялась над своей неловкостью, как прежде, только дернула плечами и громко втянула носом воздух. Голоса вокруг смолкли, послышались редкие смешки и громкое шиканье тех, кто сочувствовал.

Шеннон не хотел, чтобы на него смотрели. Но больше не хотел, чтобы смотрели на Деллу Хармон, белую блузку которой украшали свежие пятна такого же свежего и горячего латте.

Он сделал шаг вперед — решительный, более уверенный, чем все его шаги за последнее время, а поравнявшись с девушкой, с усилием налетел на стеклянную дверь, чувствуя, что за ним наблюдают, видя, как пошло рябью и задрожало желтое свечение справа.

Грудь обожгло, горьковатый приторный запах кофе ударил в нос сильнее, заставив Шеннона поморщиться и ругнуться сквозь зубы.

Делла выпучила глаза, смешки за спиной раздались громче.

Шеннон знал — все на них смотрели. Теперь на них, а не на нее одну.

— Тут что, было стекло? — спросил он громко, заставив себя усмехнуться.

Горячий кофе растекался по джемперу, впитывался в рубашку под ним, жег кожу.

Шеннон обернулся к Делле. И увидел выступившие на глазах слезы, подрагивающий подбородок, который она пыталась утихомирить, сжимая челюсти, коричневое пятно на груди и животе, такое же, как на его бежевом свитере.

— Зачем? — прошептала она одними губами, силясь не всхлипывать.

— Что «зачем»? — состроив непонимающую гримасу, спросил Шеннон, зная, что Делла раскусила ложь еще в то мгновение, когда он готовился ее произнести. — Нам еще два латте! — крикнул он через весь зал баристе, который снял наушники и с негодованием взирал на двух калек. — На этот раз с собой.

Люди смеялись, а Шеннон смеялся вместе с ними. Внутри, совсем тихо, поражаясь неловкости Деллы Хармон и забавляясь над своей внезапной смелостью.

— У меня сейчас грудь сгорит, — прошептала Делла, когда он, заслонив плечом от заинтересованных взглядов, повел ее обратно к барной стойке. — Извини, вырвалось.

— Понимаю, у меня тоже, — пробормотал тихо Шеннон.

Девушка забавно сморщила нос, и только из-за этого ему хотелось усмехнуться в голос, но он держался, зная, что она поймет неправильно: ее залитая горячим латте одежда совсем не веселила его, огорчала почему-то куда сильнее, чем могла бы.

Он забрал две новые порции кофе, кинул купюры на стойку и поспешил увести Деллу прочь, по пути сняв с вешалки ее тонкую куртку и свое пальто.

— Ну почему всегда так, — простонала она, проводя рукой по глазам, когда шумная кофейня осталась позади. Тушь посыпалась на ее щеки, и девушка отрывисто ругнулась, заставив Шеннона удивленно вскинуть брови. — Да, я не всегда милая, — грубо добавила она, поймав его недоуменный взгляд. — И без того все глазеют так, словно я с другой планеты, а тут еще этот кофе, черт бы его побрал! — воскликнула она в сердцах и даже почти притопнула ногой. — Такси поймаю, — добавила тише, делая глоток из переданного ей Шенноном бумажного стаканчика.

Шеннон промолчал, отпивая латте, специально прикусывая губу, чтобы на мгновение отвязаться от мерзкого жжения на коже.

— Извини, психую, — добавила Делла мягче после минутной паузы.

— Не извиняйся.

— Зачем ты это сделал?

— А там и правда было стекло, да? — продолжил гнуть свою линию Шеннон, понимая, что кофе в этой кофейне готовят наипротивнейший. — Я могу дать тебе футболку, — пожал плечами он, пряча лицо за бумажным стаканчиком.

Делла хмыкнула.

— Носишь ее с собой в портфеле?

— Мой дом вон там, — он кивнул на небольшую улочку, уходящую дальше от главной дороги. — Ну, или поймаем такси.

— А знаешь, нет, — с притворной надменностью пробормотала Делла, пытаясь сложить руки на груди и чуть не пролив на себя новую порцию кофе. — Да что ж это…

Она устало выдохнула и прикрыла глаза, подставляя лицо солнцу.

— Я сейчас разревусь, — прошептала она, пытаясь размеренно дышать. — Если бы ты не последовал моему фееричному примеру, точно бы разревелась.

Шеннон улыбнулся, мысленно обращаясь к ней, — раздраженной, смущенной.

«Пусть смеются над обоими. Над тобой не позволю, — проговорил он мысленно, не замечая, как в рвении ее защитить рука сама собой сжимается в кулак. — Ты не одна».

— За футболкой? — предложил он вновь, спускаясь с низенького крыльца.

— За футболкой, — кивнула Делла, следуя за ним.

Шеннон протянул ей тюбик с мазью от ожогов и указал на ведущую в ванную дверь.

— Там чистое полотенце и одежда, — добавил он, делая вид, что не запыхался, быстро разгребая бардак на кухне, пока девушка заинтересованно осматривала прихожую, нажимая на клавиши стоящей на комоде печатной машинки.

«Коврик, твою ж!.. — подумал он с отчаянием, глядя, как Делла признательно улыбается и разворачивается к ванной комнате. — Ты не купил коврик!».

— Плитка на полу скользкая, коврик для ног в стирке, — кинул он, быстро отворачиваясь и делая вид, что выбирает сорт чая, который пообещал заварить. — Аккуратнее, ладно?

— Ни слова про аккуратность, — проговорила девушка, невесело смеясь, указывая на коричневые пятна на блузке. — Больше ни слова…

— По рукам, — кивнул Шеннон, давя усмешку.

Ему было вовсе не весело, потому, когда Делла скрылась за дверью, а из ванной послышался шум льющейся воды, он протяжно застонал, пряча лицо в ладонях.

Пыльный стол, заваленный бумагами, потрепанные занавески на окнах, скрипящие половицы, которые встречали его каждый день после работы, и полная грязного белья корзина в ванной, которую он поспешил прикрыть шторкой.

— Какая же ты свинья, Шеннон Паркс, — тихо огрызнулся он, ловя свое отражение в стеклянной дверце кухонного шкафчика. — Невыносимая свинья!

Когда почти через четверть часа вода в чайнике закипела и Делла вышла из ванной, собирая волосы в пучок и держа в зубах резинку, он не смог удержаться от умилительной улыбки.

Темно-серая растянутая до безобразия футболка доходила ей до колен, то и дело сваливаясь с плеча, прятала под собой все те же вельветовые зеленые брюки, которые Делла высоко закатала. На ногах красовались теплые мохнатые носки, врученные ей Шенноном, оголяя тонкую полоску покрасневшей от горячей воды кожи.

— Свободная касса, — пошутила она, кивком указав на дверь за спиной. Из ванной валил пар, видневшийся уголок зеркала запотел. — Я даже не упала! — хохотнула она. — Сломанная нога была бы прекрасным завершением этого плодотворного дня, согласен?

Шеннон заулыбался шире.

— Я ведь не очень долго?

— Совсем нет, — помотал головой он, думая, что последние десять минут не находил себе места и был готов постучаться к ней и спросить, все ли у нее нормально. — Я следующий, ладно? — он указал большим пальцем на темное подсохшее и давно остывшее пятно на джемпере.

— Давай, — кивнула Делла, проходя на кухню. — Я тут похозяйничаю?

Шеннон окинул беглым взглядом кухню — сколько ни прибирайся, лучше не станет.

— Угу, — бросил он через плечо, скрываясь за дверью, которая никогда в жизни не казалась настолько обшарпанной, насколько предстала сейчас.

Последней женщиной, вошедшей в этот дом, была Катарин, не считая Хелли Бакер, которая дальше крыльца никогда не проходила, из субботы в субботу интересуясь, «где ее рыжеволосая бестия опять шляется».

Включив воду в душе, он отпрянул и был готов вскрикнуть, но вместо этого захохотал, надеясь, что шум воды перекроет его смех. Делла стояла буквально под кипятком и, видимо, была этому несказанно рада.

— Ты меня убиваешь, Делла Хармон, — улыбнувшись, прошептал он, прикрывая глаза. Горячие капли стекали по коже, сильнее жгли обожженную кожу и заставляли морщиться, но делали его счастливым. Счастливым от мысли, что он — странный и самому себе непонятный — в этом мире не один.

Выключив воду, Шеннон вылез из ванны и провел ладонью по запотевшему зеркалу в широкой деревянной раме. Он всмотрелся в свое лицо, в карие глаза, в капли на ресницах и пальцами зачесал кудри назад. Что-то изменилось. Едва уловимое, его собственному взгляду неподвластное, что-то, от чего сердце ликовало.

Он закончил быстрее Деллы, выскочил из заполненной влажным паром ванной и включил дребезжащую вытяжку, слишком шумную.

Девушка что-то мурлыкала себе под нос, заправляя выбивающиеся из пучка пряди волос за уши, поливала пожелтевшие цветы на подоконнике, одновременно проверяя, заварился ли чай.

— О, — улыбнулась она, обернувшись, — ну у тебя и ассортимент. — Она указала на чайные упаковки, выстроившиеся на столешнице ровным строем. — Я думала, ты кофеман.

— Только когда голова соображает плохо, — усмехнулся Шеннон в ответ.

— Кажется, она у тебя частенько плохо соображает, — хохотнула девушка, заранее вскинув руки и немо извиняясь за шутку.

— Не кажется, — покачал он головой. — Любовь к чаю от Катарин, — добавил, помедлив. — Она кофе терпеть не могла, предпочитала ромашковые сборы, хотя, глядя на нее, сложно было в это поверить.

Делла обернулась к серванту, примостившемуся в углу кухни, и поджала губы. Шеннон догадывался, что она уже рассмотрела стоящие в рамках черно-белые снимки.

— Она очень яркая, — тихо проговорила девушка и, закончив поливать цветы, сжала в руках пустой стакан, — очень красивая.

Он печально улыбнулся. Делла не сказала «была красивой». Не сказала, потому что берегла того, кто стоял напротив, — если бы сказала «была», в очередной раз напомнила бы, что Шеннон остался один.

— Жуткая оторва, — проговорил он, пытаясь не дрожать от подступивших воспоминаний. — За меня была готова порвать любого.

— Сильная женщина.

— И невыносимо глупая, — сдавленно засмеялся Шеннон, принимая из рук Деллы горячую чашку с чаем. — В хорошем смысле, конечно. Кстати, — он вскинул вверх указательный палец, — неловкая до ужаса, запиналась даже о пустоту.

— Мы бы с ней подружились, — улыбнулась девушка. Она поспешила перевести тему, видя, как серая тень грусти опускается на лицо друга. — Знаешь, я уже отошла от сегодняшнего представления, — сжимая кружку все еще красноватыми от душа пальцами, проговорила она. — Даже, наверное, готова над собой посмеяться.

— Говорят, смех — защитная реакция, — бездумно ляпнул Шеннон, мысленно сжавшись.

— Тогда я в непробиваемой броне, — хохотнула Делла, делая большой глоток. — Чай — сказка!

— Извини за бардак, — выпалил он, присев на край стола, глядя, как девушка по-свойски забралась на столешницу и теперь болтала ногами в воздухе. — У меня не бывает гостей. То есть, конечно, бывает Камерон, но он… — Шеннон поймал себя на мысли, что хочет оправдаться, а получается только хуже, — но он вроде как привык.

— Это я только с виду с иголочки, — расслабленно отмахнулась Делла. — Ты настоящего бардака не видел — у меня дома просто хаос! Этим, конечно, — она сделала притворно виноватое выражение, — гордиться не стоит, но говорю как есть.

Шеннон заулыбался и выдохнул, облегченно опустив плечи.

— Теперь я спокоен, — проговорил он, глядя, как его футболка спадает с левого плеча Деллы и как запросто она возвращает ворот на место.

— Там в папке, — она указала на стол за спиной Шеннона, — рукопись?

Он тяжело сглотнул, улыбка быстро соскользнула с губ.

— Там ерунда, — промямлил он, вновь прячась за кружкой и обжигая язык горячим чаем.

— Я так не считаю, — многозначительно отозвалась девушка, качая головой. — Вдруг захочется узнать мнение со стороны, — намекнула она, опуская глаза.

— Я и сам для себя отличное мнение со стороны, — отозвался Шеннон, только после подумав, насколько грубо это могло прозвучать. — Но, когда буду готов, почитать обязательно дам.

Делла подняла на него глаза, в которых засветился привычный блеск, которые засияли маленькими огоньками надежды и неугасаемого восторга, так часто прячущегося в последнее время.

— Правда?

— Правда. Тебе доверить готов. — Шеннон кивнул. Он говорил правду и эта правда его пугала, пуская по коже мурашки. — Тебе и разве что Камерону. Но, поверь, — он вскинул руки, — там совершенно нечего читать! Разве что три толковые строчки в тридцати страницах пустоты.

— Красиво говоришь, — заметила Делла, двинув бровью. — Значит, пишешь еще лучше.

Он не стал спорить — это было бесполезно. Ему претила и в то же время льстила ее уверенность в его таланте, который она рассмотрела в строчках выложенных и напечатанных статей. Он не хотел эту веру тушить, не хотел заливать этот горящий в ней костер водой — его искры попадали и на самого прозаика, обращались там пламенем свечи, которое с каждым новым упоминанием писательства разгоралось сильнее.

И ему вновь захотелось рассказать ей все — от самого начала пути до момента, когда точка невозврата не просто была достигнута, а осталась позади, у кромки того самого сумрачного леса, той самой туманной долины, в которую он вошел, ничего вокруг не замечая.

— Когда-то я видел в словах спасение, — начал Шеннон, ставя кружку на стол, складывая руки на груди и концентрируя внимание только на мохнатых теплых носках, в которые спрятала ноги Делла Хармон. Он знал: она будет смотреть на него пристально, иногда задумчиво склонять голову к плечу, словно сова, и никогда не перебьет, никогда не остановит.

Он тяжело втянул носом затхлый воздух и обнаружил, что девушка открыла окно — свежесть с улицы наполнила кухню и его собственные мысли.

— Когда-то я видел в словах спасение, но и они в итоге отвернулись — обесцененные и преданные, ушли.

Слова давались с трудом, той глубины, которую Шеннон хотел передать, не несли, но все равно превращались в подступающие слезы и стальным кольцом сжимали горло.

— Я говорил тебе об этом тогда, в театре. Я больше не могу писать. Могу, но пусто, не так, как прежде. Возможно, однажды слова простят меня и надо мной сжалятся, вернутся, но пока для себя я остаюсь никем. По крайней мере не тем Шенноном Парксом, которым был и который сейчас стал всего лишь воспоминанием. Ты говорила, что больше не можешь играть, я понимаю это так, как не поймет, наверное, никто больше. Я даже знаю, почему пустота окружила нас, Делла. Мы — я уж точно! — предали себя и себя же забыли. Я вот забыл нарочно, думая, что смогу поправить то, что в исправлении не нуждалось.

Он шумно выдохнул, краем глаза заметив, как девушка дернула плечом, как снова свалилась с этого плеча футболка, как Делла больше не осмелилась шелохнуться.

— Я оплошал, и моя оплошность стоила мне самого себя. — Шеннон отдался мыслям, которые его подхватили и передали бурному течению, что просило себе покориться. И он покорился, заговорил вслух так, как говорил только мысленно, обращаясь к Катарин. — Так вообще часто бывает, когда предаешь себя. Знаешь, я писал и думал, что достоин большего, но не был достоин даже тех слов, сумбурных и горячих в то время.

Шеннон всплеснул руками и приглушенно, невесело рассмеялся.

— Какая же глупость! — воскликнул вдруг он, качая головой. — Какая глупость — не знать, куда посмотреть, чтобы снова увидеть того пишущего парня в отражении. Слова всегда были ценнее и лучше меня самого, Делла. То, чем мы живем, всегда лучше нас самих.

Он замолчал, тяжело вздохнув. Захотелось закурить, но при девушке наполнять кухню сигаретным дымом не решился, вместо этого сделал большой глоток остывающего чая, сжимая кружку до белых костяшек, так, чтобы не была заметна дрожь в пальцах.

Кажется, стоило обратиться к врачу — с каждым днем эта дрожь усиливалась, к ночи обращаясь онемением, не позволяя пальцам летать над клавиатурой ноутбука.

— Ты хоть раз говорил об этом? — тихо спросила Делла и шмыгнула носом.

— Нет, — честно ответил Шеннон, потупив взор еще сильнее, разглядывая почерневшие носки домашних тапок, которые когда-то были синими. — Не осмелился.

— Я знаю, почему ты не можешь разобраться, мистер Паркс.

— Откроешь секрет? — спросил он, зная, что девушка не сообщит ему ничего нового.

Но она его удивила. Не сказала «займись делом и забудь», не отмахнулась и не посоветовала больше времени уделить медитациям, записаться на курсы йоги или пойти к психотерапевту, как остальные. Потому что она была Деллой Хармон, и она его чувствовала.

— Ты никому не рассказываешь о своих страхах и проблемах, — проговорила девушка, заставив Шеннона вскинуть голову и заглянуть ей в глаза — серые, почти скорбящие, наверное, об утерянных словах и масках, которые позволяли ей играть в театре. — Молчишь, и мысли варятся в твоей голове словно в котле. Стоит только проговорить их вслух, и они перестанут быть кашей, сами разложатся по полочкам. Тогда и вывод всплывет из подсознания сам, тогда твой вопрос сам на себя ответит.

И Шеннон вспомнил сказанное однажды Катарин ему, совсем юному. Те самые слова, которые стали отправной точкой дела, которым горел до сих пор, но которым заниматься больше не мог.

«Пиши, — сказала она однажды уверенно, протягивая лист бумаги и ручку, глядя на в очередной раз заплаканного племянника, который мотал головой и правду о своих страданиях рассказать не мог. — Не можешь говорить — пиши. Пиши, и сразу станет легче».

«Вы бы с Катарин и вправду подружились, — подумал Шеннон, почти обернулся к серванту и взглянул на ее фото. — Вы бы надавали мне подзатыльников, в процессе несколько раз промахнувшись, а после прочитали бы какую-то особенную нотацию и пошли поливать цветы…»

От этих мыслей стало только хуже, только тяжелее на душе и тоскливее в разы.

— Никто не станет слушать, Делла.

— Я стану. Я люблю тебя слушать, — отозвалась она, улыбаясь уголками губ. Улыбка вышла сиротливой. — А если говорить не готов — пиши.

Шеннон вздрогнул, зажмурился и опустил голову, резко выдохнув. Глаза заслезились сильнее, соленый поток напирал с той стороны.

— Да черт! — ругнулся он шепотом, ладонью проводя по горячему лбу.

Делла ничего не ответила, продолжила говорить.

— Пиши, как пишется, как чувствуется, иди за собственными строчками, и, может, однажды они выведут тебя на нужную тропинку.

«Я уже писал так, как чувствуется, Делла, — отозвался Шеннон мысленно. — Мои чувства затоптали…»

— А вообще, — она цокнула языком и поудобнее уселась на столешнице, — ты прав: мы предали себя и себя же забыли. Ты заигрался словами, я заигралась чужими ролями. Но спать по ночам мне помогает только одна мысль, мистер Паркс, — девушка сделала паузу, задумалась, глянув на потолок, — только одна: дверь за нашими спинами закрылась, но, быть может, нам возвращаться к ней и не нужно?

Шеннон не поднял глаз, сильнее впился пальцами в кружку. Он знал, что она скажет, потому что ее устами говорили его слова — ушедшие и обездоленные.

— Быть может…

«Нам нужно открыть другую дверь…»

— …нам нужно открыть другую дверь?

Он ждал, что сказанное заставит слезы побежать по щекам, превратится в колючую проволоку, которая оплетет горло, но оно лишь дало короткий разряд и растворилось где-то в его груди. Растворилось и наполнило пониманием.

Он не был один в битве, да в той и проигратьто было не стыдно. Она не была одна на поле брани, с которого победителем возвращаться совсем не обязательно.

— Ты сам себе противишься, — сквозь пелену нарисовавшихся в сознании картин донесся до него голос Деллы.

— Не понимаю, где начинается душа, а где заканчивается голова, — признался Шеннон, поморщившись. Он дышал тяжело и шумно.

Девушка соскочила со столешницы, поставила пустую кружку в раковину, а юноша в самый неподходящий момент вдруг обрадовался, что накануне набрался сил помыть посуду.

— Не дели их, — посоветовала Делла, заправляя футболку в брюки и сильнее перетягивая их ремнем на талии. — И душа и голова, они обе — твои. Попробуй сделать так, чтобы они жили в гармонии и не пытались соревноваться, постарайся довериться им обеим. Они не подведут тебя, мистер Паркс.

Он не ответил. Не нашелся, что сказать.

— Я побегу, ладно? — спросила Делла, пряча руки в карманы, не зная, куда их деть. — Там Виски один, нужно его выгулять.

— Да, — кивнул Шеннон задумчиво. Она стояла перед ним — омраченная собственным бессилием, точно таким же, каким наполнен был ее друг напротив.

Слова Челси Оллфорд и отдающий холодом голос заструились тонким ручьем в голове: «за каждой легкой душой прячется своя трагичная история…».

Она просила его не отнимать у Деллы Хармон мечту, а он, глядя на ее яркое желтое свечение и мягкую полуулыбку, не мог поверить, что Челси допускала подобную мысль. Даже если когда-нибудь он эту самую мечту увидит, даже если узнает, каким ужасом она может обернуться, он не посмеет.

Заберите у Деллы Хармон мечту — и она тут же перестанет быть собой. Девушка ждала чего-то, а Шеннон смог только кивнуть и тихо промямлить, что оплатит ее такси.

— Пройдусь пешком до ближайшей остановки, — отмахнулась та, поблагодарив за предложение. — Мне нужно поразмыслить о том, что произошло сегодня. О случае в кафе и нашем с тобой разговоре, — пояснила она.

Она скользнула в ванную, сняла с крючка грязную блузку и, небрежно сложив ее, затолкала в широкую вельветовую сумку, выудив оттуда большие наушники, повесив их на шею. Те самые, в которых Шеннон увидел ее впервые на шумной улице Реверипорта. Те самые, из которых звучала мелодия — ей тогда еще звавшаяся Гердой подпевала.

— Только не переборщи с мыслями, ладно? — попросил он, надеясь, что Делла его не услышит, накидывая на плечи куртку.

— Верное замечание, — улыбнулась она, снимая мохнатые носки и надевая кроссовки. — Ты такой же?

— Еще остались сомнения? — усмехнулся в ответ Шеннон, вновь ощутив жжение в груди, не на обожженной коже, а где-то гораздо глубже.

Девушка поднялась с пуфа, встала перед ним, пряча смущенную полуулыбку. Шеннон отсчитывал про себя секунды, думая, что стоило бы податься вперед, к ней поближе, а сама Делла была готова что-то сказать, когда не успевшие раздаться слова прервал быстрый стук в дверь и беспардонный скрежет ключа в замочной скважине.

Камерон замер на пороге, выпуская в лица молодых людей облако сладкого дыма. Замер, глядя то на друга, то на девушку, которые в его представлении стояли друг к другу слишком близко, и вдруг расплылся в ехидной улыбке.

— Не помешал?

— Исчезни, — процедил Шеннон, отмахиваясь от стремящегося к его лицу дыма.

— Камерон! — воскликнула Делла, пытаясь скрыть смущение, которое сияло на ее лице, как новогодняя елка.

— Привет, красотка, — шире улыбнулся парень, распахивая объятия. — Не ожидал увидеть тебя здесь так скоро.

Шеннон стиснул зубы, глядя, как девушка привстает на носочки, чтобы не уткнуться носом в грудь рослому художнику, как тот легко похлопывает ее по спине — совсем по-дружески, без намека на что-то большее, — как заинтересованно Делла рассматривает покрытый пятнами краски желтый комбинезон. Пурпур слился с охрой, размывая границы свечения, но мечта девушки все равно горела ярче, перекрывая фиолетовые сполохи, принадлежащие Камерону.

Шеннон знал, что его чувство не было ревностью — наверное, колючей завистью, которая ему претила, которая злила и вызывала к самому себе едкое отвращение.

Он не мог вот так запросто обнять ее, не мог помочь надеть куртку, взять за руку и даже завязать ее чертовы шнурки без вездесущего страха увидеть то, что видеть устал. И страх этот стал его второй кожей.

— Я побежала, — проговорила Делла, выходя на крыльцо. — Увидимся завтра?

— Может, в среду? Завтра не выберусь из офиса раньше времени, когда нормальные люди ложатся спать, — попытался пошутить Шеннон, и девушка улыбнулась шире. Подыграла, хотя искаженное от муки лицо считала быстро, едва на него взглянув.

— Если что, звони — вытащу тебя оттуда за ноги, — кинула на прощание она, быстро махнув Камерону, и вышла во двор, на ходу надевая наушники.

На середине пути Делла вдруг замерла, потопталась на месте и обернулась.

— Спасибо, мистер Паркс, — проговорила она, отдавая честь.

— В то кафе я больше ни ногой, — усмехнулся он, качая головой, вспоминая резкий удар о стекло и горячий латте на своем свитере.

— Ни за что, — рассмеялась девушка в ответ и снова махнула. — До встречи!

— Я заберу у тебя ключи, — сказал Шеннон другу, когда Делла скрылась за поворотом. Он продолжал стоять перед распахнутой дверью, глядя на угол дома, за который она скользнула, думая, что в следующий раз наберется смелости и обнимет ее на прощание, закроет глаза на возможность увидеть мечту и ее последствия.

«Нельзя было в тебя влюбляться, — проговорил Шеннон мысленно, зная, что невысказанные слова все равно не дойдут до адресата. — Ни в коем случае нельзя было…»

— Я же не знал, что ты не один, — виновато протянул друг, пуская к потолку кольца фруктового дыма.

— Да хватит уже! — воскликнул Шеннон, раздраженно разворачиваясь к Камерону. — Хватит курить у меня в доме! Вся мебель этим, — он ткнул в электронную сигарету, — провоняла!

Парень тяжело моргнул и отступил, пропуская разозленного прозаика Шеннона на кухню.

— Шен? — позвал рыжий, закрывая входную дверь и двигаясь следом.

Тот замер, всплеснул руками и вдруг устало опустился на стул, уткнувшись лбом в разложенные на столе бумаги.

Так его называли только Катарин и Камерон, который таким образом намекал другу, что тот перебарщивает. «Шен» было точкой сброса, возможностью заземлиться и выдохнуть — долго, протяжно, тоскливо.

Камерон, который никогда не пытался с другом сцепиться и ко всем его трудностям относился с мудрым смирением, сел напротив.

— Ты злишься из-за того, что я ее обнял?

— Я злюсь из-за того, что сам не могу ее обнять, — приглушенно отозвался Шеннон, вдыхая запах бумаги — запах горького миндаля. — А еще злюсь просто так.

— Никто не злится просто так, — хмыкнул парень, прижимая электронную сигарету к губам. Он не сделал новую затяжку, только поморщился и кинул прибор в широкий карман комбинезона на груди. — Мне уйти?

— Пиво будешь? — вместо ответа спросил Шеннон, поднимаясь со стула с тяжелым вздохом.

— Буду, — кивнул Камерон.

Шеннон открыл холодильник, достал две темные, чуть влажные бутылки и на мгновение задержал взгляд на опущенной в раковину кружке, из которой пила Делла Хармон.

Разноцветные домики, купола и пики мечети Ортакей — «жемчужины Босфора» — на заднем плане. Стамбул.

«Тебе бы понравилось в Стамбуле, — подумал Шеннон, мысленно обращаясь к Делле, отрывая взгляд от рисунка на кружке. — Ты была бы от него в восторге…»

День новой встречи наступил и принес с собой безжалостный ливень, который, казалось, норовил пробить крыши домов и в клочья разорвать черные зонты, которыми наполнилась улица.

Шеннон не торопился войти в театр, ждал Деллу снаружи и поглощал четвертый стакан кофе за день — вынашивал и оформлял в слова идею, о которой задумался всего на мгновение и от которой после отказаться не смог.

Он пообещал себе не возвращаться, закрыть дверь в Стамбул раз и навсегда, но теперь был готов вновь увидеть Босфор не ради спасения собственной шкуры, а ради той, которая сейчас, вероятно, выходила на сцену на поклон.

Шеннон так и не увидел Деллу на сцене во время спектакля, лишь пару раз побывал на репетициях, дожидаясь ее на последнем ряду зрительного зала, но был уверен — она играла прекрасно и отдавала себя роли без остатка. В общем-то, вероятно, в этом и крылась проблема того, что надеваемые ею на лицо маски в последнее время шли трещинами и быстро раскалывались, как фарфоровые чашки.

— Мы предали себя и себя же забыли… Кажется, токсичные отношения бывают не только с другими людьми, — хмыкнул Шеннон, допивая кофе и глядя, как двери театра распахиваются и воодушевленная разноцветная толпа выливается потоком на залитую дождем площадку.

Его слова потонули среди шума ливня, хлопков раскрываемых зонтов, гомона голосов десятков людей, мерцающих своими аурами. Настоящая акварель, прячущаяся от хмурого неба и его слез под черными колпаками.

Смартфон в кармане завибрировал, Шеннон бросил пустой стаканчик в урну и, перехватив зонт, открыл сообщение.

«Подойдешь к запасному выходу? Не хочу, чтобы тебя затоптали!»

Он улыбнулся и развернулся, огибая здание театра, двигаясь к левому крылу, перескакивая лужи и злобно косясь на водителей, которые слишком быстро проносились по дороге, заливая тротуары потоками грязной воды.

Шеннон хотел пойти на представление, но колебался слишком долго — Делла не осудила его, когда он сообщил, что билеты распроданы: она продолжала думать, что большое скопление людей его тревожит, но о причинах этого не расспрашивала. И за это он был ей благодарен больше прочего.

Он не мог честно ответить себе на вопрос, был ли готов рассказать ей правду, но точно знал: если признание в даре-проклятье заберет у него Деллу Хармон, пережить он не сможет.

Шеннон поднялся на узкое крыльцо у запасного выхода, встал под козырек, сложил зонт и тряхнул им в стороне, опуская на сухие плитки крупные брызги.

Девушка вышла через минуту и широко улыбнулась, собираясь протянуть к другу руки, но вовремя себя одернула и только поправила красующийся на завитых волосах синий берет.

— Как прошло? — вместо приветствия спросил Шеннон.

— Могло быть лучше, — поморщилась Делла. — Одна из актрис забыла несколько строчек, пришлось импровизировать. Челси сказала, что выкрутились достойно, но я собой все равно осталась недовольна. Разберемся, — отмахнулась она, выставляя руку под дождь, но продолжая прятаться под спасительным козырьком крыши, с черепицы которого тонкими ручейками бежали струи воды. — Будет шторм.

Шеннон смотрел на нее исподлобья, стоял близко и кончиками пальцев пытался прикоснуться к невесомой и неосязаемой ярко-желтой ауре. Та проходила сквозь его пальцы, текстуры не имела и даже не щекотала — словно простое наваждение, затянувшаяся галлюцинация в череде других.

Он раскрыл широкий зонт, Делла скользнула под него и почти прижалась к Шеннону боком, прячась от выбивающих дробь капель дождя. Юноша зажмурился, готовый к столкновению с ее мечтой, но широкий рукав ее куртки только полоснул его пальто, предотвратив прикосновение.

Он часто заморгал, пытаясь прогнать заплясавшие перед глазами золотые звездочки. Голова закружилась от напряжения, каменные плечи расслабились и спазм, в который Шеннон вогнал свое тело, растворился, оставив после себя неприятную ломоту в пальцах.

Ему становилось хуже. Хуже, потому что с появлением в жизни Деллы он боялся своего проклятья сильнее и глубже прятал голову в песок, страшась до конца ей открыться.

— Расскажешь о работе, которая была в той папке на твоем столе? — попросила девушка, когда они преодолели последнюю ступеньку и медленно побрели под зонтом к парку.

— Ты о рукописи? — Шеннон постарался вернуться в реальность.

Делла кивнула.

— О чем ты писал?

— О людях… — размыто начал он, произнося первое, что пришло на ум. — То есть не об этих красивых манекенах, а о живых — небритых, помятых, уставших от рутины и забегавшихся. Мне хотелось привнести в книги больше… — Он задумался.

— Жизни? — предположила Делла.

— Да, жизни. Реальности без ее романтизации. Знаешь, чтобы было честно по отношению к тем, кто будет читать.

— Но?..

— Но я застопорился на мысли, что читать не станут, — повел плечом Шеннон. Они вернулись к теме, от которой он пытался сбежать. Они всегда так или иначе ее касались.

Сказанные ранее слова Деллы звуковой волной ударили в ухо, воспоминание в голове закружилось в вальсе с догадкой.

«Я знаю, почему ты не можешь разобраться, мистер Паркс. Ты никому не рассказываешь о своих страхах и проблемах… Стоит только проговорить их вслух, и они перестанут быть кашей, сами разложатся по полочкам…»

Она спасала его. Задавала вопросы, внимательно слушала и задумчиво хмыкала — неслышно и почти незаметно помогала разобрать то, что огромной кучей было свалено где-то в углу сознания.

— Мне правда интересно, — прошелестела девушка над самым ухом Шеннона. — Не молчи, мистер Паркс.

Тот встрепенулся, осознав, что прервался на середине фразы, не договорив. Губы растянулись в улыбке от мысли, что Делла не знает, как он раскусил ее маленький коварный план.

— Почему вдруг решил, что читать не станут?

— Потому что люди не хотят читать о себе — им себя и так хватает с остатком.

— Разве тебе не кажется, они тогда бегут от реальности?

— Мы все бежим от реальности, Делла, — тихо отозвался он, вспоминая, что теми же словами говорил однажды написанный им Роб.

— Потому что всегда будем думать: где-то вне нашей жизни лучше, — продолжила мысль та. Она понимала. Юная хрупкая девушка, жившая театром, все прекрасно понимала. — Поколения и времена сменяют друг друга, а мы продолжаем думать о той жизни, которой живут другие, собственной не замечая. Я не готова играть по таким правилам, — она покачала головой и усмехнулась, — лучше буду врезаться в стеклянные двери и не выключать свет по ночам — мне в этом хорошо.

— Значит, ты счастливый человек.

— Или просто ценю то, что имею, мистер Паркс. Ты ведь тоже ценишь?

Он посмотрел на нее, опустив глаза и столкнувшись с ее собственными — веселыми и чистыми, почти зеркальными. Посмотрел и понял, что ценит и недостатки искать не хочет, что в минуты рядом с ней вообще не желает думать о жизни лучшей, чем та, которая есть у него сейчас.

«Ты и меня самого делаешь лучше, знаешь?» — спросил он мысленно, продолжая смотреть на Деллу.

— У меня что-то на лице? — засмеялась вдруг она, заставив Шеннона вздрогнуть и смущенно отвести взгляд.

— Оно просто красивое, — пробормотал он еле слышно, почти одними губами, надеясь, что она не разберет слов. И она не разобрала. Или только сделала вид.

Делла внезапно остановилась и, хитро прищурившись, взглянула на друга. Тот вопросительно вскинул брови, улыбнулся, глядя на сморщенный нос и растянутые в довольной усмешке губы.

— Мне захотелось погулять под дождем, — призналась она. — Вдруг тебе тоже захочется.

— Готова? — без лишних прелюдий спросил он, смеясь и указывая на зонт над их головами, который собирался закрыть.

— На нас будут смотреть, как на идиотов, ливень же жуткий!

Казалось, Делла решила отказаться от идеи, которую Шеннон, по ее задумке, поддержать не должен был.

— Ты думала, я не соглашусь только поэтому? Брось, мы же это уже проходили! — засмеялся он и резко закрыл зонт, в ту же минуту прикрыв лицо руками.

Делла завизжала и подскочила на месте, громко хохоча. Его тихий, приглушенный смех вторил ее смеху, звонкому, озорному, безудержному и самому прекрасному из всех, что Шеннону доводилось слышать.

Она поманила его за собой, к аллее, которая вела в парк, и он бросился догонять ее, огибая разлившиеся лужи.

Прохожие и вправду смотрели на них ошарашенно, но глаз отвести не могли — слишком счастливо выглядели эти двое, что подставили головы резвым каплям дождя и в мгновение промокли до нитки. Шеннона это радовало — сырые волосы можно было убрать назад, и они больше не лезли в глаза.

— Так о чем ты начал рассказывать в той рукописи? — вновь спросила Делла. Ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум дождя и проезжающих по дороге машин. — О чем те тридцать страниц пустоты?

— О девушке, которая в наследство от умершего отца — автора бестселлеров — получает сундук с его рукописями, написанными втайне за двадцать лет «безмолвия» — он ушел из литературы и все считали, что он больше не пишет. — Шеннон поравнялся с Деллой и засунул мокрый зонт под мышку. — О ее друге, который пытается вновь влиться в общество, что однажды его отвергло, и об издателе, который старается найти новый материал, потому что из-под его руки давно не выходило ничего стоящего. Обо всем и обо всех. — Шеннон пожал плечами.

Он знал, о чем хотел поведать, успел познакомиться с новыми героями собственного пера, подготовил план книги, но не выдавил из себя ни одной стоящей строчки. А персонажи, которые хотели ожить, тихо перешептываясь, терпеливо ждали его где-то на кромке темной долины.

— А эта девушка, она в итоге издаст рукописи отца, да? — спросила Делла, с детской надеждой заглянув в глаза другу.

— Я… — Шеннон замялся и виновато поморщился, — я не знаю, так далеко не загадывал, — признался он, надеясь, что девушка не разочаруется, а та в ответ лишь мягко улыбнулась. — Но точно знаю, что перед ней стоит непростой выбор, — добавил он, вспоминая темные вечера и одинокую лампу на кухонном столе, скользящую по бумаге перьевую ручку и третью чашку остывшего кофе. — Отец на смертном одре просил ее отредактировать рукописи, улучшить — он ведь верил в нее, — но она не может решиться.

— Она на перепутье.

— Люди, кажется, любят такое читать, — пожал плечами Шеннон и почесал затылок, словно гадая, правда ли это.

— А мистер Паркс любит такое писать. Это куда важнее, — проговорила Делла, загадочно двинув бровями.

Девушка провела руками по лбу, стирая дождевые капли, и посильнее натянула на голову берет. Шеннон улыбнулся, вспоминая, как после такого же ливня она выжимала его в клумбу у кафе, смеясь и пытаясь не свалиться со скользкого крыльца. Делла обогнала Шеннона, пробежав вперед, расставила руки в стороны и поморщилась, когда крупная капля упала с кромки берета ей на нос. Она фыркнула и чихнула, заставив юношу рассмеяться, продолжила двигаться спиной к прохожим, лицом к другу.

— Ты напишешь! — крикнула она, сражаясь с гомоном дороги и шумом ливня. — Обязательно напишешь, когда придет время!

Делла кружилась вокруг, заставляя Шеннона крутиться на месте, чтобы не упустить ее из виду, убегала от него вперед, перепрыгивала через лужи, опуская в них пятки, визжала и совсем не боялась простудиться. Она была счастлива, и он был счастлив вместе с ней.

Аллея закончилась, парк через дорогу встречал их деревянной аркой, оплетенной гирляндой с маленькими фонариками. Делла бросилась вперед, кинув через плечо: «Догоняй, мистер Паркс», но остановилась у края дороги, повернувшись к машинам спиной, и замахала рукой, прося Шеннона ускориться.

Тот почти поравнялся с ней, когда девушка шагнула на проезжую часть, не обращая внимания на сигнал светофора.

Внутри что-то оборвалось. Упало вниз не от ужаса, который он испытал, глядя на ее радостную улыбку и расслабленное лицо, не от горечи, которой наполнилось горло, когда он крикнул «стой!», не от пронзившего улицу сигнала клаксона и ее вскрика — от осознания, что она прямо здесь, перед ним, в паре шагов. Он дернулся, не раздумывая, не соображая, что делает, и не пытаясь остановить себя. Делла не успела ничего понять и среагировать — но успел он.

Его мокрая рука обхватила ее запястье и потянула на себя, утаскивая с дороги обратно на тротуар. Шеннон закрыл девушку спиной как раз в тот момент, когда в их сторону обрушился водопад брызг, хлынувших из-под колес автомобиля — тот, сигналя, пронесся мимо, заставив всех на улице заинтересованно обернуться.

— Твою ж… — пролепетал Шеннон, сгибаясь и утыкаясь лбом в трясущееся плечо подруги, горячие руки которой чувствовал в ледяных своих.

Делла молчала, дрожала и, выпучив глаза, смотрела прямо на него, цепляясь за мокрое шерстяное пальто. На нижних ресницах замерли то ли появившиеся слезы, то ли капли дождя, размыв тушь, прочертившую темные полосы до самого подбородка.

— Шеннон? — позвала она испуганно, всхлипывая, чуть не падая, и впилась ногтями в кожу его ладоней.

Он не хотел отпускать, не собирался разжимать пальцы, принимая острую боль от ее хватки с благодарностью. Он ждал этого слишком долго и боялся сильнее прочего. Теперь некуда было отступать. Теперь можно было замереть и почувствовать ее руки в своих, пусть даже при таких обстоятельствах, с ужасом и бешено колотящимся сердцем в груди.

Шеннон закрыл глаза, чувствуя знакомое давление в черепной коробке, внимая пульсации в висках и ощущая, как от накатившей слабости и страха подкашиваются ноги.

Рано или поздно это должно было произойти.

Телефон звонил уже с минуту, но Делла не собиралась сдаваться.

Шеннон поморщился, спрятал уставшее лицо в ладонях и не глядя тыкнул в экран смартфона, надеясь, что попадет на кнопку сброса вызова. Напрасно.

— Привет, — прошелестел тихий голос. Юноша включил громкую связь.

— Привет, — отозвался он, судорожно вдыхая и сильнее кутаясь в плед, из-под которого не вылезал со вчерашнего вечера и в котором провел всю бессонную ночь.

— Как ты?

Шеннон зажмурился, пытаясь прогнать наваждение.

Полные ужаса заплаканные глаза совсем близко, которые задают немой вопрос, сцепленные, переплетенные пальцы и согревающий жар прикосновения, трясущиеся коленки и съехавший набок синий берет.

И пустота. Пустота и бьющее в глаза яркое свечение цвета охры, замершее прямо перед ним.

Он вновь ничего не увидел, не рассмотрел, не нащупал. Мечта Деллы предпочла остаться загадкой.

— Я в норме, — прокашлявшись, ответил Шеннон, опуская щеку на холодную поверхность стола. — Ты как? Отошла?

— Кажется, да, — растерянно проговорила девушка в трубку, тяжело вздыхая. — После стеклянной двери подумала, что хуже уже некуда, но даже тут оступилась. — Ее голос звучал виновато.

Шеннон помнил, как довел Деллу до дома, крепко сжимая ее руку в своей, опасаясь внезапного приступа и молясь, чтобы кожа запомнила ее касания. Помнил, как зашел в прихожую, усадил ее на диван и укутал лоскутным одеялом, как смог уговорить Виски устроиться рядом и налил горячий чай, искоса поглядывая, как Делла ошарашенно смотрит в стену, боясь пошевелиться.

— Прости, — прошептала она, заставляя его моргнуть и прогнать воспоминание. — Я не знаю, как умудрилась не заметить…

Ее голос дрожал, и она была готова заплакать. Вновь.

— Тебе не за что извиняться, — отозвался Шеннон как можно мягче и взял телефон. — Все обошлось. Это главное. Я прошу только об одном, — его голос стал настойчивее, — возьми небольшой отпуск и не погружайся в это болото самокопания, ладно?

— Я всегда пыталась быть… — Делла всхлипнула и, кажется, зажала рот рукой. — Пыталась быть нормальной, — отрывисто договорила она и заплакала в голос.

— Ты отличная, — заявил Шеннон, поднимаясь со стула и меряя кухню шагами. Сидеть он больше не мог — бьющий озноб заставлял двигаться, не обращая внимания на ломоту в ногах, непонятно откуда взявшуюся. — Делла Хармон, я ответственно заявляю, что ты самый замечательный человек, которого мне довелось встретить, — проговорил он и тут же поспешил шутливо добавить: — Да простит меня Камерон Бакер.

Девушка не засмеялась, но всхлипы стали тише.

Он бы предложил приехать к ней и выскочил бы из дома прямо так — в мятом свитере, домашних тапках, заношенных флисовых брюках, с нечесаной копной кудрей и залегшими под глазами тенями, но не осмелился.

Он еще не понял, что чувствует к девушке, прикосновения к которой не доставляли жгучей боли и не рвали его сердце в клочья, после еще долго приходя по ночам в обличие кошмаров.

— Ты всегда избегаешь касаний, сам говорил тогда, в кафе, что их не любишь, — пробормотала Делла, шмыгая носом. — А вчера не отпускал мою руку весь вечер, хотя сначала и был напуган. Не происшествием, мистер Паркс, а тем, что осмелился ко мне притронуться. Почему?

В глазах защипало, Шеннон замер посреди кухни, оперся лбом о кухонный шкафчик и шумно выдохнул.

Он знал — признается ей, а она сочтет его безумцем. Она уйдет так же, как ушел бы любой разумный человек.

Потерять ее так сразу, только убедившись, что может запросто ее обнять и остаться в порядке? Попрощаться с единственным человеком, которому был готов довериться полностью, не оглядываясь на последствия?

— Это нечестно, — прошептал он, давясь собственными словами, вдруг замечая, что свои «нечестно» с появлением в его жизни Деллы Хармон попросту перестал считать. — Это чертовски нечестно.

— Что нечестно, мистер Паркс?

— Подарить мне тебя было нечестно, — признался он, сжимая телефон в трясущихся пальцах сильнее. — Несправедливо по отношению к таким, как я.

— К каким? — тихо уточнила Делла.

— К больным, — выдохнул он и зажмурился так сильно, что заболел лоб. — К больным, Делла.

Он собрался с духом, но тут же передумал, протяжно застонав, не пряча эмоции, стараясь показать, как тяжело дается ему каждое слово, как больно щемит в груди от одной только мысли, что придется признаться в том, что усиленно прятал за простым объяснением: «Все прозаики немного того».

— Я сажусь за дальний столик в кафе, — начал он, чувствуя, как зудит кожа. Шеннону вдруг захотелось содрать ее с себя и уничтожить вместе с ней глаз-татуировку. — Я предпочту пройти весь город пешком, вместо того чтобы сесть в заполненный людьми трамвай, вряд ли наберусь сил сходить в театр или в кино, никогда не осмелюсь пожать руку незнакомцу и буквально потеряю сознание, если несколько человек одновременно похлопают меня по плечу.

Шеннон остановился и перевел дух. Губы поджались, брови сошлись на переносице в полной муки гримасе.

— Я не боюсь людей. Я боюсь их грез, о которых узнаю, прикоснувшись к ним.

Сердце громко ухнуло, фонарь в руках заблудившегося в тумане странника, который уже шел к границе долины, моргнул и погас.

— Ты задумывалась, куда людей могут привести их мечты, Делла?

Она не ответила, только шумно выдохнула в телефон.

— Шестнадцать лет, прикасаясь к человеку, я вижу ужас, которым обернется его мечта. Поэтому я не обнял тебя два дня назад, поэтому не решался взять тебя за руку, поэтому… Я не переживу, — застонал он, обрывая себя на полуслове. — Я просто не переживу, понимаешь? Не вынесу.

Ее молчание затянулось.

Шеннон знал, что она пошлет его к черту, бросит трубку или вовсе рассмеется. Знал, но молился, чтобы она не сделала этого.

Его молитвы услышали. Вновь кто-то сверху словно кивнул ему, сжалившись, решив, что с этого парня достаточно страданий, что новой порции он не выдержит.

— О чем я мечтаю, мистер Паркс?

— Я не знаю. Я не увидел. Ни тогда, в клинике Лейлы, ни вчера.

— Такое было раньше?

— Никогда, — покачал головой Шеннон, забирая холод дверцы шкафчика, передавая его горящей голове.

Поднималась температура, пальцы ломило сильнее, першение в горле усилилось, и плед на плечах не спасал от озноба. А руку трясло все так же, и парень прижимал ее к груди, словно сломанное крыло.

— Почему не сказал сразу? — тихо спросила девушка, выждав еще немного.

— Потому что это глупость, Делла. Потому что ты сочла бы меня…

— Психованным? — подсказала она, хмыкнув.

— Как минимум.

— Все прозаики немного того.

Шеннон представил ее сидящей на кровати по-турецки, поглаживающей загривок Виски, такой же уставшей и заплаканной, как и он сам, пожимающей плечами и пытающейся понять, как относится к услышанному.

— Кто еще знает?

— Камерон. Катарин знала, но не верила.

— Камерон верит?

— Не знаю, но лишний раз пытается ко мне не прикасаться — видит, как я после этого рассыпаюсь.

— Он хороший друг, — тепло проговорила девушка.

— Отличный, — подтвердил Шеннон, стирая бегущие по щекам скупые слезы. — Я его не заслужил. И тебя не заслужил тоже. Ты светишься иначе, — вдруг начал говорить он, пальцами почти ощущая тепло ее прикосновений. — Аура твоей мечты не такая, как у остальных — более яркая, плотная, такая насыщенная и густая, словно у тебя за спиной разлилось солнце. Она не гаснет и не плывет, как у остальных, только мерцает и переливается, когда ты особенно счастлива, когда ты смеешься, когда ты…

Он вздрогнул и замолчал. Сказал то, что говорить не собирался, вывернул себя наизнанку и не заметил влюбленной улыбки, которая сама собой скользнула на уста, пытаясь противостоять слезам.

— Но ты не знаешь, что прячется за ней, да? — спросила Делла.

— Не знаю. И не уверен, что хочу знать.

Он собрался с силами.

— Все вокруг как краски на холсте — улица пестрит чужими мечтами, они бьют в глаза разноцветными пятнами, заставляют прятать взор и ниже склонять голову. Они казались бы красивыми, если бы я не знал, что скрывается за этой палитрой. Там, кроме боли, ничего нет, кроме пустоты и темноты, ничего не рассмотришь. Наши мечты — это долгое падение вниз с пьедестала, на который взбирался с таким трудом и упорством.

— Считаешь, тот счастливец, чье сердце не обременено мечтой? — послышался спокойный голос Деллы у самого уха.

— Не знаю, как ответить на этот вопрос, Делла. Я так и не нашел ответ на него за долгие шестнадцать лет. Может, и искать не следовало — не знаю.

Он развернулся и уткнулся в шкафчик затылком, запрокинул голову и прикрыл глаза, сложив на груди руки, пальцами перебирая уголок накинутого на плечи пледа, который больше не согревал.

— Не знаю, что лучше: видеть, как человеческая мечта оборачивается трагедией, или шарахаться от людей, которые этой мечты лишены вовсе. Лишенные… Они как копоть, как густой смог, как… — Шеннон вздрогнул и распахнул глаза, — как туман.

— Ты молчал об этом столько лет? — прошептала Делла. Ее печальный голос, нежный и чуткий, заставлял его трястись сильнее.

Она поверила? Вот так просто, не ища подвоха, не обвиняя во лжи, не насмехаясь и не отворачиваясь?

— Молчал, — ответил он. — Потому что коротать вечера в психбольнице не очень хотелось.

— Но твое молчание убивает тебя…

— Чужие мечты убивают куда быстрее, — покачал головой он. — Неужели веришь?

— Причин не верить у меня нет.

Делла замолчала ненадолго, а потом поднесла телефон к самым губам и уверенно заговорила, пуская по коже Шеннона мурашки, заставляя сердце выровнять ритм, помогая дыханию прийти в норму.

— Поэтому ты должен написать свою историю, мистер Паркс. Тогда все твои мысли станут водопадом, а беснующиеся в голове идеи и догадки обретут свободу и непременно встанут на свои места. Пиши как есть — как видишь и желаешь, без оглядки на то, правильно это или нет, оригинально или не очень, пафосно или слишком обыденно. Просто пиши о том, что знаешь, даже если процесс займет десятилетия. Пиши о себе — тогда ты непременно найдешь ответ, который отыскать не смог за годы. Я верю, он придет, когда от злости и страха не останется следа, когда все вокруг заполнит только твоя благодарность — та, с которой ты говоришь о Камероне или обращаешься ко мне.

Делла затихла и вздохнула.

— Я верю, ответ придет, и вы пожмете друг другу руки. А пока ты ждешь его, я останусь с тобой. Если… — она замялась, — если позволишь.

Слезы побежали быстрее, и сколько бы Шеннон ни стирал их с щек, лучше не становилось. Накопленные за проведенный с Деллой месяц, за недели молчания и невозможности прикоснуться к ней, они прорвали прохудившийся барьер и превратились в колышущийся океан. Они покидали его и наконец дарили покой.

— Не просто позволю, — не пытаясь сдержаться, проговорил он, — а попрошу остаться. Я готов умолять тебя не уходить.

Признание далось с трудом.

— Этого не требуется, — мягко произнесла девушка. — Я уже здесь. Здесь и останусь.

Они проговорили еще несколько минут. Шеннон пообещал рассказать ей все в подробностях, с самого начала, а она стояла на своем, просила его вернуться к письму, оформить в предложения и излить на бумагу. Жаждала прочитать, жаждала помочь ему вернуться к словам — не к тем, которые остались позади, а к новым, более осмысленным и живым.

И он согласился, скользнув взглядом по все еще стоящей в раковине кружке с изображением Стамбула и вспомнив посетившую его голову безумную мысль, которую прогнать не удалось.

И вдруг спросил с полной уверенностью, что готов на это пойти.

— Ты свободна в эти выходные?

Делла довольно усмехнулась в динамик телефона.

— Хочешь пригласить в ресторан? — Ее голос стал тягучим и помог Шеннону расслабиться, несмотря на ребяческое волнение, которое мешало четко произносить слова и путало мысли.

Но оно ему нравилось, и отмахиваться от него он не спешил.

— Не совсем, — все еще тоскливо улыбнулся парень, поражаясь своему безумству. — В Стамбул. Делла Хармон, ты полетишь со мной в Стамбул?

Она опешила. Начала что-то говорить, но тут же замолчала, бросив попытки.

— Хочешь провести там уикенд? — нерешительно спросила девушка наконец.

Шеннон заулыбался шире, шмыгая носом и стирая с щек соленые дорожки.

— Хочу там начать писать свою историю.

Он знал — она не откажется.

— Полечу, — проговорила Делла шепотом, тем самым, что когда-то дрожал от восторга, тем самым, в котором восторг мелькал и сейчас. — Я полечу с тобой в Стамбул, мистер Паркс.

Я начал эту повесть здесь, в Стамбуле, но тут ее не закончу. Делла думала, я расскажу вам историю своей болезни, но я решил поведать совсем иную, более занимательную — историю своего исцеления.

Она уговорила меня. Уговорила, не произнося ни слова, поэтому субботним утром мы уже любовались Босфором, только потому я и оставил за спиной уже три страницы слов, на которые решиться не мог долгие годы и к которым пришел только лишь благодаря ей — обладательнице желтой ауры, цвет и суть которой мне до сих пор совершенно не ясны.

Я не знаю, когда закончу работу и закончу ли вообще, но сейчас, глядя через приоткрытую дверь на нее — запутавшуюся в одеяле, утонувшую в подушках, мерно сопящую, — знаю: эта история в первую очередь для нас двоих. Для заблудившегося странника и его путеводной звезды, сияющей под небом Стамбула только ярче.

Прикоснуться к ней я все еще боюсь, и оставшуюся в ней загадку разгадывать не спешу, надеясь, что и не доведется никогда: молюсь, чтобы она была исключением, надеюсь, что мои молитвы будут услышаны.

Думаю, я заслужил.

Делла просит рассказать о мечтах и видениях, и я говорю. Не сглаживая углы и не сгущая краски — как есть, как чувствую сам, — а она слушает внимательно, всем видом показывая, что верит. Она первая, кому за долгие годы рассказал, первая, кто выслушал и поверил, и от этого я до сих пор не могу прийти в себя.

Казалось бы, я должен писать о мечтах и только ими заполнять страницы, но они мне, честно признаться, так за шестнадцать лет осточертели, что рука не хочет выводить посвященные им буквы.

Мне бы писать лишь о ней — прячущей ноги в длинные вельветовые шорты, фотографирующей каждый побитый временем яркий домик, босиком мчащейся по берегу маленького пляжа вдоль Босфора, завтракающей приторными восточными сладостями.

Мне бы писать лишь о ней — той, которая перед сном продолжает бормотать «ты лучший», втягивая теплый воздух, и засыпает за мгновение, уткнувшись в подушку и тихо сопя.

Я понимаю теперь, что не зря однажды увидел в ней ключ: не ошибся, чутье не подвело, и я собой даже горд. Сразу вдруг показалось, что никакой я не безумец — просто скиталец по свету и чужим мечтам в поисках той самой, которая с моей мечтой сможет породниться без препятствий.

Сейчас я отчетливее вижу нас обоих в том самом доме на берегу озера, с тем самым потрепанным псом и длинными удочками в руках. Рассматриваю, и краски становятся ярче, поэтому я, возможно, их даже опишу, когда буду готов, но сказать напрямую ей не решусь — буду как мальчишка стесняться.

Я и в действительности себя мальчишкой чувствую: таким, который свои эмоции не контролирует и от счастья захлебывается. Даже страшно иногда становится, что вправду захлебнусь.

Так бывает, когда поднимаешься к облакам слишком высоко, а после приходится резко спускаться, ударяясь о землю. А я падать не хочу — уже достаточно падал и достаточно шишек набил. Пока она дремлет, я пишу. Заливаю в себя гранатовый чай или горький турецкий кофе, который без стакана воды пить — настоящее преступление, и продолжаю водить ручкой по бумаге, надеясь, что чувства сами заговорят нужными, правильными словами, продолжая писать историю, которая пусть сейчас покой и не дарит, не сильно нравится, но что-то внутри все равно колышет.

Эта история для нее.

Эта история принадлежит Делле Хармон так же, как принадлежат наши редкие неуверенные прикосновения, от которых я больше не бегу, хоть и не перестал бояться.

Эта история принадлежит тебе, Герда. Ты растопила ледяное сердце Кая.

— Ты ведь уже здесь, да? — Звонкий голос в трубке приятно резал барабанные перепонки и даже руки слегка подрагивали от ожидания скорой встречи с девушкой, которая была воплощением нескончаемого потока энергии. Она и сейчас тараторила, тяжело пыхтя в трубку, вероятно, выбегая из гримерки. — Скажи, что здесь. Мне не терпится тебя увидеть!

Шеннон расплылся в улыбке и смущенно опустил голову. Он игнорировал проходящих мимо людей, выходящих из распахнутых дверей зрительного зала театра, и смотрел только себе под ноги, вспоминая дни, которые мог назвать самыми чудесными за последние шестнадцать лет.

Они с Деллой не виделись почти неделю, и это время стало для него пыткой, тянулось безнадежно долго и отнимало силы похлеще насыщенных рабочих будней. Уикенд в Стамбуле, продлившийся чуть дольше планируемого, пришлось отрабатывать и ему, и той, которую рискнул позвать с собой.

Он вспоминал ее восторженный взгляд и руки, тянущиеся к гуляющему над Босфором ветру, горечь нескольких рюмок турецкой водки и зазывающие улыбки торговцев, с каждым из которых девушка стремилась завести беседу, прогрызаясь через языковой барьер, потраченные на снимки часы в Балате — районе нескончаемых спусков, подъемов и разноцветных домов. А еще искусственные водопады в парках и полный энтузиазма, совсем детский визг, когда Делла впервые бросилась в прохладные воды пролива прямо в одежде, а после долго прыгала на берегу, стряхивая мокрый песок с покрытых мурашками щиколоток.

Они пили чай на старом балкончике квартиры, которую Шеннон снял, завернувшись в халаты, рассматривая гуляющих внизу людей и провожая день в последний путь — ночь наступала быстро, и они часто этого не замечали, утопая в разговорах.

В разговорах вообще обо всем, после которых на душе становилось тепло и спокойно, после которых он вновь садился писать.

— Мистер Паркс? — Делла засмеялась в трубку. Наверное, догадалась, что он в очередной раз окунулся в воспоминания.

— Тут, тут. В углу у гардероба.

— Бегу! — бросила она на лету и положила трубку.

Короткий отпуск и вправду вышел чудным. Не считая того, что Шеннон так и не написал ничего достойного, кроме смазанного вступления в свою историю, от которого Делла все равно пришла в восторг, и двух страниц исповеди влюбленного странника, которые показать ей он не осмелился.

Решил, что покажет потом, когда допишет, когда сделает текст живым и стоящим.

А сама героиня письма подыгрывала ему: улыбалась чаще, пыталась приободрить, поднималась вместе с ним на крышу дома, в котором они жили, чтобы проводить солнце к горизонту и посмотреть на мерно качающиеся на воде лодки. И он ценил это. Ценил и просил сердце не болеть так сильно каждый раз, когда Делла Хармон, желая положить голову Шеннону на плечо или сжать его дрожащую руку в своей, останавливалась в последний момент.

Кажется, она тоже боялась, тоже не хотела свою мечту открывать и в очередной раз решала перестраховаться.

Девушка, чей путь подсвечивался желтыми сполохами, вынырнула из зала вместе с выходящей после спектакля толпой — шумной и шелестящей вечерними платьями, поправляющей галстуки-бабочки и увлеченно машущей руками. Она тут же бросилась к Шеннону, распахнув объятия, но в последний момент спохватилась, увидев его поникшие плечи, и, тихо ругнувшись, отмахнулась.

— Ничего, не переживай, — предвещая извинения, проговорила она, слегка поджав губы, но лишь на мгновение. — Не хочу, чтобы ты лопался как мыльный пузырь, — усмехнулась она, припоминая старую шутку, заставляя парня улыбнуться вновь.

Делла запустила руку в вельветовую оранжевую сумку, порылась там с полминуты, тяжело дыша, а потом взволнованно, разгоряченно выудила на свет книгу.

Шеннон моргнул и против воли отступил на шаг, с приоткрытым ртом глядя на обложку.

Придуманное в ночи название, которое исполосовало обложку с нарисованным тушью горным озером, на берегу которого сидела одинокая мужская фигура. Рисунок Камерона, над которым тот работал долгий месяц, испорченный именем его лучшего друга, красовавшимся вверху.

«Нет. Только не это, прошу, не сейчас!»

— Я знала, что не ошиблась! — Плясавшие обычно в глазах Деллы искры разгорались с новой силой с каждым словом. — Ты писатель! Настоящий! — Она восторженно потрясла книгой в воздухе, после прижала ее к груди. — Я и твое интервью нашла! Ты там совсем другой, я сначала тебя даже не узнала!

Она распахнула книгу на черном нахзаце, коротким ногтем постучала по фотографии друга, скользнула глазами и пальцем к белой витиеватой цитате под ней.

Шеннон зажмурился, не желая смотреть на себя. Того себя, каким был когда-то, в момент короткого писательского триумфа.

— Тут даже твое фото есть! — продолжала Делла. — Я чуть не завизжала, когда увидела вчера твое имя на обложке. Думала, мне показалось, а ведь взглядом зацепила совершенно случайно! Ты только представь!

Она перевела дух и, тяжело дыша, словно от собственных слов запыхалась, воззрилась на Шеннона.

Радость в его взгляде угасла, плечи напряглись, а руки сложились на груди словно сами собой. Телу потребовалось мгновение, чтобы отгородиться от предмета, который Делла держала в дрожащих от волнения пальцах.

Шеннон замер, чувствуя колючую вину, ползущую по коже, потому что девушка вдруг поникла. Он слишком холодно и тоскливо смотрел на нее.

— Я нашла твою книгу в книжной лавке у дома, — уже менее воодушевленно произнесла она, ее хрупкие плечи опустились. — Я тебя расстроила, да?

И уикенд в Стамбуле вдруг исчез. Растворился, став серой дымкой, не махнув на прощание и забрав с собой весь тот азарт, с которым Шеннон выводил слова на чистых листах бумаги, пока Делла отдавалась сновидениям.

Воспоминания о людской злости, непримиримом гневе и холоде, с которым его работу отвергли, накатили волной и в мгновение погребли его под собой.

Он тогда пообещал себе больше не писать. Пообещал и обещание нарушил почти сразу, сев за другое произведение, над которым корпел, которое хотел сделать достойным читателей и которое бросил на середине, потому что по пути себя растерял.

— Я не писатель, Делла, — ответил Шеннон, вкладывая в слова столько льда, сколько накопилось в душе за годы. Этот лед так и не растаял, превратился только в неприступный айсберг, о который сейчас разбивался чей-то корабль. Ее корабль. — Я давно перестал им быть.

Делла не заслужила. Не заслужила злости, которая была готова выплеснуться через край, и не заслужила перекошенного от боли лица, на которое упала тень негодования.

Шеннон знал, что так и будет. Знал уже тогда, когда, сидя под лампой и слушая приглушенный шум ночного Стамбула, писал о падении с облаков, после которого ломаются ноги, а на теле появляются новые синяки.

Делла не должна была найти книгу — никто не должен был.

— Ты отозвал права на рукопись, да? Забрал книгу у издательства. Потому что она только твоя?

— Потому что она ничтожна.

— Зачем ты ее обесцениваешь? — Делла выглядела изумленной, а в ее наполняющихся слезами глазах застыло разочарование. — Твой труд…

— Был напрасен. Книгу никто не понял, ее не приняли.

— Я поняла, — прошептала Делла, поникнув окончательно.

Шеннон силился не зажмуриться и так же усердно пытался понять, почему вдруг занял оборонительную стойку с той, с кем защищаться совсем не следовало? Почему в одночасье вернулся тот Шеннон Паркс, которого однажды отвергли?

Ответ на это «почему» пришел сам. Чтобы его душу не выворачивали наизнанку, чтобы не оголяли нервы и не играли на них, как на гитарных струнах, желая извлечь достойный звук.

— Не думаю, — сухо, почти бесстрастно отозвался парень, мысленно разрывая себя на части, ломая собственные кости и кости Роба, историю которого пытался поведать и которого все чаще вспоминал в последнее время против воли. — Я прошел слишком многих критиков, чтобы понять, что книга — полная ерунда.

— Может, для критиков и да, но не для людей, — обреченно ответила Делла, прижимая к боку вельветовую сумку, пытаясь защититься ей от сгущающегося вокруг мороза. — Ты писатель. Мы говорили об этом, помнишь? — На ее лице промелькнула искра надежды. — Ты писатель, и когда примешь это…

— Не писатель. Не теперь, — покачал головой Шеннон, сжимая губы. — И, боюсь, никогда больше. Ты однажды поймешь. Все однажды понимают.

Что было большей ошибкой — начать писать свою исповедь под луной Стамбула или говорить то, что говорил в ту минуту?

Радость встречи сменилась кусками льда, впившимися в нежную кожу обоих и наполнявшими внутренности горьким ядом.

Делла ушла. Ушла, не обернувшись, почти бегом пересекая широкий коридор театра, ныряя за ближайшую колонну и хлопая дверью — но не от злости, а от ужаса, который испытала, когда ее восторг не был разделен тем, на кого надеялась. Ушла, сжимая книгу в побелевших пальцах.

Она оставила его одного наедине с такими же слезами на глазах, что стояли в ее собственных, и с водопадом ненависти. Он ненавидел ту половину себя, которая однажды его покинула, которая слишком возвысилась над другой, слабой частью. А та до сих пор тянулась к нему дрожащими руками и просила вернуться, шатаясь из стороны в сторону и трогая только пустоту.

Выше головы не прыгнешь? Шеннону-До — той самой сильной половине — это удалось. Шеннону-После — тому, кем он стал теперь, — подобные высоты и не снились.

Он шел слишком быстро, чтобы успеть затормозить и не столкнуться с выходящим из магазина парнем. Тот толкнул его плечом, попытался извиниться, но не успел.

— Аккуратнее! — рявкнул Шеннон, стискивая кулаки от боли, стараясь не скрежетать зубами от поплывших перед глазами разноцветных кругов и картинок, которые пытался выбить из сознания, ожесточенно тряся головой.

Парень отшатнулся и выпучил глаза, что-то пролепетав, но Шеннон его не слышал — уже скрылся за дверью книжного, раздраженно вскидывая глаза на брякнувший колокольчик.

«Заткнись!» — приказал ему он, уверенной походкой направляясь к сенсорной стойке в дальнем углу зала.

Его переполняла злость, а клавиатура, по которой скользили трясущиеся пальцы, размывалась, и Шеннон набирал текст на ощупь, пытаясь проморгаться и неслышно рыча сквозь сжатую бледную полоску губ. Он знал, если увидит хоть один экземпляр «Биографии неизвестного» на книжных полках, непременно ударит по нему так, чтобы онемел кулак.

Он не понимал, чего хотел больше — увидеть на экране пустоту, означавшую, что книги в продаже нет, или список филиалов и секторов, в которых она приютилась.

Колесико поиска крутилось целую вечность, а Шеннон снова и снова считал до десяти, еле сдерживаясь, чтобы не треснуть чертов аппарат, который упорно игнорировал его новые нажатия на кнопку «найти».

Один экземпляр.

— Твою ж мать! — шепотом выругался Шеннон, разжимая кулаки, норовя обхватить голову напряженными пальцами, но вовремя остановился — появившийся продавец искоса взглянул на него и заставил взять себя в руки.

На негнущихся ногах Шеннон прошел к указанной полке. Сердце гулко колотилось в груди, отбивало удары о ребра, а внутренний крик, совсем невыносимый, полосовал органы. Его взгляд выхватил знакомый черно-белый корешок, скользнул по тексту, пальцы быстро извлекли книгу на свет.

Рот перекосила злорадная усмешка. Казалось, гнев и тоска соревновались между собой, бежали к финишу наравне, гадая, кто наполнит внутренности юноши быстрее.

«Я тебя ненавижу! — зло прошептал Шеннон книге неслышно для остальных. — Ты разрушила меня! Уничтожила, растоптала!»

Он стиснул ее в пальцах, не в силах отпустить, — не мог позволить, чтобы кто-то еще купил ее, — и взором, полным бешенства, продолжал прожигать взглядом свое имя, красующееся на обложке, и заштрихованный силуэт мужчины.

Героя книги звали Роб. Он был первым персонажем, которого создал Шеннон Паркс, первым, кого напечатали и первым, которого уничтожили читатели.

Парень шумно выдохнул, покачал головой и направился к кассе, на ходу поманив за собой ошивавшегося рядом продавца. Его воспитанность и приветливость уступили место остервенелому взору и резким движениям, с которыми «Биография неизвестного» опустилась на прилавок.

— Что-то еще? — напряженно глядя на разъяренного покупателя, спросил продавец у кассы, открывая нахзац книги, сканируя штрихкод и на мгновение задерживая взгляд на черно-белой фотографии над цитатой. Заинтересованный взгляд скользнул с книги на стоящего перед ним покупателя, а увидев гнев на лице Шеннона, вернулся к монитору.

— Да, что-то еще. В других ваших магазинах экземпляры есть?

Продавец закряхтел, открывая базу, вновь навел сканер на код, усиленно игнорируя фотографию Шеннона, и покрутил колесиком мышки.

— Был один, в другом филиале, — не поднимая глаз, отозвался парень за кассой. — Вчера купили. Этот последний во всей сети, насколько вижу.

«Это была ты, Делла. Это точно была ты…»

— Отлично, — безэмоционально отозвался Шеннон, протягивая купюры. — Без сдачи, — кинул он, хватая книгу и стремительно покидая магазин.

Он распахнул дверь рывком, зажал «Биографию» под мышкой, а другой рукой достал из кармана пачку сигарет. Хотел было поймать такси и ринуться домой, но нырнул в ближайшую темную подворотню, прижался спиной к стене за мусорными баками и медленно осел на корточки.

Шеннон закурил, бросил книгу себе на колени и набрал номер, который не набирал уже три года, считая долгие гудки и озлобленно ругаясь на паузы между ними.

Пальцы, сжимающие смартфон, зарылись в непослушные кудри; обложка взирала на парня с упреком и тихой болью предательства, а он продолжал устало мычать, ожидая, когда Мартин поднимает трубку.

— Не может быть, — послышалось над самым ухом, когда Шеннон был готов сбросить звонок. — Написал новую книгу? Небось, хочешь вернуться?

— Ты скотина, Мартин! — гаркнул он. В другом конце переулка резко подскочила и бросилась наутек тощая кошка.

— Вот это новость, — оторопело отозвался литературный агент. — Это вместо приветствия?

— Это потому, что ты скотина! — уверенно повторил Шеннон, с силой затягиваясь, обжигая дымом горло. — Ты обещал, что ее никто не увидит! Я последние деньги отдал, чтобы выкупить все со склада, твою мать! Чтобы тебе не влетело, чтобы не было проблем, чтобы все закончилось!

— Ты о «Биографии»? Шен, я не понимаю, — недоуменно лепетал Мартин.

— Не называй меня так! — взревел Шеннон, прижимая к груди, пронзенной болью воспоминаний, дрожащую руку. — Все ты понимаешь!

— Паркс, объясни! — Голос мужчины зазвучал требовательно, но все так же растерянно.

— Даже в чертовом Реверипорте осталось два экземпляра. Ты слышишь меня? Два! Сколько осталось по всей стране, а? Вы не выполнили условия соглашения!

— Шеннон, мы отозвали все, что было! Клянусь тебе! — воскликнул Мартин. На той стороне провода послышался скрип колесиков рабочего кресла о пол — агент, кажется, вскочил со своего места.

— Я тебе не верю, — резко перейдя на шепот, отозвался Шеннон, сгибаясь. Его мутило. Книга норовила соскочить с колен, которые начали пронзать тонкие ледяные иголочки. — Я тебе не верю, Мартин.

Он пытался стереть любое упоминание о «Биографии» из книжного мира, пытался выкинуть ее из собственного сердца и памяти, пытался сделать так, чтобы люди на улице, однажды увидевшие в нем писателя, вновь смогли смотреть на него как на простого прохожего. Ему почти удалось. За три года ему почти удалось.

А потом Делла Хармон купила его книгу.

— Шеннон, я во всем разберусь! Обещаю, сегодня же начну.

— Уничтожь их все, Мартин, — хрипло отозвался тот, закашлялся от дыма, отодвинув от уха телефон, и хрипло попросил вновь. — Уничтожь все экземпляры, которые найдешь. В память о том, что когда-то мы были друзьями.

— Мы и сейчас друзья, Шеннон. Для меня так точно, а ты решай сам, — сдавленно проговорил мужчина. — Я разберусь. Отзвонюсь тебе, когда что-то узнаю.

— Можешь не звонить, — отмахнулся Шеннон. — Просто сделай то, что прошу.

Мартин промолчал. Минуту он тяжело дышал в трубку, а потом сбросил вызов, оставляя юношу в давящей тишине затхлого переулка.

Сигарета истлела до фильтра, за ненадобностью полетела в противоположную стену и, роняя на землю последние крупицы пепла, отскочила в сторону.

— Ты разрушила меня, — прошептал прозаик своему творению в его дрожащих руках. — Ты стала началом моего конца.

Он стиснул ноющие зубы и поднялся с земли, опираясь о грязную стену, отряхивая с ладоней пыль кирпичной кладки, и приготовился выйти из темного переулка, но вдруг замер.

Ожесточенная усмешка искривила губы. Он видел бегущих по улице людей — снующие разноцветные пятна с мечтой в сердце, которая их разобьет, — и вспоминал, как они сначала пожимали ему руку, искренне им восторгаясь, а после закидывали камнями.

Он создавал эту историю для них, а они даже не попытались ее понять. С чего он вдруг решил, что они попробуют понять ту, которую начал писать ранним утром в Стамбуле, глядя на еще толком не проснувшуюся, растянувшуюся на диване Деллу Хармон? С чего он взял, что в очередной раз его не сочтут безумцем?

— Им это не нужно, Делла. Никому не нужно, — проговорил Шеннон холодно, ступая на свет оживленной улицы.

Ненавистная «Биография неизвестного» спряталась в прикроватной тумбочке, но рука Шеннона против воли сама к ней тянулась — раскрыть, пробежаться по строчкам, вспомнить Роба и попытаться взглянуть на написанное непредвзято.

Но в сознании все так же мелькали образы прошлого: исполосованная кухонным ножом обложка, изорванные страницы, забитое экземплярами книги железное ведро на заднем дворе, объятое пламенем.

Делла опять не подняла трубку. Он звонил вновь: снова и снова, после десятка непринятых или отклоненных вызовов, после шести прочитанных и оставленных без ответа сообщений, после прошедших в томительном ожидании суток.

Она отключила телефон так же, как в театре закрыла за собой дверь, убежав в слезах.

Шеннон не думал, что может быть таким настырным, но жгучее желание все объяснить и наконец-то быть понятым кромсало сердце и заставляло его вновь и вновь возвращаться к попыткам достучаться до Деллы.

Она сама советовала — рассказывай, произноси вслух, чтобы увидеть нужную дверь, чтобы разглядеть ответ. Сейчас он говорил, думая, что это поможет ему стереть противоречия в собственных мыслях, поможет расставить все по местам. А еще он хотел извиниться.

«Оставьте сообщение после сигнала».

Долгий гудок заставил Шеннона вздрогнуть и притупил решимость, но юноша, стиснув зубы, начал говорить.

— Я бы хотел сказать «да». Я бы хотел сказать «я писатель, настоящий, это правда», но так сказать уже не получится — некоторые называют это выгоранием, я называю потерей. Тот Шеннон Паркс — я называю его Шеннон-До, — фото которого красовалось на нахзаце с умной фразой и который был в разы сильнее меня, куда-то ушел. Он покинул меня не попрощавшись, просто внезапно исчезнув, прикрыв за собой дверь и скрывшись в ночи. Я теперь лишь кривая, разорванная половина того человека, которая терпеть свою слабость не может, но и справиться с ней не в силах.

Шеннон шумно выдохнул в динамик смартфона, лежащего в раскрытой дрожащей ладони.

— Я понял, почему не мог так долго вновь сесть за перо — потому что помню прошлый раз, помню то, чем он для меня обернулся. Делла, мои слова никому не нужны, пойми ты! И пойми, как мне страшно вновь отдать людям свою раскрытую искалеченную душу, как страшно, что меня вновь поднимут на смех. Так и вправду было после провала моей книги, да — люди зло тыкали мне в спину пальцем, стоя на автобусной остановке, бросали оскорбления через плечо или откровенно проклинали на чем свет стоит.

Знаешь, как это ощущается? Словно тебя повалили на землю и запинали грубыми ботинками до полусмерти.

Его тряхнуло, но он только сильнее вжался в спинку стула. Кости ломило.

— Когда книга готовилась к выходу в свет, ей пророчили успех, да и от самого меня начали ждать большего. Я был готов это большее миру подарить, но не заметил, как вокруг начали собираться те, кто написанное мной исказил на свой манер, передав их в массы под совсем другим соусом. Меня не просто отвергли, Делла — я бы это пережил, — мое послание изуродовали и развернули главную мысль «Биографии». Я тогда сдался и не знаю, в чем разочаровался сильнее — в себе из-за того, что достойно донести суть не смог, или в читателях, которые не потрудились прочитать между строк и эту суть уловить. Я сначала растерялся, после разозлился, а поняв, что писать больше не могу — страшно на те же грабли! — бросил все и ушел в работу — в другую, не такую волнующую сердце и не такую важную для души. Мне казалось, что все наладилось, но я себя зло обманул, спрятался в том, о чем писал и что ненавидел: в сладкой рутине, которую называют жизнью, которая становится в какой-то момент только жизни отражением.

Шеннон зажмурился, стараясь не завопить от злости. Даже эти слова, которым кричало само естество, не выражали то, что копилось в душе и выло.

— Я правда не знаю, что еще сказать тебе, дорогая Делла. Хочу только, чтобы ты поняла мой холод тогда и мою жажду объяснить все сейчас, поняла, почему так долго рассказать свою историю не желал и не пытался: я больше не могу писать душой, потому что душа не желает показываться на свет. Я, наверное, поэтому и разучился писать, поэтому слова покинули меня, поэтому сильнее разрослась внутри черная дыра — из-за страха. Жизнь перестала давать мне вторые попытки, а делать с первой я так и не научился. Хреновый из меня вышел прозаик, Делла, и знаешь, — Шеннон вдруг рассмеялся, — оказалось, что видеть, куда приводят людей их мечты, не самое худшее, что со мной происходило.

Он замолчал. В горле пересохло.

— Я долго думал, чего же мне не хватает в спонтанно начатом год назад новом романе, а с твоим появлением осознал. Себя не хватает. Говорят, страшнее шторма бывает только штиль — вернее и не скажешь. Нет ничего ужаснее пустоты. Она не тугая и не давящая — она никакая, абсолютно никакая! — Он почти сорвался на крик, но осек себя. — Нет ничего ужаснее пустоты, а она теперь мой спутник. Я теперь неприкаянный бродяга с заржавевшей от времени старой песней, застрявшей в груди, поэтому и пытаюсь найти приют там, где мне осталось место, — в своем маленьком, пыльном рутинном домике. Я разделил себя на Шеннона-До и Шеннона-После, и Шеннону-После хочется орать от осознания: некто однажды придумал ад в недрах земли, не имея понятия, что ад в душе, полной невысказанных слов. Мой личный ад полон тщетных попыток рассказать людям правду о них: эта правда меня тяготит, но в четкие мысли оформить ее я не в силах.

Он замер, гадая, стоит ли произносить фразу, которую произнести так хотелось.

— Я благодарен тебе. И прошу прощения. Я не хотел разочаровывать тебя и совсем не хотел своим холодом обидеть, просто испугался. Оказалось, что непроработанную проблему не выкинешь в урну — вернется все равно и сделает только больнее. Так что… прости меня.

Уведомление пробудило замерший черный экран, забрав на себя внимание Шеннона, который уже час переслушивал голосовое сообщение, отправленное Делле, нервно поправлял на носу очки и запускал пальцы в непослушные, цепляющиеся кудри.

Делла не стала писать, как обычно, отправила голосовое сообщение, в котором говорила тихо и мягко, заставляя юношу замирать и вслушиваться. Обычно она говорила более звонко, но не сейчас. Шеннону показалось, что в этот раз она хотела, чтобы все прозвучало осторожно, будто бы снисходительно:

— Мне подумалось, пускай вся горечь твоей утраты и весь страх собрались прямиком в твоем сердце, мистер Паркс. Подумалось, что стоит их оставить там в покое, быть может. Пусть живут — не дави их и не мучай, им тоже нужно место, в котором смогут переболеть и уйти, когда будешь готов их отпустить. Думаю, если однажды действительно захочешь, если смиришься со страхом, то снова сядешь писать уже без обид на не понявших «Биографию» читателей и без тоски по старому успеху и чужим ожиданиям. А еще без попыток дотянуться до того Шеннона-До, который решил тебя оставить, потому что у него, вероятно, на то были причины. Хочешь узнать мое мнение? Даже если нет, послушать придется, потому что в ночи не намерена дожидаться твоего ответа: слишком спать хочется. — Девушка усмехнулась и вздохнула. — Раз этот Шеннон-До ушел, значит, выполнил свою работу, значит, Шеннону-После больше не нужен. Ты не суди его, поблагодари и отпусти — он сделал все, что от него зависело, он себя изжил и открыл дверь новым возможностям. Помнишь наш разговор на твоей кухне? — Голос Деллы заметно потеплел. — Если закрылась дверь, не ломись в нее, постарайся найти и открыть новую. Ты себя не ценишь, мистер Паркс. Опускаешь самого себя фразами в стиле «Да кто я такой, чтобы быть настоящим писателем?», не видишь в себе прозаика, хотя являешься им на все сто и поэтому себя найти не можешь, поэтому блуждаешь. И блуждаешь не только в творческом кризисе или как там его, — Делла усмехнулась, — но и в попытках понять, для чего тебе твое проклятье видеть чужие мечты. Я в этом уверена, потому что узнать тебя хорошо успела и сама — в театре, в кафе, в летящем в клинику такси, в Стамбуле, потому что ты был со мной честен, наверное, больше, чем с собой. Может, я ошибаюсь, — Делла хмыкнула, — может и нет — тут только тебе решать, но в своих словах я уверена: начни себя ценить, поверь, что ты сильнее, чем самому себе кажешься, и доверься жизни — тогда все станет на свои места. А еще ложись спать. Я тебя прощаю. Не знаю за что, — она грустно усмехнулась, — но прощаю. Меня это даже раздражает — вообще не могу на тебя долго злиться, мистер Паркс.

Единственная слеза скользнула по щеке Шеннона перед тем, как замереть на внутренней стороне оправы квадратных очков.

Он вспомнил себя сидящим за столом — нет, не за рабочим, за кухонным, почти таким же, как в его собственном доме, — и искоса поглядывающим на уткнувшуюся в подушку в соседней комнате Деллу и светлые разметавшиеся по узкой кровати волосы. Вспомнил ее затуманенный взор после резкого пробуждения, когда самолет коснулся земли, и то, как довольно она жмурилась, подставляя лицо теплому стамбульскому ветру. Вспомнил, как, зевая, она желала ему доброй ночи и притворяла за собой дверь, прячась под одеяло в спальне, которая была ровно напротив его собственной.

Она не уговаривала его писать «свою историю». Он решился сам, глядя на светящуюся в ее глазах веру, и сел за текст ранним утром, не говоря ей ни слова.

В мгновения, когда она смотрела на него с детской надеждой, ему казалось, что он может свернуть горы. Так неужели не сможет преодолеть простейшее препятствие и перестать относиться к себе как к мусорной корзине из-за парочки провалов?

«Выпьем утром кофе?» — написала Делла через четверть часа.

Он согласился.

Ее не было рядом, но голос в голове Шеннона звучал отчетливо. Так же отчетливо, как мелькали под полуприкрытыми веками картинки-воспоминания состоявшегося однажды разговора. Балкончик небольшой квартиры в Стамбуле, и они, укутавшиеся в халаты после ночного купания в Босфоре, попивающие гранатовый чай.

— Ты не думал, что можешь использовать дар, — Делла тогда сделала акцент на последнем слове, — во благо? Говорить людям, которых касаешься и последствия мечты которых видишь, что им не стоит куда-то ходить или чем-то определенным заниматься?

Шеннон тогда ушел от ответа, покачав головой и пробормотав что-то вроде «пробовал пару раз, не вышло».

Он не стал рассказывать о Катарин и чувстве вины, которое драло внутренности когтями, — не хотел, чтобы Делла разочаровалась в нем и его бессилии.

— А ты мне правда веришь? — спросил Шеннон с надеждой, стараясь в глаза подруге не смотреть.

— Верю, — отозвалась та. — Мне кажется, это здорово — видеть чужие мечты. Понимаешь, насколько люди разные и прекрасные.

Спорить с ней Шеннон не решился, сильнее запахнул халат и про себя добавил «разные и прекрасные, пока не увидишь, как они погибают от того, к чему полжизни стремились».

Он вздрогнул от донесшегося словно из-под толщи воды голоса Кайла, несколько раз моргнул, прогоняя воспоминание.

Виски лежал рядом, прижавшись горячим боком к ноге Шеннона, поглядывал на Шона, ползающего под столом в поисках упавших крошек еды, и ревностно дергался, когда овчарка-подросток просился на руки юноши.

— Они быстро подружились, — проговорил Кайл, ловя Шона за загривок и подтягивая к себе, опуская на колени. — Делла скоро вернется?

Шеннон протяжно выдохнул, почесывая Виски за ушами, стараясь не замечать приглушенную ругань Лейлы за дверью и натянутую улыбку Кайла напротив.

— Сказала, что пробудет там не больше недели, — невесело бросил он, лениво ковыряя вилкой торт и осушая третью кружку крепкого чая.

Лейла и Кайл устроили отличный ужин, и Шеннон был безмерно благодарен им — вытащили его из дома, настояв, чтобы взял с собой Виски, которого подруга доверила ему на время своего отсутствия, лишних вопросов не задавали, только осыпали шутками и громко смеялись над ними сами, не осознавая, что друг медицинского юмора не понимает.

Он улыбался все равно, потому что не мог не улыбаться, слыша их заливистый хохот, но не мог заглушить мысли, которые крутились только вокруг Деллы и ее внезапного отъезда.

Лейла и Кайл отвлекали его своей личной радостью, и он радовался вместе с ними — за их счастье, их жизнь и работу, в которую были влюблены не меньше, чем друг в друга, за их сине-зеленые свечения, что сливались в одно и переливающимся фоном висели за их спинами, озаряя комнату. Но когда телефонный звонок прервал Лейлу на полуслове, когда померкли веселые искорки в глазах Кайла, а уголки его губ опустились вниз, Шеннон вновь вернулся к мыслям о Делле.

В Стамбуле было чудесно — тепло и по-хорошему шумно, спокойно и легко на душе, но возвращение домой разрушило ту короткую идиллию, которой наслаждались двое еще лучше друг друга узнавших. Шеннон понимал, что сам разрубил нити, которые связали его с девушкой, которая сильно изменилась в последние дни и, сдержанно попрощавшись, быстро уехала. Всего на неделю, большая часть которой уже минула в томительном ожидании ее возвращения.

Делла улетела к родителям. В день рейса в ответ на «а как же твои слова о том, что оставила их позади?» она усмехнулась и грустно покачала головой.

— Я оставила, но возвращаться к ним раз в год в конце октября не значит возвращаться насовсем, верно?

Город она не назвала, только попросила приютить Виски и позаботиться о нем, оставив Шеннона наедине со своими мыслями и галереей смартфона, сплошь заполненной фотографиями девушки в вельветовых шортах. Он все испортил. Испортил внезапно, вогнав Деллу в еще большую тоску и тревогу, которые чаще мелькали на ее лице в последнее время, и напрочь отбив желание рассказать нечто важное, тревожащее ее душу.

Шеннон вздрогнул, когда соседнюю комнату, в которой Лейла заперлась, сотряс громогласный рев. Виски неуверенно гавкнул, предупреждая об опасности, Шон резко подскочил на коленях Кайла, а сам парень только прикрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Прости, — прошептал он, качая головой.

— Не беспокойся об этом, — отмахнулся Шеннон и спрятал лицо за большой кружкой, поверх нее глядя на поджатые губы друга.

Ситуация была знакомой, и он проводил параллели — наполненное смехом и покоем время, которое нарушала горькая случайность. Словно корабль натыкался на острый и неприступный айсберг, так и Шеннон с Деллой наткнулись на ненавистную книгу, так и Лейла с Кайлом наткнулись на очередной звонок родителей.

Шеннон хотел забыть о «Биографии неизвестного», которая стала его личным айсбергом. Так же Лейла и Кайл хотели забыть о ежемесячных звонках ее родителей, которые стали их общей глыбой льда.

— И надо было позвонить именно сегодня, — пробормотал Кайл, ласково гладя беспокойного Шона по лапам. — В самый неподходящий момент, как обычно…

— Все так же, да? — сочувственно спросил Шеннон, сильнее прижимая к себе Виски, который положил голову на вытянутые лапы и задремал, изредка во сне дергая хвостом.

Кайл был младше Лейлы на двенадцать лет и одним только фактом своей молодости выводил родителей женщины из себя.

— Стало хуже. Гораздо хуже. Она совсем перестала с ними общаться, но они все равно звонят. Один день — раз в месяц — и сколько же после этого десятиминутного крика в трубку бывает пролито слез, ты бы знал…

Шеннон потупил взор. Кайл так и не познакомился с родителями Лейлы за три года совместной жизни, не рискнул съездить к ним, не поддался на ее уговоры. Он не хотел видеть в обращенном на него взгляде их разочарование, не желал отвечать на заданные надменно вопросы о его планах на будущее и том, что он в силах дать их дочери. Эллингтоны были уверены, что Лейла тянет Кайла на себе, а Шеннон был уверен, что без Кайла Лейла плыть не сможет.

Он был ее мечтой и сам грезил только о ней. Мечтой, которая — Шеннон видел — обернется болью и разбитыми сердцами обоих. Но лучше потом, чем сейчас.

Лейла в соседней комнате рявкнула «да пошли вы!» и, кажется, положила трубку.

— Мы не хотели портить тебе вечер, — вновь извинился Кайл, виновато почесывая затылок и на друга глаз не поднимая.

— Перестань, все в полном порядке, — как можно мягче сказал тот, поднимаясь с места. — Проверю, как там она, ладно?

Кайл кивнул, откинулся на спинку стула и принялся самозабвенно чесать за ушами виляющего хвостом Шона. Его взгляд тут же стал стеклянным.

Шеннон, постучав, вошел в комнату не дожидаясь приглашения, и присел на корточки рядом с сидящей на кровати Лейлой, прятавшей лицо за дрожащими ладонями.

— Сделай вид, что ничего не произошло, — прошептала она, не поднимая глаз. — Пожалуйста, притворись, что этого разговора ты не слышал — мне так будет гораздо проще.

— Какого разговора? — подыграл парень, склоняя голову к плечу, с тихим смешком замечая, что делает это так же, как всегда делала Делла.

Лейла убрала руки от лица, проводя по волосам, и натянуто улыбнулась.

— Ты изменился, — проговорила она, внимательно изучая глаза друга. — В лучшую сторону. Стал смелее, открылся наконец-то. Я тебя таким видеть не привыкла, но мне нравится, честно.

— Думаешь, это ее заслуга?

Шеннон знал, что Лейла поймет, кого он имеет в виду.

— Думаю, заслуга твоя, но Делла Хармон сыграла большую роль в твоем перерождении. Ты благодарен ей?

— Очень, — печально кивнул он, в полуулыбке поджимая губы. Тоска по ушедшим временам, которые он сам заставил уйти своим резким ответом, обращенным к ней — воодушевленной и счастливой, — смешалась с признательностью и теплой любовью в грустную симфонию внутри. Музыка текла плавно, напоминая о его собственном смехе, когда подруга обрызгала его водой Босфора, о ней, скачущей в волнах и не боявшейся намочить одежду, о ее сморщенном носе после глотка турецкой водки и попытке запить ее гранатовым соком, о ранних пробуждениях и сцепленных руках на выходе из самолета, когда он попытался удержать ее от падения с трапа.

Шеннон тогда схватил Деллу вновь, не думая о то, что делает, в первое мгновение перепугавшись, но тут же расслабившись — мечта вновь осталась тайной, продолжила хранить свой секрет. Он не смог выпустить ее руку даже в аэропорту, считая секунды прикосновения и пытаясь игнорировать ошарашенный взгляд подруги, которая не могла поверить, что он отважился держать ее так долго.

— Ты перестал видеть в ней спасителя?

— Почти сразу.

— Почему отказался от затеи? — спросила Лейла, вперившись в друга сосредоточенным взглядом. Он знал, что она хотела сбежать от собственных переживаний и в его словах найти ответ на свой вопрос, который мучал ее после разговора с родителями и не давал остыть. Это тоже был своего рода «мозговой штурм» — они к этой игре за годы дружбы привыкли.

— Потому что она не якорь — живой человек. Нельзя притвориться загнанным в угол животным и надеяться, что Делла спасет.

Брови Лейлы взметнулись вверх, на губах засияла легкая улыбка.

— Запомнил?

Шеннон кивнул.

— Я тогда на тебя сильно разозлился, — признался он, поморщившись. — Было обидно, очень, но подумалось, раз так во мне твои слова откликаются, значит и сам нахожу их правдивыми. Если бы ты была не права, они бы меня не задели. Так что… Я отрекся от задуманного и пустил все на самотек.

— И самотек тебя порадовал, — кивнула Лейла. Она выглядела довольной.

— Мне уже не так тяжело, как прежде, но…

— Никаких «но», Шеннон Паркс. Нельзя сидеть в чулане годами, а потом удивляться, что солнце слишком ярко светит в глаза. Нам всем нужно время, нам всем стоит запастись терпением и довериться жизни — она все расставит на свои места.

Лейла поднялась с кровати с тяжелым вздохом и указала на дверь, предлагая вернуться к Кайлу. Она убрала выбившиеся из хвоста пряди волос за уши, стерла осыпавшуюся на щеки тушь и две бледные, еле заметные соленые дорожки слез.

— Я горжусь тобой, Шеннон, — кинула она вдогонку, когда рука парня легла на дверную ручку. — Иди, скоро присоединюсь.

Тот с трудом улыбнулся и покинул комнату, замечая, как вновь начинают дрожать пальцы, как бьют ледяные иголки запястье, стремясь к локтю, как ломает кости.

«Возвращайся, Делла. Возвращайся, потому что без тебя мне в этом мире вдруг снова стало тяжело…»

Ему подумалось, что он стал зависим. От ее чистоты и легкости, естественности и забавной неловкости, от нее самой — той чудесной девушки, которая за маской напускной серьезности и взрослости не пряталась.

Он стал зависим, и когда она пропадала, ему не хватало воздуха. Это уже не дарило надежду, пугало больше, чем прежде, потому что Шеннон знал — если настанет момент, когда с Деллой Хармон придется прощаться так же, как приходится прощаться однажды со всеми людьми, он не сможет удержаться на плаву. Он утонет.

«Если ты и вправду руководишь нами, жизнь, не забирай ее у меня. Все, о чем прошу, — не забирай…»

А Делла словно услышала его через пространство.

Телефон в кармане завибрировал и завел свою привычную короткую мелодию.

Кайл вскинул голову и отвлекся от Шона, одними глазами задавая другу вопрос о Лейле, все еще прячущейся за дверью.

— Она в порядке, — соврал тот, — скоро придет. Он выудил смартфон, глянул на номер и нахмурился. Переводя взгляд на часы, отбивающие ритм на стене, и принял звонок.

— Алло?

— Привет, Шеннон, — пустил по коже мурашки тихий голос Деллы.

Шеннон тяжело сглотнул. Если девушка зовет его по имени, отказываясь от более привычного слуху «мистер Паркс», значит, что-то не так.

— Что случилось? — забыв о приветствии, спросил он.

— Как Виски? — проигнорировала вопрос Делла, а в динамике послышалось ее тяжелое дыхание.

— Пришли с ним в гости к Лейле и Кайлу. Хотя и держится в стороне от Шона, явно от него в восторге.

— Я рада, — ее голос стал теплее, — передавай им привет.

— Обязательно, — пробормотал он в ответ.

Делла продолжала молчать в трубку.

— Ты можешь забрать меня из аэропорта? — спросила она еще тише после полуминутной паузы. — Пожалуйста.

— Конечно, — встрепенулся Шеннон. — Когда?

— Сейчас.

Он опешил.

— Сейчас?

— Я прилетела десять минут назад, жду багаж. Я могу еще подождать, — поспешила добавить она слишком резко; голос дрогнул. — Попью пока кофе, почитаю что-нибудь…

— Я приеду, — уверенно проговорил, кивая и заставляя самого себя не задавать лишних вопросов. — Постараюсь как можно быстрее.

— Спасибо, — прошептала Делла и, кажется, улыбнулась, но веселее не стала.

— Как подъеду, напишу, — попрощался Шеннон и быстро сбросил звонок, собираясь попросить Кайла его подбросить, но вдруг подумал, что Делла сегодня тому не обрадуется. Слишком потерянным звучал ее голос, слишком расстроенным.

— Все хорошо? — Кайл поднялся со стула и опустил Шона на пол. Пес сразу устремился к спящему Виски, намереваясь того разбудить.

— Делла прилетела, — коротко отозвался Шеннон, пожимая плечами.

— Не предупредила, что возвращается?

Он помотал головой, в недоумении почесал подбородок и вдруг вспомнил о лежащей в тумбочке пластмассовой карточке, которой пользовался не чаще двух раз в год.

— Просит забрать ее.

— Возьми мою машину. — Кайл направился в коридор, выудил из куртки ключи и кинул их другу. — Мне все равно не нужна, — махнул он в сторону входной двери, которая вела в общий зал ветеринарной клиники.

Шеннон замялся, нервно крутя в дрожащих пальцах брелок сигнализации — только ради приличия, — внутри радуясь, что просить не пришлось и Кайл сам догадался предложить.

— Давай уже, — улыбнулся парень. — Хоть вспомнишь, как за рулем сидеть.

— Если вспомню, — хмыкнул Шеннон.

— У меня автомат, а не дребезжащая развалила Камерона Бакера, — по-доброму рассмеялся он. — Лети к ней. Передам Лейле твое спасибо за ужин и извинения за поспешный уход. Она поймет.

— Правда, спасибо за ужин, — признательно кивнул Шеннон, косясь на дверь комнаты, где подруга пыталась прийти в себя. — Огромное спасибо.

— Приходи еще. В следующий раз бери с собой Деллу, — добавил Кайл, когда Шеннон уже стоял в коридоре и пристегивал поводок к ошейнику заспанного Виски. Шон было устремился за новым другом, но Кайл ловко перехватил его и взял на руки. — Ну и тяжеленный ты стал, чудище, — улыбнулся он псу, который довольно завилял хвостом и ткнулся мокрым носом в щеку хозяина.

— А вот придем — ловлю тебя на слове, — подмигнул Шеннон, с трудом напуская на себя беззаботный вид. Что-то внутри заставляло его спешить. — Потом не отвертитесь.

— Зря предложил, — рассмеялся парень, открывая входную дверь и махая на прощание, когда друг вышел в полумрак зала ветеринарной клиники. — Пока!

Шеннон, придерживая Виски у ноги, развернулся.

— Все будет хорошо, — проговорил он, видя, как мрачнеет озаренное улыбкой лицо, как дрожит сине-зеленое свечение за спиной Кайла. — Они поймут, а Лейла не сдастся — я ее хорошо знаю. Тебя примут.

— Спасибо, друг, — кивнул тот. — Делле привет.

Шеннон махнул на прощание, развернулся и выскочил на улицу, звякнув колокольчиком под потолком, который толкнул порыв осеннего ветра. Он нашел глазами темно-синий «Фольксваген», который ему без сомнений доверили, и щелкнул брелоком.

Виски поспешил забраться на заднее сиденье, принялся обнюхивать салон, оставляя на ткани влажные пятна от своего носа, а Шеннон прыгнул за руль, с легким волнением пытаясь вспомнить, как этим самым рулем крутить, и радуясь, что не придется постоянно дергать ручку переключения скоростей трясущимися пальцами, которые в последнее время даже вилку держали с трудом.

Он завел двигатель и помедлил, глядя через зеркало заднего вида на снующего по салону автомобиля пса.

— Съездим домой за правами? — спросил он у Виски, обернувшегося на его голос. — Не будем сходить с ума и торопиться, верно?

Щенок тихо гавкнул, подступил к краю сиденья и прыгнул. Шеннон едва успел его поймать, усадил на переднее сиденье рядом с собой и улыбнулся, пристегивая пса ремнем безопасности.

— Значит, за правами, — усмехнулся он и нажал на газ, отъезжая от клиники.

До аэропорта они добрались быстро — дорога была пустой и только по встречной в город несся поток машин.

Виски вздрагивал от быстро пролетавших мимо шумных автомобилей, поджимал уши и вжимался в спинку сиденья, пряча напуганные глаза, поэтому Шеннон сделал музыку громче — она и ему помогала заглушить бессвязный поток мыслей, скачущих между «Биографией неизвестного», Деллой с ее расстроенным голосом и Кайлом с громкой руганью Лейлы по телефону.

Он негромко подпевал льющейся из динамиков песне, не попадая ни в ноты, ни в такт, поправляя на переносице очки, которые пришлось надеть, крепко держа руль и отдаваясь скорости, от которой у Камерона началась бы тихая паника: слишком быстро для него и слишком медленно для всех нормальных водителей.

Парковка аэропорта была полупустой, прилетевшие почти час назад пассажиры давно разъехались, и лишь несколько человек, опираясь на чемоданы, покуривали на широкой площадке у выхода.

Вскоре к ним присоединилась и Делла. Она вышла на улицу, разогнав вечернюю темноту желто-оранжевым свечением, пробежала взглядом по припаркованным автомобилям и махнула Шеннону, который ждал ее, прижавшись спиной к «Фольксвагену». Он поспешил к ней, собирался обнять, но передумал, заметив, что она даже не смотрит в глаза, только плетется к машине, понуро опустив голову и еле-еле улыбаясь, видимо, больше ради приличия.

— Спасибо, что приехал, — проговорила она, осторожно, с опаской, касаясь руки парня, когда он забрал у нее небольшой чемодан.

Ей это прикосновение было необходимо как воздух — это виднелось в поджатых губах и расстроенном взоре.

Шеннон смог только кивнуть в ответ, быстро обогнал Деллу и закинул багаж в машину, стиснув зубы. Спрашивать о причинах ее настроения не стал, ждал, когда она будет готова рассказать сама, помнил, как долго набирался сил, чтобы ей открыться.

Стоило девушке приблизиться к машине, как Виски на переднем сиденье залаял, начал скакать, пытаясь выглянуть в окно, до которого еще не дорос, и принялся скрести дверь подстриженными когтями.

Шеннон открыл ему, и пес ринулся к Делле, принялся скакать вокруг, то заливисто, смешно тявкая, то поскуливая от радости, вертясь вокруг и не давая хозяйке себя поймать.

Только тогда Делла улыбнулась. Так же, как раньше — искренне и тепло, зарываясь пальцами в рыже-коричневую шерсть, упоенно закрывая глаза и не отворачиваясь от гладкого языка Виски, который норовил ее умыть.

— Привет, родной, — прошептала она, беря пса в охапку и залезая на переднее сиденье. — Я по тебе скучала.

Парень улыбался, глядя на них, а закрыв дверь в салон, грустно поджал губы.

Виски тоже по ней скучал. Как и Шеннон, которого Делла решила проигнорировать.

— Не знала, что у тебя есть права, — тихо проговорила девушка, когда машина свернула с парковки и выехала на трассу.

— Получил два года назад, но они не пригодились — не стал ездить за рулем, — объяснил Шеннон, убавляя музыку и через плечо глядя на подругу. Он хотел сказать что-то еще, но запнулся, заметив покрасневшие щеки, дрожащие ресницы, загнанный взор и покусанные, потрескавшиеся губы. Она выглядела измученной.

— Это машина Кайла, — добавил Шеннон, вернувшись к дороге, против воли сильнее выжимая газ.

— Слишком много полетов за две недели, — с легкой улыбкой хмыкнула Делла, разворачивая Виски и прижимая его к груди. Тот угомонился и был готов уснуть, уткнувшись мордой в ее шею.

— Почти три, — поправил ее Шеннон. Он считал, поэтому точно знал, сколько прошло времени с момента, когда они сели в самолет, направляющийся в Стамбул.

— Почти три, — протянула она, потупив взор.

Они ехали в тишине, бросая друг на друга взгляды исподлобья и переключая радиостанции, пытаясь найти песню повеселее, поживее, чтобы совсем не скиснуть и не сойти с ума от опустившегося на них безмолвия.

— Это не из-за тебя, — проговорила вдруг Делла на подъезде к Реверипорту. — Не из-за тебя я такая побитая.

Шеннон не нашелся, что ответить, только перехватил руль поудобнее, с силой вцепился в него пальцами и закусил щеки изнутри, до колючей боли.

— Я ненавижу к ним ездить, — добавила девушка, поглаживая дремлющего Виски по загривку. Уточнять парень не стал, и без лишних вопросов было ясно, что она говорит о родителях. — Я потом тебе все расскажу, если будешь готов выслушать.

— Я готов. Знаю, как тяжело открываться.

— Тебе мне открываться не тяжело, мистер Паркс, просто… — Делла задумалась, а Шеннон выдохнул, услышав знакомое обращение, от звука которого напряжение пошло на убыль. — Просто слов сейчас не подберу, да и голоса не хватает, чтобы объяснить.

Девушка шумно втянула носом воздух, склонилась над Виски и поцеловала его в макушку, откинулась на спинку сиденья и запрокинула голову.

— Как там Лейла и Кайл?

— Позвали нас на ужин, — отозвался Шеннон, поправляя сползающие на нос очки. — Устали — много работы, но держатся молодцом.

— Ну и славно. Камерон все так же дымит, рисует и донимает тебя?

— За пять дней ничего не изменилось, Делла, — тише, чем хотел, проговорил он, еле заметно покачивая головой.

Она пыталась разбить вставший между ними барьер тишины и холода, искала выход из ледяной клетки, задавая пустые вопросы, которые не имели смысла. Впервые в жизни им не о чем было поговорить, впервые в жизни, сидя рядом друг с другом, они разваливались, отдалялись друг от друга, а Шеннон продолжал проклинать «Биографию неизвестного» вновь, считая ее отправной точкой.

«Зачем ты появилась сейчас, а? Зачем поломала все?»

Шеннону было проще списать все на книгу в черно-белой обложке и думать, что, если бы не она, Делла точно рассказала бы о тревожащих ее мыслях еще до поездки, точно бы открылась и тогда удалось бы избежать пролитых ею слез и этого тяжелого молчания.

Они провели в безмолвии остаток пути — тот казался как никогда длинным, а напряжение, повисшее между ними, впитывалось в поры, проникало в кровь и бежало к сердцу вместе с ней. Шеннону хотелось сбежать, найдя совсем глупую причину, спрятаться от ее грустного взгляда, прокричать через плечо, чтобы помощи, которая ей явно нужна, от него не ждала и на него не надеялась — он ведь и сам такой же заблудший.

Он не привык видеть ее такой — растерянной, помятой и заплаканной. Она такая ему собой не казалась, виделась какой-то иной Деллой, живущей в другом измерении, более реальном и полном боли.

Шеннон вздрогнул от мысли, которая уколола его ядовитой иглой: в такой Делле он не видел свое спасение. И помочь ей тоже не мог — сил не хватало даже для помощи самому себе.

Добравшись до ее дома, он припарковал машину, но двигатель не заглушил. Быстро вышел, вытащил чемодан из багажника и выудил из кармана ее ключи, которые она доверила ему на сохранение вместе с Виски, надеясь, что Делла вот-вот попрощается с ним и сегодня больше не придется сталкиваться с ней взглядом, что пройдет ночь, и прежняя девушка вернется — напишет сообщение утром, после работы вытащит его из офиса за рукав и выпьет с ним латте, без устали треща о театре.

Но Делла стояла поодаль, все так же держа пса на руках, глазами бегала по сторонам, силясь не смотреть на друга, и казалась еще более маленькой и хрупкой, чем обычно. И ее ресницы дрожали сильнее, чем пару минут назад.

— Шеннон? — позвала Делла вполголоса, когда тому удалось-таки снять ее ключи со своей связки, когда он направился к невысокому забору, таща за собой чемодан.

Он обернулся, тяжело моргнув от горечи, — его имя, которым девушка к нему почти никогда не обращалась, стало звучать слишком часто.

Он вспомнил, как нервничал, когда слышал из уст Деллы «мистер Паркс», как возвращался воспоминаниями к озлобленным воплям матери, как первое время просил подругу так его не называть, и усмехнулся. Нет, пусть называет. Пусть только так его и называет.

— Ты можешь остаться со мной? — спросила она, вогнав Шеннона в замешательство. — Хотя бы на пару часов, — поспешила добавить, переминаясь с ноги на ногу, боясь быть неправильно понятой. — Мне это очень нужно, — всхлипнула она, делая шаг к Шеннону.

Он не мог устоять, не мог сбежать в собственное подполье и оставить Деллу одну, когда она так просила не оставлять. Только поэтому медленно кивнул, выдыхая, расслабленно опустил плечи, опустив вместе с тем и чемодан, и протянул к Делле руки, мысленно проговорив: «Будь что будет».

Если ее мечта покажется сейчас, значит пришло время. Шеннон больше не станет избегать прикосновений, которые нужны им обоим.

— Иди сюда.

Делла смахнула слезу, сбежавшую по щеке, и подалась вперед, утыкаясь носом Шеннону в плечо, а потом тихо, невесело засмеялась, когда зажатый между двумя телами Виски пискнул. Девушка вцепилась в пальто парня и с силой сжала кашемир в дрожащих пальцах. Она тихо плакала, холодила его кожу своими слезами, все норовила отстраниться, но он прижимал ее к себе крепко, держал так, как не держал никого — неистово, пытаясь собственной спиной отгородить от всего, что могло бы нанести вред, представляя, как всю ее печаль берет на себя.

— Останешься? — сдавленно уточнила Делла, шмыгая носом.

— Останусь, — отозвался Шеннон, проводя рукой по раскинувшимся по ее плечам светлым волосам, жмурясь от бьющей в глаза ярко-оранжевой ауры, расползающейся в стороны, окутывающей его и утягивающей куда-то в место, названия которому подобрать было невозможно: в уют и покой, в тепло редких объятий и легкое волнение, заставляющее трястись коленки, во всеобъемлющее чувство дома и счастье от вставшего на свое место недостающего кусочка мозаики. В любовь.

Делла отстранилась, когда Виски решил лизнуть Шеннона в щеку, усмехнулась и, опустив глаза — уже смущенно, а не расстроенно, — поспешила к дому, по пути оборачиваясь и проверяя, следует ли парень за ней.

— Я, кстати, нагло присвоила себе твою футболку, — проговорила она, зажигая на совмещенной с гостиной кухне свет, набирая в чайник воду и щелкая кнопкой. — Надеюсь, ты не против.

— А обменять на более приличную возможно? — спросил Шеннон, насыпая в миску Виски корм.

— А чем тебе эта не угодила? Она классная.

Он засмеялся себе под нос, качая головой. Кажется, Делла была к нему слишком добра.

В этот раз они поменялись местами: девушка кинула на кухонный стол вельветовую сумку, из которой рассыпались вещи, тяжело вздохнула, прикрывая глаза и явно пытаясь держать себя в руках, и поспешила скрыться за дверью ванной, доверив Шеннону приготовление чая и полив цветов, которыми была заставлена каждая свободная полка.

Рассматривая зеленые и красновато-коричневые листья, вдыхая запах чабреца и лимона, пиная наевшемуся Виски маленький мячик, который почти тут же возвращался к его ногам, Шеннон наполнялся жизнью и теплом чужого дома, вспоминая жар объятий той, что усиленно выдавливала из себя улыбку или смех, не зная, что пустоту в глазах ее друг видит хорошо.

Делла еще не заметила оставленный им подарок, приютившийся на комоде в ее спальне — цветочную композицию из пяти растений в сером граненом горшке с воткнутой в землю желтой маленькой птичкой с распростертыми крыльями. А он знал, когда заметит, обязательно поймет, почему именно в этой фигурке он рассмотрел ее саму — порхающую и свободную. Правда так ли свободна и легка она теперь?

Шеннон вернул лейку на подоконник, разлил по чашкам заварившийся чай и усмехнулся, глядя на вещи, вывалившиеся из сумки Деллы. Он быстро сложил все обратно, застегнул молнию и поставил сумку на стул, только теперь заметив спрятавшийся под ней потрепанный небольшой блокнот, раскрытый на заполненной кривым почерком линованной странице, к которой была прицеплена ручка.

Почти такой же сейчас лежал во внутреннем кармане его пальто.

Шеннон старался не смотреть, но любопытство взяло верх, когда блокнот сжали его пальцы, когда взор сам скользнул по коротким записям, взятым в кавычки, отделенным друг от друга большими пробелами, когда замер на последней в череде многих.

Шеннон замер и вдруг захотел написать ответ, дать волю мыслям, которые заполнили голову.

Он хотел бы с автором поспорить, сообщить с уверенностью, что никакая мечта не «высшая реальность», никакая не душа, а лишь воплощение грез, которое непременно обернется разочарованием. Но написать решил иное — то, в чем нуждалась сама Делла, то, что Шеннон начал понимать в недавней поездке в Стамбул и из-за чего на мечтающих взглянул иначе. И сейчас, замерев над чужим блокнотом, ему показалось, что он добрался до природы ауры, которой каждый прохожий светил ему в глаза.

Он взялся за приколотую к странице ручку, дрожа от внезапного озарения, которое толкнуло его в спину и заставило написать свои строчки.

Он поставил в конце троеточие, готовый отложить ручку, но перехватил ее поудобнее и дописал еще одну фразу:

Он ушел, когда она уснула. Аккуратно отодвинул руку Деллы, которой она обняла его, отдаваясь грезам, сполз с дивана так осторожно, словно двигался по минному полю, выключил телевизор, что весь вечер проработал без звука, и шепотом приказал проснувшемуся Виски не шуметь.

Шеннон не выключил свет ни в гостиной, где она уснула под переливы мелодии, прижимаясь к его груди, ни на крыльце, куда вышел, притворив за собой дверь, помня о ее страхе темноты и уважая его.

Он не хотел ее будить. Делла уснула в слезах, хрипло бормоча что-то о том, что вероятно все же правильное решение приняла годы назад, покинув родной дом, а Шеннон не понимал, о чем она говорит, только жмурился, когда новая слеза стекала по ее щеке и капала ему на футболку, оставляя мокрые пятна. И молчал. Молчал, потому что молчание было лучшим подарком в ту минуту. Делла не нуждалась ни в расспросах, ни в советах, ни в поддержке — только в присутствии рядом, в мудром молчании и крепких объятиях.

Она была не просто расстроенной — потерянной и разбитой, замученной и уставшей. Делла Хармон вдруг стала отражением Шеннона Паркса — заблудившейся странницей, которая потушила собственный свет в душе и больше к нему не обращалась.

Шеннон вздрогнул и зажмурился, выудил из кармана пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. Ночь была холодной, пальцы замерзли и соскакивали с острого колесика, пламя никак не хотело загораться, а Шеннон вновь возвращался воспоминаниями к свежим вечерам в Стамбуле, когда даже порывы ветра казались приятными и успокаивающими.

Он затянулся, пропуская дым в легкие, морщась от того, как он жжет гортань.

«Так о чем же ты все-таки мечтаешь, Делла Хармон? — спросил он мысленно у девушки. — Подозреваю, что о театре. Не об аплодисментах, большой сцене и букетах цветов, а о чистом искусстве, о том самом познании жизни и самой себя через игру в других людей…».

Шеннон улыбнулся, обернулся к окну, в котором горел свет, сквозь стены попытался заглянуть туда, где на диване растянулась сопящая заплаканная Делла, запутавшаяся в пледе.

— Я тоже в какой-то степени актер, так же играю в других людей, — проговорил он шепотом, но даже этот шепот резанул слух громким звуком в ночной тишине. — Играл, вернее, — одернул он себя, вспоминая, как рано утром рука скользила по столу, выводя на бумаге буквы. — Все прозаики в какой-то степени актеры. Правда, только для самих себя и своих страниц.

Шеннон сильнее запахнул пальто, кинул истлевшую сигарету в урну поодаль и щелкнул брелоком сигнализации. В машине было холодно, онемевшие от мороза пальцы с трудом стиснули такой же ледяной руль, прокрутили колесико плеера, убавляя громкость доносящейся из динамиков песни.

Мелодия, которую он включил Делле перед сном, — та самая, с которой он многие годы засыпал и которую включил ему Камерон, когда притащил в почти бессознательном состоянии домой, — все еще играла в его сознании. Будь он музыкантом, давно выучил бы каждую ноту наизусть, давно бы воспроизвел ее сам. Та самая музыка, забирающая все его мысли и переживания, помогла и девушке в вельвете — заставила ее прильнуть к звукам виолончели и довериться им, отпустить все накопившееся и уснуть, хрупкой рукой обнимая Шеннона крепче.

Она тоже больше не боялась к нему прикасаться, и от этого душа ликовала.

Шеннон смотрел на пустую дорогу, подсвеченную фарами, но перед собой видел только дрожащие ресницы Деллы и ее глаза, в которых весь вечер не высыхали слезы. Те самые, которые бегали по строчкам, написанным другом в ее блокноте.

Она тогда стояла перед ним, переводила взор с аккуратно выведенного ответа на его виноватое выражение лица. Тот же небрежный пучок на голове, растянутые брюки и раскрасневшиеся щеки — то ли от соли, то ли от горячей воды.

— Извини, что вторгся. Не мог пройти мимо, речь ведь о мечтах шла, — пожал плечами Шеннон тогда, чувствуя себя неловко.

— Я не против, но пока не знаю, как ответить тебе на это послание, — тихо проговорила девушка, закрыла блокнот и прижала его к груди. — Я туда пишу все, что во мне откликается, — пояснила она.

— А откликается многое, — попытался улыбнуться Шеннон, а Делла в ответ постаралась подыграть, выдавив из себя усмешку.

— Да, почти все, что в этой жизни есть. Как считаешь, скоро меня от этого «всего» разорвет на части?

Он тогда улыбаться перестал и маски свалились окончательно, а девушке вновь пришлось утирать слезы рукавом домашнего свитера.

— Почерк красивый. Почти каллиграфический, — попыталась перевести тему Делла, не зная, что наткнется на очередную стену, выстроенную Шенноном. Тот лишь медленно кивнул в ответ.

Что тогда, на кухне, что сейчас, за рулем, перед глазами пронеслась другая картина: широкий ремень, опускающийся на спину мальчика, его стиснутые зубы, чтобы скрыть крик, — иначе будет только хуже, только больнее, — и длинная линейка, бьющая по запястьям мальчика в мгновение, когда букву детская рука выводила недостаточно красиво.

Мать, наверное, порадовалась бы сейчас, увидев, во что вылились ее старания.

Шеннон моргнул и подался назад, вжимаясь в спинку кресла, почти упираясь руками в руль и давя на клаксон. Он помотал головой, прогоняя наваждение, и включил печку на максимум. Горячий воздух с шумом полился в салон автомобиля, усыпляя и напоминая, как сильно за эти дни парень устал.

И все же домой он не спешил. Грелся и смотрел на размытый квадратик света на газоне под окном дома Деллы, думал о сказанной ей и себе фразе: «Я тоже в какой-то степени актер».

Он улыбнулся вновь. Так ведь и она в какой-то степени была прозаиком.

Чужие мечты, видения их последствий и былой страх отошли на второй план, теперь острее его волновало другое: к одному страннику, заблудившемуся в туманной долине, прибавился второй.

Они оба сражались. С собственной невозможностью написать и сказать, с собственными, масками и тенями, которые сами создали, со своими личными сожалениями, что тянулись годами и не позволяли дышать полной грудью. Они боролись с собой и отчаянно хотели помочь друг другу перестать.

— И пока мы продолжаем думать, что наше искусство — это битва, жить толком не сможем, не научимся щадить себя и будем уходить все дальше в мрачный лес, — проговорил Шеннон в пустоту и нажал на педаль газа.

В темном зрительном зале кинотеатра было пустовато — из почти сотни свободных широких кресел были заняты лишь несколько, и на двоих из них разместилась пара, которая в тот вечер не переставала улыбаться.

Ему удалось вытащить Деллу с работы — этому помог уверенный голос Челси Оллфорд, приказа которой девушка ослушаться не могла, благодаря которому из театра вышла поспешно и с облегчением. Шеннона это напрягало: стены родного места для девушки стали очередной клеткой.

Она смеялась уже не так заливисто, как прежде, но смелась все равно, и юноша успокаивался, пусть и ненадолго, — он смотрел не столько крутящийся на большом экране фильм, сколько на ее улыбку, на то, как ее пальцы искали ведерко с попкорном и часто промахивались, как сходились к переносице брови перед очередной неловкой сценой, которая должна была произойти с героем.

Они выбирали фильм вместе, хотели расслабиться и хотя бы пару часов ни о чем не думать, отдаться выдуманному кем-то забавному сюжету и не напрягать голову тяжелыми, закрученными мыслями, с которыми в последнее время не расставались. Но те настигли их даже здесь, в темном полупустом зале.

— Сюжет не может быть идиотским, если история — правда, если слова честны и искусны! — доказывал неудавшийся журналист главному редактору, бросая тому в лицо черновики статей.

— Ты делаешь так же? — усмехнулась Делла, склонившись к самому уху Шеннона и почти перевернув ведерко с попкорном. От ее теплого дыхания на его щеке по рукам побежали мурашки.

— Не пробовал, — улыбнулся он, краснея. — Думаешь, стоит?

— Если останешься без работы — приходи в театр, мы для тебя что-нибудь придумаем.

— Буду носить Челси кофе по утрам? — хмыкнул Шеннон.

— Скорее уж черный чай с тремя ложками сахара, — поправила его девушка, шутейно толкнув локтем.

Шеннон зажмурился, тепло улыбаясь и раздосадованному герою на экране, который выглядел комично, и самому себе. Он ловил каждое прикосновение Деллы — безболезненное и теплое, дарующее ему покой и легкость, — и чаще пытался ненароком задеть ее кончиками пальцев или плечом. Она, конечно, все понимала, но подыгрывала, пряча довольную улыбку в те редкие моменты, когда хандра не съедала ее с головой. В очень редкие моменты.

— Слова — то общее, что у нас есть, какими бы разными мы ни были, — вещал с экрана профессор, поправляя на переносице очки. — Они — то, что мы должны сберечь любой ценой.

Шеннон вздрогнул то ли от сказанного, то ли от касания Деллы, которая вдруг крепко стиснула его руку, покоящуюся на подлокотнике кресла. Их пальцы переплелись сами собой.

— Слышал? — вновь шепнула она, подавшись к нему. — Ты все делаешь правильно.

— Я сюда пришел смеяться, а не думать о том, о чем думать устал, — отшутился Шеннон, замечая, что говорить и о словах, и о писательстве с каждым днем становится все проще.

— Все самое важное найдет тебя, где бы ты ни был, — подмигнула Делла, возвращаясь на место и снова погружаясь в фильм, а Шеннон не стал сдерживать секундный порыв и прижал руку девушки, все еще обхваченную его пальцами, к своим губам — аккуратно, мягко, едва касаясь теплой кожи, пахнущей карамельным попкорном.

Он смущенно закрыл глаза в минуту, когда Делла повернулась к нему, и так же осторожно и медленно, как подносил к губам, вернул ее руку на подлокотник.

Шеннон не повернулся, не взглянул на девушку — сидел смирно, прожигая взглядом экран и радуясь, что в полумраке зала не видно отплясывающего на лице смущения. Он замечал краем глаза, как Делла смотрит на него, надеялся, что она улыбается, не злится, а девушка лишь придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Нерешительно и так осторожно, словно Шеннон был фарфоровой фигуркой, которая от слишком сильного прикосновения могла разбиться.

— Наверное, людям нужно больше говорить? — еле слышно предположил он, надеясь, что его слова потонут в уличном шуме и криках журналиста, которые доносились с экрана.

— Наверное, — отозвалась Делла, сильнее сжимая его руку. — Лишь бы только сил набраться, — добавила она еще тише.

Он больше не произнес ни слова до самых финальных титров, до момента, когда в зале зажегся свет, сначала ослепивший.

— Как тебе фильм?

— Забавный, — улыбнулась девушка, поднимаясь с места. — Я отлично отдохнула.

Шеннон ей не поверил. Ее глаза не блестели как обычно, плечи понуро опустились, как только они покинули кинотеатр и погрузились в вечерний шум города.

Ему подумалось, что он снова все испортил неосторожным действием, которое не взвесил, но Делла опередила его буйные мысли: постаралась улыбнуться, пару раз неуверенно хлопнула его по плечу и кивнула в сторону припаркованного у тротуара такси.

— Все в порядке, мистер Паркс. Правда, в порядке. — Она замялась. — У нас. Но не у меня.

Он не нашелся, что ответить, только грустно покачал головой.

— Мне пора ехать, — добавила Делла, пытаясь заглянуть ему в глаза. Ее губы дрожали. — Мне правда пора.

Шеннон кивнул, а она скользнула по его запястью, на мгновение сжала пальцами его руку в знак прощания и тут же отстранилась, медленно отходя.

— Тебе это не нужно, Шеннон, — проговорила она, мотая головой и не останавливая слезы, позволяя им бежать по щекам, пока стоящего поодаль друга резало произнесенное ею имя. — Правда не нужно.

Она прыгнула на заднее сиденье такси, машина тут же тронулась с места, не дав возможности Шеннону, оставшемуся в одиночестве под мигающим уличным фонарем, узнать, что же именно, по мнению Деллы Хармон, ему не нужно.

Узнать ему удалось скоро — и так же скоро довелось понять смысл произнесенных однажды Челси Оллфорд слов: «За каждой легкой душой прячется своя трагичная история».

Ветер задувал в затылок, Шеннону приходилось поддерживать воротник пальто, пряча за ним открытую шею, и из-за закрывавших глаза кудрей он мог и не заметить Деллу, сидящую в кафе с высокими окнами, но рассмотрел благодаря ярко-оранжевому пятну, мерцавшему под серым осенним небом как маяк.

Он остановился, вперился взглядом в ее сгорбленный силуэт, одиноко сидящий за столом, склонившийся над чашкой. Что-то внутри просило его пройти мимо, поспешить в офис, в который опаздывал с обеденного перерыва, оставить ее в одиночестве, но разгоравшееся с каждой минутой чувство безграничной любви совершить такую ошибку не позволило.

Он остановился у входа в кафе, прямо перед окном. Делла его не замечала, лишь тихо плакала, утирала слезы рукавом джемпера, под воротник которого заправила взлохмаченные волосы — она ими от заинтересованных взглядов закрылась, как ширмой, — и помешивала дрожащей в пальцах ложкой какао.

Шеннон зажмурился. Он был таким же совсем недавно — точно так же кутался в свою тоску и за отросшими кудрями прятал глаза, не надеясь, что кто-то поможет ему выбраться из туманной долины.

Он зашел в кофейню тихо, взглянув на бармена, покачал головой и устремился к столику, за которым Делла сидела, не шелохнувшись и прячась от проходящих мимо посетителей. Она и Шеннона не заметила, подняла глаза лишь в минуту, когда его рука осторожно легла ей на плечо, заставив вздрогнуть.

Девушка несколько раз озадаченно моргнула, поспешила утереть слезы, но, увидев поджатые губы друга, устало опустила руки, зная, что он судить не станет, что наконец-то можно перестать притворяться.

— Пойдем домой? — шепнул Шеннон, ласково проводя ладонью по ее спине.

— Нужно на работу, — так же тихо отказалась Делла, всхлипывая и при этом глядя на Шеннона так умоляюще, словно он запросто мог стать ее спасением. Она хотела, чтобы он забрал ее отсюда. Хотела, но чего-то отчаянно боялась, поэтому от помощи отказывалась.

Шеннон не спросил, почему она не позвонила ему, когда стало совсем тяжело, когда сдержать слезы уже не хватило сил, почему не попросила помощи и не осталась дома. Ведь он понимал как никто, он делал так же всю свою жизнь: занимал себя всем, что попадалось под руку, надеясь, что дела отвлекут, что болеть так сильно перестанет и со временем тоска растворится.

Не перестало, не растворилось. Задавленное и задушенное, то, что тяготило душу и тянуло ко дну, в итоге вылилось черной плотной волной позже и под своей толщей почти похоронило.

Шеннон выудил из кармана телефон, отошел на пару шагов, ободряюще улыбнувшись Делле, и как только серьезный голос послышался с того конца невидимого провода, облегченно выдохнул. Та, кому он звонил, должна встать на его сторону — Делла Хармон для этого человека слишком важна.

— Она в кофейне, одна, жутко расстроенная. Кажется, ей даже говорить тяжело, — тихо бормотал он в трубку, отбросив приличия.

Челси Оллфорд молчала, но Шеннон знал, что она поняла его немую просьбу с первых секунд. А еще ему показалось, что она к подобному привыкла.

— Что бы с ней сейчас ни творилось, если продолжит от этого бежать, станет хуже. Я знаю, проверял.

— Забери ее оттуда и отведи домой, Шеннон, — отозвалась женщина наконец. Он слышал еле различимое волнение в ледяном тоне, сбившееся вдруг дыхание и тоску в голосе. — Я знаю, она сейчас тебе открыться не сможет и, скорее всего, прогонит, но не отчаивайся — это пройдет. Это всегда проходит, — напутствовала она.

— Спасибо, Челси, — проговорил Шеннон, рассматривая носки ботинок. Плохое предчувствие свербело на подкорке, и слова руководительницы театра — «это всегда проходит» — не позволяли отказаться от дурных мыслей, которые хотелось лопнуть словно воздушный шарик.

Он сбросил вызов, вернулся к девушке и подал ей руку, помогая подняться.

— Я отведу тебя домой, — настойчивее повторил он.

— Но…

— В театре все улажено, — покачал головой Шеннон, помог слабо сопротивляющейся Делле надеть куртку и, аккуратно приобняв, вывел из кофейни. — Тебе нужен отдых.

Они не стали отдаваться завывающему ветру, который гулял по улицам, поймали такси и забрались на заднее сиденье, тесно друг к другу прижавшись и обмениваясь короткими фразами, тонущими в шуме льющейся из динамиков старомодной музыки. Водитель хрипло подпевал песням, а магнитола вторила его голосу и трещала, заставляя молодых людей изредка тихо посмеиваться, несмотря на слезы, которые лились из глаз Деллы нескончаемым потоком.

— Я расскажу, — шептала она, утыкаясь носом в плечо Шеннона и отчаянно пытаясь спрятать заплаканное раскрасневшееся лицо. — Я все тебе расскажу, просто позже, обещаю.

Шеннон не торопил ее и не задавал лишних вопросов, потому что помнил слова Челси и, как на заевшей пластинке, прокручивал их в голове. Он думал, что Делле этого хватит — его самого, молча сидящего рядом, сжимавшего ее руку, прогретого автомобиля, завывания за окном ветра, который не мог до них добраться, и понимания, что она не одна в этой незримой битве.

А сам он размышлял о ее глубокой печали, глядя на желтое, обволакивающее его свечение, которое с каждой секундой теряло цвет все сильнее; глядя на раньше звонко хохочущую девушку, что прямо в его руках рассыпалась на мелкие осколки. Он не мог допустить, чтобы свет ее мечты погас, не мог позволить себе увести ее в туманную долину за собой — ей там не место, она там задохнется.

Спасительница по имени Делла Хармон вдруг превратилась в утопающего, а почти захлебнувшийся в бурных волнах Шеннон Паркс неожиданно нашел в себе силы выбраться на берег и помочь той, которая в помощи нуждалась.

Шеннон вернулся к телефону, быстро набрал сообщение и отправил своему директору. Он не выйдет на работу сегодня, пропустит ее и завтра. Даже если Делла вновь оставит его на улице одного, исчезнет и не позовет за собой, — а он в этом не сомневался — в офис он не вернется.

Он вернется к тому, что откладывал в долгий ящик, к чему рука тянулась сама по себе, но от чего он заставлял себя отказаться. Он вернется к «Биографии неизвестного».

Стоило Шеннону открыть дверь такси, остановившегося у дома Деллы, ветер встретил их вновь, взбил волосы, принялся играться полами запахнутого пальто юноши, трепать наброшенный на шею девушки шелковый шарф, от холода совсем не спасавший.

Шеннон коротко попросил таксиста подождать за поворотом и повел Деллу к крыльцу дома, где уже приветливо лаял Виски, почуявший хозяйку.

— Посмотри на меня, — попросил Шеннон, когда девушка начала дрожать сильнее. — Взгляни на меня.

— Прости, мистер Паркс, я что-то совсем расклеилась, — попыталась улыбнуться она, но вышло скверно.

— Перестань, — отмахнулся тот, стараясь заглянуть Делле в глаза, — она их усиленно прятала. — Делла, посмотри на меня, — чуть повысив голос, повторил Шеннон, обхватывая ее лицо руками.

Слезы побежали по ее щекам с новой силой, обжигая его замерзшие пальцы, пока он пытался стереть соленые дорожки, быстро высыхающие на ветру.

— Если попросишь, я тут же уеду, слышишь? — заговорил он сбивчиво, тяжело дыша. Желтая аура дрожала не меньше ее обладательницы и так же сильно, как коленки Шеннона, не дававшего пошатывающейся Делле свалиться без чувств. — Если попросишь, растворюсь и перестану донимать тебя своими нелепыми попытками помочь, обещаю! Но если… — Он замялся, на мгновение опустил голову и в отчаянии ею покачал. — Но если захочешь, чтобы остался, не отойду от тебя ни на шаг.

Девушка всхлипнула и зажмурилась, силясь остановить поток слез. Она обхватила его ладони своими, сжала так сильно, как только могла, заставив Шеннона поморщиться, а потом вдруг подалась вперед, обвив руками его шею.

В нос ударил запах жасмина, в глазах вдруг защипало — и вовсе не от ветра, — а коленки затряслись сильнее.

Она обнимала его крепко. Так крепко обнимают, когда прощаются.

— Тебе это не нужно, Шеннон, — прошептала она ему на ухо, но отстраниться не осмелилась.

Он набрал в легкие побольше воздуха.

— Мне уйти?

Протяжный всхлип, вой Виски за дверью, его собственный тяжелый вздох и опустившиеся руки, которые мгновение назад обнимали Деллу за талию, — ответ был так прост и очевиден, что сомневаться в нем не приходилось.

— Да.

Она резко отошла, постаралась утереть слезы и пальцами впилась в несчастную лямку сумки, висящей на плече.

А он не сдвинулся с места, продолжая смотреть на нее.

— Пожалуйста, уходи, — прошептала Делла умоляюще. — Это очень тяжело!

— Если буду нужен, звони, — бросил Шеннон на прощание, поднял воротник пальто и, опустив руки в карманы, спустился с крыльца, слыша, как доносящийся из-за спины плач подруги пробивает воющий ветер.

Он не понимал, что с ней творится, но пытался не винить и не осуждать. Шеннон знал, как сильно давят на сердце слова, которые хочется сказать, но на которые не хватает сил. Он и сам эти силы копил годами, ждал момента, когда будет готов открыться кому-то, кто точно сможет понять.

На душе было скверно. На мгновение показалось, что Делла выгнала его из своей жизни, громко хлопнув дверью прямо перед его носом. Но он отмахивался от этих мыслей, заставляя себя ждать момента, когда девушка будет готова рассказать трагичную историю, скрывающуюся в нежной душе.

Таксист терпеливо ждал его за углом, и когда Шеннон, потирая замерзшие руки, вновь опустился на заднее сиденье, тот был счастлив исполнить просьбу клиента и погромче включить радиоволну с песнями, которые были старше юноши вдвое.

Утро подарило солнечных зайчиков, скачущих на граненом полупустом стакане, с вечера оставшемся на кухонном столе. За ним Шеннон и уснул, лбом уткнувшись в исписанный лист бумаги. Это была статья, с которой все началось, и работа над которой подходила к концу.

Он взял еще один выходной. В полдень сполз с кровати, путаясь в одеяле, побрызгал в лицо ледяной водой, пытаясь разлепить глаза, и откупорил бутылку пива, которая должна была помочь заглушить головную боль, оставшуюся после вчерашнего поединка с собой и третьим стаканом коньяка.

Ему не хватило сил приготовить завтрак — он же обед, — не хватило смелости взглянуть на себя в зеркало. Шеннон только закутался в плед и вышел в прохладный, но солнечный и тихий день, на ходу закуривая.

Уселся на верхние ступеньки крыльца, подтянул к груди ноги и затянулся, хмурясь от косых лучей, в свете которых все вокруг казалось куда более грязным и пыльным. Они резали его заспанные глаза, сомкнувшиеся только под утро, били в виски, усиливая тупую боль, и, словно насмехаясь, пекли макушку.

Он продолжал дымить, от отчаяния выкуривая одну сигарету за другой, рассматривая прибившийся к его покосившемуся почтовому ящику лист бумаги — очередной флаер, угол которого трепетал на легком ветру и мозолил взор. Мозолил долго и упорно — так, что парень не сдержался.

И без того раздраженный, Шеннон поднялся с места и, добравшись до ящика, нахмурился, разглядывая конверт, который принял за рекламную листовку. Без марок, адреса, подписей, не до конца заклеенный, совсем тонкий.

Шеннон подхватил его, сжал в пальцах и вернулся на крыльцо, прячась за кустом от обращенного к нему любопытного взгляда Хелли Бакер, оторвавшейся от удобрения скудного урожая.

Руки тряслись, зажатая в зубах сигарета обжигала язык и дымом застилала взор, пока Шеннон вскрывал конверт, который никак не хотел поддаваться. Он, еще не полностью развернув исписанный лист и не прочитав его содержимое, понял, от кого письмо, — почерк узнал тут же, лишь мельком на него глянув.

— Ох, Делла, — прошептал он, перехватывая сигарету, всматриваясь в буквы, которые ее дрожащая рука выводила в спешке. Это была исповедь той, в ком он слишком поспешно рассмотрел свое спасение.

Шеннон пробегал глазами по неровным строчкам и видел ответ на каждый свой вопрос, ни один из которых вслух задать не осмеливался.

— Твою ж… — бормотал он, морщась, запуская пальцы во взлохмаченные волосы, изредка откладывая письмо в сторону, чтобы перевести дух или зажечь новую сигарету.

И все встало на свои места: и пропавшие вдруг из глаз восторженные искры, и ставший натянутым, искусственным смех, потерявший прежнюю звонкость, и уставший вид. И медленное затухание, которое Шеннон пытался остановить поездкой в Стамбул, и откровенное разочарование в глазах, которые до этого с воодушевлением глядели на «Биографию неизвестного» и его имя на обложке. И поспешный отъезд к родителям, от которых вернулась не Делла Хармон, а ее смазанная тень, мечта которой так ярко уже не сияла и из толпы не выбивалась так сильно, как прежде.

— Почему ты не сказала раньше? — покачал головой Шеннон, отложив письмо. И вдруг понял почему.

Потому что они были знакомы чуть больше месяца, не знали имен родителей друг друга и понятия не имели, какую музыку любят. Потому что испугались и не решились настолько открыться почти незнакомцам, не осмелились вытащить на свет то, что годами хранили в темном чулане.

Они так долго ждали возможности довериться, что друг за друга ухватились и не заметили, как вместе пошли ко дну.

Шеннон не знал, что делать. Ему, вероятно, стоило ей позвонить, собраться и приехать с пакетом горячих круассанов или написать что-то в ответ, забросив письмо под дверь, но он не стал.

Он только зажег третью сигарету и продолжил курить на крыльце, поглядывая на первую строчку, выведенную рукой Деллы Хармон: «Привет, мистер Паркс…».

И вот мы здесь…

Не могу сказать, что удивлен. Не могу сказать, что чего-то подобного от судьбы не ждал — про себя посмеиваясь, знал: она в очередной раз выкинет что-то интересное, постарается проверить меня на прочность. Вот только совсем не желал, чтобы на прочность вместе со мной проверяли и Деллу Хармон.

Теперь я могу с уверенностью заявить, зачем судьба послала мне Герду, почему сам себя стал видеть Каем с льдинкой в сердце.

Я думал, она — маленькая неуклюжая девочка с самой яркой мечтой в душе — будет вытаскивать меня из собственноручно созданного болота, в котором застрял на годы, но у жизни на этот счет были другие планы. Она послала мне ее — тот самый завернутый в вельвет хохочущий подарок, — чтобы я увидел цель, чтобы сдвинулся с места в попытке помочь хоть кому-то, раз себе помочь не желаю.

Лейла сказала, что я изменился, и заставила тем самым задуматься: правда ли? Когда о себе думаешь, не замечаешь никогда то, чему окружающие могут лишь поражаться. И я, напрягаясь, неделями пытался понять — в самом ли деле нечто во мне так развернулось, что даже для друзей, так давно меня знавших, это «нечто» стало сюрпризом?

И я увидел того себя, сидящего на темной кухне и дергающегося от каждого шороха, напуганного вездесущим страхом и видящего призрак матери за спиной, ломающего непишущие ручки и рвущего исполосованные буквами листы бумаги. И льющего слезы по потерянным в чужих мечтах годам — даже тем, которые еще не прожил.

И я увидел того себя. И я нынешний ужаснулся.

В мире куда больше света, чем я хотел видеть все эти годы. Он бил мне в лицо разноцветной палитрой человеческих грез, а я упорно закрывал глаза и ниже склонял голову. До тех самых пор, пока шея под ее весом — весом переполненного мыслями котелка — почти не обломилась подобно хрупкой ветке.

Мир, как выяснилось, очень красив. И проклятие, которое не давало мне спокойно жить, — не проклятие вовсе, а дар.

Но я бы не понял этого в одиночку и ни за что бы не взглянул на давно знакомые вещи под другим углом — мне в этом помог восторг в серых глазах и надежда в сердце. Ее восторг. Ее надежда.

И даже если судьба разведет нас по разным концам мира, даже если мы будем ходить по земле вечность и больше никогда не встретимся, я всегда буду помнить имя и свет той, что протянула руку и попросила о помощи — меня, заблудшего героя своей личной туманной долины.

Я откликнулся на твой зов однажды и, не раздумывая, откликнусь вновь. Где бы я ни был.

Я всегда буду помнить тебя, Делла Хармон. И ты навеки останешься моей мечтой.

Теперь пришла его очередь присоединяться к скудному одиночеству женщины с широким бейджем на груди.

Шеннон присел рядом, не произнося ни слова, еле заметно улыбнулся сине-серому свечению, которое осторожно лизнуло его руку, опущенную на подоконник совсем рядом.

Теперь, видя акварели чужих мечтаний, ему хотелось улыбаться. Теперь только они скрашивали серость подступающей зимы и тоску по девушке, которую он пришел искать в театре.

На сцене меж декораций мелькали силуэты, актеры со знакомыми лицами что-то бурно обсуждали меж собой, среди них была и Делла. Она покусывала ноготь, хмурилась, всматривалась в листок бумаги, зажатый в пальцах.

Шеннон на таком расстоянии ее лицо видел с трудом, но точно знал, что оно отражает. Ему не нужны были глаза, чтобы понять, как девушка чувствует себя сейчас.

— Она не увидит вас оттуда, мистер Паркс, — раздался строгий, стальной голос Челси Оллфорд слева. — В зале слишком темно, последние ряды — сплошная чернота.

Тот усмехнулся.

— Это хорошо, — тоскливо проговорил он, медленно кивнув самому себе. — Хорошо, что она меня не увидит.

Челси ничего не ответила, а Шеннон думал, стоит ли заводить с ней разговор о той, что тревожила его сердце и мозолила взгляд увядающим желто-оранжевым свечением.

— Новая постановка? — рискнул он.

— Решили поставить пьесу одной нашей знакомой, — кивнула Челси, растягивая губы в горделивой улыбке. — Она назвала ее «Тени забытого». Знаете картины Фабиана Переса «Здравствуйте» и «До свидания»?

Женщина, вероятно впервые, повернула голову и пристально посмотрела на Шеннона льдом своих ярких голубых глаз. Он думал, что увидит в ее взгляде неприступный холод, негодование или раздражение — ее строгому виду они очень подходили, — но вместо этого рассмотрел лишь материнскую мягкость и терпение учителя, которому достался нерадивый ученик.

Так она смотрела на Деллу Хармон.

Он вытащил смартфон, быстро настучал в поисковой строке автора картин, о которых говорила Челси, и мысленно попросил прощения у Камерона — он бы его за незнание прибил на месте. Просто так, потому что захотел бы, потому что считал, что все должны знать то, что знал он сам.

Две картины. Две противоположности.

Темноволосая девушка, со счастливой улыбкой запрокинувшая голову, обнимает молодого мужчину, крепко прижавшего ее к груди. «Здравствуйте».

Обвитая тонкими руками шея и искаженное мукой лицо, прижатое к его плечу — плечу мужчины, что не может отпустить ту, которую с таким старанием удерживает подле себя. «До свидания».

Шеннон смотрел на картины, и что-то сильное, ранее незнакомое поднималось в груди. Что-то, очень сильно похожее на всеобъемлющую печаль, от которой хотелось сбежать, которую хотелось затолкать поглубже в себя и больше никогда к ней не возвращаться.

Краем глаза Шеннон заметил, что Челси всматривается в экран смартфона вместе с ним, как переводит изучающий взгляд на него самого, сидящего рядом, как косится в сторону расхаживающей по сцене Деллы.

— Она так открыта на первой картине, да? — проговорила женщина тихо. — Широко улыбается и задорно смеется — явно счастлива. А это прощание на второй… Клетка из двух тел, из которой ни одному, ни другому не вырваться.

Шеннон тяжело сглотнул.

Прощальные объятия, изображенные Пересом, слишком сильно напоминали произошедшие пару недель назад — на крыльце дома, в котором выл соскучившийся Виски, с наброшенными на шею парня тонкими руками заплаканной девушки, что просила его уйти.

— Как считаете, что забудется быстрее — первая встреча или последняя? — спросила Челси Оллфорд, отвернувшись. — Уверена, что второе.

Шеннон не ответил, только покачал головой, про себя думая, что, вероятно, до конца жизни не забудет ни одну встречу с Деллой.

— Она сказала, что каждый прожитый ею год равен только его половине, — прошептал он, убирая телефон в карман пальто — картины Переса уже отпечатались на подкорке и из головы идти не хотели.

— Это так, — кивнула Челси.

— Я могу чем-то помочь ей?

— Терпите, мистер Паркс. Терпите ее боль и показывайте, что она нужна вам даже такой — молчаливой, разбитой, истощенной. Нас всех любят, когда мы легки, веселы и не отягощены собственными кошмарами.

Челси говорила о том, что знала на собственном опыте, и Шеннону казалось, что только поэтому «полгода пустоты» Деллы она переносит с завидным спокойствием. Она к этому привыкла, она видела это не раз.

— Ее любят любой, — прошептал он.

— Так пусть она об этом узнает, — пожала плечами женщина. — И еще… — Она задумчиво хмыкнула. — Не пытайтесь вытягивать ее из этого состояния, дайте в нем поплавать — его нужно прожить, а не подавить.

— Не всякую болезнь нужно лечить, — кивнул в ответ Шеннон, вспоминая слова, которые, участливо улыбаясь, однажды говорила Делла. Она тогда сидела с ним на крыше стамбульского дома, фотографировала пурпурное небо, с которого к горизонту опускалось солнце, покачивающиеся на волнах парусники вдалеке и снующих внизу людей.

А он улыбался мысли, что пару месяцев назад сидел на этом же месте один и мечтал только о ней, сейчас жаждущей увидеть людей такими же яркими, какими довелось видеть ему.

Делла говорила о болезни Шеннона, о его «проклятье», которое сама уверенно называла даром, говорила, что избавляться от него не нужно и пора перестать с ним сражаться.

«Тебе стоит с ним подружиться, — усмехнулась тогда девушка, сначала испугавшись того, как крепко вцепилась в руку друга, чтобы не свалиться с черепичной крыши. Они тогда еще опасались взаимных прикосновений. — Может, однажды ты поймешь, что видеть чужие мечты — не издевка судьбы, а преимущество, возможность кому-то помочь…»

Ее слова всплывали в голове сами собой, он помнил и то, что ей отвечал; казалось, что бродящая по сцене рядом с другими актерами Делла и прячущийся на последних рядах Шеннон переговариваются вновь, совсем неслышно для остальных, но достаточно громко друг для друга.

— Почему решил, что видишь то, что обязательно случится? — хмыкнула тогда она, спускаясь с крыши, ставя ногу на верхнюю перекладину металлической лестницы и практически соскальзывая с нее.

— Я вижу… — Шеннон задумался. — Я вижу наиболее вероятное.

— С чего взял? — спросила Делла и тут же виновато поморщилась. — Прости, это было грубо. Я имею в виду, ты хоть раз ошибался? Ты так уверен, поэтому… — продолжала тараторить она, цепляясь пальцами за лестницу.

Она сыпала словами слишком быстро, когда волновалась или чувствовала себя неловко. Это было так очевидно и так забавно, что Шеннон не мог сдержать улыбку.

— Те разы, когда проверить реальность моих видений удалось, дали мне понять, что не ошибаюсь. А больше проверять не хочу. Нет желания спрашивать у продавца, действительно ли его сестра, которой нечаянно коснулся десять лет назад, повисла на люстре своей крохотной гостиной.

Делла тогда замерла на половине пути, тяжело сглотнула и во все глаза уставилась на спускающегося первым Шеннона, который поспешно отвел взгляд. Он вдруг понял, что даже Камерону не рассказывал, какие ужасы ему довелось увидеть за эти годы.

Шеннон моргнул. Стамбул пропал, обернувшись погрузившимся в полумрак зрительным залом театра.

— Идите за ней, мистер Паркс. Идите и скажите, что она ни в чем не виновата.

Челси Оллфорд отвернулась, откинулась на спинку кресла и положила руки на подлокотники. А Шеннон поднялся с места и, стараясь не дотронуться своей ногой до ее, побрел прочь.

Так с чего он взял, что видит обязательное? И почему за шестнадцать лет мучений ему ни разу не довелось увидеть хотя бы один положительный исход чужой мечты?

— Быть может, проблема не в мечтах, мистер Паркс, а в тебе самом? — спросил он себя, сбегая по ступенькам зала и прячась за массивной дверью от внезапно оглянувшейся на него Деллы. — Быть может, твоя долина куда более туманна, чем ты все это время думал?

Ругнувшись было, Шеннон тут же смягчился, увидев, кто звонит.

— Лейла?

Он давно не говорил с ней, давно не просил десятиминутный «мозговой штурм», из которого подруга всегда выходила победителем.

— Я быстро, по делу, — протараторила та, отвела телефон от уха и что-то крикнула лающему на фоне Шону, который тут же смолк.

— Ты посмотри какая, — усмехнулся парень. — Всех построила?

— Ой, отстань, — откликнулась Лейла, но Шеннон заметил, как вмиг повеселел бывший серьезным голос. — Мы с Кайлом хотели устроить выход в свет, но…

— …но хвостатые оказались сильнее…

— …и нарушили великолепный план посетить акробатическое представление и полюбоваться полуголыми людьми в трико и перьях, — закончила женщина, нарочито неудовлетворенно причмокнув. — У нас на это время назначена срочная операция, а места терять не хочется. Забери билеты, будь другом.

— Я же так люблю многолюдные места, толкучки и километровые очереди в гардероб, да? — попытался усмехнуться Шеннон.

— Пора начинать вливаться в ту самую серую массу, которую столько лет избегаешь, — отозвалась Лейла. Она, наверное, пожала плечами и ехидно улыбнулась по своему обыкновению.

— Какая же ты противная…

— Тебе понравится! Огромный шатер, третий ряд, места с краю — протискиваться не придется. И никаких гардеробов и очередей, только представь. Отдохнешь, перезагрузишься, эмоций наберешься. Яркие краски, огни, красота!

«Мне ярких красок и без представлений хватает…» — подумал Шеннон.

— Сколько с меня?

— Нисколько, только одно обещание, — голос Лейлы стал еще хитрее.

— И какое же? — протянул он с притворным недоверием.

— Возьми с собой Деллу.

Его радость тут же потухла, а вместо ответа в динамик телефона устремился тяжелый вздох. Шеннон молчал, зная, что подруга его молчание поймет правильно.

— О чем ты мечтаешь? — задал он вдруг вопрос, который не задавал раньше никому — никогда не требовалось его задавать.

— Хочу, чтобы все животные обрели теплый дом и любящих хозяев, — не раздумывая ответила Лейла.

— А если честно? Вернее… — Он задумался. — А если в других масштабах? Да, так будет правильнее…

— Создать семью с Кайлом и… наверное, просто быть счастливой вместе с ним. А что?

— А если эта семья разрушится? — тихо спросил Шеннон, вспоминая видение, которое наблюдал десятки раз, которое объединяло двух ветеринаров так же, как их объединяли две ауры почти одного оттенка.

Лейла медлила с ответом.

— Я думала об этом, — призналась она. — Много думала о том, стоит ли этот человек моих нервов и нервов моих родителей, стоит ли разрушенных отношений с теми, кто меня вырастил, стоит ли слез и переживаний…

— И что надумала?

— Поняла, что стоит. Несомненно. Потому что жизнь не подарила бы мне такого Кайла, если бы такой Кайл не был мне нужен. И если однажды что-то пойдет не так, и наша семья не выдержит бури, значит… — Она хмыкнула. — Значит, это расставание будет новым этапом жизни для нас обоих. Ты пессимист, Шеннон, знаю, но я так же, как в детстве, верю, что однажды все мы будем безгранично счастливы. Просто нужно подождать, набраться терпения. И довериться.

— Пусть лодку несет туда, куда несет?

— Именно. И не обязательно ее принесет к бурному водопаду, который заканчивается скалами, не обязательно эта лодка должна потерпеть крушение, разбившись о пороги, — быть может, она выплывет к райскому острову, на котором будет лишь покой…

Шеннон медленно кивнул самому себе.

— Ты же не расскажешь, почему спросил, да?

— Быть может, однажды. Но не сейчас.

— Хорошо, — отозвалась Лейла. Она никогда не настаивала. — Тогда сейчас лучше скажи, что надумал с билетами.

— Беру, — уверенно ответил Шеннон. — Заеду вечером.

Он недолго помолчал, постучал пальцами по задней стенке зажатого в руке телефона.

— Спасибо, что ответила и рассказала. Это, наверное, непросто…

— Нужно же делиться опытом и вселенской мудростью с молодым поколением, — хохотнула в трубку Лейла. — До вечера, Шеннон.

Тот улыбнулся. У него осталось еще несколько дел.

— У вас не занято? — тихо спросил он, склонившись над столиком, за которым сидела девушка в наушниках. Та вздрогнула, вскинула голову и повесила наушники на шею, пристально всматриваясь в лицо юноши напротив — тот выжидающе стоял рядом и сесть на свободный стул без позволения не решался.

Он улыбался. Улыбался тепло и совсем не печально, так, как улыбаются те, кто долго ждал встречи с горячо любимым человеком.

— Я знаю, что кафе полупустое, но вы так сияете, что пройти мимо я был просто не в силах, — заговорил он вновь.

Уголки губ Деллы поползли вверх, расширились покрасневшие глаза.

— Дурачок? — спросила она, прищурившись.

Шеннон еле удержался от смешка, опустился на соседний стул и совершенно бессовестно протянул руку к кружке какао, к которой девушка еще не успела притронуться.

— Нет уж, — отмахнулась та, притягивая блюдце к себе, — закажи себе свой.

— А я написал статью, — вдруг проговорил он, продолжая улыбаться. — Прошло всего… сколько? Почти полтора месяца?

— Скажи, что ожидание того стоило… — простонала Делла. — Я уже успела про нее забыть.

— Не говори, что она больше не нужна! — воскликнул он. — Ты хотела честную, а честные быстро не пишутся.

— Нужна-нужна, — улыбнулась Делла в ответ, пусть и натянутее, чем когда-то. — Знаешь, я устала прикрывать твое неторопливое перо перед Челси. Ты мне теперь должен.

— Должен? — Шеннон вскинул брови. — Тогда рад сообщить, что у меня два билета на акробатическое представление в шатре за городом. Поедешь? — спросил он и удивился собственной смелости. Раньше так просто не решился бы, раньше мямлил бы что-то нечленораздельное себе под нос, пытаясь найти повод и хоть как-то оправдать собственное предложение.

Делла облизала пересохшие губы и постаралась откинуть волосы с лица. Она смущалась. Неужели все еще?

— Поеду. Когда?

— Послезавтра.

— Как ты меня нашел? — вдруг перевела тему разговора она, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди.

— Эй! — сделав обиженное выражение лица, пробормотал Шеннон. — Все еще подозреваешь меня, да? Помнишь — «маньяки животных не спасают»?

— Ноги сами привели тебя ко мне? — усмехнулась девушка.

— Ты сидишь в моем любимом кафе, которое назвала своим любимым. Не сложно отыскать тебя, Делла Хармон.

Она несколько секунд подумала, позволила губам растянуться в еще более широкой улыбке и кивнула самой себе, явно удовлетворенная ответом друга.

А Шеннон растерялся. Он несколько раз прокручивал в голове разговор, который хотел начать, строил в уме витиеватые предложения и представлял, как будет сыпать многозначительными фразами, а сейчас вдруг понял, насколько нелепым все это было. Слишком ненастоящим. Слишком неживым.

— После ухода отца мать начала пить, — начал Шеннон. Он думал, что слова будут даваться с трудом, но они бежали плавно и почему-то больше не заставляли сердце болеть. — Пила нечасто — по выходным, — но дело всегда заканчивалось для меня катастрофой. Она почему-то решила, что я стану точной копией отца, который больше не смог ее выносить и сбежал, и как обычный обозленный человек решила, что вырастит из меня лучшего человека. Ну, так сказать… выбьет из меня всю дурь.

Он пожал плечами и даже разрешил себе печально усмехнуться.

— Не знаю, была бы она рада, если бы увидела меня сейчас, но точно бы заявила, что ее порки даром не прошли.

— Порки? — выдохнула Делла. Ее глаза округлились, задрожали поджатые губы.

— Иногда кажется, что спина до сих пор болит.

— Ты поэтому в Босфор нырял в одежде? — догадалась она.

— Тебе бы не понравилось это зрелище, да и объяснять бы пришлось, а я был не готов, — поморщился Шеннон. — Но сейчас наконец могу говорить об этом спокойно — наверное, уже переболело. Мать была ужасной, но после ее смерти у меня появилась Катарин — ее взбалмошная сестра, с которой они не общались. Она-то и сделала из меня человека, которого можно назвать хоть немного стоящим.

— Ты стоящий. — Делла подалась вперед с таким усердием, что едва не расплескала какао. — Очень стоящий! — Она говорила это так отчетливо и так быстро кивала в такт своим словам, словно пыталась Шеннона в этом убедить.

Юноша улыбнулся.

— Ты говорила про мой почерк, помнишь? Удивлялась, что он такой ровный, почти каллиграфический, хоть открытки подписывай. Она била меня по рукам линейкой, чтобы буквы выводил ровнее. Чтобы я был… — хмыкнул он, задумавшись. — Чтобы я был в ее представлении еще идеальнее, наверное.

— Мистер Паркс… — позвала Делла нерешительно, протянув к Шеннону руку и коснувшись его запястья.

— Я поэтому и не любил раньше, когда меня так называли, — вместо ответа продолжил он. — Мать всегда говорила «мистер Паркс», когда хотела задеть меня сравнением с отцом. Пренебрежительно так, с усилием выплевывая слова мне в лицо. Ты показала мне этого «мистера Паркса» с другой стороны…

— Шеннон, — громче проговорила Делла, стискивая его руку сильнее. — Остановись.

Он шумно выдохнул и постарался улыбнуться.

— Только благодаря Катарин я сейчас похож на нормального человека. Катарин и тебе, видимо, потому что я теперь начинаю иначе смотреть на вещи, которые годами меня окружали. Это, кстати, страшно, — он устало уставился подруге в глаза, — очень страшно, Делла — оборачиваться и понимать, что всю жизнь жил как-то неправильно.

— Нет правильного и неправильного, — покачала головой девушка.

— Да знаю, — отмахнулся Шеннон. — Просто, кажется, шестнадцать лет можно было не страдать.

Его губы растянулись в улыбке. Счастливой и страдальческой, блаженной и тоскливой, полной облегчения и искаженной мукой одновременно. Слишком противоречивой.

Делла ненадолго зажмурилась.

— Почему сейчас? Почему не раньше?

Шеннон понял, о чем она говорит, как понял и то, что ответ на свой вопрос она знала заранее — это был честный обмен, откровение на откровение.

— Не думал, что тебе это будет интересно.

— Все, что касается тебя, мне интересно, мистер… — Она одернула себя на полуслове.

— Мистер Паркс, да, — кивнул Шеннон. — Из твоих уст мне это нравится.

Делла шумно выдохнула и спрятала лицо в ладони. Он видел ее метания, видел, как она хотела рассказать о себе больше и о большем спросить, но давить на больную мозоль — такую же больную, как ее собственная, — не решалась.

А он решился. Решился и спросил о том, о чем, вероятно, Деллу никто никогда не спрашивал.

— О чем писала Алана?

— О девушке, потерявшей нить собственной жизни, — отозвалась она не сразу, тихо, делая длинные паузы между словами. — Она писала о той, кому было двадцать, в то время как сама была на пять лет младше, но, стоит заметить, ей удалось. Она мыслила шире своих лет, видела больше. Она была мудрой настолько, словно в ней сосредоточились знания о жизни всех тех, кто хоть немного эту жизнь понял.

Делла горько усмехнулась. Ее взгляд стал отстраненным, и смотрела она уже не на Шеннона, а сквозь него, в тот дом, где выросла, в лицо сестры, которая ушла, в ту ночь, когда Алана Хармон стала невидимкой.

— Ее героиня курила на балконе тесной квартиры, которую снимала на последние деньги, и думала о том, что ее будущее не настанет. Она сокрушалась, что родилась в неподходящем ей мире, таком, который отвергнет чувства и посмеется над твоими словами, таком, который переступит через твое тело, когда будешь молить о помощи, и лишь презрительно хмыкнет в ответ на твою скорбь.

Шеннон закрыл глаза, представляя, как девчачья рука выводит слова на альбомных листах, как рвет их в бешенстве, как переписывает вновь. Как делает все то, что сам он делал не раз.

— Ее героиня мечтала найти семью — ту, которую не объединяют кровные узы, а связывают нити дружбы и чувство дома. Читать было больно — мы не смогли дать Алане семью, о которой она мечтала, а Алана не стала просить…

Делла давно убрала свою руку с руки друга, вцепилась мертвой хваткой в кружку остывшего какао и тяжело моргнула, вновь фокусируя взгляд на сидящем напротив Шенноне.

Тот понимал, о чем писала Алана Хармон. Он писал о том же иными словами.

— Ты позволишь мне прочесть ее работу однажды?

— Она была бы рада, — попыталась улыбнуться Делла. — Она не дописана, правда, но… Знаешь, — она хмыкнула и покачала головой, пряча блеснувшие в глазах слезы, — я вдруг подумала, что если бы ты дописал, на обложке могли бы красоваться два имени… Какая глупость. — Она поморщилась и отмахнулась. — Прости, это ерунда.

Шеннон тяжело сглотнул — образовавшийся в горле ком мешал толком дышать, давил слова в зародыше и приказывал заткнуться, не обещать, что все, о чем Делла мечтает, вполне осуществимо.

— Не ерунда, — еле слышно проговорил он, игнорируя внутренний голос, приказывающий молчать. — Совсем не ерунда.

Шеннон помедлил, думая, стоит ли наконец рассказать о смерти той, по кому скучал безмерно.

— Меня тоже разъедает чувство вины, Делла, — проговорил он, пальцами отбивая неровный ритм по столу. Девушка подняла голову. — Ты спросила тогда, в Стамбуле, не пробовал ли я предупреждать об опасности тех, чьи мечты видел. Помнишь?

— Помню, — кивнула она.

— Я видел мечту Катарин и то, как она обернется смертью. Она называла этот мой дар-проклятье «космической болячкой», — грустно улыбнулся Шеннон, — но не верила в него, поэтому на концерт, где должна была погибнуть, поехала все равно.

— Видение сбылось? — почти прошептала Делла. Ее тонкие светлые брови в скорбной гримасе сошлись к переносице.

— Да, — кивнул Шеннон. — Моя главная ошибка, которую не могу себе простить, — отпустить ее туда, зная, чем все обернется. Я просил ее не ходить, правда, — поспешно добавил он. — Умолял, предупреждал, но она…

Шеннон шумно выдохнул и замолчал. Вот о ней, о его взбалмошной, чудаковатой Катарин, говорить было так же трудно, как и прежде.

— Если чувствуешь вину до сих пор, твой шанс искупить ее в новой попытке использовать то, что называешь проклятьем, во благо. Порой одной анонимной записки достаточно, чтобы человек задумался, действительно ли стоит делать то, что сделать так хочется.

— Никто не поверит, Делла…

— Тогда, как бы грубо ни звучало, это уже их беда. Ты можешь предупредить, и если из сотни увиденных мечтаний хотя бы одно не обернется катастрофой, задача выполнена.

Шеннон задумался, запустил руку в кудри. Он ведь и вправду не пробовал ни разу, думая, что любое его предупреждение станет таким же, каким стало однажды вечером для Катарин — останется без внимания и будет высмеяно.

— Я нашла твой подарок, — вдруг выпалила Делла, словно опомнившись. — Шикарная композиция, на полку встала идеально. Скажешь, где купил?

— Это секрет, — попытался улыбнуться Шеннон, видя, как отчаянно подруга пытается сбежать от темы разговора, к которой они в итоге пришли. Все так или иначе крутилось вокруг прошлых сожалений, тоски и внутренней борьбы, начало которой забылось, конец которой впереди не виделся.

— Спасибо, — в глазах Деллы засияло знакомое воодушевление, всего на какое-то мгновение. — Правда приятно, что ты в очередной раз подумал обо мне.

Они замолчали. Шеннону некуда было деть руки, потому обхватил ими себя и крепко сдавил кожу пальцами, чтобы боль заглушила вой мыслей в голове, а Делла, сидящая напротив, попивала какао, пустым взором глядя на снующих за окном людей.

Шеннон не знал, имел ли право спросить что-то еще или рассказать, что «Биографию неизвестного» начал читать в тот день, когда у него в руках оказалось письмо-откровение, что вернулся к книге и удивился собственной злости, с которой жил годами.

Он просто смотрел на Деллу — уставшую и замученную — и любовался, еле заметно улыбаясь самому себе от одной лишь мысли о том, что снова может находиться рядом, пусть даже в тягостном молчании.

Делла была разбитой, а светила все так же ярко, сияла глубоко внутри, несмотря на побледневшее желтое свечение, пропавший звонкий смех и растворившееся ликование. Делла Хармон была все тем же маяком, и Шеннону подумалось, что ее свет вдруг ослепил ее саму.

«Я хочу, чтобы ты увидела себя моими глазами, Делла… Что мне сделать для этого?» — спросил он себя и тут же ответ сам всплыл в сознании.

«Напиши».

Делла сказала ему, что он зря ненавидит «Биографию неизвестного» и себя вместе с ней. Сначала изложив в письме, она позже повторила лично, глядя Шеннону в глаза, что тот не имеет права отворачиваться от своего творения.

Пришло время взять ответственность за написанные собственноручно слова, пришло время признать, что книга не так плоха, как его заставили думать.

Он знал, почему ему хотелось рыдать, почему рот кривился в немом крике: однажды, стоя перед беснующейся толпой, он решил, что создал нечто ужасно глупое, в этой мысли утвердился и позволил ей съедать себя годами, пока, наконец, книга не попала к девушке, к которой попасть не должна была.

С той стороны, с которой Шеннон совсем не ожидал, Делла Хармон протянула ему руку помощи. Она и тень пятнадцатилетней девочки, которую звали Алана, которая говорить честно могла только написанными на листе словами.

Ради них обеих. Ради самого себя. Ради того Шеннона-До, который однажды его покинул.

Настало время сделать еще один шаг — прочь из туманной долины, прочь из зловещего темного леса.

Оказалось, он был готов давно, но нуждался в мягком толчке, который могла подарить только Делла — глядя прямо в глаза, без стеснения, сказать о том, каким же дураком нужно быть, чтобы настолько предать себя и свое детище.

Шеннон оторвал глаза от экрана ноутбука, роняющего ровный голубоватый свет на собственную клавиатуру и лист с переписанной обзорной статьей о декорациях Драматического театра Реверипорта.

Он почувствовал рядом с собой движение, но отбросил тревожные мысли, списав все на сквозняк, а увидев напротив темноволосого парня, вздрогнул и почти вскрикнул от неожиданности. Тот молча сидел за кухонным столом, разглядывая стоявшую рядом чашку нетронутого черного кофе.

— Взялся за старое? — спросил он, дернув плечом. — А я вот успел забыть этот вкус.

Он держал в руках сигарету, стремительно тлеющую, роняющую крошки пепла на испещренный мелкими трещинами старый стол.

Шеннона затрясло, но печаль, которой полнились глаза парня напротив, быстро растворилась. И бывший прозаик выдохнул. Выдохнул и понял, что сейчас самое время.

— Когда мы разговаривали в последний раз? Сколько лет назад?

— Три года, — отозвался он. Три года и четырнадцать дней. Взгляд Шеннона упал на часы. Нет, уже пятнадцать.

Его звали Роб. Он был подростковой выдумкой, облаченной в буквы, говорящей, что думает, и не видящей чужих мечтаний и их трагичного исхода. Он был персонажем той книги, что лежала в тумбочке у кровати в спальне наверху. И он давно был покинут своим автором.

— Почему ты пришел сейчас? — тихо спросил Шеннон. Его первый вопрос, заданный с момента встречи, отскочил от стен и рикошетом ударил обоих в грудь.

— Задача у меня такая — вытаскивать твою задницу из болота. Или, может, из туманной долины?

Роб усмехнулся, совсем невесело, даже хмуро, но Шеннон не удивился — слишком хорошо знал его.

Он смотрел на него теперь и вспоминал сказанное когда-то Камероном Бакером, который его обиду и глухую рычащую ярость не разделял, — то, что всерьез не воспринял, от чего отвернулся, но так или иначе запомнил надолго. Он вернулся к этому спустя годы — потребовалось много времени и застывшая во взгляде Деллы Хармон уверенность.

«Ты жив благодаря ему! Он умер вместо тебя там, на страницах твоей книги! Будь же благодарен, черт возьми!»

Шеннон видел Роба теперь другими глазами, и в нем больше не было злости, а если и была, то малая капля, которая потонула в море благодарности и даже там обернулась сказанным шепотом «спасибо».

Он теперь был гораздо старше его, а ему все так же оставалось двадцать. Ему теперь навечно двадцать.

— Тебя здесь нет.

— Ну естественно. — Роб прыснул со смеху, но на его лицо все равно опустилась тень тоски. — Ты спишь.

— Я бы хотел, чтобы ты был живым, — прошептал Шеннон, щурясь.

Роб смог бы понять его. Роб поверил бы в его особенность и помог вынести тяжесть бремени. Они ведь были так похожи…

— Забавно, что ты меня еще помнишь. — Тот обиженно поджал тонкие губы, всего на мгновение, не зная, как глубоко Шеннон сожалел и помнил его всегда.

— Прости меня.

Роб — его искаженный автопортрет, замерший на страницах изданной когда-то и после сожженной книги, от которой автор отказался, которую стал считать своей главной ошибкой, непростительной и глупой.

Роб — его точная копия, принявшая лицо увиденного однажды на суетливой улице незнакомого человека.

Роб — его вымысел, слишком похожий на жизнь.

Он остался все таким же; темные круги под глазами стали пятнами боли на бледном худом лице, и волосы он все так же не расчесывал, только часто запускал в них тощие пальцы, а в другой руке сжимал сигарету, дым от которой впитывался в мебель кухни.

— За что? — спросил он надменно, и Шеннон улыбнулся. Роб знал ответ на свой вопрос, но ждал слов от своего создателя. Тех самых слов, которые Шеннон сказать не решился даже самому себе, от которых отрекся однажды, а спустя несколько десятков месяцев удивился давящей пустоте внутри.

Шеннон не ценил Роба. Он не стал бороться за него, предпочтя забыть.

— За тебя. За твою жертву. За твою скоротечную жизнь и за твою смерть.

Ему всегда казалось, что появись Роб перед ним в обличье живого человека, он не сможет сдержать слез. Но теперь он не плакал. И Роб не плакал. Ему больше не о чем было — он умер.

— Ты ведь этого хотел, да? — вскинул бровь герой и затянулся снова, так сильно, как Шеннон сам никогда не мог. Или мог когда-то давно — не помнил. — Так отчаялся видеть чужие страдания после осуществления мечты, что хотел руки на себя наложить?

— Хотел. Хотел пойти по твоим стопам и исчезнуть, но ты меня спас — взял мою боль на себя и помог пережить.

— Взял твою боль на себя, — задумчиво протянул Роб, выдыхая дым в потолок. — Я доблестно ее нес?

Шеннону хотелось зажмуриться.

— Никто не справился бы лучше, — произнес он хрипло. Роб жестом попросил сигарету, поджег ее дешевой зажигалкой и глубоко затянулся.

Шеннон не знал, что еще сказать. Даже сейчас слова не шли, упирались пятками в дощатый пол и визжали, не желая покидать свою клетку, но парня все равно наполняла благодарность пополам с чувством вины: он почти от него отрекся, почти возненавидел того, благодаря которому еще жив.

Роб же смотрел на него пристально, так же как смотрел на группу других, созданных Шенноном на бумаге однажды ранним утром.

— Я люблю тебя, — признался он своему творению. И наконец-то это было искренне. — Я все понял. Понял, что очень сильно тебя люблю.

— Спасибо, что рассказал мою историю. Спасибо, что все же осмелился, — ответил Роб, туша сигарету в чашке черного горького кофе, недопитого и остывшего. — И пусть многие не поняли, я рад, что некоторые все же смогли услышать и узнать.

Шеннон не был готов отпустить его сейчас, а Роб не хотел уходить. Они наконец-то воссоединились: Шеннон Паркс и он же, которого звали иначе.

Они смотрели друг на друга с легкой улыбкой.

— Покурим еще? — спросил голубоглазый брюнет — создание своего творца.

— Покурим еще, — кивнул в ответ тот самый нарисовавший его однажды прозаик.

Крыльцо приняло их, ночной ветер шевелил прозрачную тюль, накинутую на входную дверь, — обе давно пришла пора сменить.

И они жили. Жили и дышали ночной прохладой, мысленно одновременно благодаря Деллу Хармон. Снова вместе.

Шеннон проснулся с улыбкой и с улыбкой встретил вломившегося в его дом Камерона, подвывающего орущей в наушниках песне — так же, как и его мать, совершенно не попадая в ноты.

— А ты чего такой счастливый? — гаркнул он, притопывая ногами мимо такта, щелкая пальцами и танцующей походкой направляясь к холодильнику.

— А ты? — спросил Шеннон с усмешкой, зная, что друг его не услышит.

Камерон стащил наушники.

— У кого-то свидание? — хитро прищурился он.

— Это не свидание.

Парень замер.

— Угадал, что ли? Да ладно!

— Это не свидание! — настойчивее повторил Шеннон. — Просто… представление за городом.

— Шутишь? — Рыжая бровь стремительно поползла вверх. — Ты и толпа людей? Не ослепнешь от ярких красок?

Шеннон на мгновение поморщился, вновь было вернулся к противоречивым мыслям, но тут же взял себя в руки.

— Потерплю, — отмахнулся он с усилием воли. — Если что-то пойдет не так, переживу.

— Мне быть готовым тебя эвакуировать?

Кажется, Камерон говорил вполне серьезно.

— Ты лучше верь в меня, ладно? — попросил Шеннон, усмехаясь.

— Я верю, — парень вскинул руки, — но за тобой ведь нужен глаз да глаз! Никогда не знаешь, что от тебя ожидать: то разбудишь своими воплями в четыре часа утра, — он принялся показательно загибать пальцы, — то будешь щелкать клавиатурой ноутбука так остервенело, что на другом конце города начинается землетрясение, то в полночь решишь сжечь пару книжек в железном ведре за домом, то в Стамбул свалишь, никому ничего не сказав… И я перечислил только то, что первым в голову пришло. Буду держать руку на пульсе — вдруг тебя опять выключит посреди толпы.

Камерон многозначительно двинул бровями и серьезно взглянул на Шеннона, который виновато морщился.

— И как ты меня только терпишь?

— С трудом, братишка, — отозвался тот, пряча усмешку. — Вот честно, не знаю, сколько еще продержусь. Скорее сам тебя прибью — устану.

— По рукам, — кивнул Шеннон. — А пока не устал, попробуй поверить, что я смогу справиться и названное тобой «свиданием» не запороть в самом начале, что, в общем-то, мне свойственно.

— Ну, я попробую, конечно… — Камерон принялся растягивать слова, а увидев вскинутую бровь друга, смягчился. — Да ладно, — махнул он рукой, — не воспринимай всерьез. Я правда рад, что у тебя все налаживается.

Шеннон задумался. Действительно налаживается… Впервые за долгие годы ситуация не ухудшалась, впервые казалось, что та загадочная белая полоса, которая обязательно должна следовать после черной, все же существует.

— Спасибо, Камерон, — признательно пробормотал он, аккуратно улыбаясь. — Подумалось, если мир увидит его ликование, тут же эту зарождавшуюся белую полосу у него заберет.

— Ты так не радуйся раньше времени, — посоветовал Камерон. — Мало ли что произойдет. Но все же хорошо, что у прекрасной мисс Хармон есть мой номер телефона, — подмигнул он и, заметив притворно посуровевшее лицо друга, поспешил сменить тему разговора: — Помоги с идеей для картины, а? Давай пофантазируем.

— Рассказывай.

— Посмотри на меня внимательно, — раскинул он руки в стороны и принялся крутиться на месте. — Как думаешь, если бы я был книгой, кто бы меня написал?

— Пройди тест в Сети и не парься, — отмахнулся Шеннон.

— Нет, мне нужно, чтобы ты посмотрел профессиональным писательским взглядом! — настойчивее попросил Камерон. — Давай же!

— Тогда… как тебе такой портрет? Тебя написал неудавшийся художник, который рискнул в тебе воплотить все свои страдания, — ехидно хмыкнул парень, сложив руки на груди.

— Какой же он идиот! — в сердцах воскликнул рыжий, всплеснув руками. — Нет чтобы сразу сделать меня известным! А вообще, ты попал в точку, мне кажется.

Шеннон улыбнулся. Камерон не разозлился, только сильнее загорелся идеей — казалось, что даже его стоящая ежиком шевелюра вспыхнула ярче.

— Думаю, твой автор хотел показать твой путь к славе.

— Хреновый путь, что уж тут сказать, — хмыкнул тот, большим пальцем указав себе за спину. — Лью краску на полотна в гараже с почти провалившейся крышей под вой лишенной слуха матери, подпевающей «Битлз».

— Ну, слуха нет не только у нее, — осторожно намекнул Шеннон, но друг его проигнорировал.

— Вообще-то, ты мне здорово помог. Нарисовалась у меня тут одна идейка, — невнятно пробормотал он, задумчиво глядя куда-то в стену, вечно запачканной краской рукой почесывая затылок. — А сам что думаешь? — встрепенулся он через минуту, гуськом двигаясь к двери. — Кто написал тебя?

— Ты только за этим приходил? Серьезно?

— Так кто написал тебя? — настаивал Камерон, переминаясь с ноги на ногу уже на крыльце.

— Тот, кто явно не умеет создавать хеппи-энды, — пробубнил Шеннон.

— Может, именно твоя история станет исключением? — спросил друг, усмехаясь, стоя уже на брусчатой дорожке.

— Дверь за собой хоть закрой! — крикнул вслед парень, когда рыжий с воплем «Не умри на своем первом свидании!» ломанулся по пожухлому газону обратно к своему гаражу.

«Если моя история станет исключением, — подумал Шеннон, выходя на крыльцо и вдыхая утреннюю свежесть, — то ты, Камерон, точно станешь известным…»

Толпы избежать не удалось, поэтому Шеннон без зазрения совести жался к единственному человеку, прикосновения которого не причиняли боли. И Делла не была против — понимала, сочувственно морщилась и сводила брови к переносице, хмурясь, когда кто-то норовил влезть в шатер без очереди или преградить им путь своим плечом.

А еще она уверенно, почти мастерски, отводила от друга любые прикосновения — отталкивала норовящие коснуться его в суматохе руки, крутилась вокруг него, своим телом отгораживая от других тел, которые в общем потоке их захлестнули.

— Я сейчас ослепну, — шепнул Шеннон Делле на ухо, глядя на мельтешащую красками платформу перед шатром. Девушка вздрогнула, когда кто-то в очередной раз толкнул ее в спину, продираясь мимо, и смущенно улыбнулась, наткнувшись на Шеннона. Тот хмыкнул и поспешил отстраниться, насколько было возможно.

— Хоть немного красиво? — спросила она, осматривая толпу.

— Красиво, — задумчиво проговорил он, отрывая взгляд от земли, собственных ботинок и кучи чужих ног вокруг, — но очень ярко. Свечения режут глаза.

— А много этих, — она помедлила, — ну, лишенных мечты?

— Совсем нет, — отозвался Шеннон, пробегая взором по пестрым аурам. Серые, погрязшие в черной копоти, он бы рассмотрел сразу — они как кратеры, огромные черные пасти посреди яркой палитры.

— Если хочешь, можем отказаться от этой затеи… — медленно начала Делла, разворачиваясь к Шеннону и заглядывая ему в глаза. — Это, должно быть, тяжело…

— Нет, — тот уверенно помотал головой, — назад пути нет. — Он постарался улыбнуться, продвигаясь вместе с очередью вперед, ближе к полосатому красно-белому полотну, до которого уже можно было достать рукой.

Пальцы Деллы коснулись его запястья, скользнули к ладони, и Шеннон стиснул их, переплетая со своими, — крепко, как только могло позволить дрожащее от напряжения тело, которое в любую минуту было готово столкнуться с чужой кожей.

Контролер — замученный и раздраженно взирающий на толпу — попросил билеты, которые в последний момент выхватила из руки друга Делла, игнорируя его непонимающий взор. Она быстро вручила их недовольному парню, а тому хватило доли секунды, чтобы напомнить посетителям ряд и места и тут же грубо пихнуть билеты обратно девушке.

В мгновение, когда пальцы контролера столкнулись с ладонью Деллы, когда та поморщилась от несильного удара, Шеннон понял, почему она сделала все сама.

— Ты меня защищаешь? — спросил он, склоняясь к уху подруги, чтобы та расслышала его в льющемсе со всех сторон гомоне.

— Я бы сказала что-то вроде «Мне потом твою бессознательную тушу не вытащить отсюда в одиночку», — начала тараторить она, улыбаясь, — но вместо этого… Да, защищаю. Пытаюсь, по крайней мере, — пожала плечами Делла.

Шеннону хотелось спросить, почему, чтобы услышать, как он для нее важен, но вопрос парень так и не задал — спрятал его поглубже, понимая, что ответ уже давно лежит на поверхности.

Когда суматоха улеглась и основной свет приглушили, намекая на начало выступления, они выскользнули из-за трибуны, за которой прятались от чужих прикосновений, и поспешно уселись на свои места.

— Все же повезло, что места с краю, — шепнула Делла Шеннону. — Лейла как знала.

— И не говори, — отозвался он, про себя поблагодарив подругу.

Яркие ауры, которые в темноте светились, как огоньки на рождественской елке, заставляли щуриться, и Шеннону приходилось прикладывать усилия, чтобы не поддаться искушению закрыть глаза.

Он задумался о своем ответе Делле. Они — эти мерцающие, переливающиеся пятна, которые стремились друг друга обнять, — и вправду были красивыми, но Шеннон настолько привык прятаться от них, игнорировать, пробегать мимо и скрываться в своем темном доме с закрытыми шторами, что теперь эта красота пугала и отталкивала.

— Хотелось бы мне хоть раз увидеть мир таким, как ты видишь, — проговорила Делла, когда раздались первые аккорды музыки. Она наблюдала за тем, как друг то вскидывает голову и всматривается в толпу, то щурится и мотает головой, потирая глаза.

— Ты бы рассмотрела куда больше положительного, чем удалось мне, — улыбнулся Шеннон, оборачиваясь к ней. — Думаю, тебе бы даже понравилось.

— С чего ты взял?

Он отвернулся.

— Ты добрее, чище и светлее меня. Ты лучше. И ты бы точно с этой ношей справилась.

Делла не ответила, только подвинулась поближе, боком прижавшись к другу, и взяла его под руку.

— Без тебя бы не справилась, — проговорила она позже, когда стремительный синий луч проскользнул по лицам ахнувших людей, когда заиграла музыка, в первое мгновение ударив по ушам, когда прожектор обернулся к стоящей под самым куполом шатра на платформе девушке в пестром желтом трико, крутящей в руках такое же желтое перо.

Представление началось.

Первые аплодисменты и довольные крики толпы раздались, когда несколько пушек вокруг манежа дали залп разноцветным конфетти, а в центр хлынула дюжина танцоров, топающих в такт так сильно, что Шеннону показалось, будто трясутся даже трибуны. Где-то на заднем фоне раздалось рычание льва, Делла, как и десятки других зрителей, начала крутить головой по сторонам, а поняв, что ее отвлекли, не дав заметить, как манеж заполнился трамплинами и бордюрами, засмеялась и хлопнула в ладоши.

С трудом оторвавшись от представления, которое захватило всех, Шеннон обернулся к подруге.

«Ты улыбаешься, как прежде… — прошептал он мысленно, чувствуя, как мелко дрожит что-то внутри. — Точно так же, как тогда, в кафе, когда выжимала берет в клумбу. Ты помнишь это?»

Делла обратилась к нему, схватила за руку и восторженно указала сначала под самый купол, а после в центр манежа.

— Ты только взгляни! — воскликнула она, и ее голос почти потонул в шуме музыки и гомоне толпы. — Она собирается прыгать! Это же невероятно!

Шеннон проследил за ее взглядом. Гимнастка, стоящая на платформе над головами других, легким движением руки отпустила перо, и то, плавно спланировав, приземлилось в руку поймавшего его парня. Несколько танцоров, освободивших центр манежа, хлопнули себя по плечам, к ним быстро присоединились другие, музыка на несколько мгновений смолкла, сменившись топотом разноцветных ботинок. И когда мелодия взорвала зал вновь, она прыгнула.

Сбросив с головы такую же желтую, как и весь костюм, шляпу-цилиндр, гимнастка сделала уверенный шаг с постамента, под напуганные вздохи зрителей ухватилась за брошенный ей канат, мягко спланировала по нему вниз, в самую гущу расступившихся танцоров, и в последний момент замерла, не успев коснуться ногой песчаного покрытия манежа.

А после пропала в толпе обступивших ее артистов, которые продолжали разжигать восторг зрителей опасными поддержками и резкими взлетами к вершине купола. Они прыгали через кольца и тут же взмывали на поданных им трапециях вверх, а на деревянные платформы соскакивали так легко, словно умели летать.

Крупное конфетти не переставало сыпаться с потолка разноцветной крошкой, зрители ликовали, Делла, не отставая от других, то и дело подскакивала с места, взрываясь от захлестывающих ее эмоций, хватала Шеннона за руку и почти тянула за собой, но успевала вовремя опомниться и только виновато морщилась, не переставая улыбаться.

Красок стало еще больше, но парень не заметил, в какой момент перестал закрывать глаза и тереть веки, в какой момент стал через стекла очков пристальнее всматриваться в лица танцоров и акробатов, взмывающих вверх и проносящихся в воздухе прямо над головами зрителей.

Ауры тех, что считали себя птицами, тех, кто отдавался на манеже музыке и кружился в воздухе, сияли ярче других. Казалось, они были опаляющими — все разрастались, мерцали, даже искрились и неумолимо тянули Шеннона к себе.

— Вы выглядите такими счастливыми, — проговорил он артистам, не заметив, что сказал это вслух.

— Что? — пытаясь перекричать музыку и рокот толпы, переспросила Делла, вновь вскочившая с места и разразившаяся аплодисментами.

— Это безумие какое-то! — засмеялся ей в ответ Шеннон, сам не веря тому, в чем собирался признаться. — Мне тут нравится! Правда нравится!

Восторг в глазах Деллы разросся, она кинулась к нему, обхватила лицо подрагивающими от волнения руками и, не обращая внимания на растерянный взгляд друга, отчетливо проговорила:

— Ты лучший!

Сказав это, Делла немедленно отвернулась и во все глаза уставилась на манеж, куда высыпало еще больше гимнастов. Она все равно схватила Шеннона за запястье и переплела пальцы, крепко сжимая его руку в своей, а тот, опешив, не нашелся что сделать и, позволив улыбке замереть на губах, вернулся к представлению, которое набирало силу.

Артисты подбрасывали друг друга в воздух, делали сальто с трамплина и кружились на манеже, но одна из гимнасток так и не спустилась вниз, продолжая витать под куполом, то соскальзывая с каната ниже, то так же ловко, цепляясь за соседний и выкручиваясь, взмывала наверх. Порой между ее стопой и песочным покрытием пола совсем не оставалось места, но пальцы земли так и не касались — она летала там, в недосягаемости, запросто держась за канат одной рукой, раскручиваясь так быстро, что иногда даже очертания ее силуэта, так хорошо различимого, размывались.

На ней было больше всего перьев, и именно ее костюм вместе с изумрудной аурой, освещающей купол шатра, сильнее всего бросались в глаза. Шеннон подумал, что она «гвоздь» программы, и убедился в своем предположении, когда через четверть часа гимнастка ухватилась за поданную ей трапецию, сделала кувырок в воздухе и зацепилась за нее ногами, повиснув вниз головой и раскинув руки в стороны с довольной усмешкой. Она знала, что зал придет в восторг, увидев, как трапеция спускается к манежу, знала и что зрители догадаются, что последует за быстрым раскачиванием.

Непонятная тревога поднялась внутри Шеннона, оттеснив восторг, в мгновение заставив напрячься и сильнее вжаться в кресло.

Гимнастка летала над головами собравшихся, запросто дотягивалась до сидящих на трибунах людей, шутливо сбивала с голов кепки, и раскручивалась так быстро, что ни проследить за ее движениями, ни увернуться от прикосновений возможности не было.

Волнение усиливалось, Шеннон заметил, как против воли впивается пальцами в собственную ногу, нервно подрагивающую.

Делла рядом смеялась от восторга, громко вздыхала и ахала, когда гимнастка проносилась в паре дюймов от нее, не замечая волнения друга, у которого вдруг начала кружиться голова.

Тут же в сознании сами собой всплыли слова Камерона, усилившие тревогу. Дыхание вдруг перехватило.

«Не умри на своем первом свидании!»

«Успокойся, ради всего святого! — говорил Шеннон себе, сильнее сжимая пальцами коленку. — Ничего страшного не происходит, угомонись!»

Но чутье никогда его не подводило, а тело, желая избежать чужих прикосновений и следующей за ними боли, о грозящей опасности предупреждало заранее.

Шеннон сжался и, казалось, влип в кресло, когда гимнастка, раскачавшись из стороны в сторону и все так же обхватывая трапецию ногами, направилась к их ряду — третьему.

Ему почудилось, что мир замер, и словно в замедленной съемке мелькнуло рядом улыбающееся лицо в стразах, коснулось его шеи мягкое и щекочущее желтое перо, а к щеке на долю секунды прижались горячие пальцы.

Он слышал, как резко вскрикнула Делла прямо над ухом, как бросилась к нему и стиснула его ладонь, о чем-то сбивчиво умоляя, пока он жмурился, чувствуя, как разрывающая боль проносится по черепу огненным шаром, как резко меркнут краски и музыка сменяется белым шумом — тишиной, через которую еле различалась реальность.

— Твою ж… — успел прошептать он перед тем, как закрыть глаза и отдаться заплясавшим в сознании картинкам.

А они показывали все тот же красно-белый полосатый шатер, круглый манеж, засыпанный песком, группу одетых в пестрые костюмы артистов, аплодисменты зрителей и ее — все в том же желтом парящую над головами толпы. Шеннон ждал, когда начнется то, что следовало за каждой мечтой непременно, ждал, когда тело захлестнет тихий ужас и на глазах покажутся первые слезы сожаления, но картинка не менялась, все крутилась вокруг счастливого лица гимнастки и ее уверенных движений.

И в мгновение, когда гимнастка соскользнула с каната, приземлилась точно в центр манежа, тяжело дыша, и с довольной улыбкой распахнула объятия для зрителей, видение оборвалось.

Шеннон моргнул.

Вернувшиеся звуки в первое мгновение ударили по ушам, привычно заболела переносица, а яркие краски заставили сощуриться. Напротив мелькало размытое лицо взволнованной Деллы, которая крутилась вокруг и осторожно прикасалась к его рукам, боясь сделать хуже, а за ее спиной яркие конфетти медленно опускались с потолка на головы артистов, над которыми все так же летала гимнастка.

Гимнастка, мечту которой он четко видел, мечта которой светилась изумрудным.

Осознание ударило под дых, заставив резко втянуть воздух в легкие и от неожиданности закашляться.

Шеннон уперся руками в колени, стиснул пальцы Деллы в своих.

— Что мне сделать, мистер Паркс? Ну же, взгляни на меня, — просила она, дрожа от волнения, закатывая выше рукава своей вельветовой куртки. — Чем мне тебе помочь?

— Поздравляю, — прошептал Шеннон, не понимая, почему губы растягиваются в облегченной улыбке.

— Что? — недоуменно переспросила девушка, присев на корточки и пытаясь заглянуть другу в глаза. — О чем ты?

— Поздравляю, — повторил Шеннон сбивчиво. — Вы прошли игру…

Он засмеялся, не замечая, как слезы все равно хлынули из глаз.

Он увидел последствия ее мечты, но не там, не в своей голове — здесь, под этим куполом, где она кружила как птица. Как та самая желтая птица, которую однажды его взгляд выхватил в цветочном магазине, которую он поспешил купить в подарок другой сияющей девушке — Делле Хармон.

Мечта гимнастки осуществилась. Мечта гимнастки сделала ее счастливой. Теперь она свободна.

— Я тоже хочу быть свободным, — прошептал Шеннон, поднимая глаза на Деллу, которая непонимающе уставилась на него. — Я тоже хочу быть свободным.

Когда они вышли на улицу, небо уже потемнело.

Шеннон щелкнул брелоком сигнализации — Кайл снова предоставил ему свою машину, — втянул приоткрытым ртом прохладный вечерний воздух и обернулся к стоящей рядом девушке.

Она ежилась от промозглости, переминалась с ноги на ногу, задумчиво хмурила брови и забавно морщила нос, этого не замечая.

Шеннон быстро стянул с себя куртку и накинул Делле на плечи, а та, вздрогнув и благодарно улыбнувшись, рискнула наконец задать вопрос, который мучал ее весь последний час представления.

— Что произошло?

Он задумался.

— Она коснулась тебя, я видела, всего на мгновение, но… Тебе стало так плохо… — Делла говорила все быстрее, проглатывала окончания слов и сильнее морщилась. — Прости, что ничего не сделала, мне показалось, ты сейчас свалишься без сознания, и я растерялась, потому что…

— Остановись, — тихо попросил Шеннон и взял ее за руку. — Остановись, ладно?

Делла резко замолчала и кивнула.

— Я не увидел последствия, — еще тише проговорил он, так, словно мир, услышь он его, мог тут же вернуть все на круги своя. — Всегда только ужасы, которыми обернется мечта в итоге, а сегодня… Кажется, проклятье дало сбой.

От волнения его слегка мутило.

— Кажется, ты допустил мысль, что в мечтах нет ничего ужасного, и твое «проклятье», — Делла изобразила в воздухе кавычки, — откликнулось.

Шеннон нахмурился.

— Не думаю, что шестнадцать лет могли закончиться в одночасье, — покачал головой он, замечая, как начинают мелко дрожать коленки от сказанных подругой слов. Вот она, та самая белая полоса и та самая новая дверь, которую удалось отыскать. Кажется, он был готов в нее войти.

— В одночасье? — изумилась Делла. — Ты смог рассказать мне о том, что тревожит тебя, смог довериться, вернулся в Стамбул и снова начал писать, врезался в то чертово стекло вместе со мной, хотя я знаю, — Делла вскинула указательный палец и потрясла им в воздухе, — что ты терпеть не можешь обращенных на тебя взглядов, а сегодня выбрался в многолюдное место и смог выжить в толкучке! Ты правда думаешь, что все это ничего не стоило?

Шеннон замер, задумавшись, но поймал себя на мысли, что думать больше не хочет.

Глядя на восторженные лица других зрителей, стоящих под темным небом, на яркие желтые огни вокруг шатра, из-под купола которого они только что вышли, слыша обрывки разговоров и чувствуя в воздухе запах сигаретного дыма, ему хотелось только жить.

Отбросить прочь мысли и больше не пытаться найти истину, только наслаждаться каждым новым шагом и той, что стояла рядом, объятая желто-оранжевыми сполохами ее мечты. Мечты, которая могла осуществиться так же, как мечта гимнастки.

Шеннона тряхнуло. Мечта Деллы, мечта Камерона, мечта Кайла и Лейлы и мечты тысяч других могли осуществиться и принести с собой не только страдания и боль. В самом деле могли?

— Ты вывела меня из туманной долины, Делла Хармон, — прошептал Шеннон, переводя взгляд на девушку, которая, запахнувшись в его куртку, смотрела на него с мягкой улыбкой. Его губы дрожали так же, как ресницы, так же, как пальцы, которые сжимал в кулаки, чтобы не трясло так сильно.

— Ты вышел сам, когда действительно этого захотел, — отозвалась она, подходя ближе и прижимаясь к боку юноши. — Там кофе наливают. — Делла указала на маленький фургончик, у которого выстроилась очередь. — Выпьем?

— Куда мы денемся? — улыбнулся Шеннон и поманил ее за собой, по пути вновь щелкая сигнализацией «Фольксвагена» и думая, стоит ли рассказать ей, что перелистнул последнюю страницу книги, к которой не возвращался три года, что увидел Роба во сне и попросил прощения за то, как грубо оттолкнул его однажды.

— О чем думаешь?

— О «Биографии неизвестного», — признался Шеннон. — Я прочитал ее.

Делла замерла, сильнее стиснула куртку в пальцах и во все глаза уставилась на друга, улыбающегося ее растерянности.

— Правда? — недоверчиво переспросила она. Знала, как важно это было, знала, как тяжело дался ему этот шаг. Он кивнул в ответ.

— Ты была права, когда говорила, что «Биография» не так плоха, — добавил Шеннон. — Как всегда права. Можно я покурю?

— Не спрашивай, — отмахнулась Делла, — я не против.

Он затянулся с наслаждением. Пропустил дым в легкие и тонкой струйкой выдохнул его к небу, запрокинув голову и ловя кудрями слабый ветерок.

Запах кофейных зерен расслаблял, зрители не спешили расходиться, собирались в небольшие группы и бурно обсуждали прошедшее представление, заманивая к себе все новых людей, накидывая на плечи пледы и расставляя стаканчики с кофе на капотах своих машин.

Шеннон улыбнулся.

— Как же тут хорошо! — раздался голос Деллы над ухом. Она подалась вперед, крепко обняла его и, положив голову на грудь, расслабленно закрыла глаза.

— Очень хорошо, — прошептал он, с замиранием сердца глядя, как на потемневшем небе зажигаются первые звезды, и прижимая к себе девушку в вельветовых брюках.

Он никогда не думал, что выбрать коврик для ванной будет такой проблемой.

Четверть часа перед стендом не принесли ничего, кроме скудных попыток схватить первый попавшийся — главное, чтобы был, — и ринуться к кассе, но Шеннон все так же стоял на месте, думая, какой цвет ворса лучше подойдет к бежевой плитке ванной.

Только вот главная проблема заключалась вовсе не в коврике, а в окне, через которое Шеннону открывался отличный вид на дверь бара по ту сторону дороги.

— Другой магазин ты ведь не мог выбрать, — бубнил он себе под нос, ощупывая темно-коричневый ворс, то и дело обращая взгляд к злосчастному бару, куда входила группа юношей, наперебой что-то обсуждающих.

Он поддался почти сразу: отстегнул коврик, поспешил к кассе и попытался поторопить копошащегося с биркой продавца своими громкими вздохами. Улицу он пересек быстро, замерев у дверей бара, но войти не решаясь.

Он прильнул к тонированным стеклам небольших окон.

Внутри, как и раньше, был приглушен свет. Все то же полотно у дальней стены, стоящий рядом с ней микрофон, два небольших прожектора, подсвечивающие пространство рядом, создающие эффект сцены, и поставленные слишком тесно друг к другу столы чуть поодаль.

В баре только начинали собираться люди. Некоторых Шеннон помнил — их лица были знакомы ему по книжным выставкам, — другие казались новичками, они озирались и держались поближе к тем, кто уверенно сидел у стойки, потягивая лимонад.

— Тебе туда нельзя, — проговорил Шеннон себе, делая шаг прочь от окна. — Тебе теперь сюда дорога закрыта.

Он однажды уже стоял под этими прожекторами, пожимал руки тем, кто был готов его слушать, попивал газировку с хвойными ветками и смеялся вместе с другими собравшимися.

Времена, когда он был на коне и чувствовал себя почти всемогущим. Времена, которые закончились и вогнали его в туманную долину.

— А ты действительно туда хочешь? — спросил Шеннон себя, отворачиваясь и устремляясь дальше по улице. — Соскучился по параду лицемерия и тщеславия? Странный ты, мистер Паркс.

Он улыбнулся — теперь только так себя и называл, сам того порой не замечая.

Через несколько минут он замер, остановившись посреди тротуара, и через плечо взглянул на козырек над входом в бар, припоминая разговор с Робом, который недавно пришел во сне.

«Насколько слабым нужно быть, чтобы позволить так запросто втоптать себя и свое произведение в грязь? — спросил Шеннон себя мысленно, представляя, как Роб, стоящий рядом, понимающе улыбается. — Нет уж. Пришло время исправлять ошибки прошлого!»

«Неужто у тебя голос прорезался?»

Он представил, как Роб смеется, догадываясь, о чем думает его создатель.

— Ага, прорезался, — прошептал Шеннон себе под нос. — Пора бы наконец.

Рука скользнула в карман, пальцы быстро набрали номер Деллы, а та подняла трубку после первого же гудка.

— Собралась тебе звонить, — раздался звонкий голос. Такой же, как раньше. — Мысли мои читаешь?

— Пока только учусь, — рассмеялся Шеннон. На душе стало тепло. — Нужно увидеться вечером.

— Тогда с тебя статья.

— Всенепременно!

— Куда пойдем?

Он задумался.

— Мне нужно показать тебе одно очень интересное место… И кое-что сказать тем, кто меня там совсем не ждет.

Когда полупрозрачная желтая папка легла в руки Деллы — девушка между тем совсем не придала значения цвету, — серые глаза распахнулись шире, и остатки тягучей грусти из них испарились. Пусть ненадолго, но пробежавший по заголовку взгляд загорелся знакомой надеждой и ставшим родным детским восторгом.

— Что, правда готовая? — почти шепотом проговорила она, отрывая глаза от папки.

— Знаю, слишком долго, — поморщился Шеннон. Он мялся на месте, как подросток, покачиваясь из стороны в сторону от предвкушения.

— Декорации — это отражение реальности или ее перерождение?.. — прочитала Делла первую строчку статьи, совсем тихо, так, словно боялась разрушить волшебство.

Шеннон прищурился — показалось, что желтое свечение вокруг ее силуэта усилилось, расширилось, норовя превратиться в солнце.

— Не читай сейчас, ладно? Лучше дома, — попросил он. С детства терпеть не мог, когда его тексты зачитывали вслух — внутри всегда просыпался какой-то демон немого упрека, перемешанного со смущением стыда.

— Начну названивать тебе в ночи, — предупредила Делла, убирая папку в вельветовую сумку так аккуратно, словно та была сокровищем.

Ветер растрепал ее светлые волосы, которые она поспешила прижать к лицу рукой, попытался сорвать с тонкой шеи шарф, а до Шеннона долетел запах ее духов — смешанный с нотами цитруса жасмин, который различить не составило труда. Он знал этот запах и лелеял в груди воспоминания о Катарин, которая жасминовый чай любила безмерно: неповторимый аромат веселого забвения, теплоты и буйства красок ее сумасбродной жизни.

Шеннон шумно выдохнул, улыбнулся самому себе и тете — вдруг в эту минуту она смотрит на него из места, в котором теперь наслаждается покоем.

— По поводу того интересного места… — проговорил он, возвращаясь к Делле. Она пыталась пригладить волосы, но быстро забыла про них, вскинув голову и по обыкновению склонив ее к плечу. — Недалеко отсюда есть один бар, — начал Шеннон, растягивая слова, — место встречи всех пишущих.

— О, — только и сказала Делла, понимая, к чему он клонит.

— Меня там не любят, — сразу добавил Шеннон, морщась сильнее, чем следовало, — но я все равно хочу сходить. Мне есть что им сказать.

— Ты не похож на тех, кто устраивает мордобой, — рассмеялась Делла, поймав норовящий улететь шарф и забавно цыкнув на него сквозь зубы.

Шеннон поманил ее за собой, за угол дома, подальше от настырных порывов.

— Я даже словом бить не буду, — улыбнулся в ответ он, — только скажу то, что сказать должен был давно.

Его рука непроизвольно потянулась к портфелю, прижала его к ноге. На его дне ждала своего нового звездного часа «Биография неизвестного».

— Пойдешь со мной?

— Я буду нужна тебе там, — уверенно проговорила Делла, кивая. — Пойду. Но пообещай, что дашь мне кому-нибудь врезать, если мордобой все же начнется.

Шеннон тяжело моргнул, глядя, как губы девушки расползлись в довольной улыбке. Из ее уст вырвался тихий смешок в ответ на его недоумение.

Тот посмотрел на нее внимательнее, силясь разглядеть те самые бледные веснушки у носа и четкий контур губ, стараясь высмотреть в ней Деллу, которая вернулась от родителей, — раненую, ужаленную старыми воспоминаниями, болью и виной. Она постепенно растворялась, возвращая ему ту самую Герду, в которую Шеннон влюбился, а вместе с ней быстрее растворялся и его собственный туман.

Он протянул ей руку — уже решительно и совсем без страха, не пытаясь утихомирить бьющееся в диком танце сердце, а она сжала его ладонь длинными тонкими пальцами. Стиснула так сильно, как только могла, вздрагивая то ли от ветра, который нашел их даже за кирпичной стеной, то ли от подступившего волнения.

— Идем? — тихо спросил Шеннон, осторожно переплетая их пальцы.

— Идем, — согласилась Делла, даря ему нежную, аккуратную улыбку.

«Прочь из туманной долины, — мысленно проговорил он, утягивая девушку за собой. — Прочь отсюда навсегда!»

Ноги у него дрожали не меньше, чем перед последним экзаменом в университете, но он упорно продолжал двигаться к микрофону, под мышкой сжимая книгу, в которой уместились несколько лет его жизни, тысячи выстраданных слов, десятки невысказанных лично мыслей и полтонны неподъемных переживаний.

Они узнали его. Почти все, сидящие за круглыми столиками, те, которые когда-то писали нелестные отзывы и поливали грязью только-только родившегося писателя. Друг для друга — простые люди, для Шеннона — пестрая толпа, которая однажды его снесла.

Рождаться — больно. Перерождаться — больнее во сто крат. Истина, которую открыл некто очень дорогой и близкий сердцу, окруженный ярким пурпурным свечением и с неизменной электронной сигаретой в запачканных краской пальцах.

— Прозаик Шеннон Паркс назвал его Роб, — начал он под гул голосов, умолявших его покинуть место под двумя прожекторами, за стоящим на высокой стойке микрофоном.

Ему не были рады. На него все еще смотрели с презрением.

Шеннон сосредоточил взгляд на Делле, сидящей в конце небольшого кафе — пристанища всех пишущих, пристанища всех говорящих и рассказывающих.

Она смотрела на него поверх чужих голов уверенно, ободряюще кивала даже несмотря на застывшую на ее лице тень переживания — та давала понять, что Делла волновалась за него не меньше, чем волновался за себя сам Шеннон.

— Прозаик Шеннон Паркс назвал его Роб, — начал он вновь, уже громче, перекрывая шум и игнорируя недовольные лица. — Он заставил его страдать, доживая последние дни, заставил пить крепкий алкоголь не морщась, прощаться с дорогими сердцу людьми, чьи жизни были столь же мимолетны.

— Он убил его. Забрал его минуты и его память на каменистом берегу горного озера; принес его в жертву, чтобы не погибнуть самому… — Шеннон помедлил, про себя добавляя «чтобы не спятить от картинок ваших мечтаний, запертых в оболочку ужаса», — … заставил принять на себя всю боль своего создателя и позволить тому еще немного походить по земле, насладиться короткой славой.

Роб, которого никто не понял и которого Шеннон Паркс вернул себе, был особенным. Он боялся любить жизнь, поэтому убедил себя, что терпеть ее не может, и смертью грезил, но грезил не по-настоящему. Это, кстати, тоже осталось незамеченным людьми, что листали страницы книги, которую сейчас держу в руках.

Шеннон Паркс почти возненавидел Роба, заставил себя его забыть, спрятал в темной клетке за ребрами и почти не вспоминал долгих три года — только очень редко, перед сном, когда сознание откатывалось во времена, наполненные жаждой рассказать эту историю.

Он жаждал, и он рассказал. А над ним посмеялись, назвали безумцем, пожелали смерти. От него отвернулись даже те, кто на пути к этому этапу подбадривал и протягивал руку помощи прежде. Роба не оценили по достоинству — ни сам создатель, ни те, кому создатель свое творение показал.

И теперь я здесь. Здесь, чтобы сказать, что Роб был лучше вас всех. Он был честен с собой и свои контрасты принимал вместе со своей болью, он был смел и не по годам мудр, а любил других не для своего спасения, а просто так.

И теперь я здесь. Здесь, чтобы защитить того, кого однажды из-за чудовищной неудачи я сам отверг и выкинул в мусорное ведро, сожженное на заднем дворе.

Вы не поняли его, но понял я и те несколько, которые оставались с ним до конца. Я надеюсь, Робу нас хватало и, думаю, он простит меня однажды. Но знаю точно — не простит вас и вашу желчь, ваши громкие слова и нежелание повернуть голову хотя бы на пять градусов в сторону, чтобы посмотреть на людей не через примитивную призму.

Шеннон шумно выдохнул, набрал в легкие побольше воздуха и продолжил:

— Почему людям нравятся книги? Потому что в них есть правила: есть цель, есть смысл, есть назначение. И если сюжет оборачивается драмой, значит это зачем-то, черт вас дери, нужно! — Он заставил себя остановиться и прервать готовый сорваться с губ вскрик. — Но вы не стали рассматривать — ни меня, ни Роба, ни проклятую вами «Биографию неизвестного». Вы растоптали ее цель, ее смысл и ее назначение. А сейчас взгляните друг на друга. — Шеннон выдержал минутную паузу и вдруг распрямил плечи, вскинув подбородок. — Роб живет в каждом из вас. Он там заперт, он там ждет своего часа, а когда выйдет, вы вспомните меня и роман, который безропотной массой втоптали в землю. Взгляните друг на друга, — его голос стал ровнее и увереннее, — и, быть может, вы увидите Роба в сидящем рядом с вами друге.

Он покинул сцену в тишине, только ножки стула скрипнули по полу, когда с него поднялась Делла, в глазах которой стояли слезы. Слезы гордости. Она поспешила за другом, накидывающим на плечи пальто по пути к выходу.

Они вышли почти неслышно, зная, что их провожают взглядами, оставив за спиной все, что накопилось в душе, вместе с противным скрипом входной двери, в которую — Шеннон знал точно — он больше никогда не войдет.

Возвращаться в бар, где раньше коротал вечера, он больше не хотел так же сильно, как не хотел видеть лица, которым раньше приветливо улыбался. Он их, наверное, перерос, и надобность в них теперь отпала — у него сейчас было нечто куда большее: шагало рядом и светилось охрой, не переставая улыбаться. Он сказал не то, что планировал, позволил Шеннону-До, который однажды ночью скрылся в темноте, встать за своей спиной и указать путь, позволил ему разорвать исписанные каллиграфическим почерком зарисовки будущей речи говорить от сердца так, как сердце жаждет сейчас, не сожалея и не ограничивая себя.

Ветер стих, а небо быстро потемнело, позволяя уличным фонарям зажечься. Те в мгновение осветили аллею, приветливо моргнув проезжающей по дорожке веренице велосипедистов, заставив болтающих на скамейках людей вскинуть головы от неожиданности и почему-то улыбнуться.

Шеннон держал «Биографию неизвестного» в руках весь вечер и возвращать ее на дно портфеля не спешил, пока они с Деллой шли по набережной, большими глотками опустошая бумажные стаканчики с латте, что обжигали пальцы.

— Ты справился, — прошептала девушка наконец, с прежним воодушевлением глядя на друга.

Тот не удержался от улыбки. Вот оно, его личное «куда большее».

— Я понял, почему блуждал так долго и почему кроме тумана ничего не видел, — начал Шеннон, не оборачиваясь к Делле, глядя себе под ноги. — Не верилось, что эта боль от прикосновений, эти яркие краски, режущие глаза, могут прятать под собой что-то светлое и достижимое. Быть может, из-за официантки, несчастье которой увидел первым, быть может, от моего собственного страха или нежелания видеть красоту аур, но… — Он не заметил, что улыбается и сильнее сжимает руку Деллы в своей. — Мне кажется, теперь я готов взглянуть на мечты под другим углом. И если проклятье перестанет быть проклятьем, обернется для меня даром и откроет другую свою сторону, возможно, я наберусь сил рассказать свою историю? — Юноша наконец поднял голову и заговорщицки подмигнул подруге.

— Ты вправду решил вернуться? — Та подхватила Шеннона под руку, глядя, как сильнее растягиваются уголки губ. — Не может быть!

И она вдруг стала той прежней Деллой — подскочила на месте, громко засмеялась, воздев руки к вечернему небу, принялась кружиться вокруг довольного юноши, глядящего прямо перед собой на покрытую брусчаткой дорожку, бегущую вдоль реки.

Он не оборачивался к подруге, только крепче переплетал их пальцы, когда она касалась его руки, прокручивал в голове в сотый раз два четверостишия, которые пришли к нему утром, которые впопыхах записал, сначала их смысл даже не поняв.

Шеннон начал тихо их зачитывать.

Делла остановилась, уставилась на него с недоумением, которое с каждой строчкой, долетавшей до ее слуха, сменялось мягкой улыбкой. Она понимала, о чем он читает, вероятно, догадывалась и о словах, прячущихся за наспех рифмованными строчками.

А он все так же смотрел поверх ее головы, стараясь не возвращаться к серым глазам, которые стремились его поглотить.

Он замолчал, опустил взгляд на свои ботинки. Делла стояла слишком близко.

Кто-то однажды создал их родными. Кто-то, кто точно знал, как сильно они понадобятся друг другу в определенный момент жизни.

— Не говори ничего, ладно? — попросил Шеннон, пытаясь стереть с лица смущенную улыбку, которая так запросто выдавала то, что он пытался скрыть. А скрывать уже и не следовало вовсе.

Девушка сделала еще один шаг вперед, привстала на носочки и, еле касаясь лба парня, убрала упавшую на его глаза кудрявую челку.

— Красиво, — прошептала она.

— Что именно?

— Ты.

— Вообще-то, я должен был тебе это сказать, — усмехнулся Шеннон, не понимая, почему как у подростка трясутся колени и так сильно горят в вечерней прохладе щеки.

— Пока соберешься, я состарюсь, — шире улыбнулась Делла, подмигнув.

«А ты права…» — подумал Шеннон, осмелившись посмотреть ей в глаза и стараясь взор больше не отводить.

Пришла его очередь подступать ближе и кончиками пальцев прикасаться к ее лицу. Он заправил выбившуюся прядь светлых волос за ухо Деллы и замер, рассматривая рассыпавшиеся у носа веснушки, подрагивающие ресницы, с которых еле заметно осыпалась тушь, и острый подбородок, который она постоянно вскидывала, когда задумывалась.

Казалось, что она не дышала — замерла как мраморная статуя. Или, быть может, само время остановилось? Шеннон этого не знал, но точно знал, что поступил правильно, когда, поддавшись порыву, мягко обхватил ее лицо руками и прижался своими губами к ее.

Его глаза закрылись сами собой и быстрее застучало в груди сердце, ликуя. Чуть холодная рука Деллы легла на его разгоряченную шею.