Художник — Алексей Дурасов

Вечерело. Низко над лесом стелились темно-синие тучи, дождь — мелкий и нудный — то переставал, то начинался вновь. Дорога давно раскисла и превратилась в грязное непроходимое месиво, сквозь которое мужественно продирался вечный труженик вермахта, грузовик «Опель Блиц» с выкрашенной в сине-серый цвет — фельдграу — кабиной и поцарапанным кузовом.

Продирался, но все-таки застрял! Застрял, завыл двигателем, но… безуспешно.

— Доннерветтер! — выругался сутулый майор в голубовато-серой шинели и выпрыгнул из кабины. Впрочем, судя по петлицам с грозными белыми рунами, это был не майор, а штурмбаннфюрер СС.

Узкое бледное лицо, ввалившиеся от усталости глаза, щетина… Не до бритья сейчас, нынче не сорок первый и даже не сорок второй — конец сорок третьего! Русские прут, как паровой каток, не дают покоя ни днем ни ночью. А ведь как все хорошо начиналось! Эх… Думали, новый сорок второй год в Москве встретить. Встретили… тьфу!

— Хельмут, Ханс!

Услышав приказ, из кузова выпрыгнули солдаты. Всего-то двое. Да больше там и не было. Был еще шофер. Про него штурмбаннфюрер не позабыл:

— Выходите, поможете… Я сам сяду за руль.

Уселся, выжал сцепление… Вновь завыл двигатель, завертелись в грязи колеса… Застрявший в непролазной грязи грузовик толкали трое. Ну-ну!

— Так. Нарубите лапника, живо! — высунувшись из кабины, распорядился эсэсовец.

Солдаты бросились к елям. Еще пуще припустил дождь.

— Пошевеливайтесь, если не хотите заночевать в лесу, — угрюмо напутствовал их штурбманнфюрер.

Проводив взглядом солдат, он вытащил из-за пазухи карту. Эта грунтовка вела из Озерска на Тянск и далее — к Петербургу. Туда было нельзя. Не доезжая Тянска, нужно повернуть к северу, там дорога к большой реке Свирь, там союзники — финны. Вообще-то до Свири есть еще одна дорога — вот прямо отсюда… Только по такой распутице не проедешь, увы…

А может, бросить к черту все эти ящики с документами и пробираться пешком? Не-ет, герр Брюкнер, о чем это вы? Тогда уж лучше было бы отсидеться в бункере, на болоте. Там и оружие, и патроны, и гранаты тоже. Однако о бункере знает агент! Связной, тот, что курирует своего человека у партизан. Прямо сказать — тот еще куратор! Юноша исполнительный, но безынициативный.

Эсэсовец неожиданно улыбнулся внезапно пришедшим в голову мыслям. Только улыбка вышла какая-то невеселая, кривая. Черт с ними, с агентами… Унтерменши… — пусть уж теперь сами как-нибудь… А вот ящики бросать никак нельзя. В них — картотека, агентурные донесения, адреса и клички связных — все! Неизвестно еще, как дальше война сложится, а с таким ценным грузом нигде не пропадешь! Главное сейчас — выбраться.

Сплюнув, Брюкнер выбрался их кабины и сурово посмотрел на копошащихся с лапником солдат:

— Эй, скоро вы там?

— Стараемся, господин штурмбаннфюрер!

— Плохо стараетесь! А ну поднажали…

Офицер вновь уселся за руль. Завыл, заурчал двигатель…

— Ну Аркадьич, ну ты пойми, ну… — тракторист колхоза «Путь Ильича» Семен Крокотов, не старый еще — лет сорока пяти — мужик с круглым красным лицом и трехдневной щетиной, помял в руках замасленную кепку и, опустив глаза, виновато глянул на собственные грязные сапоги. Нет, сапоги-то новые, и кирза хорошая, да вот — грязь… Так а где ее в деревне нету, коли два дня кряду дождило и только сегодня с утра распогодилось?

— Ну Иван Аркадьевич… Ну ты… ну… Я ж это…

— Вот именно — ты ж… Ты у нас кто? Тракторист! А я — председатель. И у меня за все голова болит!

Иван Аркадьевич поднялся из-за стола, заваленного табелями, скоросшивателями и прочим канцелярско-конторским хламом, и, осторожно поправив бронзовый письменный прибор в виде знаменитой скульптуры Мухиной «Рабочий и колхозница», исподлобья глянул на посетителя.

Пожилой, с недвигающейся левой рукой — рана еще с войны, — председатель колхоза Иван Аркадьевич Чайкин был на селе уважаемым человеком. Да не только на селе, но и в райцентре, в Озерске. Еще бы — фронтовик, партизан с двадцатилетним партийным стажем, да еще и колхоз за три года из отстающих… ну, не прямо чтоб сразу в передовики, но все же из ямы вытащил, за что второй секретарь райкома по сельскому хозяйству товарищ Сатин выразил ему личную благодарность. Ну и грамоту, конечно, выдали — «За вклад в развитие…». Вон она, на стене висит, рядом с портретом товарища Хрущева.

— Ну, это… Аркадьич…

Виноватился Семен — видно было. Потому как человек он совестливый, не какой-нибудь там городской шабашник, а свой, деревенский. А раз просил — значит, очень надо было.

— Эх, быстро вы трудодни позабыли. — Иван Аркадьевич вздохнул, пригладил остатки волос и, одернув синий пиджак с орденскими планками, уселся обратно на стул. Седые усы его уныло повисли, вытянутое морщинистое лицо на миг сделалось каким-то плаксивым, женским. Но тут же вновь стало строгим:

— Тебе зачем отгулы-то?

— Говорю же, сын в институт хочет… Надо в Ленинград ехать, родичей проведать. Что там да как…

— Дак в общежитие же можно.

— Да будет ли еще общежитие-то?

— Эх, Семен, Семен, без ножа ты меня режешь… В самую страду!

— Так пахоту-то закончили… Уж и проборонили.

— А сенокос?

— Побойся бога, Аркадьич! До сенокоса-то еще недели две как раз и будет. Я к тому времени вернусь.

Тракторист вытер выступивший на лбу пот: на левом запястье его было наколото небольшое сердечко и две буквы — «И» и «М». Имя давней зазнобы, грехи юности…

Стоявший на несгораемом шкафу, слева от портрета товарища Хрущева, репродуктор вдруг захрипел и разродился гнусавым голосом диктора:

— А теперь — концерт по заявкам радиослушателей. Для знатной доярки Ирины Матвеевны Кузяевой из колхоза имени Девятнадцатого партсъезда передаем песню Лидии Руслановой…

— Вот и с фермы навоз вывозить некому… — убавив звук, посетовал председатель. — В эмтээсе-то тебя бы не отпустили!

Семен Крокотов лет семь проработал тем же трактористом на машинно-тракторной станции, которая обслуживала пять местных колхозов и два совхоза. Вот уж там — да… там работы хватало: здесь пахоту кончишь, давай в соседний колхоз, потом — в совхозы… Только поздней осенью и отдыхали. А вот когда МТС ликвидировали да технику по колхозам-совхозам раздали, тогда полегче стало… трактористам-то. Председателям же — только лишняя головная боль! ГСМ достань, запчасти выбей, механиков толковых найди…

— В эмтээсе — да-а… — согласно кивнув, Крокотов спрятал улыбку — понял уже: сдался председатель, отпустит.

— Слышь, Семен… Ну давай хоть неделю, не две…

Сошлись на десяти днях — на декаде. Отпустил Иван Аркадьевич своего колхозника, коль такое дело — сын. Да и тракторист Семен — толковый.

— Вот спасибо, дорогой ты мой Иван Аркадьич! Вот спасибо! Вернусь — отработаю.

— Ты еще поклонись! — хмыкнув, пригладил усы Чайкин. — Погодь прощаться-то. Про укрупнение районов слышал?

— Дак по радио говорили…

— Смотри, не дай бог в Озерск лыжи навостришь! А что? В леспромхозе, говорят, заработать можно.

— Да ты что, Аркадьич! — выкатив светлые глаза, Крокотов вполне искренне всплеснул руками. — Чего еще не хватало — Озерск! Там и жить-то негде…

— Говорят, общежитие в бараках дают. Только неизвестно, на самом-то деле дают ли?

— В бараках! — Семен сплюнул бы, да постеснялся. И только презрительно хмыкнул: — Зачем мне барак, когда у меня своя изба имеется? Да и не поедет Зинка в барак.

Зинка — Зинаида — так звали жену Крокотова, доярку.

— Ну и молодец, что не поедет, — председатель довольно усмехнулся, но на всякий случай погрозил пальцем. — Ладно. Успешно съездить. Деньги подальше положи, спрячь, а то в дороге-то люди всякие… Вот у меня в прошлом году сват… А впрочем, ты слышал, наверное…

Ночью Макс спал плохо, ворочался, все думал о происшествии, об этой чертовой краже! Фотоаппараты, видите ли, украли… Да какие там фотоаппараты-то? Одно старье — «Любитель» да «Смена», кому они вообще понадобились? Другое дело — «Спидола», вещь нужная, дефицитная. Семьдесят рублей стоит — новыми. Ну, такую можно и за сотню продать! Радиодетали еще… Нет, они что же, всерьез на него думают? Как же так? Участковый, вон, про друзей выспрашивал.

А что друзья? Мишка Рашников, Колька Федотов. Мошников… Мишка в ремеслухе… в училище учится, в Тянске. На столяра. Никогда особо с ним не дружили, так, приятельствовали, и то потому, что в один кружок ходили. Да и не видались давно уже — целую жизнь. Ну да, с тех пор как Рашников в Тянск уехал, тетка там у него. Хотя… нет, по осени как-то встретились в клубе на танцах. Повзрослел Мишка, не то чтобы вытянулся — наглее как-то стал, выпендрежнее. Пальто себе черное справил, сапоги хромовые, кепку-«лондонку» и белый пижонский шарф. В уголке рта сигаретка-«гвоздик» прилипла… Так блатные ходят. Или приблатненные… Смог бы Мишка Дом пионеров ограбить? А черт его знает… Наверное, смог бы. Только вот нет его в городке. Да и радиолампы, и фотики старые ему ни к чему. Вот «Спидола» — другое дело. Но ради этого на кражу со взломом идти?

Максим поднялся с койки, натянул трико. Пробежаться, что ли? Нет, лучше Горького почитать, вдруг вопрос по нему на экзамене попадется? Там по Горькому много…

Так, вот и хрестоматия, на столе, как раз на нужной странице открыта. Пролетарский писатель Алексей Максимович Горький родился… уехал… Капри… «На дне»…

А Колька Федотов? А Ванька Мошников?

…изображение сурового быта рабочего класса…

Колька — темная лошадка. Ни с кем особо не дружит, все время сам по себе, наособицу. Рыбалку любит — да и в кружок недолго ходил. Мог украсть? Кто его знает…

…в романе «Жизнь Клима Самгина» великий пролетарский писатель описывает…

Мошников? По мелочи хулиганит, и дружки у него такие же. Мог и этот… Но только если что плохо лежит. Но чтобы забраться да замки ломать — пожалуй, нет.

…встречался с Владимиром Ильичем… вред богостроительства в литературе…

— Макс! — снаружи послышался звонкий голос сестренки Кати. — Макс, ты проснулся уже?

— Занимаюсь, — он отложил книжку, распахнул дверь.

Катя немедленно заглянула внутрь:

— Ого — хрестоматия!

— А ты думала!

— Есть будешь? Я глазунью приготовлю. Мама на работе уже — у них там отчет какой-то.

— Глазунью, говоришь? Ну, давай.

Щурясь от солнца, Максим невольно залюбовался сестрой: высокая, стройная, с распущенными по плечам волнами светлых спутанных со сна волос, она выглядела чуть старше своих четырнадцати лет и уже притягивала взгляды парней. Конечно, приятно иметь такую красавицу-сестру, однако за девкой глаз да глаз нужен!

А как ей шло синее ситцевое платье! Вот вроде бы и простое, и чуть маловато уже…

— Ты что смотришь-то? Не нравится глазунья, могу омлет.

— Нет, уж лучше глазунью.

— Как скажешь. Ну и бардак тут у тебя! И как ты только тут что-то находишь?

— Да легко! — юноша усмехнулся и показал сестренке язык. — Бардак, говоришь? А у тебя на голове — «колдунья»! Прическа, конечно, модная, не спорю, но ходить в таком виде по улицам в нашем городке не рекомендуется.

— Вот дурак-то! — без всякой обиды рассмеялась Катя. — А еще взрослый… почти. Косу-то я заплету, а вот ты когда порядок наведешь в сарайке?

— Да я…

— А! Сам не знаешь. То-то! Ну, жду на завтрак. Читай свою хрестоматию.

Рано повзрослела сестренка… Теперь по попе не шлепнешь! Да и с сараем вишь как утерла!

Усевшись на койку, Максим бросил беглый взгляд на свое летнее обиталище и вздохнул. Чего тут только не было! Накопилось за много лет. Велосипедные колеса, ржавые рамы, неисправный насос (все руки не доходили починить), старые часы-ходики, радиолампы, еще какие-то детали, пачка старых журналов для радиолюбителей, заигранные до полной невозможности грампластинки, даже довоенный патефон со сломанной иглой и много чего прочего. Что-то — действительно нужное, а что-то — откровенный хлам, который, однако, рука не поднималась выкинуть. А вдруг да сгодится? Выкинуть-то легко, а потом обыщешься!

Максим покачал головой: ишь ты — бардак. Кому бардак, а кому — так надо. Все вещи — на своих местах, что понадобится — всегда отыскать можно. Хотя сестрица иногда приникала в сарай и даже в отсутствие брата что-то брала — обычно журналы или открытки… Вот и вчера, верно, заглядывала — вон, чемодан не так лежит, он должен строго у стеночки стоять, а не так вот…

Пнул чемодан ногой — тот быстро переместился на свое место. Максим опять завалился на койку и, закинув руки за голову, уставился в потолок. На губах его блуждала немного глупая, но счастливая улыбка. Лежал он, вчерашний день вспоминал, озеро. Лидию Борисовну… Лиду. Как там у Ярослава Смелякова? «Хорошая девочка Лида»…

Как они вчера целовалсь! Даже представить невозможно, чтобы вот так… А может, ничего и не было? Показалось все, приснилось? И Лида приснилась, и желтое бикини в горошек, как у Бриджит Бардо, и бесстыдно-темная ямочка пупка. И волнующе-упругая грудь, и все, что там дальше было…

Ах, как сладостно защемило сердце! Лида, Лида… Было ли все это? Было! И, очень даже возможно, будет еще…

Так, верно, не зря про Лидию Борисовну всякое болтали… И пусть! И что? Действительно — и что? Что дальше-то? Можно ли назвать это любовью? Вряд ли. Да точно — нет. Скорее влечение… к очень красивой девушке, да.

Макс пытался разобраться в себе. С одной стороны, ему, как комсомольцу и советскому человеку, должно быть стыдно, однако вот незадача, никакого стыда он почему-то не испытывал, мало того — мечтал повторить! Да и на его отношение к юной учительнице-практикантке случившееся никак не повлияло, разве что в лучшую сторону.

Ах, Лида. Лида… Так Смелякова и не вспомнил, только одну строчку. Надо у Катьки спросить — как все девчонки, она в толстую тетрадку записывает и стихи, и модные песни типа «Бабушка, научи меня танцевать чарльстон».

— Макс! Глазунья готова, — донесся с крыльца голос сестры. — Есть иди. А я потом в школу.

— Так каникулы же вроде начались? — выйдя из сарайки, Максим недоумевающее моргал глазами.

Катя подбоченилась — уже успела заплести косу:

— А учебники сдать? Да и Христина Федоровна просила с цветами в классе помочь.

Христина Федоровна была классным руководителем седьмого «А», где учились Катерина и Женька. Преподаватель математики — женщина строгая, но душевная.

— Вот поедим, и пойду. А ты учи!

— Да как-нибудь без сопливых…

О жестоком убийстве Лиды Максим узнал от сестры. Русский он уже сдал, теперь у себя в сарайке готовился к литературе и физике: учил стихи да тупо зубрил формулы.

— Я доставал из широких штанин… бесценным грузом… Ах, как там? Достаю! Достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза… дубликатом… дубликатом… Читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза!

Снаружи послышались чьи-то торопливые шаги, в распахнутую настежь дверь вбежала-ворвалась сестра Катя:

— Слышал новость? Лидию Борисовну убили!

Макс поначалу не понял:

— Что? Кого-то убили? Кого? Лидию Борисовну? Лидию… Да не может быть! Кто тебе сказал? Кто?

Юноша и сам не заметил, как уже тряс сестренку за плечи.

— Пусти! — вырвалась та. — Пусти, говорю! Больно же.

— Ой… Да что там случилось-то? Неужели правда?

— Весь город только об этом и говорит. В старой школе ее… Шалькин, конюх, ударил по голове. Сразу насмерть.

Не дослушав, Макс выбежал на улицу, побежал на площадь, там, на лавке у магазина, сидели знакомые пацаны.

«Может, не так? Может, перепутала все сестрица?»

— Максим, ты новость слышал?

— Лидию Борисовну?

— Да!

У парня в груди похолодело. Он ведь до последнего надеялся, что это не так, что это не Лидию… не Лиду…

Но как так может быть? Убили! Мы же не в Чикаго каком-нибудь, а здесь, у себя, в родной советской стране… И вдруг — убийство! Да еще кого…

Свой «Восход» Владимир Андреевич теперь оставлял под навесом. Хозяйка дома, тетя Глаша, у которой следователь снимал комнату, раньше держала корову и под навесом развешивала для просушки сено. Нынче же, в свете последних постановлений партии и правительства, буренку стало держать накладно, вот и пришлось сменить на козу. А коза — не корова, сена столько не ест. Вот и осталось место для мотоцикла. Ну, чтобы не под дождем.

— Владимир Андреевич! Завтракать идите! — пожарив глазунью с салом, тетя Глаша стукнула в комнату постояльца.

Тот тут же откликнулся:

— Спасибо! Иду.

Отказываться было нельзя — обида. Опер Игнат строго-настрого предупредил.

Сквозь распахнутое настежь окно на кухню заглядывало солнце. Стоявшие на подоконнике цветы в разномастных горшках отбрасывали на стол причудливые угловатые тени. В углу, у печки, мурлыкая, лакала молоко кошка.

— Ох, быстро же вы управились, Глафира Ивановна! — следователь вымыл под рукомойником руки, уселся за стол. — Ну, тут на пятерых, не иначе!

— Кушайте, кушайте! — Тетя Глаша — румяная женщина лет пятидесяти с круглым добродушным лицом — подвинула поближе к гостю изрядных размеров сковороду. Озерск населяли в основном выходцы из близлежащих деревень, а кто же в деревне из отдельной тарелки ест? Только все вместе, из одной сковородки. Да и щи хлебали — из общей миски.

— Вот, сметанку берите. Вчера в раймаг привезли — так сразу очередища!

По проводному радио звучала бравурная фортепьянная музыка — передавали производственную гимнастику. «Поставьте ноги на ширину плеч… И-и… раз-два… три-четыре… Поднимаем колени выше, товарищи!»

— В магазине вчера девчонку убитую вспоминали. — Усевшись напротив, тетя Глаша взяла вилку и зацепила прозрачно-золотистую зажаристую шкварку. — Хорошая она была, Лида-то. Всегда такая приветливая. Хоть и болтали про нее разное.

Алтуфьев задержал вилку над сковородой:

— А что болтали, Глафира Ивановна?

— А то и болтали. Будто бы гулящая она была. С разными парнями шуры-муры крутила. Не знаю уж, серьезно или нет. Ну, в больших-то городах, верно, так и принято — позору нет.

— Хлебушка подайте, пожалуйста. Мерси! А что за парни? — как бы между прочим поинтересовался следователь.

Хозяйка отмахнулась:

— Да всякие. Вон хоть Мишка Замятин, тракторист, или Чудаков Иван из гаража… Тот хоть холостой, а Мишка-то — женатый. А жена его, Валька, — не девка, а чистый черт! Бывало, Мишку-то ка-ак саданет ухватом!

— Серьезная, я смотрю, женщина…

— Уж куда серьезней-то! Не смотри, что антилигенция — агроном… Еще и Виталий Федорович, счетовод колхозный, — и тот к Лиде подкатывал. Мужчина немолодой, положительный. Вдовец.

— Ну, подумаешь, трое всего, — усмехнулся Алтуфьев. — Экое дело. Для молодой да красивой!

— А еще Котька Хренков, молодой совсем, только с армии. Они и на танцульках, говорят, жимкались… А Котька с Копытиным Витькой подрались еще по весне в клубе. Дак тоже, говорят, из-за нее.

— Значит, пятеро получается, — следователь потянулся к стакану с только что налитым чаем.

Хозяйка согласно кивнула:

— Получается так. Хотя кто его знает? Может, еще кто был. А вот эти-то — всем известные.

— Спасибо, Глафира Ивановна. Пойду.

— Удачи, — пожелала тетя Глаша. — Вы уж, Владимир Иваныч, разберитесь там. Не верит народ-то, что конюх убил. Больно уж мужик-то он хороший.

— Обязательно разберемся! — Алтуфьев оглянулся с порога. — На то я сюда и послан.

Заглянув в свою комнату, следователь присел на минутку за стол, записал карандашиком в блокнот фамилии-имена: Константин Хренков, Копытин Виктор, Виталий Федорович, счетовод, Иван Чудаков (гараж), тракторист Михаил Замятин.

Записал, подумал и дополнил список агрономом Замятиной Валентиной. Раз уж она родного мужа ухватом гоняла, то садануть сопернице по голове статуэткой — очень даже могла. Особенно в припадке гнева.

Вообще-то версию убийства из ревности Алтуфьев всегда держал в голове, пусть даже и подозреваемый уже имелся, и все улики — против него. Так-то оно так, да только не похож Шалькин на насильника. Убить — да, по пьянке, наверное, мог. Но чтобы так обстоятельно, хладнокровно — сначала оглушить, затем изнасиловать, а уж потом — тут же! — добить. Это совсем нужно быть изувером, извергом! Хотя не зря ведь говорят, чужая душа — потемки. Будем надеяться, психиатрическая экспертиза что-то покажет. В пользу Шалькина… или наоборот. Вообще же начальство две недели дало. Можно и по версии ревности поработать. Не забывая, конечно, о главном — о подозреваемом. Раз он уже есть. Да еще, по сути, взятый с поличным.

Конюха на допрос следователь больше не вызывал — не видел особого смысла. Подозреваемый упорно стоял на своем — то ли и вправду ничего не помнил, то ли хитрил. Да и черт с ним, пускай вину свою не признает! Под давлением неопровержимых улик на суде обвинение в одни ворота прокатит. Тем более сейчас не старые времена, и признание — не царица доказательств. Обойдемся без его признания, не впервой! Возможных свидетелей только надо установить, понятно, что косвенных. Без них — не обвинение, а третий сорт, нечистая работа.

Свидетели… Что бы они могли по этому делу знать или видеть? Если считать, что убийство и изнасилование произошли спонтанно, на кураже… Кто-то мог с Шалькиным выпивать, это да… Собутыльников искать надо — опера с участковым поторопить. Еще кто-то мог видеть, как конюх в старую школу заходил, ну, или слышать что-нибудь, вряд ли там все по-тихому прошло. Два часа дня — не ночь же глубокая и не раннее утро. Может, кто-то проходил мимо, местные — те, кто рядом живет… Там недалеко — на Школьной — парочка двухэтажных бараков имеется. Так, на Среднее озеро, на Школьные мостки идти как раз через старую школу. Правда, не сезон еще. Хотя жарко сейчас, пусть и вода холодноватая, еще не успела толком нагреться, но все равно — многие уже купаются. Особенно дети, подростки. Вот пусть Дорожкин детей этих и установит.

Внезапно зазвонил телефон. Алтуфьев услышал в трубке голос судебно-медицинского эксперта, местного врача-патологоанатома.

— Окончательная экспертиза? В смысле — окончательная? Да, помню, мы по травмам поскорее просили… Что-что? Беременна? Пять недель? Хм, однако…

Вот так-то вот, братцы!

Положив трубку, Владимир Иванович поднялся из-за стола и задумчиво посмотрел в окно, выходившее на главную — Советскую — улицу.

Погибшая-то был беременной! На пятом месяце, незаметно еще. От кого, интересно? И еще интересней — имеет ли это отношение к делу? Если убийца — Шалькин, то, конечно, нет. Не от него же она забеременела! Тут много есть от кого… Если убийца — Шалькин, так и черт с ней, с этой беременностью. А если не Шалькин? Конечно, девяносто девять процентов, что он. Но один-то процент погрешности все-таки остается…

Как и договаривались, вечером следующего дня Макс и Женька встретились у колодца. Как раз была суббота — танцы, да еще и получка в леспромхозе. Последнее было видно уже от колодца — на углу Советской и Исполкомовской.

На пологом холме, поросшем вербою и тамянкой, виднелось основательное злачное заведение — сложенная из крепких бревен рюмочная, после знаменитого фильма «Великолепная семерка» именуемая в народе — «Бар». Прямо напротив него, рядом с аптекой, располагалась небольшая, но уютная чайная, где подавали вкуснейшие пирожки! В «Баре» же всегда продавали дешевые конфеты «Барбарис» местного производства, а потому там кроме любителей пива постоянно толклась детвора.

Нынче детворы не было — получка. И в рюмочной, и в чайной публика собралась серьезная — пили пиво, водку и дешевое плодово-ягодное вино, прозванное в народе «чернила».

В целях конспирации Максим притащился с ведром, как и Женя, давно дожидавшаяся его на притулившейся к колодезному срубу скамеечке. Темные волосы ее на этот раз были собраны в хвостик, а спортивную форму — «динамовскую» майку и трусы — девочка сменила на платьице из синего в белый горошек крепдешина.

— Ничего себе! — вместо приветствия заценил юноша. — Вот это наряд! Что-то я у тебя такого раньше не видел.

Покривив губки, Женька дернула шеей:

— Тебе не нравится?

— Наоборот! Очень даже нравится, что ты! — поспешно оправдался Максим, глядя на подкативший к рюмочной новенький милицейский мотоцикл с коляской. За рулем сидел участковый Дорожкин.

— Драка, наверное, — философски заметила девушка. — Заколебутся сегодня пьяных возить. Получка — такое дело.

— А ты откуда знаешь, что получка?

— А не видно, что ли? Да и мама у меня в конторе бухгалтером. Ой, автобус! Смотри какой!

Автобус и впрямь нынче подали большой и красивый. Бело-зеленый, с большими окнами, не то что всегдашний старенький ЗИС, который того гляди развалится. Народу в салоне было много — впритык. Суббота. Из Тянска заводчане все на природу — в Озерск да по деревням, так сказать, на малую родину. Недавно построенный в Тянске металлургический завод, как пылесосом, высосал почти все деревни. А что? Там и профессия, и квартиры. Да и работа — это тебе не в колхозе в страду: паши с утра до ночи.

— ЗИЛ сто пятьдесят восьмой! — Макс согнал с лица готовую вот-вот сорваться улыбку, несколько покровительственную — ну что девчонки в технике понимают?

Однако ошибся…

— Знаю, — широко улыбнулась Женька. — Тридцать два посадочных места. А вообще рассчитан на шестьдесят человек. Это городской автобус вообще-то… Что так смотришь? У меня папа — шофер, забыл?

— Забыл.

Вообще-то и не знал, если честно. С этой немножко взбалмошной, но упертой девчонкой Максим как-то до последнего времени не очень-то и общался. Не принято было, чтобы серьезный, практически взрослый человек, выпускник — и с какой-то там мелочью, семиклассницей… Нет, ну, разговаривали, конечно, — Женька частенько забегала к сестре, все-таки подруги. Макс еще Женькин проигрыватель починил, портативный. Да там и чинить-то особо нечего было — так, чуток припаять.

— Вообще я и ездить могу, — чуть потупив глаза, как бы между прочим похвалилась девушка.

А это — чтобы знал! Чтобы видел — не такая уж она и мелочь.

— На автобусе?

— Издеваешься? На легковой. Запросто! Папа учил. Хотя автобус — что, не машина, что ли?

— Слыхал, слыхал…

Максим хмыкнул: что-то такое он еще по весне краем уха слышал от Катьки: про Женечку Колесникову, про колхозный автобус и кювет!

Послышался треск — мимо проехал белобрысый пацан на мопеде. Максим посмотрел вслед с невольной завистью.

— Вэ девятьсот один Харьковского завода, — тут же вставила слово Женя. — Теперь такие еще и во Львове производят.

— Хороший мопед.

— Мотовелосипед, скорее. Мопед — это «Рига».

Ну да, вообще-то В-901 от обычного «взрослого» велика отличался мало. Разве что колеса чуть-чуть потолще да на раме небольшой бак, а внизу — двигатель. А так все такое же — седло, крылья, педали. Багажник точно такой же, как у Макса на велосипеде «Урал». Не, не мопед — права Женька. Просто велосипед с моторчиком. Иное дело — «Рига»! Элегантный красно-белый красавец, больше на мотоцикл похожий.

— Папа говорит, «девятьсот первый» надежней. А с «Ригой» еще навозишься! О, вон еще один!

На этот раз на «девятьсот первом» проехал почтальон дядя Слава с большой матерчатой сумкой.

Вскочив, Женька замахала рукой:

— Эй! Дядь Слава, нам есть что?

Вряд ли почтальон разобрал в этом треске ее слова, но на отмашку среагировал, остановился, заглушил двигатель.

Высокий, всегда улыбчивый, с пышными каштановыми усами и аккуратной стрижкой «полубокс» с челочкой, почтальон был в Озерске человеком известным и уважаемым. Как и в любой деревне. Хоть и появился здесь не так давно, года полтора назад. Откуда-то с северов переехал.

Почтальон… Письма, газеты, журналы… Радость, а как же!

— Колесниковым есть кое-что, — по-гусарски подкрутив усы, почтальон поправил на голове старую железнодорожную фуражку (говорят, он когда-то работал проводником).

— Вот вам бандероль. Пляши!

— Ой, из Риги! Здорово!

— Газетки: «Пионерская правда», «Комсомолочка», «Сельская жизнь»…

— Спасибочки, дядя Слава!

— Да не за что, — вручив корреспонденцию Женьке, почтовый работник снова полез в сумку. — Тут соседям вашим, Потаповым, открыточка. И постояльцу ихнему, гражданину Мельникову, извещение на заказное письмо. Кстати, тоже из Прибалтики. Из Риги, кажется… Да, потом на почту забеги — за бандерольку распишешься.

— Спасибо вам большое!

— Да ладно! Посылку-то я б, честно сказать, не повез. А бандероль — легкая. Да и все же — мопед. Не самому педали крутить!

Дядя Слава горделиво погладил руль своего Вэ девятьсот первого и, вытащив из кармана пачку «Памира», закурил.

Мопедов, к слову сказать, в последнее время в Озерске развелось очень много! В основном «девятьсот первые», но встречались и «Риги». Покупали их вовсе не детям — до такой степени еще не разбаловали. Нет, брали взрослые мужики — для себя. На охоту съездить, на рыбалку, за грибами в лес, да мало ли. Прав ведь не надо, купил да и езди себе. Особенно хорошо тем, кто на автобазе, — бензин можно свободно достать. Хотя он и так — копейки.

— Ах, милиция, милиция, — глядя, как младший лейтенант Дорожкин усаживает в коляску пьяного, почтальон снял свою старую фуражку. — Лучше бы убийство раскрыли. Эх, жалко девочку. Да и машину в лесу обстреляли недавно… Говорят, аванс везли. Что нового-то, не слыхали?

— Ну, уж тут, дядя Слава, вам лучше знать, — резонно возразила Женька. — Вы же везде бываете.

— Говорят, банда в лесу завелась, — выпустив дым, почтальон стряхнул пепел и подкрутил усы. — Вооруженная!

— Да ну, врут! — вступил в разговор Максим. — Откуда тут банда-то?

Дядя Слава щелчком отбросил окурок и повел плечом:

— Может, и врут. А может, и не врут. Кто знает. Вы, значит, ничего не слыхали?

— Не-е… — хором откликнулись ребята.

— Жаль. Думал, хоть кого-то нашли. А то ведь по деревням езжу — страшновато. Ладно, бывайте. Поеду.

— Всего доброго, дядя Слава!

Надев фуражку, почтальон закрутил педали, разогнал мопед — затарахтел двигатель. Проводив его взглядом, Женька уселась на лавочку и принялась распаковывать бандероль — любопытство взыграло!

Мимо вновь проехал автобус. Тот же самый — «ЗИЛ сто пятьдесят восьмой». На этот раз — в Тянск. Последний вечерний рейс.

— Ой, смотри — Михаил Петрович! — отвлекаясь от бандероли, Женька кивнула на автобус. — Сзади сидит. С бородкой и в шляпе… Ну, дачник городской, Мельников. Что у Потаповых комнату снял. Ботаник! У нас гербарии собирает. Как я!

— А-а…

— Интересно, что же он, насовсем уехал? А как же заказное письмо? Дядя Слава просил…

— Да разберутся они как-нибудь с письмом, Женя. Ладно, пора мне.

— Макс, стой! — ухватив парня за руку, Женька протянула пакет. — Помоги, а то тут бумага такая твердая…

— Давай. — Максим быстро справился с бандеролью.

— Открытка! Это мне на день рождения! — девушка радостно хлопнула в ладоши. — И какие-то странные пленки. Это что, Макс? Рентген, что ли?

— Это пластинки, Женя, — покровительственно хохотнул Максим. Ну, хоть в чем-то сегодня он эту приставучую мелочь уел! А то и про автобусы она все знает, и про мопеды… Гляди-ка — «папа шофер»!

— Видишь, вон — звуковая нарезка. Так и называются — записи на костях. Их стиляги слушают.

— Так, по-твоему, я — стиляга? — Женька сердито сверкнула глазами.

— А вот хвостик распустишь — будешь очень даже похожа!

— Я?

— Смотри-ка, тут и подписано…

— Дай! «Армстронг» — ого! Ой — «Под небом Парижа»! Как здорово-то! Давно хотела эту песню иметь. Еще какой-то Элвис Пресли — такого не знаю…

— Зато я знаю! Это стиль такой — рокенрол. Мы как-то на танцах ставили. Говорю же — стиляга!

— Сам ты — стиляга!

— Слышь, Жень. Ты ребят-то мелких нашла? Ну, тех, что у старой школы в «чижа» резались?

— Ой… нашла! — смутилась девчонка. — За всем этим… совсем забыла рассказать. Там Ракитников Вовик рядом живет, из третьего «А». Ну, мой подопечный, из «звездочки». Так вот, из взрослых он там в тот день никого не видел.

Максим разочарованно свистнул.

— Зато видел ребят. Ну, тех, что в «чижа». Все знакомые, кстати, и Ванька Мошников, а с ним двое помладше, класса из пятого-шестого. Как их зовут, Вовик не знает. Я так думаю… — чуть помолчав, Женька покусала губу, — думаю, вдруг они могли кого-то видеть? Ну, у школы. У конюшни… как раз в тот день, в то время, когда… Хотя бы мельком. А?

— Могли — не могли, — отмахнулся Макс. — Гадание какое-то на кофейной гуще.

Напарница упрямо набычилась:

— И все же проверить надо!

— Ну что сказать? Проверяй. Кстати, Мошникова с компашкой, скорей, я сегодня найду. В клубе, на танцах.

Сразу за Школьной улицей начинался лес. Ельник, сосны, осины. На склонах холмов рассыпались мелкие цветки земляники, чуть выше, в тени деревьев, — черника с брусникою. Пойдут скоро и ягоды, и грибы, ходить далеко не надо — только успевай, не ленись. Кто рано встает, тому Бог подает.

На пологом холме в ельнике, сразу за огородами, располагались выносные погреба, называемые просто «ямы». Почти вся улица была в двухэтажных, барачного типа, леспромхозовских домах. Личный подвал-погреб устроить было сложно, а на огороде — жалко земли, которой после постановления любимой партии об ограничении приусадебных участков и так осталось мало. Вот и копали погреба неподалеку, в лесочке. В каждом доме — четыре квартиры, а всего домов — с полдюжины будет, вот и «ям» — много. А то ведь картошку где хранить прикажете? В сарайке, в дровянике, — померзнет, а дома, в тепле, — сгниет. Вот погреба и пригождались. Просто копалась обычная яма, обшивалась толстыми досками, сверху ставилась небольшая — шалашиком — будка, в ней дверь и навесной замок, чтоб кто попало не лазил!

В дни войны в этих местах были укрытия от бомбежек — «щели», артиллерийские капониры, землянки. Этого добра с тех огненных лет в лесу оставалось множество. Вот одну из таких землянок и приспособили под собственный «штаб» ребята из компании Ваньки Мошникова. Не одни они — подобных «штабов» по лесам много было, каждая ребячья компания ревниво охраняла свое убежище, держала его втайне.

Старшеклассники такими делами не занимались — уже неинтересно было. Землянки обустраивал народ помладше, классов из пятых-шестых. В казаки-разбойники играли, в «немцев и партизан». Разрушить чужой «штаб» — милое дело, дело чести, доблести и геройства. Потому компашки друг за другом следили и место своего «штаба» охраняли строго. Частенько брали «языков», все честь по чести — завязывали им глаза да неподалеку, в старом карьере, «пытали»: зимой напихают снега за шиворот, летом — настегают крапивой. Неприятно.

О таком вот штабе Ваньки Мошникова Женька узнала от третьеклассника Вовика из своей подшефной «звездочки». У пионеров звенья были, а у октябрят «звездочки» — по пять человек. Даже книжка такая была «Командир звездочки», Женя читала.

Солнце садилось, над вершинами сосен играли золотистые сполохи. Темнело нынче поздно, и высокое небо долго оставалось светлым. Дневная жара немного спала, сразу же активизировались комары, слепни и прочая кровососущая сволочь. Девочка даже пожалела, что не переоделась, — так в платье и пошла. Ноги, плечи и руки голые — кусай не хочу!

Пройдя по лесной дорожке до старой водонапорной башни, Женька свернула на холм, к ямам. Где-то невдалеке, между ямами и карьером, и находился «штаб». Именно так говорил Вовка.

Встав между соснами, девушка огляделась. Ну, вот они — ямы. Там вот — карьер… Значит, теперь — по южному склону. По южному… хм… а знает ли Вовка, где юг?

Женька ойкнула — едва не упала, сильно зашибла ногу об упавшее дерево. Постояла немножко, прошла чуть ближе к карьеру, осмотрелась. Пошла дальше, того не замечая, что за ней уже давно наблюдает пара внимательных глаз.

Ага! Девушка засмеялась, увидев особую примету — старую катушку от проводов. Большая! Ее вместо стола можно приспособить — многие так и делали. На огороде, конечно, не дома же. А еще…

— А ну стой! — прозвучала властная команда. — Женька на секунду опешила, не зная, что делать. — Стой, кому говорят!

Из-за можжевельника прямо на нее вдруг выскочили двое парней, на вид — лет по двенадцать-тринадцать. Один — здоровый, толстый, с круглым, каким-то поросячьим лицом и белобрысой, падающей прямо на глаза челкой. Второй, наоборот, — длинный и тощий, стриженный почти наголо. Узкое вытянутое лицо, большие оттопыренные уши… Оба одеты одинаково — треники, кеды, рубахи. У толстого на руке — часы.

— Ага, попалась! — Парни схватили девчонку за руки и как-то нехорошо засмеялись: — Попалась! Ну, теперь держи-ись.

Эх, вот ведь угораздило! Девушка закусила губу: ну, точно — Горемыка! На ровном месте себе приключений нашла.

— Шныга, куда ее? В штаб? — не отпуская Женьку, деловито справился толстяк.

Лопоухий Шныга покусал тонкие губы и отрывисто кивнул:

— В штаб! Командир пусть решает.

— А ну шагай! — толстяк больно пнул девочку под колено.

Женька дернулась:

— Никуда я с вами не пойду!

— Пойдешь! — недобро ухмыльнулся Шныга. — Иначе прямо здесь изобьем. Будешь знать, как подглядывать! По мордасам врежем — поняла?

— Да что с ней разговаривать?

Толстяк потащил Женку за руку прямо через колючие кусты.

— Платье порвете, дураки!

Девушка поначалу упиралась, но скоро поняла — бесполезно. Толстяк пер, как танк! Длинный едва поспевал сзади, подгоняя пленницу чувствительными тумаками.

Женька не плакала — ругалась и гордо сопела. Хотя и ноги уже все были в царапинах, и платье порвалось на подоле.

— Ничего-о! Попадет еще вам! Ох, попадет!

Шли недолго. За кустами вдруг показалась небольшая полянка и… самый настоящий блиндаж — с бревнами вместо крыши! Вероятно, это и был «штаб». Возле блиндажа горел небольшой костерок. Рядом, на старом пне, сидел коренастый пацан с короткой стрижкой и деловито раскуривал папиросу.

«Мошников!» — узнала Женька.

— А, пионерочка! — пацан ее тоже узнал.

Нет, раньше они с ним не встречались, как, кстати, и со Шныгой, и с толстяком, вместе в одной компании не играли, и, как бы сказали в старые времена, — представлены друг другу не были. Но как все примерно одного возраста школьники, друг друга знали, по крайней мере в лицо.

— Вот, Вань, шпионку поймали! — горделиво похвастался Шныга.

— «Штаб» наш искала, зараза! — дополнил толстяк. — Ходила тут кругами, высматривала…

— Да ничего я не высматривала! Я вообще в эти игры не играю, я…

— Заткнись! — Шныга хлестко ударил пленницу ладоннью по губам. Не до крови, но обидно и больно!

Женька шмыгнула носом, но сдержалась, не заплакала. Перед этими-то козлятами? Вот еще!

— Молчи, пока не спрашивают, — закурив, Мошников поднялся на ноги и, подойдя к девочке, выпустил дым прямо ей в лицо.

— Да пошел ты! — пленница дернулась… и тут же получила удар под дых! Скрючилась, злые слезы полились по щекам…

— Плачь, плачь, — удовлетворенно протянул Мошников. — Сейчас еще пытать тебя будем. Как шпионку! Давай ее к дереву! Шныга, за крапивой к оврагу слетай.

— О! Это я сейчас!

Заломив пленнице руки, привязали к смолистой сосне старой грязной веревкой.

— Платье испачкали, гады! Отвечать будете!

— Ответим.

Мошников криво улыбнулся и вдруг, запустив руку Женьке за пазуху, принялся лапать грудь!

— Т-ты… что делаешь?!

— А титьки-то есть уже… Правда, маленькие, — ухмылялся мучитель.

Толстяк радостно засопел:

— Вань, а можно мне?.. Можно мне тоже потрогать?

— Дак кто не дает? Она даже рада будет…

Закусив губу, Женька закрыла глаза — было противно и горько. И еще — очень обидно от осознания своей полной беспомощности.

Тут подоспел Шныга с крапивой. Пленнице задрали подол, ожгли по бедрам.

— Ой, Вань, ой, не могу! — громко захохотал лопоухий.

— Вам же… это с рук не сойдет! — сквозь рыдания угрожала девчонка.

Мошников неожиданно осклабился и взял пленницу за подбородок:

— Очень даже сойдет! С Веткиной и еще кое с кем сошло. Мы же тебя не насильничаем, а так, пытаем… ты сама с нами решила поиграть. Тебе ведь самой приятно! Молчать не будешь — мы школе расскажем. Все расскажем, всем… И мильтонами нас не пугай. Что мы с тобой делали-то? Просто в шпионов играли. Сама же к нам пришла… Верно, парни?

— Ага! — радостно подхватили Шныга. — Слышь, Вань, а давай ее совсем разденем!

— Давай!

— Толстяк, подмогни…

Женька зарыдала в голос:

— Не-е-е-ет!

Утром Алтуфьев пришел в отделение рано, еще до «летучки». Вчера, хоть и приехал не поздно, да умаялся — после судебно-медицинской экспертизы Шалькина еще заезжал в прокуратуру, где присутствовал на совещании «Об укреплении социалистической законности в свете решений двадцать первого партсъезда», после снова имел не очень-то приятный разговор с начальством. По поводу все того же дела. Торопили! Еще бы — дело-то резонансное. Молодую учительницу убили, да еще с особой жестокостью!

— Из Москвы звонили, интересовались, — наставительно напомнил прокурор, кивая на висевший сзади портрет Никиты Сергеевича Хрущева. — Плохой знак! Так что поспешай, Владимир Андреевич, поспешай!

Поспешай…

И что же оставалось делать? Валить все на Шалькина? Коли уж все улики против него? Хотя какие там улики? Самая главная — «пальчики» на орудии убийства. Затем — нахождение тела… там же. Но тут как раз нестыковочка — что же это, он вот так убил, а потом здесь же, на месте преступления, и уснул сном младенца? Даже не попытался хоть как-то замести следы, уйти, скрыться. Пьяный-пьяный, а ведь изнасиловал! А потом добил. Уж сообразил бы и убежать, да и орудие убийства куда-нибудь выбросить. Почему же так не сделал? Что, совсем умом тронулся? Да нет. Экспертиза показала: вменяем, осознавал, что делал, — или мог осознавать.

Что же тогда получается? Подставили Шалькина? Кто? Котька Хренков? А что? Убил из ревности, в ходе ссоры, так сказать, на почве внезапно возникших неприязненных отношений… А может быть, и наоборот — хладнокровненько все обдумал, присмотрел, на кого вину свалить, и, дождавшись подходящего момента, — исполнил. Мотив имеется — убитая беременная была, вот, верно, ему и сказала, мол, женись… А Хренков не захотел, ну и…

Зачем только Шалькина в школу приволок? Достаточно было просто подбросить ему на конюшню улику — ту же статуэтку. Зачем еще и пьяного тащить? А просто переволновался преступник! Или сглупил. Умных-то преступлений не так уж и много, процентов девяносто именно что по-дурацки и совершаются, особенно когда вот так — спонтанно. Убийство — это, знаете ли, не фунт изюму скушать! От волнения в башке все переклинить может. И вот это вот пьяное тело на месте преступления — явная ошибка. Тем более следы волочения в протоколе отмечены. Но там много чего могли волочить — те же мешки со стекловатой. Здание-то в другую организацию передавалось — кое-что ремонтировали.

С другой стороны, и следов Шалькина — яловые сапоги с гвоздиками — на месте преступления полным-полно! И еще — парусиновые туфли неопределенного размера. Чьи? Кто там еще был? До преступления или после…

А с Хренковым все неплохо сложиться может. Только вот улики пока против него только косвенные — часы. Интересно, есть у него парусиновые туфли? Наверняка есть. У кого их нет.

Свидетелей надо искать, вот что! Не может такого быть, чтоб никто ничего — там же улица почти рядом, дома. На Малое озеро, опять же, прямая дорога. На Среднее, кстати, тоже, к дальним — Койвольским — мосткам. Старый стадион… Неужели ребятня местная здесь не гуляет? Участок школьный — рукой подать. Правда, ничего там еще не поспело, рановато еще. И все же надо поручить Дорожкину… Впрочем, поручил же уже! Поторопить!

И все же — если допустить, что Шалькина просто подставили, притащили, — тогда откуда его следы, да еще в таком количестве? Тем более сам он утверждает, что в старую школу с зимы не заглядывал, учителя даже помочь чего притащить не звали, сами справлялись.

Значит, в тот день и заглянул! Про который толком ни черта не помнит. Нет, с утра-то помнит, что пили, а дальше — все. Провал! Психиатры сказали — бывает. Какой-то там синдром. Собутыльников опросили, и что? Еще раз! Пожестче! Может, кто Хренкова поблизости видел?

И вот эти еще следы… Ну как так?

Переставив на подоконник портфель, Алтуфьев погремел ключами и вытащил из сейфа папку с материалами дела, возбужденного по факту убийства практикантки Лидии Борисовны Кирпонос. Раскрыл, нашел протокол осмотра, фототаблицу…

Ну, вот они, следы яловых сапог, идентичных тем, что имелись на подозреваемом! Техник-криминалист Африканыч их даже выделил фиолетовыми стрелками — химическим карандашом. Вот — вдоль стены, теперь — поперек, а вот — взад-вперед — и по диагонали. Это с чего там Шалькин так разгулялся-то? И впрямь — словно на праздничном шествии. Много следов, слишком много! Шпилек и парусиновых туфель по сравнению с сапогами — всего ничего. И зачем так выхаживать? К чему? Разве что…

Убрав дело в сейф (привычка!), Владимир сбегал в дежурку и, вытащив из камеры Шалькина, привел к себе в кабинет.

— Ну, Федор Иваныч, ничего больше не вспомнил?

— Да голову всю сломал… — конюх махнул рукой и тяжело вздохнул: — Хоть и против меня все, а все ж не мог я вот так… молодую девчонку… Пьяный-пьяный, а сообразил бы. Я как выпью, так сразу в сон. С войны еще! Пушкой не разбудишь.

— А ты, Федор Иваныч, на каком фронте был?

— Я-то? На Втором Белорусском! — Услыхав про фронт, Шалькин словно помолодел, улыбнулся даже, расправил плечи. — Все в «царице полей» — в пехоте. Данциг, правда, на танковой броне брали. Но на улицах пострелять пришлось. Как и в Берлине…

— Часы у тебя неплохие, — прищурился следователь. — Поди, наградные, а?

— Сам командующий, Константин Константинович Рокоссовский, лично вручил! За Восточно-Померанскую операцию! Старшиной войну закончил. В сорок третьем призвался, красноармейцем простым. А теперь вот — девчушку молодою убил…

По небритым щекам конюха покатились слезы. Алтуфьев налил из графина воды, протянул конюху. Шалькин жадно выпил, поблагодарил:

— Спасибо. И вообще спасибо, товарищ следователь, что со мной так долго возитесь. Я понимаю, отпечатки пальцев и все такое… Другой бы…

— Скажи-ка, Федор Иваныч, ты сапоги как носишь?

— С портянками. А как еще? — удивленно отозвался конюх. — Я их по-особому, по-фронтовому наматываю — и аккуратно, и быстро.

— А помнишь, ты их переобуть захотел… Ну, сапоги-то!

— А… — подозреваемый потряс головой. — Так портянки-то перемотал, да. А то неудобно — будто не я и обувался. Не как у нас, а по-немецки, «конвертом».

— Что значит — по-немецки? — насторожился следователь.

— Ну, говорю же, конвертиком, — Шалькин повел плечом. — Так немцы в войну мотали, ну, вермахт ихний, армия. Нога сначала на портянку ставится, а потом заматываешь, вроде как в конверт запечатываешь. У фрицев меньше портянки-то, у нас — длинней. А конверт потом, ежели промок, дак на сухую не перемотать. У нас-то еще сухое место сыщется, а у фрицев — нет.

— Немецкий способ, правильно я понимаю?

— Так я ж и говорю! Никогда так не мотал. Непривычно! Как так вышло — ума не приложу. По пьяни, наверно.

— Так, Федор Иваныч! Я сегодня же вызову защитника, положено тебе, и по-новому тебя допрошу. И эти твои слова в протокол добавлю.

— Ну, гражданин следователь, я разве против? Надо так надо. Добавляй. Только вот объяснить я это не могу. Ну никак! Разве черт попутал. Так и то — немецкий.

Начальник о пьянке, конечно, узнал. Но ничего не сказал и неудовольствия не выразил. На работу ведь все явились вовремя! Даже Африканыч — Теркин. Ну да, самый молодой, младший лейтенант Дорожкин, выглядел малость помято, но это бывает, чего уж. Зато инспектор уголовного розыска — как огурец! На щеках румянец, глаза блестят, да и вообще — весь так и пышет здоровьем. Не опер — орел!

Что же касается следователя прокуратуры Алтуфьева, то он никакого отношения к Озерскому отделению милиции не имел, а следовательно, мог делать что хочет, хоть вообще на работу не приходить. А насчет морального облика — так у него свое начальство имеется, в лице районного прокурора товарища Тенякина. Нет, конечно, можно было бы сигнализировать… Но не нужно!

— Так… — собрав сотрудников у себя в кабинете, Верховцев обвел всех строгим начальственным взором и хмыкнул: — Дорожкин! Ты где фуражку потерял?

— Так это, в кабинете…

Младший лейтенант вздрогнул и с тоской посмотрел в окно. Вот если бы сегодня был выходной! Выспался бы, зашел бы в бар, выпил кружечку пива… или даже две… Впрочем, пива и так можно, только не в баре — слишком там людно. Просто взять в магазине пару бутылочек, сегодня как раз должны «Жигулевское» привезти…

— Предупреждаю — пива на работе не пить! — жестко осадил Иван Дормидонтович. — Планы сюда давайте!

Все протянули тетрадки.

— «Работа по уголовному делу… по поручению следователя…», — вслух прочитал начальник — первым попался младший лейтенант. — По уголовному делу — это все хорошо, конечно! Но, товарищ Дорожкин, не забывай, что ты еще и участковый. О профилактике не забывай! По пьянке сколько протоколов составлено?

— Семь… нет, восемь, товарищ майор.

— Вот! Всего-то восемь! — начальник недовольно нахмурил брови. — А в мае было двадцать пять! А?

— Так в мае же праздники!

— А скоро, между прочим, конец месяца! Как отчитываться будешь, товарищ младший лейтенант? Кстати, напомню — скоро в леспромхозе аванс! Так что, Игорь, бери старшину и технику — и к чайной, а лучше — к рюмочной. Да, и по «мелкому» мне там оформи, а то вон вчера, говорят, Ванька Кущак на всю площадь матерился. Совсем страх потерял! Давно пора его упечь! Твоя, Игорь, недоработка!

— Оформим, товарищ майор! — вытянулся по стойке «смирно» участковый.

Верховцев махнул рукой:

— Да сядь ты, не маячь. Игнат! А ты что как царский червонец сверкаешь? Ах да — учебный отпуск! А показатели на отделение, между прочим, никто не отменял!

— Иван Дормидонтович, да я…

— Вот только не надо бить себя кулаком в грудь, — отмахнулся начальник. — Ты когда едешь?

Ревякин поспешно согнал с лица улыбку:

— Так завтра же!

— Чтобы сегодня же все оперативно-разыскные дела подбил. И сдал мне лично!

— Так уже, товарищ майор!

— Еще раз проверь! Чтобы комар носа… Все! Пошли работать. Вечером жду у себя с докладами.

Владимир Андреевич никогда формалистом не был, а потому допросил Максима Мезенцева лишь в качестве свидетеля. Пусть пока так. Если что — в подозреваемые перевести недолго, как и избрать меру пресечения. Впрочем, в виновность юноши следователь не верил, слишком уж тот был непосредственным, да и, что греха таить, сильно помог расследованию своими показаниями.

А вот тот, кто написал анонимку, кто прислал фотографии, — это действительно тот еще фрукт! Вот бы кого в качестве подозреваемого-то привлечь. А потом и обвинение предъявить — чем черт не шутит, когда Бог спит?

Пока же подозреваемых вырисовалось двое: этот вот анонимщик и Крокотов. Ну, еще весьма подозрителен почтальон Столетов — слишком уж он суетится. С курткой опять же… Ведь Котьку Хренкова в клубе он все же специально искал… в чем не признался. Письмо… А Сергею, завклубом, сказал, что электрика ищет! Соврал. Почему? Хм…

Так что пока трое получается, если не считать злосчастного Шалькина и того же Хренкова. А вдруг все проще? Вдруг и впрямь убийца — Шалькин? И тогда прав районный прокурор товарищ Тенякин, а он, следователь Алтуфьев, лишь разводит лишние турусы на колесах да затягивает расследование. На пустом месте…

Ан нет, все же не на пустом! Вон сколько новых обстоятельств открылось! И в убийстве, и в краже из Дома пионеров, и в нападении на автомашину с архивом. Везде Владимир Андреевич подспудно чувствовал одну и ту же вражескую руку, одну шайку-лейку. Еще этот немецкий след — портянки…

Что все три дела связывает? Понять бы. Хотя уже можно предположить, если отталкиваться именно от фашистского следа, от вооруженного нападения на машину.

Представим, что там не аванс хотели взять, а какие-то архивные документы! И в Дом пионеров не за старыми фотоаппаратами забрались, а тоже документы искали — там ведь выставка военных лет… Тогда, выходит, смерть Лиды — случайная. Ее тоже из-за документов убили, она ведь не так просто в старую школу пришла, а в школьный музей. Разбиралась там… на свою голову.

Может быть, что все три вроде бы не связанных между собой дела — звенья одной цепи? Может, вполне. А может, и нет! Мало, мало фактов, а предположения, как говорит товарищ Тенякин, к делу не пришьешь. Что ж, работать надо, искать… И ни в коем разе не торопиться, не валить все на Шалькина! Ну и что с того, что начальство подгоняет? По закону, срок расследования — два месяца, а пока еще и месяца не прошло! Вот и надо копать вдумчиво, а начальство… Такая уж у него работа — давить, подгонять и по голове стучать.

Рассуждая таким образом, Алтуфьев зашел в кабинет и, погремев ключами, вытащил из сейфа дело. Разложил на столе, глянул на часы — уже совсем скоро должна была явиться гражданка Матвеева, та самая учительница, заведующая школьным музеем, с которой уже состоялась телефонная беседа. Нынче же Матвеева специально приехала из санатория, из Старой Руссы, — дать показания под протокол. Ну а что, дело такое! Да и человек она, видно, ответственный — коммунист.

— Можно?

В дверь заглянула моложавая женщина лет пятидесяти, в длинной темной юбке, какие, наверное, носили еще в царских гимназиях, и такой же старообразной блузке с рюшами. Узкое серьезное лицо, поджатые губки, шляпка на голове. Ну как же, городская интеллигентная женщина — и без шляпки?

— Матвеева Татьяна Петровна? — Алтуфьев расплылся в улыбке.

— Она самая. А вы, значит, следователь?

— Да-да — следователь. Проходите, Татьяна Петровна, садитесь. Начнем, так сказать, разговор.

Ничего нового к тому, что уже рассказала по телефону, свидетельница не добавила. Тем не менее запротоколировать показания было нужно, и Владимир добросовестно напечатал про то, как гражданка Матвеева пришла с Лидой в старую школу «по музейным делам», как потом ушла — «около часов трех» и слышала по пути пьяные голоса на конюшне. Не забыли и про позолоченные часики марки «Заря», что были у несчастной девушки, а потом каким-то образом оказались у молодого Котьки Хренкова.

Покончив с уже известным, Алтуфьев предложил свидетельнице воды и начал задавать вопросы.

— Был ли у Лиды фотоаппарат?

— Да, был, она с ним и пришла, собиралась кое-что переснять из документов. А то, знаете, многие такие ветхие.

В фотоаппаратах Татьяна Петровна не разбиралась, пояснила только, что «такой блестящий, красивый, в коричневом кожаном футляре»… Насчет мопеда — задумалась.

— У старой школы — нет… и у конюшни тоже. А вот внизу, у новой школы, у кочегарки, вроде стоял… Мопед или велосипед — я не присматривалась. Цвет? Ну, темный такой. Да-да, темно-серый.

Про документы свидетельница пояснила куда более подробно:

— У нас и оккупанты были, и полицаи с комендатурой. И партизанский отряд! Так, знаете, много всего… Заведующей музеем меня недавно поставили, директор лично просил. Не смогла отказать. А Лидия Борисовна мне помогала — она же на практике, да и часов по французскому у нее не так много было. Тем более лето уже… Знала ли она немецкий? Да, но плоховато — сама учила. Кое-что понимала, да… А с немецким, знаете, мне повезло! — Татьяна Петровна вдруг всплеснула руками. — К нам девочка перевелась из Тянска, переехала к тетке. Там мать умерла, грустная такая история…

— Понимаю.

— Так вот, девочка эта — Епифанова Зоя — у нас в девятом училась, сейчас в десятый перешла, «Б». Она у себя в Тянске как раз немецкий учила. А у нас, знаете, только французский, не знали, как с нею и быть, пока директор не решил…

— Так что эта Зоя? — Владимир Андреевич не то чтобы перебил, а умело направил разговор в нужное русло. — Вам тоже помогала с музеем?

— Да! Я ей документы домой давала — переводить. А Лида… Лидия Борисовна заодно и оценки ставила. Отношения между Зоей и Лидией Борисовной были очень хорошие, но без всякого панибратства… хоть и говорили про Лидию Борисовну всякое… Ну, поводы давала… хотя чего уж теперь. А с Зоей у них все было хорошо, Лидия Борисовна даже ей открытки дарила, с артистами и так, праздничные, — Зоя увлекается, собирает… Вообще она девушка серьезная — трудовой сектор! Не то что некоторые…

После обеда в комнате погибшей провели повторный обыск. Напечатав постановление, Алтуфьев позвонил начальнику, прокурору, — тот, конечно, сделал очередной втык за «затягивание дела», но постановление обещал подписать.

— Быстрее, Владимир Андреевич, быстрее! Не копайтесь там. А то, знаете ли, у нас и кроме вас имеются… молодые да резвые!

Так вот… обнадежил.

На обыск Владимир Андреевич прихватил с собой техника-криминалиста и сержанта из постовых. Участковый Дорожкин был сильно занят — сочинял очередной отчет «о профилактике преступлений среди несовершеннолетних».

Хорошо, соседки Лиды по общежитию — практикантки-бухгалтерши — оказались дома, как раз пришли на обед. Их и записали понятыми. Одну — полненькую крашеную блондинку — звали Верой, другую — худую шатенку — Алиной. Вопреки расхожим штампам, толстушка оказалась девицей довольно угрюмой, а ее худая подружка, наоборот — хохотушкой.

— Ну что ж, девушки, начнем! Смотрите внимательно.

Искали фотоаппарат. Просмотрели везде — благо комнатушка была невелика, — все тщетно!

— Да был бы — так еще в прошлый раз нашли бы! — погладив казенный ФЭД, хмыкнул Теркин. — Надо бы в других местах поглядеть… мы ж там не искали.

Про «другие места» следователь и без него знал — за тем и явился. Осмотрели длинный коридор, кухню. Теркин даже не поленился заглянуть в уборную во дворе. Ничего не отыскав, вернулись в комнату убитой.

— Да вы чего ищете-то? — крашеная блондинка Вера недовольно поджала губы, намазанные ярко-красной — модной! — помадой. — Фотоаппарат? Да, был у нее какой-то. Как-то раз даже нас щелкнула. Фоток, правда, не дождались.

— Так она сама же не делала, вот еще! — неожиданно хихикнула тощенькая Алина. — Вы, товарищи милиционеры, даже проявочного бачка у нее не найдете. Все фотки ей в Тянске печатали, в ателье. Вот ведь у людей денег!

— С таким-то любовником! — хмыкнула Вера.

— Так-так-так, девушки, — следователь ничем не выдал своего азарта, разве что глаза заблестели да внутри все запело — не зря, не зря пришел! Эх, если бы в прошлый-то раз… Так в прошлый раз этих девчонок не было, понятых с улицы брали. Допрос же соседей Алтуфьев тогда отложил на потом… да вот как-то все некогда было. Ошибка — да. Однако не ошибается тот, кто ничего не делает. А впрочем, не надо себя оправдывать, любезный Владимир Андреевич! Признайся — сглупил, прошляпил. Хорошо хоть сейчас…

— И что за любовник?

— Ой… — подружки смущенно переглянулись. — Да мы и не видели его никогда.

— Они переговаривались иногда по межгороду — Лидка на почту бегала, — смешно наморщив лоб, припомнила Алина. — Да как-то обмолвилась, мол, здешних-то кавалеров она у нас не отобьет. Есть и получше — из Ленинграда. Похоже, женатый. Иначе бы давно к ней приехал, навестил. Да и не хвасталась она особо. Небось настропалил, чтобы меньше болтала. Видать, ответственный работник — у них с этим строго.

— Еще открытки пару раз присылал. — Вера поправила воротничок на желтой крепдешиновой блузке. — Вот, на Восьмое марта…

— Открыток мы и в прошлый раз не находили, — хмыкнув, напомнил Теркин. — Уж были бы, так нашли бы. Выкинула, наверное.

— Открытки…

Вот насчет открыток у следователя совсем другое предположение имелось!

В последнее время Максим Мезенцев как-то совсем позабыл про младшенькую свою напарницу. Последний экзамен, подготовка к выпускному балу, к дальнейшей своей — уже взрослой — жизни. Все это отвлекало… да и вообще, что их связывало-то? Только преступления, смешные самодеятельные расследования, о которых молодой человек уже рассказал следователю. Теперь бы еще с учета сняли… Снимут — сам участковый младший лейтенант Дорожкин в этом Максима лично заверил не далее как вчера! Только попросил подождать до конца квартала — чтобы «не портить отчетность». Что ж, конец квартала скоро уже, можно и подождать.

Женька же грустила. Просматривая иногда тетрадку, вспоминала, как они с Максом… в лодке на Маленьком озере, как он защитил ее от хулиганов… Здорово было, когда вместе. А сейчас… бывшие напарники почти не виделись, хотя Женька частенько забегала к Мезенцевым домой, к подружке своей Катерине.

Максим все время был занят: то готовился к экзаменам, то — теперь вот — к балу. Частенько его и дома-то не было — пропадал в школе. Хорошо хоть никуда уезжать не собирался — нужно матери с сестрой помогать. Поэтому и учиться, как рассказала Катя, братец ее собрался здесь, в Озерске, в училище. На шофера. А ведь хотел на радиомастера, была у него такая мечта. Однако увы… Хорошо хоть здесь еще год почти будет. А потом — в армию. На три года! Это же целая жизнь.

Откинувшись на спинку стула, Женька шмыгнула носом. Три года! А что с ней-то за это время будет? Это уже наступит шестьдесят шестой год. Уже почти коммунизм построят! А она, Женька Колесникова, так и будет еще школьницей. В одиннадцатый класс пойдет… Если бы не реформа — так уж и школу бы окончила, куда-нибудь поступила… Куда-нибудь — это куда? Как-то всерьез она об этом еще не думала. Рановато.

Нет, представляла, конечно, в мечтах. Вот она врач: стетоскоп на груди, халат белый… «А повернитесь. Дышите — не дышите… Вот вам направление на анализы. И хорошо бы поколоть витаминчики».

Или не врач — учитель. «Здравствуйте, дети! Наша сегодняшняя тема — Александр Сергеевич Пушкин. Кто не выучил? А ну-ка к доске!»

Или… агроном! А что? По биологии у Женьки очень даже неплохо выходило. Да и потаповский дачник, Михаил Петрович, обещал, что по ботанике, если что, подтянет. Только где он будет через три… нет, через четыре — учитывая одиннадцатый класс — года? Хорошо бы приехал. Вот каждый год бы и приезжал. Михаил Петрович — человек хороший. Дружелюбный, веселый и много чего знающий! Вот бы таким стать… такой…

«Так, товарищ председатель! На этом поле мы нынче будем сеять овес, а не лен. А то вообще оставим под паром. И урожай — вот увидите! Что-что?» — «Слушаюсь, товарищ агроном!» — «Вот то-то же…»

Женька неожиданно улыбнулась, все грустные мысли ее как-то сразу улетели. Все-таки хорошо жить в советской стране — все дороги для тебя открыты. Как в старой песне! Хочешь — агрономом будь, хочешь — врачом, а хочешь — учителем…

А если бы — страшно представить! — она жила бы в какой-нибудь Англии или Америке?! При капитализме, в мире чистогана и наживы. Разве смогла бы она на кого-то учиться? Там же все за деньги. Вот и была бы безработной. То ли дело у нас!

Кстати, Михаил Петрович звал на дальние луга — там много редких растений. Да, рвать краснокнижные цветочки не стоит, но ведь их можно же зарисовать, сфотографировать. И у нее, Жени Колесниковой, будет лучший гербарий в школе! Обязательно будет. Только надо про Михаила Петровича не забыть. Про его предложение.

Да, агрономом — очень даже неплохо. Служебную комнату дадут. Или даже квартиру — колхоз нынче много домов настроил! Деревянные, правда, — ну и что? Хорошо бы комнату на втором этаже, чтобы вид был такой — дух захватило!

С другой стороны, и врачам комнаты дают… и учителям. Так, может, все же учителем? Как убитая… Лидия Борисовна…

Нет, рано еще сдаваться! Дядю Федю ведь до сих пор не выпустили. Значит, подозревают. Хоть Максим им все и рассказал. Да, видать, мало… И кто же убийца? Тот тракторист, Крокотов? Не зря же он куда-то пропал. Почтальон дядя Слава Столетов — тоже весьма подозрителен. На убийцу, правда, не тянет — хороший же человек, сразу видно. Всегда с улыбкой, слова грубого не скажет… Нет, он не убийца. Но он мог убийцу знать! Почтальона и у старой школы видели, и у Дома пионеров — похожего… и у дома Мезенцевых, и у сарая… Ну, там просто короткий путь. Но зачем забор ломать? Макс сказал — две доски выломали. Одно дело, когда так просто, без всяких преград можно краешком чужого огорода пройти, и совсем другое — когда заколочено. Значит, не хотят, чтобы ходили. Зачем же ломать?

Открыв тетрадку — ту самую! — девушка взяла остро отточенный карандаш и аккуратненько записала: «Почтальон. Проверить».

Написала и задумалась. А как его проверить? И — самое главное — что? Ну вот, к примеру, мопед. Как там багажник — легко ли снять? Может, там вообще гайки так приржавели, что намучаешься!

А где он мопед держит? В сарае у своего дома, на Школьной. Так что же, лезть в сарай? Б-р-р… еще попадешься! Лучше у почты. Но там обычно много народу на лавке сидит. Значит, сарай… Позвать Макса? А что? Напарники они или кто?

Женька собралась быстро: причесалась, надела красивое платье — синее, крепдешиновое, не забыла и белые гольфики и белые туфли. Подумав, подошла к зеркалу, взяла с полки мамины духи «Красная Москва». Запах приятный, м-м! Может, еще тушью стрелки на глазах подвести? Нет, это уже слишком. Еще мимо колодца идти, а там народ. Скажут: «Ничего себе! Отличница, а глазки подводит. С этих-то пор!»

Девушка не шла — летела! Мимо колодца…

— Здрасьте, тетя Таня… Баба Лида, здрасьте…

— Здравствуй, здравствуй, Женечка. Ты куда это такая красивая?

— Да так… по делам.

— Эх, молодежь. Все у них какие-то тайны. Вот в наши-то времена…

— Ивановна! А ты танцы-то их видела?

— Одни фокстроты, поди?

— Сама ты фокстрот! Про почтальона-то слышала?

Вот тут Женечка навострила уши. Остановилась, нагнулась, делая вид, что поправляет гольфы…

— Ты, Танюша, про нашего, что ль, почтальона говоришь, про Славу Столетова?

— Ну да, про него. Про кого же еще-то? Говорят, милиция про него справлялась.

— Да ты что!

— Да-а. Никандровна сама слышала, когда с письмом приходила. А почтальон-то на похороны уехал. Умер у него кто-то.

— А! То-то, смотрю, его не видать, Авдотья почту носит.

На этот раз Владимир Андреевич беседовал с ребятами долго, около двух часов. Сначала расспросил Максима, потом Женьку, потом — обоих вместе. Старался составить для себя целостную картину, причем последовательно — сначала на Крокотова, потом на почтальона Столетова.

Пропавшего почтальона следователь сразу же объявил в розыск — имелись все основания. Котьку Хренкова подозревать перестал, его выпустили — кончились «выписанные» по мелкому хулиганству «сутки».

Главный же подозреваемый, Шалькин, так до сих пор и сидел, и отпустить его пока что не представлялось возможным — начальство такого бы однозначно не поняло, не разрешило. Мало того, спокойно могли и дело это у Алтуфьева забрать, отдать кому-нибудь другому, «более расторопному», как уже намекал прокурор.

Итак…

Занявшись самодеятельным расследованием, Максим с Женей поначалу вышли именно на него. Тракториста видели и у Дома пионеров, и у старой школы, да и по времени все сходилось — вот и стали подозревать. Что же касалось почтальона, то тот заинтересовал ребят со времени своей встречи с Крокотовым, которого юные сыщики подозревали всерьез. Вот и почтальона посчитали сообщником, стали следить, что едва не привело к трагедии!

Да, очень похоже, что именно Столетов и есть убийца. Роль же Крокотова сводилась к чему-то другому… К чему? Сообщник? Да нет, скорее — шантажист. Недаром проговорился жене, что скоро они «хорошо заживут»… Вымогал у Столетова деньги? Да, похоже, что так. Видимо, почтальон во время войны был связан с немцами, о чем осталось упоминание в архиве — эти документы Столетов и искал. Для того и переехал в Озерск…

Поначалу действовал осторожно, неторопливо и, скорее всего, нужные ему бумаги рано или поздно отыскал бы… Если бы не грянувшее объединение районов, когда появилась серьезная угроза, что в ходе передачи архивов компромат может всплыть! Пришлось действовать нахраписто, быстро и — совершить кучу ошибок.

Убийство Лиды тоже стало такой ошибкой — роковой! — почтальон его явно не планировал, все произошло случайно. Ну а дальше убийца занервничал, запаниковал, попытался подставить Шалькина, Хренкова — подбросил в его куртку часы, — а потом и Максима. Это уже явный перебор! Ошибка на ошибке.

А вот Крокотова Столетов убил вполне осознанно, просто убрал ненужного свидетеля, шантажиста. Наивный сельский тракторист и не понял, в какую опасную игру ввязался! Да и ребята… Ну, что там такое? Дядя Слава почтальон! Всегда такой забавный, улыбчивый — свой. И вот вам — нате!

— Ну не смотри ты так. Не смотри! — Женька обиженно поджала губы.

— Да я и не смотрю, — Максим опустил глаза. — Вообще, здорово тебе досталось.

И вправду — здорово. Женька нынче выглядела словно раненый красный командир из знаменитой песни про Щорса — «голова обвязана, кровь на рукаве»… И руки в бинтах, и лоб, еще и щеки залеплены пластырем. Ладно — порезы, так еще и ребро сломано! Такие вот дела, хорошо хоть живая осталась.

— Ну, говори, говори же! — девушка вскочила с дивана. — Что тебе следователь рассказал?

— Да то же, что и тебе.

— Мне-то он особенно ничего не рассказывал. Улыбался только. Сказал, что я молодец… и что это… осторожнее надо.

— Ну, это все знают, что ты молодец. Надо же, гада фашистского гранатой по башке саданула!

— Издеваешься?

— Вовсе нет!

— Сейчас вот как тресну линейкой!

— Только не логарифмической! Она уж больно тяжелая… Ладно-ладно, — Макс шутливо поднял руки. — Сдаюсь! Рассказываю как на духу. Только предупреждаю — кое-о чем я сам догадался… предположил даже.

— Ну, не тяни!

— Итак, начнем с главных. Почтальон Столетов — на самом деле никакой не Столетов, как и Мельников — никакой не Мельников.

— Само собой! — скривилась девчонка. — Макс! Ты меня за дурочку держишь?

— Короче, так…

Почтальон Столетов появился в Озерске не просто так. Во время войны он какое-то время, недолго, был в партизанском отряде и одновременно находился на связи у немцев. Курировал его Мельников, тайный агент абвера, а чуть позже — гестапо, а нынче — секретарь одного из ленинградских райкомов. Виделись они раза три от силы, в основном Столетов оставлял сообщения в условленном месте.

Обоих сильно взволновало известие об укрупнении районов и передаче всех архивных дел в Тянск. При передаче могло что-то и всплыть — запросто, — вот оба и решили перестраховаться, кое-что подчистить. Решили — независимо друг от друга.

Мельников к этому времени полностью изменил внешность — отрастил бородку, округлел, вообще стал очень вальяжным и представительным. Столетов его не узнал, а вот Мельников опознал Столетова чисто случайно — по характерному жесту. Любил почтальон этак по-гусарски покрутить усы!

И в Дом пионеров, и в старую школу забирался именно почтальон, он же потом подставил Макса. Лиду Кирпонос убил тоже он — случайно… Заглянул в старую школу, а там Лида разбирала документы — учетные дела абвера… Столетов испугался, запаниковал. Оглушил ее, изнасиловал — любил женский пол, похотливец чертов. Потом добил свою жертву. Притащил в дымину пьяного конюха Шалькина, вложил ему в руку статуэтку, которой убивал Лиду.

Далее, чтобы запутать следствие, Столетов подбросил часы убитой девушки Хренкову. Именно Столетов случайно увидел на берегу озера Максима и Лиду. Как они целовались, фотографировались… А потом, уже паникуя, решил использовать еще и это.

Тракторист Семен Крокотов во время войны был в партизанском отряде и помнил, что кое-кто подозревал Столетова в предательстве. Правда, тогда ничего не доказали…

Встретив в Озерске нового почтальона, Крокотов узнал его и не на шутку насторожился, решил за ним последить, а впоследствии — шантажировать, требуя крупную сумму денег. Столетов избавился от него, спрятав труп за учхозом и сымитировав внезапный отъезд Крокотова.

И вот тут на арене появляется Мельников. У него имелось оружие и патроны, бункер на острове и — в личном распоряжении — мотоцикл. Кража в архиве и обстрел грузовика с документами — его рук дело. Правда, к успеху преступный замысел это не привело.

Когда он открылся Столетову и вступил с ним в сговор — бог весть, но для почтальона это кончилось плохо. Мельников его убил. Как убил бы и Зою, вернее, хотел убить, но очень уж торопился — именно Зоя нашла ту самую заветную папку. Вернее, ей ее дали — переводить.

— Надо к Зое сходить в больницу… — выслушав, тихо промолвила Женя. — Говорят, она уже пришла в себя. Это ведь из-за меня ее! Из-за моей дурости, из-за тетрадки этой чертовой…

Девушка закрыла лицо руками и разрыдалась…

— Ну, тихо ты, тихо… Да хватит уже реветь, — как мог, успокаивал ее Макс. — Я тоже теперь буду терзаться — почему этот твой детский сад с тетрадкой не пресек! Да нет же. Мельников — опытный, матерый враг. Умный и хитрый. Неужели ты думаешь, он не вышел бы на Зою?

— Все равно тут и моя вина есть.

— Знаешь, Мельников ведь не все рассказал. Так, кое-что, что уже и без него ясно. А следователь тебя назвал молодцом! Зря, что ли?

Купив бутылку кефира и полбуханки ситника, Алтуфьев направился к дому. Небо еще с утра затянули серые косматые тучи, к вечеру разродившиеся дождем. Хотя, с другой-то стороны, дождь — это и неплохо, не все же жара!

Под стать погоде было и настроение — двойственное, если можно так сказать. С одной стороны, он все же закончил важное дело, невиновного Шалькина выпустил… А с другой — еще предстояло давать объяснения в местном отделе КГБ — дело-то вон каким заковыристым оказалось! Конечно, нынче не старые времена, и КГБ не МГБ — труба пониже и дым пожиже. Но все-таки…

Так и кажется, сейчас подойдут парни в штатском, махнут перед носом корочками: «Алтуфьев Владимир Андреевич? Пройдемте!».

Ух, наконец-то — подъезд… Завтра надо бы в Озерск, кое-что закончить. Да и Ревякин, опять же, за сессию проставляется…

— Алтуфьев Владимир Андреевич?

Черт! Это еще кто?..

— Да, я.

— Вам телеграмма, срочная. Вот тут распишитесь.

Почтальон…

— Спасибо большое. А где телеграмма-то?

— А вот, пожалуйста.

Алтуфьев тут же, на площадке, и прочитал, немного волнуясь… Оттаял, улыбнулся во весь рот и перечитал еще раз, смакуя: «Завтра буду вечерним автобусом Ленинграде. Тчк. Марта».