Говорят, что животные никогда не наступают на пролитую кровь. Мистер Обри поразмыслил над этим и в последний раз попытался пришпорить лошадь. Она заржала и снова попятилась от вала Кольца Клирбюри. Ее ноздри раздувались, не было сомнения, что животное напугано. Мистер Обри почесал затылок, а затем спрыгнул на мерзлую землю. Всего лишь совпадение, конечно. Жертвы не приносились здесь с незапамятных времен. Запаха крови просто не могло быть, но лошадь тем не менее перепугалась. За время своих изысканий он обнаружил в Уилтшире много древних поселений, пользующихся дурной славой, и не сомневался, что все подобные слухи не более чем выдумки для легковерных людей.

Но что же, в конце концов, привело его сюда? Жительницы деревушки внизу, у подножия холма, говорили, будто в Кольце Клирбюри можно увидеть святочные привидения. А нынче Святки, 22 декабря 1659 года от Рождества Христова. И день к тому же выдался достаточно морозный. Мистера Обри передернуло от озноба. Он унял дрожь, вытащил тетрадь для записей и быстро перелистал ее. Если его исследования верны, то друиды должны были собираться для жертвоприношений именно в этот день, чтобы пропитать почву кровью жертв и попытаться умиротворить гнев своего таинственного бога. Просмотрев записи еще раз, он убрал тетрадь. Конечно же, он не ожидает увидеть привидения. Деревенские люди всегда очень боязливы и легковерны. Им не понять, как понимает он, что их легенда, несомненно, не что иное, как отголосок древнего обычая друидов. И все же не исключено, что привидения видели. Мистер Обри вгляделся в темноту леса впереди. Не исключено. Он взял себя в руки. Что бы там впереди ни находилось, его обязанность, как собирателя древностей и летописца прошлого своей страны, — провести обстоятельное исследование.

Он вскарабкался на вал, затем спустился по его внутреннему откосу внутрь Кольца. Только оказавшись внизу, он сообразил, какими мертвыми выглядели деревья над его головой. Он спокойно вошел под их тень, но хруст веток и шелест листьев оказались внезапно пугающе громкими. Мистер Обри замер, а затем огляделся вокруг. Он смог различить за деревьями Кафедральный собор Солсбери и, к своему удивлению, обнаружил, как точно он выровнен по горизонту с древним поселением Олд-Сарум на холме, возвышавшемся за шпилем собора. Обязательно надо взять на заметку такую интересную деталь, подумал мистер Обри. Он вынул из кармана носовой платок и завязал его уголок узелком на память. После этого с прежней решимостью и энтузиазмом исследователя он продолжил путь, продираясь сквозь ежевичные кусты к центру Кольца.

Привидений он не видел. Вскоре вместо них, к еще большему успокоению мистера Обри, тишина, окружившая его, едва он вошел в лес, наполнилась карканьем, и он стал замечать самих ворон, сидящих на ветках деревьев или описывающих над ними круги. Он углублялся все дальше в лес и довольно скоро увидел целую стаю этих птиц, рассевшихся на чем-то походившем на большой обломок толстого сука дерева. Мистер Обри понял, что птицы что-то клевали. Пристально вглядевшись, он заметил, как одна из ворон проглотила обрывок плоти. Птица клюнула снова и подняла голову, словно показывая то, что смогла подхватить клювом. Она замерла всего на секунду, но он успел разглядеть… человеческий глаз. Мистера Обри бросило в дрожь; он метнулся вперед, и птицы неохотно поднялись в воздух. Теперь труп был виден совершенно отчетливо. Он лежал под деревом. Пожилой мужчина, с которого была содрана вся одежда. Оцепенев от ужаса и едва осознавая, что делает, мистер Обри наклонился над трупом. Возможно, конечно, что виной большинства нанесенных телу ран были птицы. Они определенно выклевали глаза, изрешетили клювами кожу во множестве мест, но самые страшные из ран могли быть нанесены только человеческой рукой. На животе, лице и конечностях виднелись ужасные порезы. И все же было что-то таинственное в открывшейся мистеру Обри картине. Он понял, что его поразило: раны были совершенно сухими. Плоть выглядела отбеленной, словно из нее вытекла вся кровь, до последней капли… и все же, когда он осмотрел почву под трупом, на ней не обнаружилось следов крови — ни единого пятнышка.

Мистер Обри поднялся на ноги, снял с себя пальто и накрыл им труп. Не вполне понимая, трясет его от холода или страха, он побежал, ломая ветки, к открытым полям за пределами Кольца. Всю дорогу он громко кричал, зовя на помощь. За его спиной на мертвые деревья снова садились вороны, чтобы оглядеться и продолжить прерванную трапезу. Пальто недолго будет служить препятствием для клювов голодных птиц.

Когда обнаружили мертвого старика, Роберт Фокс был с отцом. Они катались верхом по полям, простиравшимся у подножия холма. Ему не позволили подняться к Кольцу Клирбюри и увидеть труп, но он не сомневался, что на отца очень плохо подействовало то, чему тот стал свидетелем. Капитан Фокс, насколько понимал его сын, был, с одной стороны, напуган, с другой — выглядел так, будто ожидал новых подобных вестей. И вот теперь, спустя восемь дней, они, похоже, действительно пришли.

Солдат, одетый в форму милиции[1], торопливо подошел к своему капитану и стал что-то шептать ему на ухо. Капитан Фокс был явно ошеломлен, но лишь едва заметно вскинул бровь. Он почти шепотом пробормотал короткую молитву, затем сразу же взял в руки меч и накинул на себя плащ. Решительным шагом он подошел к двери, но остановился в дверном проеме и обернулся. Как и следовало ожидать, его сын спокойно сидел рядом с Эмили Воэн. Капитан Фокс улыбнулся. В который раз ему в голову пришла мысль, что они выглядят братом и сестрой. Оба розовощекие, с тонкими чертами лиц, золотистыми волосами, у Роберта коротко подстриженными, у Эмили укрощенным потоком ниспадающими кольцами кудрявых локонов. Они держались за руки, неразлучные, как всегда, едва ли не с самого дня рождения тринадцать лет назад.

— Вы подождите здесь, — строго распорядился капитан Фокс. Он достал из кошелька монетку и добавил с едва заметными нотками извинения в голосе: — Можете послать за сладостями.

Роберт нехотя взял монетку и повертел ее в пальцах, не веря собственным глазам. Для сладостей поздно, уже почти время обеда. Предполагалось, что вскоре они отправятся в Вудтон. Несмотря на подарок отца, у него не было никакого желания портить себе аппетит: как раз нынче днем они закупили в Солсбери провизию, и Ханна, их служанка, должна приготовить на обед гуся. Ничего восхитительнее этого блюда просто не может быть. В этом его уверила мать. И этот пир будет ему наградой — наградой за успехи в учебе. Ханна тоже шепнула ему на ухо о предстоящем удовольствии. А когда они уезжали в Солсбери, добавила к своему обещанию еще и поцелуй. Она очень любила Роберта, — он улыбнулся своим мыслям, — и он ее тоже.

Хотя, насколько он помнил себя в объятиях Ханны, она была слишком крупной женщиной, а ему такие не нравились. Но, вспоминая размеры Ханны, он вдруг сообразил, что почти позабыл, как она выглядела до того, как ее беременность стала заметной. Он торопливо вознес молитву о том, чтобы она не родила, пока его не будет в деревне. Перед отъездом она обещала ему, что этого не произойдет (тогда как же она сможет приготовить для него гуся?), но, когда он спросил об этом свою мать, та ответила, что рождение младенца иногда очень трудно отложить. Эта новость только подтвердила его наихудшие подозрения, и он весь день беспокоился, что время работает не на него, что младенец только и ждет момента, чтобы родиться некстати. Он не хочет рождения ребенка — ему нужен его гусь. Роберт мрачным взглядом проводил покинувшего комнату отца. Он мучился в догадках, не придется ли теперь остаться в Солсбери надолго, и вздохнул, подозревая, что именно так и случится. Потому что сразу догадался, по какому делу позвали его отца.

Роберт подождал, пока не замерли шаги капитана Фокса, затем вскочил на ноги и повернулся к Эмили.

— Мы должны идти, — сказал он.

— Но нам было велено ждать, — возразила Эмили и нахмурились.

Роберт пожал плечами, потом состроил гримасу.

Эмили еще какое-то мгновение пристально вглядывалась в его лицо, потом вскинула голову и слезла со своего высокого табурета. Роберт только теперь осознал, что продолжает держать ее за руку. Он сжал ладонь девочки. Вниз по лестнице они крались на цыпочках.

За дверями здания Совета все было покрыто снегом. Рыночная площадь была почти пустой. Только несколько темных фигур, пересекая ее, скользили, словно привидения, или маячили в глубине погружавшихся в сумерки соседних улиц. Роберт поискал глазами отца. Он успел заметить его силуэт в плаще, свернувший за угол в направлении Поултри-Кросс. Отпечатки сапог капитана Фокса отчетливо виднелись на нехоженом снегу. Роберт и Эмили пошли по ним.

Вскоре они поняли, что капитан направился к Кафедральному собору, и Роберт смог оторвать взгляд от оставленных отцом следов. Шпиль собора возвышался над заснеженным городом, словно призрак в тумане, такой же иллюзорный, как становившиеся все более темными облака над ним. Мальчик вспомнил слова отца о сражении призраков в небе, за которым он, как и множество других людей, наблюдал накануне битвы при Нейзби, когда они разгромили короля и навсегда покончили с монархией. И Роберт подумал, что Кафедральный собор и темнеющие улицы выглядят такими же призрачными, каким должно было быть то видение в облаках. Выглядят местом, где обитают привидения, местом, лишенным реальности. Мальчик вздрогнул и взглянул на следы на снегу. Теперь он едва смог различить их; улица была узкой и темной. Когда они миновали Святого Фому, он увидел сиротливо мерцающий внутри собора свет. Отойдя в сторону, мальчик оказался напротив незатворенных дверей. Горели не те свечи, которые обычно зажигают внутри собора для освещения; эти свечи были крохотными и горели слишком слабо. Возле них стояли на коленях люди, они молились.

— Избиение младенцев, — прошептала Эмили.

— Избиение младенцев?

— Когда Ирод перебил младенцев в Вифлееме. Свечи зажигают ради убиенных младенцев, чтобы помянуть их.

— Зачем?

— Просто мы так делаем, — ответила Эмили, пожав плечами.

Роберт удивленно посмотрел на девочку. Родители Эмили не такие, как у него. Ее отец сражался против Парламента, и поговаривали даже, что он чуть ли не католик.

— Мы… — медленно повторил Роберт. Он еще раз всмотрелся в глубину церкви на склонившиеся перед пламенем свечей фигуры.

— Выходит, эти люди, — продолжал мальчик, ткнув пальцем в сторону молившихся, — поклоняются Господу так же, как твои родители?

— Полагаю, что так же. Я имею в виду, если они зажгли свечи, — откликнулась Эмили, снова пожимая плечами.

— Но… в церкви… — Роберт нахмурил брови и отрицательно покачал головой. — Это запрещено, ты ведь знаешь.

На лице Эмили появилась испуганная улыбка.

— Разве ты не слыхал, Роберт? Король возвращается. Так говорит мой отец.

— Нет. — Он гневно отстранился от нее. — Время королей миновало. В Англии больше никогда не будет короля.

— Не беспокойся. — Она поспешила за ним и снова взяла мальчика за руку. — Мой отец позаботится о тебе. Точно так же, как твой заботится о нас.

Роберт ей не ответил. Он отвернулся и стал пристально вглядываться в огороженный двор собора. Проходя здесь, отец тоже должен был заметить горевшие свечи. Капитан Фокс — добрый, терпеливый и сострадательный человек. Он не стал бы задерживаться, чтобы вмешаться в происходящее. Отец участвовал в войне, это правда, но только за право поклоняться Господу так, как ему хотелось; он не раз говорил Роберту, что не его дело предписывать другим, как они должны веровать. И все же, думал Роберт, несмотря на это, он — местный комиссар милиции, а значит, столь открытое попрание закона должно было огорчить его хотя бы самую малость. Но в последние дни он и так выглядел расстроенным. Роберт полагал, что причиной было обнаруженное мертвое тело. Мальчик вспомнил слова отца, сказанные им, когда труп вынесли из леса:

— Распалась связь времен… — прошептал капитан голосом, который был едва ли громче его дыхания.

Что такого ужасного увидел он в ранах убитого старика? Или дело в дурных предчувствиях, навеваемых слухами, которые дошли даже до Эмили: о возвращении короля и конце всему, за что он боролся и во что верил? Внезапно, продолжая идти по следу отца, Роберт почувствовал страх за него — страх перед тем, что могло его ждать за дверями Кафедрального собора.

Теперь он ясно видел, что следы сапог отца, никуда не сворачивая, вели прямо во двор собора. Они с Эмили стали осторожно продвигаться вперед, но тени зданий больше не скрывали их на открытом заснеженном пространстве, облака немного рассеялись и внезапно окрасились слабым багрянцем. Снег, отразивший лучи умирающего солнца, казался почти искрящимся под этим неожиданно возникшим освещением. Однако никого вокруг не было, ни одна живая душа не появилась на дороге, и они добрались до дверей Кафедрального собора никем не замеченные. Эмили задрожала и крепко сжала руку своего спутника.

— Роберт, — прошептала она, — мне это не нравится. Пожалуйста, не станем заходить внутрь.

Роберту был понятен ее страх. Мальчик и сам ощущал его: он осязаемо подступал к нему из полумрака нефа. Но потом откуда-то, будто с хоров, до его слуха донеслись звуки голосов, и ему захотелось узнать, что здесь обнаружил отец. Пока они крались по проходу, мальчик заставлял себя бороться с рвавшимся из церкви ужасом, словно шел против встречного ветра. И этот ветер становился тем сильнее, чем более они продвигались внутрь церкви. Дети не видели капитана Фокса, пока не миновали весь длинный проход, потому что он находился в Часовне Богоматери, самой старинной и самой восточной части Кафедрального собора. Возле капитана виднелись сгорбленные фигуры двух священнослужителей.

Роберт попытался что-нибудь разглядеть в темноте часовни, но чем напряженнее он вглядывался, тем сильнее его охватывал ужас; он почувствовал, что вот-вот задохнется, и судорожно сглотнул, затем поперхнулся. Капитан Фокс оглянулся. Роберт замер; он крепко обхватил руками колонну, стараясь дышать медленно и глубоко. В конце концов отец снова повернулся к нему спиной. Эмили тоже замерла, вцепившись в Роберта, глаза ее округлились, лицо неестественно побледнело; мальчик чувствовал, что она дрожит всем телом. Эмили была права, подумал Роберт. Теперь ему хотелось, чтобы они не входили в собор. Но и не имея сил вырваться из объятий ужаса, он пытался придумать что-то такое, что могло бы уменьшить его страх. Он снова стал таращиться в темноту, стараясь проникнуть взглядом сквозь ее толщу.

Отец и два священнослужителя продолжали стоять к нему спиной, не отрывая взглядов от чего-то, лежавшего у их ног. Потом капитан Фокс низко наклонился, чтобы рассмотреть поближе то, что так его заинтересовало. Роберту по-прежнему не было видно, что разглядывает отец, но, когда тот обернулся, не разгибаясь, и поднял взгляд на священнослужителей, его лицо выражало смесь отвращения и сострадания.

— Кто мог, кто осмелился совершить такое? — пробормотал он.

Один из священнослужителей сокрушенно покачал головой и прошептал:

— Прямо в Кафедральном соборе…

— Это верх жестокости, независимо от того, где это произошло, — ответил капитан Фокс.

Но Роберт знал, что отец тоже потрясен святотатством, потому что питал к этому Кафедральному собору тайное, но глубокое чувство благоговения, хотя и часто утверждал, что любое подобное место равно свято перед Господом. Он долго вглядывался в то, что лежало перед ним, затем выпрямился.

— Вы обнаружили ее? — спросил он разговаривавшего с ним священнослужителя.

— Да, не более получаса назад. Само собой разумеется, я сразу же послал за вами.

— А вам известно, кто перед этим покинул часовню последним?

— Час назад здесь был я, — заговорил второй священнослужитель. — Зажигал свечи…

— Хорошо, — перебил его капитан Фокс, — значит, мы можем быть уверены, что тело было доставлено сюда в течение получаса после этого.

— Доставлено?

— Да, — коротко подтвердил капитан Фокс.

Он присел на корточки и сказал:

— Эти раны не выглядят свежими. Ее убили не здесь. Прикоснитесь к телу. С момента смерти уже прошло несколько часов.

— Значит, вы думаете… но… о нет. О нет.

Священнослужитель вытер рукавом вспотевший лоб.

— Что же это, комиссар? — прошептал он. — Если ее несчастная душа оставила тело не в Часовне Богоматери, то зачем его принесли сюда? Что это значит?

— Нам еще предстоит выяснить это, — медленно заговорил капитан Фокс.

— Вы думаете?.. — снова заговорил священнослужитель, но голос его сорвался и он судорожно сглотнул, а затем попытался продолжить: — Может быть, это?..

— Колдовство, — договорил за него второй священнослужитель, ответив на вопрос, — в этом не может быть сомнений. Чтобы так изуродовать тело — любое тело, — но особенно такое, как это, без колдовства не обошлось. Посмотрите! Могут ли быть эти раны чем-то иным, кроме следов утоления жажды злобными духами? О ужас, какой чудовищный ужас! Дьявол повсюду, и нынче он побывал в Кафедральном…

— Нет! — Капитан Фокс редко повышал голос, и священнослужители должны были знать, что он пользуется репутацией исключительно хладнокровного человека, поэтому уставились на него с нескрываемым удивлением.

— Нет, — повторил капитан Фокс, на этот раз гораздо спокойнее.

— Пожалуйста, — почти умоляющим тоном обратился он к обоим священникам, — будьте благоразумны. Мы не можем позволить разговорам подобного рода выйти за пределы этих стен.

Лицо священнослужителя, которого он прервал, снова стало хмуриться, и капитан Фокс еще больше понизил голос.

— Ведь вам известно, — заговорил он настойчивым, убеждающим шепотом, — какую опасность несет в себе страх перед черной магией. Он выбивает из колеи толпы суеверных и бессердечных, которые всегда готовы искать ведьм, чтобы свалить на них собственные грехи. Поэтому настоящие колдуньи гибнут на кострах очень редко, если вообще когда-нибудь попадают на них. Обычно это всего лишь несчастные старухи, единственная вина которых, вероятно, лишь в том, что они слегка повредились умом.

Он посмотрел на второго священника и склонил голову в поклоне:

— Я знаю, сэр, что вы согласны со мной, потому что мы говорили с вами об этом и прежде.

Священнослужитель взглянул на своего коллегу и кивнул.

— Это правда, — подтвердил он. — Я тоже боюсь распространения слухов об этом преступлении.

— Но вы не можете отрицать, — с негодованием воскликнул другой священник, — что это в самом деле работа колдуньи, потому что кто, кроме дьявола, мог явиться вдохновителем такого ужасного убийства — такого отвратительного, как это?

— Я этого не отрицаю, сэр, — согласился капитан Фокс. — Именно так, скорее всего, и было. И все же я почти уверен, что нельзя торопиться обвинять в таком дьявольском, таком бесчеловечном преступлении какую-то одинокую старуху. Совершенно очевидно, что наш противник — мужчина, причем исключительно ловкий и многоопытный.

— Вы сказали, мужчина? — переспросил первый священнослужитель. — У вас есть тому определенные доказательства?

— Есть, сэр.

— Значит, это не первое подобное убийство, с которым вам пришлось иметь дело? Было и другое?

Красивое, но суровое лицо капитана Фокса, которое могло показаться простоватым тому, кто недостаточно хорошо его знал, стало внезапно бесстрастным и непроницаемым.

— Я сам должен задать вам вопрос, — заговорил он наконец, — прежде чем что-то скажу вам. И мой вопрос очевиден: видел ли один из вас нынче в Кафедральном соборе какого-нибудь незнакомца? Он должен быть хорошо сложен. Это сильный на вид мужчина.

Первый священнослужитель переспросил:

— Должен быть?

— Исходя из фактов, которыми я располагаю по первому случаю, — ответил капитан Фокс.

Священник снова сглотнул, затем пожал плечами и сказал:

— Я никого не видел.

Но его коллега задумался, нахмурив брови.

— Припоминаю, — заговорил он, — что нынче утром я видел одного мужчину почти на этом самом месте.

— На этом самом месте? Вы хотите сказать, прямо в Часовне Богоматери?

— Да. Но у него с собой ничего не было. Никакой поклажи.

— Опишите его, — потребовал капитан Фокс.

— Это трудно.

— Почему?

— Было темно. Хотя его глаза… я запомнил его взгляд. Он был пронзительным, невообразимо ярким. А его одежда…

— Во что он был одет?

— Она была тоже яркой, как и его взгляд, очень яркой. По внешнему виду он походил на одного из старых кавалеров, которые сражались в войне на стороне короля. Я предположил, что это кто-то из тех, кто возвратился из-за границы, привлеченный мятежными слухами, которые нынче у всех на устах, о том, что Английской республике скоро придет конец.

— Возможно, — только и вымолвил капитан Фокс в ответ. Но слова священнослужителя произвели на него громадное впечатление — он даже не пытался скрывать, что они его очень расстроили.

— Выходит, до вас уже доходила молва об этом человеке? — спросил его после непродолжительного молчания священник.

— Возможно, — снова проговорил капитан Фокс, не отрывая пристального взгляда от лежавшего у его ног тела. Помолчав, он тихо пробормотал: — На прошлой неделе видели бородатого мужчину, одетого как кавалер. Возле Кольца Клирбюри.

— Кольца Клирбюри? — в один голос воскликнули священнослужители, испугавшиеся, казалось, одного упоминания этого места.

— На прошлой же неделе там был найден пожилой мужчина. Мистер Уильям Йорк, ученый и собиратель древностей из нашей деревни. Он обучал латыни и греческому языку моего сына. Я хорошо его знал. Он был мертв, когда я видел его в последний раз. Убит, и ужасно жестоко.

— Да ниспошлет Господь милость нам всем! — воскликнул первый священнослужитель. — Почему я до сих пор ничего не слыхал об этом?

— Подробности держатся в секрете по моему личному указанию.

— Могу я спросить, почему, комиссар?

На лице капитана Фокса появилась неопределенная гримаса, и он снова посмотрел на лежавшее у ног тело.

— По той же причине, — ответил он наконец, — по которой мы не должны распространяться и об этой смерти.

— Нет! — голос священника дрогнул, он заломил руки и закричал что было сил: — Там тоже были признаки колдовства, или вы станете отрицать это?

— Похоже, были.

— И каковы они, эти признаки?

— Раны… Увечья… Очень похожие на те, что мы видим на трупе этой несчастной. — Капитан Фокс снова присел на корточки и добавил: — Вернее сказать, точно такие же. Нанесенные с неимоверной жестокостью, а тело… В нем тоже не осталось ни капли крови.

Эмили не могла сдержать дрожь. Роберт повернулся к ней и обхватил девочку руками так же крепко, как обняла его она. Он ощутил ее слезы на своих щеках.

— Мы должны отнести ее к врачу, — услышал он голос отца, — чтобы он точно определил характер нанесенных ей повреждений. Бедный младенец. Несчастное дитя! Упокой Боже, ее невинную душу.

Роберт быстро повернулся, едва отец произнес слово «дитя». Капитан Фокс поднимался на ноги, держа в руках что-то небольшое.

— Мантию, — прошептал он, — пожалуйста, вашу мантию, сэр.

Один из священнослужителей расстегнул свою мантию и протянул ее капитану, расстелив на руках. Тот поднял повыше свою крохотную ношу, чтобы дать священнику возможность завернуть ее в мантию. Только теперь взглядам Роберта и Эмили впервые предстало убитое дитя. Оба потеряли способность дышать. Это был младенец; нет, слишком маленький даже для младенца. Роберту показалось, что ребенок был не больше старых тряпичных кукол Эмили. Его лицо отливало синевой, а крохотная ручка, свисавшая с ладони капитана Фокса, выглядела почти сиреневой. Пальчики были такими маленькими, что Роберт едва разглядел их; но потом, присмотревшись внимательнее, он понял, что каждый пальчик сломан и согнут в противоположную от ладошки сторону. И тут он услыхал страшный крик Эмили:

— Нет, нет, нет!

К голосу девочки присоединился какой-то другой звук. Это было рыдание скорби и страха, внезапно обрушившееся на его барабанные перепонки. Он не сразу сообразил, что это расплакался в голос он сам.

Мальчик ожидал, что отец разгневается: ведь они нарушили его приказание. Но капитан Фокс не сказал им ни слова; вместо этого он передал свой маленький сверток одному из священников и направился из часовни к колонне, за которой прятались дети. Он обнял их обеими руками, закутав в складки своего плаща. Но они продолжали дрожать и под его защитой.

Когда они возвращались обратно в Вудтон, было ужасно холодно. Но если Эмили и Роберт, непрестанно дрожа, скакали следом за капитаном Фоксом, восседавшим на своем боевом коне, то причиной озноба был вовсе не пробиравший до костей ветер. Эмили не отрывала взгляда от следа копыт впереди. Роберт всецело ушел в себя, словно утонув среди темных пустынных снегов равнины Солсбери. Однако оба думали только об убийце, который мог поджидать их где-то впереди, гнаться за ними, быть где угодно в окутавшей землю ночи. В завываниях ветра Роберту слышались вопли умирающего младенца. Как только впереди смутно вырисовывались могильные курганы древних королей, он вздрагивал, принимая их тени за притаившихся злодеев. Даже капитан Фокс, который всегда получал повышения в звании только за отвагу на войне и слыл среди своих людей храбрейшим из храбрых, казалось, чувствовал себя в этой поздней вечерней поездке выбитым из колеи.

Они уже приближались к Вудтону, но между ними и домом лежал Стонхендж. Подъехав к нему, капитан Фокс натянул поводья и стал вглядываться в дорогу впереди, словно ожидая какой-то опасности. Эмили и Роберт тоже придержали лошадей. Их глаза уже привыкли к темноте, и дети без труда различали гигантские камни, которые выглядели совершенно черными в вихрях с воем поднимавшейся ветром поземки. Капитан Фокс положил ладонь на рукоятку своего пистолета; но потом, словно внезапно смутившись, он улыбнулся детям, тряхнул поводьями и пришпорил боевого коня, легким галопом поскакав вперед. Эмили последовала примеру капитана.

Выглядевшие среди ночи преувеличенно громадными древние камни словно вырастали из темноты. Роберт не двинулся с места и вытер рукой лоб, который, несмотря на холод, покрылся потом. Он вглядывался в камни с удивлением, потому что чувствовал, как никогда прежде, какой зловещей и неумолимой была колдовская сила этого места. Под ним словно покоилась сокровенная тайна какого-то чудовища, которое, возможно, все еще не совсем умерло. Он вспомнил о том ужасе, который наполнял его в Кафедральном соборе, и снова ощутил его в себе, словно отголосок эха какой-то безумно-неистовой музыкальной темы. Внезапно наступила тишина: стук копыт по мягкому снегу, завывание ветра, даже дыхание его лошади перестали быть слышны. Он вообразил себя совершенно одиноким, будто все остальное поглотили эти камни, превратив в окружавшую их тишину весь мир. Роберт заставил себя отвернуться от камней. Он громко позвал отца. Капитан Фокс оглянулся. Он тоже пристально вглядывался в Кольцо камней; его глаза были широко открыты, кожа выглядела такой бледной и так напряглась на скулах, что лицо отца показалось мальчику голым черепом.

— Я его почувствовал! — завопил Роберт, стараясь перекричать ветер. — Я тоже это почувствовал!

Но отец только тряхнул головой и подъехал к нему. Внезапно он что-то выкрикнул и показал рукой вдаль. Роберт и Эмили стали вглядываться, защищаясь от ветра, швырявшего снег им в лица, и сквозь пелену метели заметили тусклый свет лампы. Огонек приближался к ним.

Капитан Фокс снова пришпорил коня, Роберт услыхал его крик, но слов в завывании ветра разобрать не смог.

— Это отец! — внезапно закричала Эмили, и в ее голосе слышалось облегчение. Она выкрикнула его имя, замахала руками, а когда всадник поравнялся с нею, протянула их к нему. Только тогда Роберт смог отчетливо разглядеть этого человека и узнал сэра Генри Воэна: его тонкое красивое лицо, старомодные бороду и усы кавалера. Он порывисто снял дочь со спины коня и крепко прижал ее к себе, так крепко, будто никак не мог убедить себя, что она действительно в его объятиях. Роберт терялся в догадках, что заставило сэра Генри скакать им навстречу в такую ужасную ночь; в выражении его лица легко угадывался страх. Он еще раз поцеловал Эмили и усадил обратно в седло, а затем повернулся к капитану Фоксу и жестом пригласил отъехать в сторону. Он стал что-то убежденно нашептывать ему на ухо; из-за воя ветра Роберт ничего не смог расслышать, но, наблюдая за отцом, заметил, что тот напрягся, затем стал качать головой и очень побледнел. Сэр Генри говорил недолго; капитан Фокс задал ему несколько вопросов, а потом опустил голову и словно замер в седле. Казалось, что Роберт никогда прежде не видел столь гневного и мрачного выражения на лице отца, хотя в Кафедральном соборе нынче вечером оно, вероятно, было почти таким же.

Капитан Фокс огляделся по сторонам и провел рукой по волосам сына.

— Роберт… — заговорил он и замолчал, а потом пробормотал, словно разговаривая сам с собой: — Мы всегда должны верить в Господа, чтобы свершать предначертанный Им путь.

Он отвернулся от сына и уставился на дорогу перед собой. За гребнем холма, на который они поднимались, лежал Вудтон.

— Нынче ночью ты должен охранять покой своей матери, — нарушил молчание отец. — Мне многое предстоит сделать, и нужно, чтобы ты был рядом с ней.

Роберт подождал, не скажет ли отец что-то еще, но осмелился наконец спросить:

— Тебя не будет с нами и когда Ханна приготовит гуся?

— Никакого гуся не будет.

Капитан Фокс больше не добавил ни слова и, поднявшись на гребень холма, снова пришпорил коня. Весь ужас услышанного не сразу дошел до сознания Роберта. Никакого гуся? Никакого гуся. И какой лаконичный ответ. Не в привычках отца в такой жесткой манере отменять собственные решения. Что же происходило? Мальчик стал теряться в догадках: какие страшные новости принес сэр Генри его отцу? Он посматривал то на одного, то на другого. Они въезжали в небольшую рощу, через которую проходила дорога. Роберт пришпорил лошадь и крикнул Эмили, чтобы она не отставала. Они поскакали по размокшей слякоти под нависшими над дорогой влажными голыми сучьями деревьев.

Дорога вывела их из леса, и Роберт натянул поводья. Сердечным теплом впереди мерцали огни Вудтона, но капитан Фокс и сэр Генри свернули в сторону и поскакали к воротам, виднеющимся в старой, полуразрушенной стене. Роберт знал, что за ней находилась усадьба Уолвертонов, в которой когда-то жил один из кавалеров-лордов. Он погиб на войне, и с той поры усадьба пустовала. Мальчик окликнул Эмили, и они последовали за своими отцами. Дети подумали, что их тут же остановят и велят вернуться на дорогу, но капитан Фокс, казалось, едва ли осознавал сейчас чье-то присутствие, а сэр Генри даже не оглянулся. Они вчетвером подъехали к стене.

За ней, погребенные под снегом, лежали давно не возделывавшиеся сады. Эмили и Роберт иногда играли здесь, хотя оба родителя отговаривали их от этого. Дети и сами видели, что очень немногие деревенские жители упоминали в разговорах эту усадьбу, а на ее территорию не заходил почти никто. Отец Роберта, как комиссар округа, имел право поселиться в этой усадьбе, но после окончания войны предпочел остаться в своем старом доме. Все, казалось, только радовались тому, что владения погибшего лорда превращаются в развалины. Даже Роберт и Эмили, занимаясь исследованиями этой необитаемой усадьбы, так никогда и не осмелились проникнуть в дом; Роберт даже не мог сказать почему. Возможно, потому, что были слишком малы и находились под влиянием таинственных предостережений старших, хотя ни Эмили, ни он сам от природы не были трусами и получали массу удовольствия от своих игр и попыток обнаружить что-нибудь среди покинутых людьми развалин. Больше всего их радовали победы над собственным страхом, но Роберт знал, что нынешняя ночь не даст ощущения удовольствия. Какая тут может быть радость, если страх был холоднее снега и пронизывал все его существо до мозга костей. В памяти Роберта вспыли слова, сказанные священнослужителем в Кафедральном соборе, о том, что дьявол повсюду. И он представил себе Духа Тьмы не сидящим на своем троне среди костров ада, как его всегда учили, а божеством льда, от одного прикосновения которого холодеет все в этом мире. Мальчик смотрел только вперед и молился, но это не приносило умиротворения, потому что его душа, казалось, охладела и слова молитвы были не в силах вознестись к Господу. И тогда Роберт подумал — чего с ним не случалось, даже когда он был еще совсем ребенком, — что он чувствует себя заблудившимся в юдоли печали смертных.

Эмили скривила лицо и сказала:

— Ты такой мрачный, Роберт! Мне страшно, когда ты смотришь таким угрюмым взглядом. — Она подъехала к нему вплотную: — Можешь ты мне объяснить, что происходит?

Но Роберт отрицательно покачал головой. Несмотря на охватившее его отчаяние, он действительно ничего не понимал. Метель уже заметно ослабевала. Перед ними расстилалась совершенно ровная поверхность, которая была когда-то лугом, тянувшимся до самого дома; снег замел все следы. Прямо перед входом в дом толпились шесть или семь человек. Роберт узнал в одном из мужчин мистера Джерарда Уэбба, который проповедовал всеобщее спасение, бродя по окрестностям Солсбери, призывая к уравниванию привилегий и богатства, с тем чтобы ныне угнетенные смогли обрести рай на земле. Когда-то, еще до войны, он был хирургом, поэтому бродившего из селения в селение мистера Уэбба время от времени приглашали оказать помощь больному. Неожиданно для себя Роберт задумался над тем, в качестве врача или служителя Господа оказался этот человек здесь; поза, в которой мистер Уэбб стоял на коленях в снегу, напомнила Роберту коленопреклоненного отца в Кафедральном соборе, склонившего голову над телом умерщвленного младенца. Как тогда, так и теперь почти ничего не было видно, но Роберт внезапно почувствовал с бросившей его в дрожь определенностью, что ему вовсе нет нужды видеть, что именно мистер Уэбб разглядывает, стоя на коленях. Умер кто-то еще: убийца — колдун… кто бы он ни был… возможно, демон — совершил новое преступление. И в тот же момент, когда он понял это, до его сознания отчетливо дошло, что он на удивление отчетливо видит все происходящее. Он поднял взгляд и увидел, что все окна дома освещены пламенем свечей, а снег перед ним искрится лоскутами золотых отблесков вырывавшегося из окон света.

— Ханна, — вырвался из его горла громкий крик.

Роберт хотел промолчать. Это произошло помимо его воли. Отец повернулся в седле и нахмурил брови. Он открыл было рот, словно намереваясь о чем-то спросить его, но вместо этого нахмурился еще больше и просто приказал сыну удалиться. Роберт поскакал прочь от стены без сожаления, даже почувствовав некоторое облегчение. Ему не хотелось во второй раз нарушать приказание отца. Он еще раз бросил взгляд на освещенные окна и подумал о Ханне, представил ее мертвой. Ее живот был разодран тем, кто посягнул на зревшую внутри его жизнь. Он не хотел в это верить, но не сомневался, что было именно так, потому что знал почти наверняка, чей младенец предстал их взорам на руках отца в соборе. И в его ушах зазвучал полный муки крик священнослужителя Кафедрального собора, его полный отчаяния вопрос: зачем?

Когда Роберт оглянулся снова, ни покрытых снегом заброшенных садов, ни пламени свечей уже не было видно. Вокруг них снова была темнота. Внезапный порыв ветра швырнул ему в лицо подхваченный вихрем снег. Ветер завывал в ветвях деревьев. Он не мог видеть, но слышал, как с треском ломались сучья, а позади, на равнине, остались стоять камни, молчаливые и безучастные, как бы ни бушевал ветер, какой бы жуткой ни была снежная метель. От этой мысли его бросило в дрожь. Встретившись взглядом с Эмили, которая на этот раз не стала задавать никаких вопросов, он подумал лишь о том, что не хотел бы видеть ее мертвой, как Ханну, — с погасшим блеском ярких глаз, похолодевшим и ставшим синеватым, как снег, мягким, пышущим здоровьем телом. Он сжал ей руку. Ветер продолжал стонать у них за спиной, но, когда Эмили прошептала, что ей страшно, Роберт не смог подыскать слов, которые могли бы ее успокоить.

Отец Эмили скакал впереди них. Он-то наконец и нарушил молчание. Хотя сэр Генри не обмолвился ни словом о только что виденной ими сцене, когда он упомянул, что миссис Фокс осталась с леди Воэн, Роберт больше не сомневался, что умерла именно Ханна. Только ужасная трагедия могла заставить его мать покинуть дом в такую ночь. Ничто другое не могло бы заставить ее остаться с леди Воэн, которая всегда внушала ей благоговейный страх. До замужества мать Роберта работала служанкой в Солсбери, тогда как леди Воэн была женой джентльмена. Миссис Фокс никогда не забывала об этом, несмотря на то что ее муж и сэр Генри были хорошими друзьями, несмотря на то что после войны весь мир перевернулся вверх тормашками, несмотря на то что низкие возвысились, а великие пали. В конце концов, именно капитан Фокс спас Воэнов от жестокой нищеты после войны. Сэру Генри, как непреклонному приверженцу короля, грозила конфискация имущества, однако капитан Фокс добился для него справедливого приговора в суде. Хотя родители никогда об этом не говорили, Роберт все знал, потому что ему об этом рассказала Эмили. По правде говоря, и у его матери не было оснований вести себя так робко, потому что леди Воэн всегда выказывала ей крайнее расположение и уважительное отношение. Роберт знал, что она отказалась отговаривать Эмили от дружбы с ним; за одно только это он всегда готов был оказывать ей всяческое почтение.

Когда они вошли в дом Воэнов, он действительно застал мать в объятиях леди Воэн, что еще больше укрепило его в расположении к этой женщине. Хотя в лице миссис Фокс не было ни кровинки и она никак не могла совладать с обрушившейся бедой, он понимал, что без утешений соседки мать была бы в худшем состоянии. При их появлении леди Воэн разжала объятия. Увидев сына, миссис Фокс явно испытала некоторое облегчение, но вздрогнула, когда ему предложили поужинать, и мальчик понял, что она подумала о гусе, которого теперь некому приготовить. Однако она ни словом не обмолвилась о Ханне ни в доме Воэнов, ни по пути домой. Только когда лошадь Роберта была отведена на конюшню, они вошли в дом и он усадил мать в кресло, она наконец начала говорить. Миссис Фокс подтвердила, что умерла действительно Ханна, хотя он уже вряд ли нуждался в подтверждении смерти служанки. С самого утра, когда впервые пришла весть о ее исчезновении, и до позднего вечера сэр Генри и группа деревенских жителей занимались поисками. Тело Ханны нашли уже после захода солнца. Роберт спросил, не свет ли свечей подсказал тем, кто искал, направиться в поместье Уолвертонов, но у матери этот вопрос вызвал только недоумение. Она не слыхала о свечах. Роберт не стал настаивать.

Спустя некоторое время миссис Фокс взяла свою Библию. Она склонилась над ней, а затем стала переворачивать страницы, словно была не в силах найти нужное место. Вместе с сыном они не отрывались от книги несколько часов. Миссис Фокс не умела читать, но знала Писание наизусть, а те части, которые не смогла запомнить в точности, была в состоянии пересказать так, как их понимала. Мало-помалу она нашла в этом занятии бальзам для утишения своего горя. Было в этом и проявление нежной, идущей от самого сердца любви к Ханне, ее служанке, но вместе с тем и лучшей подруге.

Время было позднее. Роберт с матерью продолжали читать, когда к ним присоединился мистер Уэбб. Миссис Фокс поднялась, чтобы приветствовать его, но он жестом попросил ее оставаться на месте. Он нежно поцеловал женщину в лоб.

— Кто из вас без греха, — пробормотал он наизусть стих из Писания, — первый брось в нее камень.

Миссис Фокс подняла на него взгляд, а затем взяла Библию с колен Роберта, чтобы найти это место в Писании. Но ей незачем было ждать, пока сын прочтет ей стих. Она хорошо его знала, потому что часто повторяла наизусть, чтобы защитить Ханну, которая, подобно женщине, приведенной к Иисусу, была уличена в прелюбодеянии. Миссис Фокс еще раз повторила тот же стих, а когда перешла к словам Христа о прощении и надежде, мистер Уэбб тоже присоединился к ней.

— Я свет миру, — продекламировали они вместе, — кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни.

На лице миссис Фокс стала появляться улыбка.

— Она достигла конца своего путешествия, мистер Уэбб, — сказала она. — Моя Ханна и ее ребенок, они теперь упокоились, они с Ним, в Его мире после жизни.

Мать повернулась к Роберту и крепко обняла его. Она продолжала улыбаться, но по ее щеке текли слезы.

Капитан Фокс вернулся ближе к полуночи. Выражение его лица было совершенно бесстрастным. Он поцеловал жену, потом сына, но ничего не сказал ни о том, чем занимался, ни о том, насколько успешным было его расследование. Однако, поймав взгляд мистера Уэбба, он почти незаметно отрицательно покачал головой. Это не ускользнуло от внимания Роберта, и у него не осталось сомнений, что отцу мало что удалось узнать. Мистер Уэбб, который редко произносил хотя бы слово, когда его устами не говорил Господь, только пожал плечами. Он молча поднялся на ноги, прошел в темный угол комнаты и развернул свой спальный матрац. У них в доме он мог оставаться на ночь без приглашения. Его знакомство с отцом было давним, но Роберт так и не осмелился спросить, когда оно началось, однако знал, что они вместе служили в армии и у них было много общего. Он сгорал от любопытства и очень хотел, чтобы мистер Уэбб хотя бы иногда был менее замкнутым, но Роберт понимал, что именно привычку отмалчиваться капитан Фокс ценил в священнике больше всего. Миссис Фокс тоже обрадуется, когда, проснувшись на следующее утро, застанет мистера Уэбба в доме. Она считала его хорошим человеком и не сомневалась, что он обладает даром пророчества. Как и в прежние времена, он поможет ей справиться с горем и пережить утрату.

Роберт, поздно отправившийся в постель, чувствовал, что тоже нуждается в утешении. В отличие от матери его мало успокоило чтение Библии. Слишком уж отчетливо виделись ему приметы дьявола в этом мире, и выглядели они внушающими гораздо большее беспокойство, чем мог бы вызвать благоговейный страх перед любым проявлением присутствия Господа. Нынче ночью он долго не мог уснуть, пролежав с закрытыми глазами не один час. Душу теснили мрачные тени тьмы, и сон не шел к нему. Он пытался представить себе Ханну в окружении святых, но вместо этого видел служанку только бесформенным гниющим трупом, а ее мертвого младенца на навозной куче, облепленного мясными мухами. Он боялся позволить себе даже думать, насколько ничтожна жизнь, если ее так легко превратить в гниющую падаль. Желание выбросить из головы эти страшные видения и мысли заставило его подняться с постели. Он зажег свечу и наугад открыл греческую хрестоматию. Ему попалось описание падения Трои и то, как младенец Гектора был брошен со стены на растерзание собакам. Он был не в силах продолжать чтение стихов, отшвырнул книгу и встал из-за стола. Ему было необходимо вырваться из темноты спальни и пройтись, чтобы избавиться от нервозного состояния. Направляясь к выходу, он вдруг забеспокоился, сморил ли сон его родителей, и вернулся взглянуть. Мать спала. Он порадовался за нее, но место рядом было пусто. Не было возле постели и сапог отца. Это не вызвало у мальчика тревоги, потому что у капитана Фокса давно вошло в привычку почти вовсе не спать, если какое-то дело угнетало его. А сейчас у него как раз такое дело. Возможно, труднее у него еще никогда не было.

Направляясь к выходу, Роберт заметил, что не было на месте и мистера Уэбба, а когда он взглянул в окно на ворота конюшни, то увидел, что обе их половинки распахнуты и лошадей нет. Набросив на себя плащ, он вышел во двор. Снег перестал падать, ветер разметал облака, небо светилось темной холодной синевой и было усыпано звездами. Роберт осмотрел деревенскую улицу в обоих направлениях, но не смог ни увидеть отца, ни услышать топот копыт его лошади, хотя снег отливал той же синевой, что и небо, а его хруст под сапогами был громким и далеко разносился в бодрящем воздухе. Он зашагал вниз по дороге, миновал деревню и приблизился к лесу. В голых ветвях деревьев раздался одинокий крик совы; казалось, весь остальной мир погребен под снегом. Мальчик сделал несколько шагов вглубь леса и остановился. Он позвал отца, затем выкрикнул имя мистера Уэбба. Единственным ответом был повторившийся крик совы. Роберт вздохнул и решил вернуться — ему стало холодно. Он пошел обратно.

Едва выйдя из леса на открытое место, Роберт услыхал отдаленный стук копыт и вгляделся в темноту. Среди теней деревенских строений появился всадник. На нем был черный плащ с капюшоном, скрывавшим лицо. Лошадь, как и плащ всадника, были угольно-черными. Мальчик побежал по дороге в лес, а затем спрятался за деревья, но по мере приближения всадника удалялся от дороги все дальше, продираясь сквозь молодой подлесок. В ушах все громче грохотали удары его собственного сердца. В том месте, где дорога уходила в лес, всадник осадил лошадь. Роберт знал, что там от нее влево ответвлялась тропа, которая вела к поместью Уолвертонов. Он упал в снег и замер, притаившись за ветвями поваленного старого дерева. Потом медленно приподнял голову и выглянул из-за ствола.

Всадник продолжал совершенно неподвижно стоять на месте. Его силуэт в капюшоне четко вырисовывался на фоне звездного неба. Сердце Роберта забилось так сильно, что он вообразил, будто вместе с ним пульсирует весь лес; он приложил к груди руку, чтобы немного успокоиться. Едва мальчик сделал это движение, всадник оглянулся. Он будто принюхивался, капюшон немного откинулся назад, и на его лицо упал свет звезд. Стали видны густая борода и усы, очень похожие на те, что носил сэр Генри, но во всем остальном лицо мужчины не напоминало Роберту ни одно из виденных прежде и внушало отвращение. Оно было смертельно бледным, без малейшего намека на румянец щек или яркость губ; складка рта тонкая и жесткая, от носа остались только ноздри, плоть на костях лица истлела почти полностью. Но особенно отталкивающее впечатление произвели на Роберта глаза, взгляд которых был пронизывающим, с серебристым блеском самой яркой луны, которой вовсе не было в небе, и все же совершенно мертвым. Мальчик невольно подумал о том, что за существо может обладать таким взглядом, но тут же тряхнул головой, чтобы отмахнуться от нахлынувших догадок; ему внезапно расхотелось знать это. Но потом его бросило в дрожь от внезапной мысли, что однажды он уже встречался взглядом с такими глазами, и Роберт стал молча молиться, от всей души желая не встретиться во второй раз теперь, когда он так беззащитен и одинок среди деревьев в эту жуткую ночь.

Мальчик затаил дыхание. Всадник дал лошади шпоры, на несколько шагов углубился в лес и снова замер на месте под голыми ветвями деревьев. Роберт изо всех сил сдерживал дыхание, боясь, что вот-вот упадет в обморок. Но всадник внезапно повернул лошадь, и с грохотом железных подков по замерзшей грязи она легким галопом понесла его в противоположном от мальчика направлении — по тропе, ведущей к поместью Уолвертонов. Роберт ждал, не покидая своего укрытия за ветвями дерева. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он осторожно поднялся на ноги. Оглядевшись, он выбрался из-за деревьев и вернулся по дороге к тропе. На ней никого не было, но след копыт на снегу отпечатался четко. Он подумал, не пройти ли по этому следу. Совсем немного. Но тут у него сами собой застучали зубы, и он помчался бегом к деревушке Вудтон, стремясь укрыться в безопасном тепле постели.

На следующее утро, когда отца еще не было дома, Роберт отправился навестить Эмили и рассказал ей о том, что видел. Она выслушала его и сокрушенно покачала головой.

— Нет-нет, — недовольным голосом произнесла девочка, — ты что-то не договариваешь.

— Что? — спросил он.

— Ты сказал, что видел этого всадника прежде, а сам ничего никогда не рассказывал об этом.

— О, — смутился Роберт; он сощурил глаза и виновато улыбнулся, — но я и не собирался говорить. Отец взял с меня слово, что я буду хранить это в тайне.

— Даже от меня?

Роберт снова улыбнулся.

Эмили насмешливо покачала головой и сказала после непродолжительной паузы:

— Как бы там ни было, теперь уже поздно. Я знаю, что у тебя есть секрет, и, если ты не поделишься им со мной, я буду приставать к тебе, пока не узнаю, в чем дело.

Роберт задумался и молчал довольно долго.

Эмили обвила руками его шею и спросила:

— Ну?

— Мне не следовало заикаться об этом, — заговорил он наконец.

— Конечно не следовало, — согласилась она.

— Это было на прошлой неделе, — начал Роберт после новой паузы. — В день зимнего солнцестояния…

Он замолчал и нахмурился, затем добавил:

— Когда празднуют Святки.

— Где ты был?

— А ты не догадываешься?

— Каким образом?

— Я был в полях возле Кольца Клирбюри.

— Возле Кольца Клирбюри, — повторила Эмили, крепко обхватив себя руками за плечи, — там, где нашли твоего домашнего учителя.

Роберт медленно кивнул.

— Что ты там делал?

— Катался верхом. Я был с отцом. Мы практиковались.

— И там вы встретили его? — Несмотря на серьезное выражение лица, глаза Эмили лихорадочно заблестели. — Там вы увидели этого всадника?

— Он был в седле… — снова заговорил Роберт, на мгновение замолчал и повторил: — В седле. Но не двигался, а просто наблюдал за нами. Он был в черном, точно так же, как нынешней ночью, и капюшон плаща закрывал лицо. Вот как я узнал его сегодня ночью, когда увидел выезжающим из деревни, и вот почему я понял, что должен бежать.

— Но почему? — Эмили снова обняла себя за плечи. — При первой встрече он сделал что-то такое, что сильно тебя напугало?

Роберт нерешительно замялся.

— У меня нет уверенности, — произнес он наконец. — Он просто довольно долго не двигался с места, а затем поскакал в нашу сторону и галопом промчался мимо.

— И это все? — спросила Эмили. В ее взгляде было разочарование.

— Да.

— И что же в нем такого ужасного?

— Но ты не видела его, Эмили. Потому что, если бы ты… — Роберт замолк на полуслове. Он вспомнил ощущение ужаса, расползавшееся по всей его коже словно полчища вшей, и понял, что нечего даже надеяться, кому-то объяснить, что он чувствовал.

— У меня после этого пропало всякое желание продолжать нашу верховую прогулку, — заговорил он снова после долгого молчания, — но отец настаивал, хотя сам тоже выглядел очень расстроенным. А потом, довольно скоро после этой встречи, мы услыхали крик и увидели бежавшего вниз по склону холма мужчину, который махал нам рукой. Он истошным голосом вопил, что совершено убийство, что в самом центре Кольца обнаружен труп.

Какое-то мгновение Эмили не могла вымолвить ни слова, а потом перевела дыхание и спросила:

— Это был твой домашний учитель?

Роберт кивнул.

— А кто был тот человек, что бежал к вам с холма?

— Мистер Джон Обри. Ученый из Бродчалка, что находится в противоположной стороне от Солсбери.

Эмили прищурила глаза.

— А что он делал в Кольце Клирбюри?

— Отец, конечно, сразу же задал ему именно этот вопрос.

— И?

— Он сказал, что интересуется древними сооружениями.

— Почему? — спросила Эмили, нахмурив лоб.

Роберт пожал плечами.

— Потому что… Полагаю, по той же причине, что и некоторые другие. Мистер Обри отправился в Кольцо Клирбюри, надеясь увидеть привидения. Ходят слухи, что они там появляются в день Святок.

— Почему? — снова спросила Эмили.

— В этот день язычники, жившие когда-то в Кольце, приносили жертвы. Они убивали людей, чтобы умилостивить своего бога.

— Точно так же, как был убит твой домашний учитель.

Роберт задумчиво помолчал.

— Возможно, — согласился он наконец.

Эмили уставилась на него широко открытыми глазами.

— А мистер Обри… — заговорила она нерешительно и замялась. — Не думает ли твой отец, что в преступлении виновен он?

— Нет. Я так не думаю. Нет-нет, я уверен, что он не винит его.

— Тогда кого же он подозревает?

Взгляд Роберта снова стал непроницаемым.

— Только одного, — ответил он, помолчав.

Эмили вплотную приблизилась к мальчику и прошептала:

— А этой ночью, Роберт… Всадник, которого ты видел… Ты уверен, совершенно уверен, что это был тот же мужчина?

Роберт отвернулся от нее. Он подошел к двери и бросил взгляд на дорогу, вившуюся через деревню и бежавшую дальше к лесу.

— Совершенно уверен, — ответил он, не оборачиваясь, и невольно зажмурил глаза.

Эмили подошла к нему и спросила:

— Когда вернется твой отец?

Роберт неопределенно покачал головой.

Эмили обхватила ладонями щеки мальчика и посмотрела ему в глаза. Когда девочка заговорила, ее шепот внезапно стал возбужденным:

— Следы, оставленные им на тропе… От них ничего не останется, если снег растает.

— Конечно, — согласился Роберт и пожал плечами.

— Значит…

— Значит?

— Мы сами должны пойти по этому следу.

Роберт снова посмотрел на дорогу. Он не стал возражать, но в выражении его лица не было и готовности согласиться.

— Середина дня, — сказала Эмили, показав рукой в сторону солнца, — будет светло еще несколько часов. — Она схватила мальчика за руку и добавила: — Мы не пойдем далеко. Просто прогуляемся по следу.

— Просто прогуляемся? — переспросил Роберт, криво улыбнувшись.

Хотя на душе у него было нелегко, протеста он в себе не ощутил. Охватившее обоих рвение заняться расследованием, результаты которого могут оказаться важными для отца, только подгоняло его, когда они с Эмили торопливо зашагали по поднимавшейся к лесу дороге. Он показал девочке, где останавливался всадник. Она внимательно оглядела место.

— Смотри, — сказала Эмили, показав на четко отпечатавшиеся в снегу следы копыт.

Она взяла мальчика за руку и еще раз посмотрела на солнце.

— Еще не поздно, — успокоила она скорее себя, чем Роберта, и побежала вперед, позвав его за собой.

Они двигались по следу сколько могли, пока не потеряли его неподалеку от ворот поместья Уолвертонов. Снег в этом месте вчера вечером так истоптали, что различить отдельные следы было невозможно.

— Ну, — прошептала Эмили, — полагаю, пришла пора возвращаться. — Она крепко сжала руку Роберта и добавила: — Нам не следует забывать то, что мы увидели вчера, решив пойти по следу твоего отца.

Роберт согласно кивнул. Ему тоже хотелось быстрее повернуть обратно. Но дети долго не двигались с места, будто примерзли к земле. Первой пришла в себя Эмили, но, вместо того чтобы отправиться домой, зашагала к усадьбе. Роберт последовал за ней. По мере приближения к воротам во рту у него все более усиливался тошнотворно-сладковатый вкус страха. Мальчик чувствовал, как он проникает в кровь, создает какую-то пустоту в желудке, делает ватными ноги.

— Эмили, — окликнул Роберт, но девочка не остановилась. Он понял, что она чувствует то же самое.

Смертельное безмолвие повисло над имением. Двое детей торопливо погружались в него, направляясь к тому месту, где было найдено тело Ханны. Там ничего теперь не было. Разгребая снег, Роберт вообразил, что видит бурые пятна на мерзлой земле, но желания разглядывать внимательнее ни у одного из них не было. Они оба разом выпрямились и побежали дальше.

— Конюшни, — сказала Эмили, когда они обогнули дом. — Если он приехал сюда, то лошадь наверняка стоит там.

Им сразу же удалось кое-что обнаружить. Во дворе стояла крытая телега. Упряжи не было, но телега явно была доставлена сюда недавно, потому что краска выглядела свежей, а все веревочные крепления были сравнительно новыми. Роберт и Эмили заглянули под навес телеги, но ничего, кроме грязи, там не нашли. Однако их разочарование оказалось еще большим, когда, повернув прочь от телеги, они увидели, что на снегу вокруг конюшни нет никаких следов, а само строение обветшало до полной непригодности и не могло служить по прямому назначению. Внутри конюшни висел тяжелый запах влажного дерева, а грязь на полу покрывал скользкий слой мха. Черты лица Эмили исказились от отвращения.

— Фу! — воскликнула она. — Сюда многие годы никто не заглядывал.

Девочка зажала пальцами нос, еще раз оглядывая пропитанные влагой стойла, а затем повернулась к Роберту.

— Как насчет дома? — спросила она.

— Что ты имеешь в виду? — не сразу откликнулся мальчик и нахмурился.

— Если он приехал сюда ночью, то должен быть там.

Они вышли из конюшни. Эмили огляделась и посмотрела на солнце, бледным пятном повисшее над хребтом западного холма.

— Ты так не думаешь? — спросила она.

— Да, полагаю, он в доме, — неохотно согласился Роберт.

Эмили слегка вздрогнула, однако огонек возбужденного любопытства в ее взгляде явно не угас. Но она вряд ли сознается в этом, подумал Роберт. Все же им не следовало входить в дом — и это никак не ущемило бы их чувство собственного достоинства. Но говорить об этом было поздно. Он поднял взгляд на дом. Все его окна выглядели черными дырами.

— Снаружи еще светло, — пробормотал мальчик, — но внутри…

И тут Роберт вспомнил о свечах, о том, что прошлым вечером они горели во всех окнах. Значит, в доме кто-то был и зажег их все.

Они пересекли хозяйственный двор и подошли к дому сзади. Когда Эмили толкнула оконную раму, дерево хрустнуло и мигом раскрошилось. Стараясь создавать как можно меньше шума, дети забрались внутрь. Запах в помещении оказался еще невыносимее, чем в конюшне: разило плесенью, сыростью и гниением. Бесшумно ступая по полу, они ощущали под ногами сорную траву и слышали хруст крошащегося под сапогами мерзлого помета животных. Впереди неясно вырисовывались остовы кресел; обивка свисала с них подобно лоскутам содранной кожи, все было покрыто паутиной. Эмили остановилась и осмотрелась.

— Ух! — произнесла она с еще большим отвращением на лице, чем недавно в конюшне. — Здесь никто не может жить.

— Почему же ты говоришь шепотом? — спросил Роберт.

— Ух! — повторила она громче, присела, подняла с пола обломок деревянной планки и, словно бросая вызов темноте, снова закричала во весь голос: — Ух, ух, ух!

Ей откликнулось только эхо. Эмили швырнула деревяшку в проем ближайшей к ним двери.

Послышался звон, а затем стук рассыпавшихся осколков разбитого фарфора. Оба бросились посмотреть что разбилось. В этой комнате было гораздо темнее, но они без труда разглядели разлетевшиеся во все стороны осколки вазы. Роберт изумленно оглядывал комнату. Он понял, что с той поры, когда дом покинули, здесь никто ни к чему не прикасался. Почти пятнадцать лет дом оставался необитаемым, но ни один вор не осмелился что-нибудь из него стянуть, ни один нищий не отважился укрыться ни в одной из его многочисленных комнат. Его размышления прервал неожиданный шепот Эмили.

— Роберт, иди быстрее сюда, здесь свет!

Она уже была в соседнем помещении, и Роберт поспешил присоединиться к девочке. Он понял, что они оказались в коридоре. Над их головами поднималась вверх дубовая лестница. Она все еще выглядела впечатляющей, хотя пауки оплели ее серебристыми гобеленами, а пятна плесени на дорогом дереве напоминали гноящиеся болячки. Лестница выходила на галерею, на стене которой едва угадывались портреты в рамах. Только один из них был освещен так, что можно было различить лицо, — перед ним на полу горели поставленные в ряд четыре свечи.

— Нет, — прошептал Роберт, — нет.

Ему захотелось быстрее убраться отсюда, но он заставил себя остаться и удостовериться, что не ошибся.

— Что это? — прошептала ему на ухо Эмили.

Он жестом указал на лестницу и стал подниматься.

— Роберт!

Она за ним не последовала. Мальчик оглянулся. Лицо Эмили в свете свечей выглядело очень бледным.

— Неужели тебе обязательно надо туда идти? — прошептала она. — Здесь нет следов, совсем никаких, кроме твоих!

Он посмотрел вниз, на уже пройденный путь, а потом — на верхние ступеньки лестницы. Действительно, все чисто. Вокруг только нетронутый слой пыли и плесени. Роберт взбежал наверх и осмотрел галерею в обоих направлениях. И здесь следов не было, кроме четких отпечатков его сапог на ступенях лестницы и там, где он остановился. Но кто-то должен был зажечь эти свечи — и совсем недавно, — потому что пятна оплавленного воска вокруг них на полу едва начали образовываться. Роберт поднял взгляд на портрет и стал вглядываться в него с нарастающим ужасом, но совершенно без примеси удивления. Он сразу узнал изображенное на нем лицо — он видел его под сенью капюшона минувшей ночью. Это было лицо, походившее на лик смерти. На портрете был изображен именно тот мужчина… Ошибки быть не могло.

Роберт еще какое-то мгновение продолжал в него вглядываться, а потом его внезапно затрясло, и он бросился бежать. Поворачиваясь, он уронил две свечи и в наступившем полумраке почти скатился с лестницы. Мальчик врезался в противоположную от лестницы стену, неуклюже пошатнулся, стараясь удержать равновесие, и в то же мгновение увидел приближавшуюся к нему фигуру в капюшоне. Она словно возникла из темноты и спускалась по лестнице.

— Эмили, — завопил Роберт, — Эмили, ты здесь?

Шум взбесившейся крови у него в ушах был так силен, что у него зародилось сомнение, в состоянии ли он расслышать то, что она ему отвечает, если Эмили действительно что-то говорила. Фигура в капюшоне набросилась на него. Он стал отчаянно сопротивляться, один раз ему даже удалось оттолкнуть ее, но она схватила-таки его за руку.

— Роберт.

Мальчик замер.

— Роберт, — услыхал он снова, — именем нашего милостивого Господа, Иисуса Христа, пожалуйста!

Он поднял взгляд и увидел лицо отца. Капитан Фокс улыбался.

— Ты в безопасности, — сказал отец.

И смеясь, и рыдая, Роберт бросился к отцу, обнял и что было сил прижался к его груди.

Капитан поднял сына на руки и тоже обнял его.

— В чем дело? — спросил он. — Что тебя так напугало?

Роберт оглянулся и указал рукой на портрет на стене. Отец бросил на него взгляд, затем повернулся, и мальчик увидел, что позади него стоит мистер Уэбб. У него на руках уютно устроилась Эмили. Взгляды мужчин встретились, и по лицам обоих пробежала тень.

— Кто он? — спросил Роберт, все еще не в силах оторвать взгляд от портрета. — Я видел его нынче ночью.

Капитан Фокс и мистер Уэбб снова переглянулись, затем отец кивнул. Мистер Уэбб опустил Эмили на пол и стал подниматься по лестнице. Он снял портрет со стены. Было видно, что его бьет дрожь, а держал он картину так, будто прикосновение к ней могло отравить его. Ни он, ни капитан Фокс не произнесли больше ни слова. Вопрос Роберта повис без ответа в пропахшем плесенью влажном воздухе.

Они покинули дом через открытую парадную дверь. Роберт увидел стоявших на лугу двух солдат. Они отдали капитану Фоксу честь, затем один из них замахал руками, привлекая знаками кого-то скрывавшегося в темноте за домом. Мальчик услыхал приглушенный стук копыт и скрип колес. Вскоре послышались крики, а затем из-за дома показалась телега, которую они с Эмили видели возле конюшни. Капитан Фокс молча наблюдал за ее приближением, потом кивнул солдатам и жестом указал на ворота в стене. Так же, не говоря ни слова, он смотрел на проезжавшую мимо телегу. Вскоре он снова повернулся к ним лицом, но на некоторое время словно окаменел, глубоко задумавшись и хмуря брови. Он внимательно разглядывал фасад дома, теперь едва видимый в сгущавшихся сумерках.

— Роберт… — начал было отец и помолчал. — Вчера, еще не видев несчастной Ханны, ты догадался, как мне показалось, что умерла именно она.

— Да, — согласился сын.

— Каким образом?

— Из-за свечей.

— Свечей?

— Да. Во всех окнах дома горели свечи. Мне пришла в голову мысль об убиенном младенце, которого мы видели. У меня нет полной уверенности, но я внезапно испугался, что этого младенца вырвали из чрева Ханны.

— Почему?

— Это был День избиения младенцев, — неожиданно заговорила Эмили, — день, когда мы вспоминаем о резне невинных. Я ведь рассказывала тебе об этом, Роберт, когда мы вчера увидели горевшие в соборе свечи.

Капитан Фокс бросил на нее короткий взгляд и снова повернулся к сыну.

— Но почему ты связал это с убийством Ханны? — спросил он мальчика.

Роберт судорожно вздохнул. Отвечать ему не хотелось. Внезапно темнота снова показалась ему очень холодной.

— Роберт, — ласковым голосом подбодрил отец.

— Это то же самое, разве не так? — выпалил наконец мальчик. — Так же, как с мистером Йорком. То, как убили его. Словно принесли в жертву.

Мистер Уэбб нахмурил брови.

— В жертву? — переспросил он своим низким, мягким голосом.

— Да, — ответил Роберт и обратился к отцу: — Вы помните? Вы должны помнить. Именно так говорил мистер Обри. Жертва должна быть принесена в день Святок. Ну, вот она и была принесена. А потом в день поминовения невинных был убит младенец.

Роберт говорил все тише, у него почти пропал голос, и закончил он едва слышно:

— Во всяком случае, так я это понял. Я просто запомнил то, что говорил мистер Обри.

— Да, — неторопливо заговорил капитан Фокс, — ты запомнил то, что говорил мистер Обри. — На мгновение он погрузился в молчаливые размышления, а потом встретился взглядом с мистером Уэббом и обратился уже к нему: — Возможно, нам следует послушать, не добавит ли он что-нибудь еще.

Мистер Уэбб ничего не ответил.

Капитан Фокс пожал плечами. Он взял за руку Эмили, а затем Роберта. Так, держась за руки, они устало побрели по снегу к манящим огням деревушки. На всем пути им никто не попался навстречу.

Следующие три дня капитан Фокс снова отсутствовал. Когда он наконец возвратился, был уже поздний вечер, и его домочадцы поднялись с постелей, чтобы поздороваться. Миссис Фокс и Роберт застали мужа и отца у порога стаскивающим с себя сапоги. Он выглядел измотанным и на пределе напряжения сил. Капитан был весь в грязи, одежда насквозь промокла. Однако при появлении жены его лицо засветилось, он протянул руки и заключил ее в объятия.

— Как я истосковался по тебе, моя любовь, — нежно прошептал он. — Только мысль о тебе давала успокоение и твердость моей душе перед лицом этого вырвавшегося на свободу дьявола и черной магии.

Он поцеловал ее, прикрыв веки, а затем повернулся к сыну:

— Не позаботишься ли обо всем необходимом для завтрашней рыбалки?

Роберт уставился на отца удивленным взглядом.

Капитан Фокс улыбнулся и во второй раз обратился к сыну с вопросом:

— Так ты хочешь пойти на рыбалку?

Роберт медленно опустил голову в знак согласия. Обещание этой рыбалки было дано отцом в награду за успехи в греческом. Он опасался, что из-за смерти Ханны рыбалку постигнет участь рождественского гуся. Мальчик снова кивнул, на этот раз торопливо и радостно. Ему не хотелось, чтобы отец передумал.

Но капитан Фокс сдержал данное слово. Когда они на следующее утро спозаранку вышли из дома, он сказал сыну, что ему предстоит встреча с одним мужчиной, который знает место на реке, где ловится славный голавль. Этот мужчина настойчиво советовал капитану дать Роберту возможность попытать счастья. Отец не сказал ни кто этот мужчина, ни какой у него к нему интерес. И Роберт знал, что лучше не проявлять любопытство. Однако от его взгляда не ускользнули ни выражение лица, ни пистолеты за поясом капитана. Мальчик не сомневался, что отец надеялся поймать нынче вовсе не рыбу.

— Не сомневаюсь, — говорил полковник Секстон, наклонившись над столом, — что вы не притащили бы меня в это место без достаточных оснований. Не стану таить от вас, что прискакал без особой охоты. Повсюду в Английской республике творятся большие беспорядки, о которых ни один из вас еще не имеет ни малейшего представления.

— Речь идет о жизни и смерти, — коротко ответил капитан Фокс, — возможно, о множестве жизней. Нынче у меня появилась надежда, что мы можем попытаться спасти их.

— Что ж, это достаточно важная причина, — согласился полковник. Он кивнул, сделал жест рукой и добавил: — Продолжайте.

— Я уверен, — заговорил капитан Фокс после довольно долгой паузы, — что вокруг притаилось много зла, которое ждет во мраке давно забытого прошлого, в камнях и склепах, на местах древних поселений, разбросанных здесь и там. Они кажутся нам спокойными, и все же за наши грехи время от времени именно оттуда появляется зло.

Полковник Секстон нетерпеливо передернул плечами.

— Возможно, вы правы, — пробормотал он, — но едва ли пристало милиционеру высказывать подобные опасения.

Капитан Фокс сделал вид, будто не заметил упрека, и спросил:

— Вы, конечно, читали мой рапорт об убийствах, совершенных в течение двух минувших недель?

— Разумеется, читал.

— И вы обратили внимание на даты и их значение?

Полковник Секстон пренебрежительно отмахнулся.

— Я уже предостерегал вас от подобных фантазий, всего лишь фантазий…

— Нет, — возразил капитан Фокс спокойным голосом, но в тоне этого голоса прозвучала такая хладнокровная настойчивость, что это заставило его непосредственного начальника не позволить словам возражения сорваться с языка. Они пронзили друг друга взглядами, и какое-то мгновение казалось, что оба превратились в глыбы льда, освещаемые игрой огня в камине. — Она была младенцем, сэр, — прошептал наконец капитан Фокс, — еще не рожденным младенцем, вырванным из чрева матери. Невинным младенцем, зверски убитым в день поминовения невинных. А домашний учитель моего сына, старик, годы которого уже приблизили его к смерти, был убит в день зимнего солнцестояния, в день празднования Святок. Фантазии, сэр? Нет. Подобные совпадения — это больше чем всего лишь совпадения.

Полковник Секстон взглянул на капитана.

— Что же это, — спросил он, растягивая слова, — если не совпадения?

— Вы понимаете, сэр, отлично понимаете.

— У вас есть этому доказательства, капитан, помимо самих фактов убийств и дат, когда они были совершены?

— Доказательства колдовства, сэр? Доказательства поклонения демонам и утопающим в крови древним богам? — Капитан Фокс бросил через стол взгляд на мистера Обри и твердым голосом добавил: — Да, есть.

— Тогда предъявите их. Ведь вы тоже отлично все понимаете и не раз сами возражали против придания огласке этих фактов, ссылаясь на тот ужас, который могут вселять обвинения в колдовстве, и на те преследования, каким могут подвергнуться невиновные, которых мы обязаны защищать. Будьте очень осторожны в предъявлении своих обвинений. Я умоляю вас, Джон, — произнося последние слова, полковник Секстон подался вперед над столом, — будьте осторожны в том, что говорите.

— Вы, несомненно, правы, сэр, — промолвил капитан Фокс, склонив голову в легком поклоне, — предостерегая меня. Но в данном случае я совершенно уверен. Как вы понимаете, я не заговорил бы с вами о колдовстве, не зная, кто убийца.

— Так вы узнали это? Каким образом? — Полковник уставился на него недоверчивым взглядом. — И кто же он?

— Всадник в плаще, которого мы видели возле Кольца Клирбюри. Видели мы с сыном. Мальчик запомнил его лицо и узнал на портрете известного вам человека.

— Да, но кто он? — нетерпеливо спросил Секстон.

Капитан Фокс перевел дыхание и бросил взгляд на мистера Уэбба.

— Сэр Чарльз Уолвертон, — ответил капитан.

Внезапно наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.

— Это невозможно, — заговорил наконец полковник Секстон, — совершенно невозможно.

В смятении он взъерошил себе волосы.

— Сэр Чарльз мертв уже пятнадцать лет, — медленно произнес полковник и вдруг ткнул пальцем в грудь капитана Фокса. — Вы, Джон, вы тогда командовали ротой и доложили мне, что он мертв.

В комнате снова стало тихо. Затем мистер Обри кашлянул и заговорил нерешительным голосом:

— Я считаю себя историком и знатоком этих мест, но, увы, должен признаться, что мне не приходилось слышать ни об одном сэре Чарльзе Уолвертоне.

— Вы были еще слишком молоды, когда началась война, — ответил капитан Фокс, — иначе наверняка бы слышали о нем. Но с окончанием военных действий его имя было предано забвению. Люди не произносят его. Нет, сэр, пожалуйста… — Капитан Фокс протестующе поднял руку, увидев, что мистер Обри потянулся за пером. Когда историк успокоился, он продолжил: — Не делайте записей, потому что забвение памяти об Уолвертоне вполне заслуженно. И все же, по чести сказать, зачем мне вас останавливать? Ведь теперь его имя снова у всех на устах, как и тело, которое разгуливает повсюду.

— И как же оказалось возможным, капитан, — с угрозой в голосе спросил полковник Секстон, — что сэр Чарльз поднялся из могилы?

— По той причине, сэр, — ответил капитан Фокс, бросив взгляд на мистера Уэбба и сразу же опустив голову, — что его и не было в ней.

— Что? — воскликнул полковник Секстон.

— Это моя оплошность.

Полковник удивленно оглянулся на заговорившего мистера Уэбба. Тот под пристальным взглядом полковника Секстона отвел глаза, сгорбился и уставился на огонь в камине.

— Я не судья такому же, как я сам, человеку, — забормотал он наконец. — Я не мог вынести ему приговор и хладнокровно убить. Против чего же я в таком случае сражался, как не против власти людей короля творить подобные преступления? Как мог я быть настолько безнравственным и самонадеянным, чтобы судить, что есть грех, а что грехом не является?

— Действительно, как, сэр? — с ледяным самообладанием переспросил полковник Секстон. — Даже невзирая на упорные слухи о том, что сэр Чарльз Уолвертон привык удовлетворять свои желания пытками и отвратительной жестокостью? Да, даже не щадя детей, как впоследствии выяснилось. Или вы и это не можете назвать грехом?

Он помолчал, пристально уставившись на мистера Уэбба, а затем спросил:

— И все же о чем вы говорите? Этот человек был у вас в руках, и вы отпустили его?

Мистер Уэбб продолжал глядеть на огонь.

— Тогда я еще не знал того, что было доказано позднее, — прошептал он каким-то отрешенным, не своим голосом и спрятал лицо в ладони. — Я еще не знал.

Капитан Фокс взял мистера Уэбба за руку:

— Это была наша общая оплошность.

— В таком случае, объясните все сами, капитан.

Капитан Фокс поймал взгляд мистера Уэбба и глубоко вздохнул.

— Вы помните, сэр, — начал он, — как в самом конце войны я со своими людьми был откомандирован в Солсбери?

— Естественно, помню, ведь я сам и направил вас сюда.

Капитан Фокс кивнул и повернулся к мистеру Обри, чтобы объяснить ему суть дела:

— Войска короля уже были рассеяны, однако отдельные отряды продолжали сражаться, пока их не уничтожали полностью. Поэтому мне и моим людям было поручено разоружить кавалеров, которых в Солсбери и его окрестностях было немало. Мы прибыли вовремя, но слухи были противоречивыми и зачастую ставили нас в тупик, поэтому мы никак не могли определить, как и откуда начинать поиски. Совершенно неожиданно передо мной предстал сэр Генри Воэн. Он верой и правдой служил королю в конном партизанском отряде под командованием сэра Чарльза Уолвертона и был его первым заместителем. Сэр Генри долго искал способ сдержать злобный нрав своего начальника, но теперь, с окончанием войны, отказался от этих попыток, потому что жестокость и ярость Уолвертона росли от поражения к поражению, и дело в конце концов дошло до его драки с сэром Генри. Сэр Генри бежал от него и, едва встретив меня, стал побуждать, не медля, преследовать Уолвертона. Он боялся, что его командир попытается отомстить ему.

— Сэр Генри оставил Уолвертона и его людей на Лондонской дороге неподалеку от Стонхенджа и родовой усадьбы Уолвертонов. Естественно, я направился туда как можно быстрее. Со мной были мистер Уэбб и еще двадцать солдат, все храбрые и надежные люди. Мы обнаружили легко различимый след, который вел через равнину. Следуя по нему, мы нимало не удивились, что через некоторое время оказались в усадьбе Уолвертонов. Дом был пуст, однако неожиданно до нашего слуха донесся далекий грохот барабана, и мы увидели тяжело поднимавшийся в небо дым. Огонь занимался в Вудтоне — моей и сэра Генри родной деревушке. Я онемел от охватившего меня ужаса, а сердце стало колотиться в такт барабану, дробь которого с нашим приближением к местечку все более убыстрялась. Наш отряд скакал, насколько было возможно, скрытно. Я приказал своим людям незаметно окружить Вудтон со всех сторон. За нами явно никто не следил. Нигде не было видно ни малейшего движения. Подойдя вплотную к деревушке, мы так никого и не встретили; не было ни единой живой души и на окраинах. Вскоре мы заняли позиции вокруг площади.

На нее-то и было согнано все население. Жители деревушки толпились там, как стадо, и были охвачены паникой. Посреди площади бушевал громадный костер, по обе стороны от него возвышались виселицы. Уолвертон и его люди находились возле костра, все до единого были верхом на лошадях; один из всадников бил в барабан. Когда темп барабанной дроби достиг высшего предела, Уолвертон поднял руку и обратился к рыдавшей толпе. Он говорил, что все жители деревушки виновны и будут уничтожены, а их жилища сожжены дотла. Он объявил, что это реванш за измену сэра Генри и за мое вероломное предательство короля, что мужчины будут повешены, а женщины брошены в пламя костра. В ответ послышались мольбы о милости и рыдания, но Уолвертон только прикрыл глаза и улыбнулся, словно испытывая глубочайшее удовольствие от ужаса, в который повергла эта речь окружавшие его жертвы. «Первыми этих двух шлюх!» — крикнул он, открыв глаза и указав рукой на костер. Из толпы вытащили двух женщин. Они не вопили и не молили о пощаде. Только теперь я разглядел их лица и узнал обеих. «Нет! — крикнул я и что было сил поскакал вперед. — Нет!» Мои люди рванулись следом за мной, выскочив из укрытий, и мигом окружили перепугавшихся кавалеров. Я не мог не попытаться спасти свою жену, спасти ее и леди Воэн от грозившего им пламени костра. Мистер Уэбб присоединился ко мне и вступил в схватку с Уолвертоном, который бросился мне наперерез, чтобы не подпустить к женщинам. В необузданной ярости я сразил наповал кавалера, толкавшего женщин к костру. Мистер Уэбб только ранил своего противника. Уолвертон остался лежать в грязи, скорчившись на боку. Я не без удовольствия оставил его там, где он упал, когда мы начали разоружать его людей, потому что был уверен, что он не представляет никакой угрозы, и надеялся, что злодей умрет, истекая кровью.

— Но он не умер, — сказал полковник Секстон.

— Нет, — подтвердил мистер Уэбб и сокрушенно покачал головой, продолжая смотреть на огонь в камине, — не умер.

— Что вы с ним сделали?

— То же, что и с другими: разоружили и отобрали все деньги, — ответил капитан Фокс, пожав плечами. — Затем мы с мистером Уэббом сопроводили его до побережья. В Портсмуте стоял корабль, готовый к отплытию в германский порт Любек. Мы погрузили Уолвертона на борт и заплатили за его доставку в Германию. Рана его была серьезной, и у него не оставалось ни единого шанса снова когда-нибудь появиться на нашем берегу. А по прибытии в Германию ему предстояло оказаться без средств к существованию, стать одним из Богом забытых бедняков, таким же, каких он недавно так презирал.

— А может быть, — сказал мистер Уэбб, — случившееся было еще и расплатой за наши грехи.

Воцарилось короткое молчание, которое внезапно нарушил скрип спинки кресла полковника Секстона.

— Нет, — возразил он отрывистым голосом, вставая, — я так не думаю.

Капитан Фокс поднял на него гневный взгляд:

— У вас нет оснований, сэр, сомневаться в том, о чем мы рассказали.

— В отношении фактов, которые вы мне сообщили, у меня сомнений нет. Но что касается вашего объяснения, Джон, да, они у меня есть. Например, — продолжал полковник, расхаживая по комнате, — вы сказали, что ваш сын мельком видел лицо сэра Чарльза, а затем узнал его на портрете. Но когда был написан портрет? По крайней мере, перед самой войной. Двадцать лет назад, возможно, даже двадцать пять? Сэр Чарльз, если он в самом деле все еще жив, должен быть сейчас глубоким стариком.

— Это верно, — медленно произнес мистер Уэбб с изменившимся лицом.

Но капитан Фокс нахмурил брови и отрицательно покачал головой.

— Тогда кого же видел мой сын? — спросил он. — Какое иное объяснение вы могли бы предложить?

— Одно из тех, которые ведут к определенности, по вашему собственному признанию, — ответил полковник Секстон и, вынув из внутреннего кармана френча листок бумаги, бросил его на стол: — Это документ о передаче имущества. Им устанавливаются права Эдварда Уолвертона, сына покойного сэра Чарльза, на владения и землю, принадлежавшие его отцу и оставшиеся не конфискованными Парламентом.

— Но Эдвард Уолвертон мертв.

— Похоже, это не так.

Капитан Фокс бросил взгляд на мистера Обри.

— Но… — он запнулся, отвернулся от историка и поднял взгляд на полковника. — Я нашел его, — в ярости капитан понизил голос до шепота. — Всех детей Уолвертона… Я нашел их. Вы помните, сэр. Они были мертвы, все до единого.

— Их останки, — полковник Секстон тоже понизил голос, — слишком разложились и были до такой степени неузнаваемы…

Мистер Обри неловко зашевелился и сказал, вставая из-за стола:

— Если хотите, я могу найти…

— Нет-нет, — возразил полковник Секстон, придавая голосу как можно более категоричный тон, — мы больше не станем касаться этого вопроса, поскольку, судя по вашей собственной неуверенности, капитан, можно не сомневаться, что Эдвард жив. Эта бумага, — полковник взял со стола документ, — была составлена в городе Праге и прислана нам оттуда. Меня попросили обратить на нее внимание, потому что возникло подозрение в подлоге. Но теперь, когда мы знаем, что сэр Чарльз после войны оказался в Германии и, очевидно, в конце концов встретился там с сыном, у нас не может быть сомнения, что она действительно подлинная.

В комнате повисло неловкое, полное сомнений молчание.

— Кем же был в таком случае тот, — заговорил наконец капитан Фокс, — кого мой сын видел закутанным в черный плащ и кого принял за сэра Чарльза?

— Это яснее ясного, Джон, — ответил полковник Секстон, махнув бумагой, словно клинком, — его сын Эдвард. Нам ведь известно, что он собирался возвратиться в Англию.

— Но видел ли его кто-нибудь, кроме Роберта?

— Нет. Возможно, он затаился. Хотя у него есть агент, который действует в его интересах очень активно.

Капитан Фокс нахмурил брови.

— Иностранец? С очень бледным лицом и густой черной бородой?

— Вы его видели?

— Тот человек, что продал ему телегу для перевозки земли… — заговорил было капитан, словно ни к кому не обращаясь, но его голос сразу же затих, он еще больше помрачнел и закрыл глаза. Казалось, он прислушивался к какому-то спору, который вел сам с собой.

Внезапно капитан Фокс сцепил пальцы рук, откинулся на спинку кресла и заговорил твердым голосом:

— Нет никакой разницы, сэр Чарльз это или Эдвард Уолвертон. Этого человека нужно взять. Его видели направлявшимся в имение Уолвертонов. Где он еще может скрываться, как не в подвалах этого дома? Мне необходимо ваше разрешение, сэр, чтобы выгнать эту крысу из ее норы.

Полковник Секстон отрицательно покачал головой.

— Эдвард Уолвертон не сделал ничего дурного.

— Он убил двух человек.

— У вас нет тому доказательств.

— У нас есть доказательства колдовства.

— Повторяю, капитан, нет ничего, указывающего на связь убийств с Эдвардом Уолвертоном.

— Разве он не сын своего отца? — Капитан Фокс с грохотом опустил кулак на стол, перегнулся через него и молча уставился на полковника. Не услышав ответа, он заговорил снова: — Должен ли я напомнить вам, сэр, что мы обнаружили в подвалах господского дома усадьбы Уолвертонов? Книги, чертежи, другие… — капитан запнулся, — другие… свидетельства… обрядов, названия которых язык не поворачивается произнести. — Он опять замолчал, чтобы взять себя в руки, с усилием откинулся на спинку кресла и шепотом продолжил: — Такой человек должен был передать своему сыну не только яд дьявольской крови, но и свою науку, свои книги, свою адскую веру.

Полковник Секстон вздохнул и еще раз отрицательно покачал головой, но мистер Обри поднял руку, не дав ему заговорить, и произнес, явно не в силах сдержать охватившую его нервную дрожь:

— Если позволите, я бы хотел уточнить…

— Да?

— Эти Уолвертоны… Вы думаете, они действительно жили в Праге?

— Да, — нетерпеливо отмахнулся полковник Секстон, бросив взгляд на лежащий на столе документ. — Какая разница?

— Прага пользуется самой дурной славой. Выросший там человек, особенно сын такого отца, каким был сэр Чарльз, мог иметь массу возможностей обучиться искусству черной магии. Я знаю это, сэр, потому что у меня есть книга… — Он поднялся с места и занялся поисками на своих книжных полках. — Да, вот она… Здесь… Просто одного взгляда на эту книгу…

Мистер Обри достал книгу с полки и стал перелистывать ее страницы. Они были покрыты странными рукописными знаками, на которые историк с гордостью обратил внимание присутствующих.

— Непостижимо! — хвастливым голосом воскликнул он. — Совершенно непостижимо! Эти письмена противятся любым моим усилиям перевести их!

Полковника Секстона восторженная речь историка ошеломила. Он покачал головой и недоуменно спросил:

— А при чем же здесь Прага?

— При том, — охотно заговорил мистер Обри, набрав полные легкие воздуха, — что эта книга досталась мне от прадедушки. Мистера Уильяма Обри, который приходился кузеном доктору Джону Ди и был его доверенным лицом… Вы, несомненно, слышали о нем? О великом астрологе королевы Елизаветы? Этот доктор совершил путешествие в Прагу и привез оттуда много книг. Вы понимаете, сэр? — Он подтолкнул книгу поближе к полковнику и продолжал: — Вот иллюстрация, на которой изображены женщины, принимающие кровавую ванну…

— Достаточно!

— Но это доказывает мою точку зрения, поскольку Прага…

— Я вынужден повторить, сэр: достаточно!

Мистер Обри с явной неохотой замолк на полуслове. Он смерил полковника Секстона укоризненным взглядом, затем собрал свои книги и стал расставлять их по полкам. Никто не произнес ни звука, пока историк не вернулся к столу. Он снова хотел было что-то сказать, но тут же передумал и сгорбился в кресле.

Полковник Секстон тяжело вздохнул, потом протер глаза и стал медленно расхаживать то в одну, то в другую сторону перед камином.

— Я не должен был говорить вам, — нарушил он наконец молчание, обращаясь к одному только капитану Фоксу ставшим вдруг низким и угрюмым голосом, — но, боюсь, эта новость очень скоро станет известна всем. Дни Английской республики сочтены, Джон. Говорят, не за горами день, когда от Парламента не останется и следа. Армия готовится к походу на Лондон. — Он помолчал и добавил: — Король ждет в Голландии часа, когда снова будет возведен на трон.

Капитан Фокс пожал плечами:

— С тем же успехом, с каким ждал прихода этого часа предыдущие семнадцать лет.

— Не будьте наивны. — Полковник Секстон обошел вокруг стола, чтобы встретиться взглядом со своим подчиненным. — Вы вполне отдаете себе отчет в том, что я имею в виду. Если король будет восстановлен в правах, Джон, их получат обратно и все его люди.

— В этом пока нет ясности, — упрямо возразил капитан Фокс.

— Нет. Но это вполне вероятно.

— Тогда тем больше у нас оснований начинать действовать прямо сейчас.

— Я не могу позволить вам вторгнуться в имение Уолвертонов.

— Почему, сэр?

— Я уже говорил вам.

Капитан Фокс прищурился:

— Потому что могут вернуться люди короля и вы боитесь потерять должность? Насколько я помню, сэр, прежде вы не боялись кавалеров.

Кровь мгновенно отхлынула от лица полковника Секстона. Он сжал кулаки, потом очень медленно разжал их.

— Такое, — прошептал он, — я не позволил бы ни одному другому из моих людей.

— Конечно нет, сэр, — сказал капитан Фокс и учтиво поклонился. — Так у меня есть ваше разрешение проникнуть в этот дом, если я вас правильно понял?

На губах полковника Секстона промелькнула едва заметная улыбка.

— Вам всегда удавалось на скаку вцепиться в гриву своей удачи, капитан.

— Да, сэр.

— Хотя в данном случае, как мне кажется, это мало похоже на везение. Храни вас Провидение Господне.

— Оно хранит нас всех.

По лицу полковника Секстона снова пробежала легкая улыбка.

— А если вы ничего не найдете? — спросил он, помолчав. — Если дом в имении Уолвертонов пуст, что тогда?

Капитан Фокс бросил взгляд на мистера Обри.

— Это не последняя наша ниточка, — сказал он. — Неисповедимы пути Господни.

Повернувшись к своему командиру, он пояснил:

— Возможно, мы ничего не найдем там, сэр. Но есть и еще один след, по которому мы можем пойти. Я и просил вас о нашей встрече именно здесь, чтобы свободно обсудить ситуацию в присутствии мистера Обри, который должен из первых уст узнать то, что об этих преступлениях известно нам, и в равной с нами мере принять участие в преследовании врага, злоба которого в противном случае способна восторжествовать над всеми нами.

— В противном случае, капитан? — переспросил полковник Секстон. — В противном случае? Выходит, присутствие здесь мистера Обри в самом деле так важно? Я согласился на вашу просьбу о его участии в разговоре, даже не понимая, для чего это нужно, потому что всегда доверял вашей безупречной интуиции и полагал, что истинная причина вскоре станет ясна сама собой. Но ясности пока нет.

Он повернулся к продолжавшему понуро сидеть в кресле мистеру Обри, окинул его изучающим взглядом и нахмурился.

— Я все еще не понимаю, каким образом он сможет нам помочь, — пробормотал полковник и снова взглянул на капитана Фокса. — А вы таки хотите убедить меня, что он выведет нас на Уолвертона?

— Сможет вывести, если мы попросим его об этом.

— Каким образом?

— Он занимается составлением описаний памятников старины Уилтшира.

— Почему это может представлять для нас интерес?

— Я уже говорил вам, полковник. Мы охотимся за злом, а зло затаилось и выжидает в этих древних сооружениях, разбросанных здесь повсюду. Не так ли, мистер Обри?

Мистер Обри пожал плечами, завертелся в кресле и почесал голову.

— Возможно, — заговорил он, заикаясь, — в определенном смысле, как я полагаю, это так. В этом вопросе много неясностей, и я не могу это утверждать с полной уверенностью.

Но историк уже овладел собой. Это сразу стало заметно по движению его головы, в которой он словно встряхивал мысли. Видимо, поэтому, когда мистер Обри заговорил снова, его язык едва поспевал за ними.

— Эти памятники старины очень древние, — начал он свои объяснения, — поэтому сохранилось совсем немного записей, так что действительно очень трудно сказать… И все же я думаю… Да, я в самом деле думаю, что если кто-то осматривает их прямо на месте, интерпретирует то, о чем говорится в легендах и старинных рассказах, и дает своим предположениям обрести крылья, то он… Да… Он сможет доказать… Пожалуйста, не улыбайтесь. Доказать, что эти памятники использовались жрецами ужасных богов… Возможно, друидами… В качестве мест для жертвоприношений… В темных рощах или в тени камней… Где они лишали свои жертвы живой крови.

Полковник Секстон сдвинул брови:

— Так же, как были лишены крови нынешние жертвы?

Капитан Фокс нетерпеливо пожал плечами и ответил:

— Мы же знаем, что Уолвертон был колдуном и поклонялся духам зла.

— Но девочка, крохотный младенец? Ведь она была оставлена прямо в соборе.

— Наверняка в Часовне Богоматери? — воскликнул мистер Обри и повернулся к капитану Фоксу, ожидая подтверждения своей догадки. Получив его, он пояснил свою прозорливость: — Часовня Богоматери была самой первой постройкой Кафедрального собора. Почему ее возвели именно там? Нам известно из старых записей, что церкви очень часто строились на местах бывших святилищ язычников. Я предлагаю теорию — для большей определенности всего лишь предположение, — что Кафедральный собор был воздвигнут как раз на таком месте.

Полковник допустил справедливость такой точки зрения и спросил:

— И что же вы предлагаете? Считать, что значение имеют не только даты убийств, но и места их совершения?

Капитан Фокс согласно кивнул, но ответил на его вопросы собственными:

— Разве это не кажется возможным? Можно ли сказать, что в строении нашего мира предусмотрено не только добро, но и зло? Не могли ли эти знаки зла быть распознаны каким-нибудь почитателем Навеки Проклятого и отмечены, чтобы потом, как и в древние времена, оросить их невинной кровью?

— Значит, вы совершенно уверены, что произойдет и еще одно убийство?

— Я совершенно уверен в этом независимо от того, есть какой-то знак или его нет.

— А если этот знак существует, каким образом он укажет на грядущее убийство?

Капитан Фокс кивнул в сторону мистера Обри и вновь обратился к полковнику:

— Теперь вы поняли, сэр, как необходимо было присутствие на нашем совещании знатока старины? Мне кажется, мистер Обри лучше всех в Англии сможет определить, когда и где произойдет следующее убийство.

— В таком случае, сэр, на вас ложится тяжкая ответственность, — произнес, полковник Секстон, пристально глядя на мистера Обри. Он поднялся из кресла и положил руку на плечо историка. — Ниспошли вам Господь путеводную звезду в ваших исследованиях. Дай вам Боже открыть истину, которая спасет нас всех.

— И да вознаградит Он вас за ваши труды, — добавил капитан Фокс, — и позволит нам схватить человека, которого мы ищем, чтобы разрушить его планы.

— Аминь, — торжественно произнес полковник Секстон, склонив голову, — Господи, помоги нам. Аминь.

Эмили Воэн сидела на корточках возле стены, подглядывая сквозь щель в каменной кладке. Ей были видны две крытые повозки, остановившиеся перед фасадом господского дома имения Уолвертонов. Возле них находился всадник. Кожа его лица казалась светящейся; ее бледность подчеркивалась чернотой густой курчавой бороды. Эмили вздрогнула. От одного присутствия этого всадника веяло холодом. Она не вполне была уверена в этом, но ощутила холодок, едва увидев его скакавшим по деревенской дороге. Чем ближе она подходила к стене, тем больше жалела, что решила проследить за ним.

В проеме главного входа в дом появились две человеческие фигуры, едва переставлявшие ноги. Лица этих людей были так же бледны, как и лицо бородатого всадника, но во всем остальном сходства не было. Внешне они выглядели такими уродливыми, а черты их лиц были такими неподвижными, что у Эмили возникло сомнение, люди ли они. Бородатый мужчина бросил взгляд на появившиеся фигуры. Он не произнес ни слова, даже не кивнул головой, но по всему было видно, что эти существа получили от него приказ. Они заковыляли к одному из возков. Когда был поднят скрывавший груз верх возка, Эмили разглядела поставленные тесными рядами, поблескивавшие влагой деревянные ящики. Две странные фигуры вытащили один из них. Ящик имел длину около двух метров и был сколочен из грубых, перекошенных досок. Он выглядел очень тяжелым, но эти создания управлялись с ним так, будто ящик ничего не весил. Поднявшись по ступеням крыльца, носильщики скрылись в доме.

Всадник наблюдал за ними, не производя ни малейшего движения. Затем он покопался в карманах и вытащил что-то напоминавшее пару тяжелых кошельков. Бородатый несколько раз подбросил один из них на ладони; даже с того места, где Эмили пряталась, можно было отчетливо расслышать звон монет. Тем более его должны были его услышать возницы обеих телег. Эмили видела, как они слезли со своих облучков и стали торопливо приближаться к всаднику. Он рассмеялся, швырнул в грязь один кошелек, затем второй. Его руки снова опустились в карманы; третий и четвертый кошельки последовали за двумя первыми. Возницы бросились доставать их из грязи. Всадник подождал некоторое время, затем швырнул пятый кошелек и лениво развалился в седле, когда возницы стали из-за него драться. В конце концов это зрелище ему наскучило. Он подъехал к тузившим друг друга мужчинам и разнял их ударами кнутовища. Оба возницы поднялись на ноги и оказались лицами к забору, за которым притаилась Эмили. Только тогда девочка узнала их. Это были работники из Вудтона, Ионас Брокман и его сын Илия. Она не раз видела их на полях отца.

Эмили плотнее прижалась к трещине в стене. Но едва она сделала это, всадник повернулся в ее сторону и потянул носом воздух. Двое его слуг, снова появившиеся на пороге дома, замерли на месте, и, казалось, тоже принюхивались. Их глаза, которые выглядели до этого пустыми глазницами, вдруг засверкали подобно кошачьим в темноте. Они поняли, что она здесь… Они знали, где она. Девочка разглядела на лице всадника улыбку. Он пристально смотрел как раз туда, где она жалась к стене. Эмили не сомневалась, что он отрежет ей путь к отступлению. Она обнаружена, ее убежище раскрыто… Но всадник так и не двинулся с места. Продолжая улыбаться, он даже отвернулся от нее, а его слуги возобновили работу. Брокманы, которых ее присутствие вряд ли могло взволновать, подсчитывали свое золото.

Эмили вскочила на ноги. Она бросилась бегом прочь, не щадя сил. Никто не стал ее преследовать, но девочка бежала до деревни, ни разу не остановившись, чтобы передохнуть. Однако ощущение ужаса так и не покинуло ее, она чувствовала, что все ее существо пропитал исходивший от господского дома Уолвертонов запах, от которого ей теперь никогда не избавиться.

Уже на следующее утро капитан Фокс поднимался по ступеням переднего крыльца дома в усадьбе Уолвертонов. За ним следовали сержант Иверард и четверо рядовых милиционеров. Все шестеро были вооружены; у всех в руках были фонари. Все они более пятнадцати лет назад были в составе следственной бригады, которая тщательно обыскала каждое помещение этого дома и других строений усадьбы.

Войдя в дом, капитан Фокс остановился. Затем из прямоугольника света, проникавшего сквозь открытую дверь, он направился в глубь темноты. Вскоре он снова остановился и громким голосом сообщил о своем присутствии. Ответом ему было только эхо, быстро утонувшее в сырости, которая ощущалась даже кожей. Капитан обвел фонарем пространство вокруг себя. Открытые дверные проемы ждали его и слева, и справа; за спиной поднималась лестница, по которой недавно забирался наверх его сын. В помещениях за лестницей стояла такая же густая, как и сырость, темнота.

Капитан Фокс распределил людей для обыска различных помещений: двоих послал на верхний этаж, двоих — за дверные проемы слева от холла. Когда они, отдав честь, отправились выполнять задание, капитан повернулся к сержанту Иверарду:

— А мы с вами поищем справа.

— Да, сэр, — откликнулся сержант Иверард и помолчал, вглядываясь в дверной проем, а затем спросил: — Не здесь ли мы нашли тогда вход в погреба?

— Насколько я помню, здесь, — ответил капитан Фокс, шагнув внутрь помещения.

Он не стал встречаться взглядом со своим сержантом, но в этом и не было нужды. Пятнадцать лет назад рядом с ним был именно Иверард. Оба точно знали, где находится вход в погреба.

Они начали свой путь к цели сквозь темноту дома. Капитан Фокс почувствовал страх, зашевелившийся где-то внутри, словно червь, и мысленно помолился, отдавая себе отчет в том, что смертен и вполне созрел, чтобы стать пищей для червей любого сорта. Вокруг не было ничего, что можно было бы считать находкой, ни единого признака чьего-то присутствия. Капитан не находил объяснения своему страху, если не считать нараставшего сомнения, не ошибся ли он, полагая, что в доме кто-то прячется.

Чем дальше он прокладывал путь по гнилому полу, отбрасывая в стороны кочки покрытой плесенью сорной травы, тем более его сомнение превращалось в уверенность. Долго ли выдержит пребывание в таком месте любое живое существо? От этой мысли его бросило в дрожь, но он упорно зашагал дальше, вошел в следующую комнату и обвел ее светом фонаря. По-прежнему ничего — только тишина, темнота и сырой холод. Шевелившиеся где-то под ложечкой черви стали плодиться гораздо быстрее. На мгновение он остановился, уже почти решив повернуть назад. И как раз в это время за дверью следующего помещения мелькнула слабая вспышка света.

Он крикнул…

Никакого ответа.

Капитан позвал к себе Иверарда. Они обнажили мечи и ворвались в подозрительную комнату. Когда-то она была библиотекой; на полках, тянувшихся вдоль стен, все еще стояли книги, но их корешки серебристыми заплатами покрывала плесень, а в воздухе висел запах гниющей бумаги. В дальнем конце библиотеки стояло кресло, а возле него небольшой стол. Сидевшего за столом они не увидели, потому что спинка кресла была повернута таким образом, что полностью скрывала его. На столе неровно горела лампа. По полу были разбросаны книги и пергаментные свитки.

Капитан Фокс сделал шаг вперед. Как раз в этот момент раздался шорох переворачиваемой страницы. Он мгновенно замер на месте и крикнул:

— Кто здесь? Кто вы?

Наступила тишина, затем сидевший за столом заговорил. У него был иностранный акцент, однако вовсе не акцентом можно было объяснить странное звучание этого голоса, а скорее его чарующим и одновременно холодным тоном. На капитана Фокса он произвел впечатление рвущихся сквозь воздух чешуек чистого серебра, чистого и леденящего, проникающего глубоко в мозг.

— Божественность, прощай! — прошептал голос. — Здесь метафизика всех магов и чернокнижие священны; здесь линии, круги и знаки…

Голос становился все громче, с ним вместе поднимался из кресла и говоривший мужчина. Наконец он выпрямился в полный рост и повернулся лицом к капитану Фоксу. Это был не сэр Чарльз; он ничем не напоминал его, хотя лицо светилось бледностью, а борода была густой и очень черной.

— Да, — продолжал он, удовлетворенно кивнув и покосившись на оставшуюся на столе книгу, — как раз то, чего Фауст желал больше всего!

Он улыбнулся, затем с шумом захлопнул книгу и обратился к вошедшим:

— Я ждал вас, капитан Фокс.

— Значит, у вас есть передо мной преимущество, сэр.

— Мое имя… Нет, вам оно покажется слишком труднопроизносимым. Поэтому называйте меня… — иностранец помолчал и покосился на оставленную книгу, — Фаустом.

Капитан окинул незнакомца внимательным и холодным взглядом и спросил:

— Я должен понимать это так, что вы колдун вроде того Фауста, амбициозное заявление которого только что нам процитировали?

— У меня много ипостасей.

— А сейчас вы именно Фауст?

— Вам прекрасно известно, капитан, что я нахожусь здесь, чтобы приготовить дом для Эдварда Уолвертона, сына моего покойного друга. Другой цели у меня нет.

Капитан Фокс продолжал пристально смотреть на незнакомца и выдержал его необычайно яркий и по-змеиному холодный взгляд.

— Вы лжете, Фауст, — нарушил он наконец затянувшееся молчание. — Сэр Чарльз Уолвертон не умер.

— Я был с ним в Праге, капитан. Я был свидетелем его смерти.

— Нет, — возразил капитан Фокс, высоко поднимая фонарь, чтобы осветить дверь в дальней стене. — Уолвертон здесь. Я ощущаю его присутствие в этом воздухе.

— Не ожидал, что вы так по-женски боязливы, капитан, — заметил незнакомец, презрительно ухмыльнувшись. — Пугаться теней!..

— А что такое тень, — парировал капитан Фокс, — как не предупреждение о близости человека, который ее отбрасывает?

Он снова поднял вверх фонарь, поманил к себе Иверарда, а затем повернулся к чужеземцу.

— Вчера здесь видели две повозки, — сказал капитан, — нагруженные ящиками. Что в них было?

— Скарб Эдварда Уолвертона, перешедший к нему по наследству от отца и доставленный сюда из Праги.

— И где же эти ящики сейчас?

— Что за вопрос, капитан, конечно в подвалах, — ответил чужеземец, устало улыбнувшись и махнув рукой в сторону двери в дальней стене. — Уверен, вы знаете туда дорогу.

Капитан Фокс бросил взгляд на своего товарища, а затем продолжил путь, войдя в узкий сырой коридор, миновал еще одну дверь и стал спускаться по ступеням. Камни под ногами оказались очень скользкими, и он едва не упал. Капитан остановился и напряг зрение, пытаясь разглядеть конец прохода впереди, но чернота, казалось, поднималась из подземелья подобно густому туману, и он ничего не смог увидеть дальше двух-трех метров. И все же где-то в глубинах его зрения стали появляться наползавшие друг на друга видения. Он вспомнил слова Фауста: линии, круги и знаки. Сейчас они возникали в его воображении, словно все эти пятнадцать лет оставались нарисованными мелом на полу или начертанными кровью на стенах. Спускаясь все глубже в подвалы, он почти не сомневался, что эти колдовские знаки по-прежнему там, что они ждут его; не только знаки, но и что-то еще худшее. Тогда камни подземелья тоже были скользкими, как и ступени сейчас. Капитан Фокс присел, прикоснулся пальцем к поверхности каменной ступени и поднял руку к свету. Он не сразу осознал, что его губы шевелятся, шепча молитву.

— И даже, — шептал он, — пусть выпало пройти долиной тени смерти, не побоюсь я никакого зла, коль благодать Твоя со мною. Коль благодать Твоя со мною.

На какое-то мгновение его охватили воспоминания. И все же, продолжая путь, он так и не избавился от страха, а свет его фонаря по-прежнему не мог проникнуть сквозь тьму, наполняющую подземелье.

— Вы найдете ящики, двигаясь прямо вперед.

Капитан Фокс оглянулся. Позади Иверарда он разглядел силуэт Фауста, спускавшегося следом за ними по ступеням. Капитан ускорил шаг и наткнулся на ящики в первом же подвале, как и сказал им Фауст. Они были поставлены друг на друга у стены. Подошел Иверард.

— Помогите, сержант, — сказал капитан Фокс.

Вдвоем они опустили один из верхних ящиков на пол и осмотрели его крышку. Она была прибита гвоздями. Иверард пнул сапогом по боковым доскам.

— Нет нужды открывать их. По-моему, все ящики пусты.

Капитан Фокс еще раз оглянулся на Фауста, а затем присоединился к сержанту в его усилиях сокрушить доски крышки. Вскоре они подались. Из ящика пахнуло густым запахом сырой, пропитанной гнилью земли. Заглянув внутрь, капитан удостоверился, что в нем не осталось ничего из тех вещей, для транспортировки которых ящик был использован. Они принялись за остальные, беспорядочно стаскивая их вниз и пинками ног сбивая крышки. Все оказались пустыми, и из каждого несло все той же гнилью и сырой землей.

— Результат шторма в Ла-Манше, — проговорил Фауст, увидев, что капитан Фокс побледнел. — Высокие волны обрушивались на палубу, и ящики промокли. Все их содержимое пришло, к сожалению, в полную негодность.

— Ваши слуги, — внезапно заговорил капитан Фокс совсем на другую тему, — те создания, что выгружали эти ящики, где они?

— Спят.

— Все спят?

— У них была тяжелая работа. Они трудились всю ночь и очень устали.

— Где они?

Фауст жестом показал на один из арочных проходов.

— Они спят в подземелье?

— А почему бы нет? Вы видели, в каком состоянии остальная часть дома. Там ничуть не лучше, чем здесь.

— Здесь нет света.

Фауст пожал плечами.

— И кроме того, здесь, внизу… — капитан оборвал себя, бросил взгляд на Иверарда и продолжил: — Наследие… зла… ужаса, который продолжает наполнять даже воздух. Сэр Чарльз не рассказывал вам, чем он занимался в этих подвалах? О той крови, которую проливал здесь, о тех невинных, которых убивал? Возможно, он предпочел не говорить вам об этом, Фауст…

Капитан Фокс замолчал, не договорив, но потом спросил:

— Или все же поведал кое-что?

— Он рассказывал, — бесстрастным голосом ответил Фауст.

Капитан Фокс отвернулся. Его отвращение внезапно усилилось настолько, что пот ручьями побежал по всему телу, и ему подумалось, не заболел ли он. Одолевавший капитана ужас стал подступать к горлу словно рвота, и он снова зашептал молитву, стремясь оградить себя, вырваться из подступавшего со всех сторон страха. Капитан повернулся к Иверарду. Лицо сержанта поблескивало от обильно выступившего желтоватого пота, а глаза округлились, словно у него внезапно перехватило дыхание. Стоявший позади них Фауст разразился смехом. Капитан даже не обернулся.

— Пошли, Сэмюель, — сказал он, сжав плечо сержанта, — мы не можем не выполнить свою обязанность. Это работа тем паче во славу Господа, раз выполнять ее приходится в пристанище ада.

Иверард едва заметно кивнул. Плечо к плечу они прошли по арочному проходу в следующее помещение. Капитан Фокс сразу узнал запах, которым несло из ящиков, но здесь он был сильнее, гораздо сильнее. Казалось, этот запах исходил, из каждой поры стен. Он сделал еще один шаг в темноту, и этот запах ударил ему в лицо подобно порыву нестерпимо горячего ветра. Капитан поднял фонарь и увидел блеск чего-то невероятно белого. Что-то зашевелилось: обнаженное, будто сделанное из воска тело, мягкие бледные конечности. Они поблескивали в темноте, десять созданий, двадцать… Капитан Фокс не мог бы сказать, сколько их было. Они корчились под светом фонаря, подобно выбирающимся из-под земли жирным червям-выползкам, которых так любят насаживать на крючки рыболовы. И все же они походили на людей, заставляя капитана поражаться формам, в которые способен воплощаться ужас.

— Что они такое? — воскликнул Иверард напоминавшим воронье карканье голосом.

— Такие же, как вы, создания из плоти и крови.

Иверард повернулся лицом к Фаусту.

— Не такие, как я, — прошептал он. — Они выглядят мертвецами.

Фауст улыбнулся.

— Ценное уточнение, — прошипел он. — Пусть не сейчас, но рано или поздно наступит день, когда вы станете таким же, как они.

Лицо Фауста окаменело, и даже его страшная улыбка показалась оскалом черепа.

— Могу смело обещать вам это, сэр, — прошептал он, наконец.

Капитан Фокс медленно повернулся к нему и спросил, растягивая слова:

— Вы смеете угрожать нам?

— Почему бы и нет, капитан. Это всего лишь философское наблюдение. Stipendium vitae mors est.

Капитан Фокс пожал плечами:

— Если вам хочется поговорить на латыни, то следовало бы обратиться к моему сыну. Школьник он, а не я.

— Конечно. Ваш сын Роберт. Не его ли домашнего учителя недавно убили? — спросил Фауст и широко улыбнулся. — Я слышал об этом. Ужасный конец. И все же он доказывает справедливость сделанного только что мною наблюдения: наградою за жизнь всегда должна быть смерть.

— Наш Спаситель учит нас другому.

— В таком случае у вас не должно быть сомнения, что он спасет вас. Что же касается меня, — Фауст помолчал, а затем принялся насмехаться уже открыто, с вызовом, — то я не стал бы слишком доверять какому-то мертвому еврею-ловкачу. Взгляните на себя, капитан. Вспомните, что вы обнаружили здесь в прошлый раз. Где же, как вы думаете, был тогда ваш бог-ублюдок?

Капитан Фокс схватил его за плечи и прижал к стене. Вглядываясь в блеск глаз Фауста, он услыхал, как что-то зашевелилось у него за спиной. Резко обернувшись, капитан увидел, что лежавшие создания неуклюже поднимаются на ноги. Не придав этому никакого значения, он снова повернулся к Фаусту.

— Где он? — зловещим шепотом спросил капитан Фокс. — Где он прячется?

— Если он здесь, — ответил Фауст с превратившимся в непроницаемую маску лицом, — то найдите его.

— Сержант, — сказал капитан Фокс, не оборачиваясь, — поищите среди этих… созданий… того, чье лицо напоминает Уолвертона.

Он услыхал шаги направившегося к ним сержанта. Воцарилась тишина, затем до его слуха донесся глубокий вздох.

— В чем дело? — спросил капитан Фокс.

— Их кожа… — едва слышно откликнулся Иверард. — Удивляюсь… Не прокаженные ли они?.. На многих лицах… почти не осталось плоти.

— Нашли Уолвертона?

— Нет.

Капитан Фокс прерывисто вздохнул и отпустил Фауста.

— Капитан… — Иверард проглотил комок в горле и показал рукой в сторону еще одного арочного входного проема. — Мы обыскали еще не все подвалы.

Капитан Фокс посмотрел в указанную сторону.

— Да, — пробормотал он, — еще не все.

Он помолчал, потом поднял с пола белый камень. Подойдя к арке входа, он нарисовал по обе его стороны по кресту. Последовавший за ним Фауст рассмеялся, но капитан Фокс даже не обернулся, продолжая чертить, чтобы сделать линии более жирными. Он ожесточенно скреб по стене, словно решил перекрасить кирпич в чисто белый цвет. Капитан был весь в поту, когда отшвырнул наконец камень в сторону. Какое-то время он постоял, пристально разглядывая каждый крест, затем наклонил голову и прошел под аркой.

Он сразу почувствовал духоту и вспомнил, как она душила его здесь прежде. Тогда было слышно басовитое жужжание мух, а воздух был напоен какими-то стойкими ароматами. Сейчас мух не было, но сладковатый аромат, казалось, остался, а поднеся руку к носу, капитан ощутил странный запах, от которого запершило в горле. Он боялся поднять фонарь. Темнота ждала, как она ждала и прежде, когда таила в себе увиденную им картину ада. Капитан Фокс помнил найденный здесь бесформенный комок костей и кожи, покрытый белокурыми волосами. Такими же белокурыми, подумал капитан, как теперь у Роберта. Его стало так сильно трясти, что пальцы едва удерживали фонарь. Очень медленно он поднял его над головой. И двинулся вперед — один шаг, два шага, три… — углубляясь в темноту.

Появилось ощущение, что его ноги куда-то погружаются, и капитан оглянулся кругом. Почти всюду была навалена земля; она поднималась от его ног, достигая потолка погреба. Капитан Фокс инстинктивно отступил назад. Земля зачавкала под сапогами, и он почувствовал, что теряет сознание, словно эта не отпускавшая его ноги земля высасывала и отвагу из его сердца. Он наклонился. Земля была жирной на ощупь, напоминала превратившуюся в грязь придорожную пыль. Она прилипла к кончикам пальцев. Увидев ее забившейся под ногти, капитан Фокс начал дрожать. Вглядываясь в земляную насыпь, он был не в силах объяснить причину охватившего его ужаса. Земля уходила вверх волнами, которые, казалось, громоздились над ним, готовились обрушиться, увлечь его в свои глубины и утопить. Он поднялся на ноги; у него не было сил вынести ужас этого места; он должен уйти отсюда. В эту минуту мысли капитана были прерваны грохотом металла о камень за его спиной, следом за которым в погребе сразу стало темнее. Капитан Фокс обернулся. Он с трудом различил лицо Иверарда, но глаза сержанта горели ужасом, буквально вылезая из орбит. Пробормотав что-то невразумительное, он повернулся кругом и умчался прочь. Капитан Фокс слышал удалявшийся топот его ног. Усилием воли он заставил себя не последовать за подчиненным.

— Фауст! — закричал он злобным голосом, надеясь яростью усмирить собственный страх. — Эта земля, для чего она здесь?

— Она из Праги, — ответил Фауст, появляясь из-под арки. — В ней прах сэра Чарльза. Он пожелал, чтобы его останки были перевезены на родину и похоронены здесь в искупление его грехов. Как видите, капитан, мы выполнили его волю. Погреб полон. Им больше нельзя пользоваться.

Капитан Фокс снова посмотрел на земляную насыпь. Ужас охватил его с новой силой и не хотел отступать.

— Вы спрашивали, где можно найти сэра Чарльза, — продолжал тем временем Фауст, жестом указывая в направлении взгляда капитана: — Его останки вперемешку с землей к вашим услугам.

Капитан Фокс сделал шаг вперед, снова наклонился и стал набирать горстями землю, пропуская ее сквозь пальцы.

— Что вы намерены делать, капитан? Перекопаете эту землю и промоете ее, чтобы по крупицам собрать прах сэра Чарльза и свершить над ним ваше божественное возмездие?

Фауст расхохотался, затем повернул к выходу и пошел прочь от капитана Фокса, не переставая смеяться. Наконец его шаги и смех замерли вдали. Наступила полная тишина.

Капитан Фокс остался один. Он глубоко дышал. Прежний сладковатый запах продолжал, казалось, наполнять воздух. А когда он пнул ногой только что насыпанный им холмик земли, ему показалось, что продолжавшее нарастать ощущение ужаса стало еще более беспощадным, что этот ужас присосался к нему, что он пожирает его душу. Он в нерешительности замер на месте, потом вздрогнул и повернулся к выходу. Торопливо шагая по подземелью к лестнице, он не оглядывался назад.

Сцена пережитого ужаса тяжелым бременем лежала на душе у капитана Фокса в течение нескольких дней. Миновала почти неделя, прежде чем он почувствовал себя готовым доложить полковнику Секстону о своем неудачном расследовании. Но, несмотря на длившееся ощущение ужаса, его первоначальное отчаяние сменилось решимостью. Капитан Фокс был не из тех, кто мирится с безнадежностью; его вера в деяния Господа, подтверждение которых он находил каждый день в одном лишь том, что рядом с ним были любимые жена и сын, укрепляла капитана еще и в убеждении, что зло можно одолеть. День за днем он обращался к Господу, разговаривая с ним в своих молитвах, как говорил бы с другом, просил помочь отыскать убийцу и положить конец его злодеяниям. И он верил, что Господь, подобно любому доброму другу, наверняка откликнется на его просьбу.

И вот нынче утром он отправился наконец с визитом к полковнику Секстону; его надежда на успех дела ничуть не ослабела. Часть пути компанию ему составлял сэр Генри, а новости, которыми тот поделился, пока они скакали рядом, только укрепили капитана Фокса в его намерении. По словам сэра Генри, для работы в имении Уолвертонов были наняты несколько сельскохозяйственных работников, которым было обещано богатое вознаграждение. С людьми, которые согласились доставить в имение груз на тех двух телегах, расплатились набитыми монетами кошельками. Сэр Генри не сомневался, что это правда, потому что видел деньги собственными глазами. Сэр Генри неодобрительно отнесся к желанию капитана Фокса допросить этих людей и предостеречь, чтобы они держались от имения подальше. Что проку в подобном совете, спросил его сэр Генри, когда на другой чаше весов находится обещание золота?

Капитан Фокс долго думал над этим вопросом. Он не допускал мысли, что людей, которых он давно знает, людей его родной деревушки так легко можно купить. И все же в глубине души он этому не удивился, потому что хорошо знал жизнь, сталкивался с различными проявлениями человеческой натуры и прекрасно понимал, что перед соблазном денег трудно устоять. Он был уверен, что подобная жадность всегда влечет за собой наказание. Однако капитану было страшно даже подумать, что может последовать за золотой приманкой Уолвертона. Он совершенно точно знал: соблазненного дьяволом ждет только проклятие. А те, кого он видел в имении, были слугами дьявола.

Уверенность капитана Фокса в этом была настолько неколебимой, что, встретившись с полковником Секстоном, он не допустил в своем докладе даже намека на сомнение. Когда же полковник попытался надавить на него, он с вызовом ответил непосредственному начальнику, что тот может сам пройти тем же путем, прогуляться по подвалам и ощутить дыхание дьявола, оказавшись с ним лицом к лицу.

Полковник Секстон только вздохнул в ответ. Он больше не стал возражать своему офицеру, но и не отказал в разрешении на продолжение наблюдения за домом Уолвертонов.

— Вам тем не менее следует знать, — предостерег он, — что я уже столкнулся с выражением неудовольствия и своего начальства, и мэра. Совершенно очевидно, что у этого Фауста достаточно друзей с хорошими связями. Они не одобряют вашего к нему интереса.

— Я установил, сэр, что Фауст не прочь употребить свое золото на любые цели.

Полковник Секстон пожал плечами.

— Найдите то, что вы ищете, побыстрее, капитан, — сказал он. — Возможно, я не смогу потворствовать вам так долго, как бы вам хотелось.

— Я найду его, сэр.

— У вас уже есть план действий?

Наступила пауза. На лбу капитана Фокса появилась едва заметная морщинка. Наконец он произнес:

— Бог направит нас.

— Будем надеяться, — пробормотал полковник Секстон, вставая из-за стола, чтобы пожать офицеру на прощанье руку. — И все же будьте осторожны, Джон. Ради Бога, будьте осторожны!

Капитан Фокс отдал честь, вышел от Секстона и неторопливо направился по коридорам здания Совета к своему кабинету. Его настроение снова испортилось. Он размышлял над своим молчаливым признанием в беспомощности перед этим убийцей, признанием, которое полковник выжал-таки из него. Признанием в том, что он не знает ни где его искать, ни как остановить неминуемое новое убийство.

— Капитан Фокс! — раздался внезапно громкий голос, заставивший его замереть на месте. Он поднял взгляд и увидел спускавшегося по лестнице солдата. Капитан сразу решил, что знает, о чем собирался доложить ему рядовой милиционер. Одна отрада, подумал он, что теперь рядом с ним нет Роберта и Эмили.

— Что ж, прекрасно, — сказал капитан, глядя солдату прямо в глаза, — выкладывайте свою плохую новость. Кто на этот раз? Где вы нашли тело?

— Сэр?

Солдат выглядел озадаченным.

Внезапно капитан почувствовал облегчение, окатившее его, словно золотой дождь.

— Так дело не в убийстве? — спросил он.

Солдат продолжал озадаченно пялить глаза на своего командира.

— Нет, сэр, — ответил он. — Просто у вас в кабинете посетитель.

— И это все, о чем вы хотели мне сообщить?

— Да, сэр.

Солдат выглядел уже настолько сбитым с толку, что капитан Фокс не смог удержаться от смеха. Поблагодарив подчиненного, он поспешил к себе в кабинет. От его недавнего отчаяния не осталось и следа; он получил еще одно подтверждение Божьего Провидения в решении своей задачи. Войдя в кабинет, капитан едва не споткнулся о кучу папок и книг. Удивленно оглядевшись по сторонам, он разглядел спину мистера Обри, который склонился над картой, словно не замечая появления хозяина кабинета. Капитан Фокс мысленно вознес благодарственную молитву за то, что его вера в помощь Господа была вознаграждена так быстро. Потом он кашлянул и спросил:

— Вы обнаружили что-то такое, что может помочь нам?

Мистер Обри испуганно обернулся.

— Надеюсь, да, — ответил он, узнав капитана, а затем ткнул пальцем в развернутую карту. — Я уверен, что знаю, где и когда можно поймать убийцу в ловушку.

— Это радостная весть, — восторженным голосом откликнулся капитан Фокс и присоединился к историку, проделав нелегкий путь среди разбросанных книг. — Вижу, вы принесли сюда массу источников и результатов своих изысканий.

Мистер Обри скромно откашлялся.

— Пришлось немало потрудиться, чтобы найти след, — согласился он, обведя взглядом груды книг и бумаг. Он поднял одну из них, погладил переплет, потом сдул с него пыль. — Теперь вы понимаете, капитан, почему о нас, собирателях древностей, говорят, что мы стираем плесень с того, что откапываем, всю жизнь имея дело с мусором?

Ученый взял другую книгу, похлопал по ней, подняв еще одно облако пыли, и продолжил свои научные объяснения:

— Они долгое время лежали на полках нетронутыми вместе со всеми другими книгами моих отца и деда, да и прадеда тоже. Наша семья всегда была семьей собирателей старины. Однако, как ни грустно сознаться, да вы и сами имели случай это заметить, капитан, содержание этого богатства в должном порядке никогда не было сильной стороной моей натуры.

Мистер Обри обвел рукой разбросанные книги и бумаги и голосом, полным укора в собственный адрес, виновато добавил:

— Потребовалось время, чтобы найти все это. Вот вам и причина задержки.

— Нет, нет, — возразил капитан Фокс, отрицательно замотав головой, — вы справились поразительно быстро.

На бледном лице мистера Обри появился легкий румянец удовлетворения похвалой.

— Упоминание Праги дало мне намек, в каком направлении искать, — сказал он.

— Праги? — переспросил капитан Фокс, наморщив лоб.

Мистер Обри согласно кивнул, оглядел разбросанные материалы, а затем воскликнул:

— Где же эта проклятая вещица?

Историк принялся рыться в книгах и устроил настоящую бумажную бурю, прежде чем нашел наконец небольшую рукопись в пергаментном переплете, которую тут же сунул под нос капитану Фоксу.

— Вы помните? — настойчиво спросил он. — Я уже показывал ее вам. В ней есть изображения женщин, принимающих кровавую ванну.

— Да, — сказал капитан Фокс, неуверенно склоняя голову в знак согласия, — она принадлежала доктору… Астрологу королевы Елизаветы?

— Да, да, доктору Джону Ди, который жил в Мортлейке, всего в миле от моего прадеда, дом которого был в Кью. Они были знакомы очень хорошо и много дискутировали на темы магии. Так что, когда доктора Ди обвинили в колдовстве, многие свои книги он отдал моему прадеду, от которого они и перешли ко мне. — Мистер Обри сделал паузу, чтобы перевести дух, потом укоризненно покачал головой: — Я ведь уже все это рассказывал вам, капитан.

— Виноват. По чести сказать, тогда мне это не показалось важным, — ответил капитан, — да и сейчас я не вполне вас понимаю.

— Что же тут непонятного, сэр? — удивился мистер Обри, быстро перелистав небольшую рукопись в переплете и махнув ею в воздухе. — Говорят, доктор Ди проник в тайны Вселенной и был близок к открытию философского камня. В конце концов, это заставило его предпринять путешествие в Прагу, где, как я уже говорил вам, капитан, причем, если мне не изменяет память, обратил на это особое внимание, находился всемирный университет колдовского искусства. В тамошнем еврейском гетто хранилась книга, которая совсем недавно и при обстоятельствах самых таинственных была там обнаружена. Никто не мог сказать, откуда она взялась. Но слухи о том, каким образом это могло произойти, все же ходили. Тем не менее никому не удалось прочитать эту книгу. Тщетными оказались и попытки ученых-евреев, которые горели желанием постичь содержащиеся в книге знания и проникнуть в тайны мертвых. Прослышав, что доктор Ди прибыл в Прагу, и зная его наклонности и интересы, глава еврейской общины пригласил его познакомиться с рукописью. Доктор согласился и сделал с книги копию, положив на это немало сил. Он предпринял это, чтобы одновременно с ним и еще кто-то мог проводить исследования, но, когда еврей, доверивший ему рукопись, узнал о копии, он истолковал намерение доктора Ди неверно и пожаловался императору, который этого еврея очень любил. Тот повелел изгнать доктора Ди из города. В отместку доктор Ди захватил сделанную копию с собой. И вот она перед вами — одно из сокровищ моей нынешней библиотеки.

Мистер Обри говорил, непрестанно ускоряя темп речи, и, когда подошел к заключительной фразе, снова стал размахивать книгой. Капитан Фокс взял ее из рук историка и посмотрел первую страницу. Он не узнал ни одной буквы и нахмурился.

— Это латынь? — спросил капитан.

Мистер Обри неопределенно пожал плечами и ответил:

— О том, что это за письмена, у меня нет даже самой отдаленной догадки.

— Вы хотите сказать, что не в состоянии прочитать это?

— Верно, — согласился историк и весело рассмеялся, — прочитать это не может никто.

— Но… Я думал… — заговорил капитан Фокс, разочарованно качая головой, а потом спросил: — А что же доктор Ди?

— Нет, он тоже не смог. Весь остаток жизни после изгнания из Праги он пытался расшифровать рукопись, но все его усилия оказались напрасными.

— Какой же тогда нам толк от этой книги? — с досадой воскликнул капитан. — Не понимаю, мистер Обри, зачем, дав мне надежду, вы тут же разрушаете ее таким вот образом.

— Терпение, капитан, терпение! Пока же просто не забывайте того, что мы знаем об этой книге. — Он лучезарно улыбнулся, постучал пальцем по кончику носа и заговорил тоном учителя: — Во-первых, в ней говорится о воскрешении из мертвых. Во-вторых, копия была снята с оригинала прямо в Праге. Возможно, вы поймете, почему я так живо заинтересовался этим делом, когда получил от вас описание мужчины, который, как вы уверены, совершил эти убийства; мужчины, который выглядел восставшим из мертвых… и который совсем недавно жил в Праге.

— Да, да, — нетерпеливо заговорил капитан Фокс, — но эти совпадения ничего, кроме подозрений, не дают, если мы не можем прочитать книгу.

— Доктору Ди действительно не удалось расшифровать ее, но он был явно близок к разгадке, чрезвычайно.

— Насколько близок?

Мистер Обри жестом указал на разбросанные бумаги и книги.

— Я же сказал, чрезвычайно.

— Это материалы его исследований?

— Материалы… и плоды трудов.

Капитан Фокс очень медленно опустился в свое рабочее кресло, не спуская глаз с историка, и наконец взмолился:

— Расскажите мне толком, что вам удалось установить.

Мистер Обри одним прыжком оказался рядом с ним. По пути он подхватил с пола целую охапку книг и карт, которую бросил на стол. Затем, взяв в руки несколько книг, он снова заговорил тоном учителя:

— Это история древних бриттов. Я никогда прежде не изучал эти книги особенно внимательно, считая их содержание всего лишь плутовским домыслом, так как приводимые в них аргументы выглядят весьма странными, не считая нескольких отмеченных доктором Ди мест.

Он открыл одну из книг и протянул ее через стол Фоксу. Капитан увидел иллюстрацию, выполненную черными чернилами. На ней были изображены какие-то символические знаки, соединенные прямой линией.

— А теперь взгляните на это, — проговорил мистер Обри и раскрыл рукопись в пергаментной обложке.

Капитан Фокс стал послушно разглядывать предложенную его вниманию страницу. Иллюстрация была сделана на полях. Сравнив ее с первой, капитан увидел, что рисунки совершенно одинаковые.

— Это латынь, — сказал мистер Обри, ткнув пальцем в текст под иллюстрацией в первой книге. — Здесь говорится, каким образом друиды практически использовали свое колдовство в определенные священные дни.

— А это? — спросил Фокс, указав на символические знаки. — Что они означают?

— Это древние знаки, восходящие к колдовскому искусству. Доктор Ди прекрасно разбирался в таких таинствах. Посмотрите сюда, — продолжал мистер Обри, открыв еще одну книгу. — Он описал их значения. Они символизируют определенные священные дни, которые мы, христиане, называем Святками, Днем избиения младенцев, Сретением и так далее.

— Святками, — медленно повторил капитан Фокс, — Днем избиения…

Мистер Обри кивнул и проговорил:

— Но я не думаю, капитан, что эти символы относятся только к священным дням.

Историк закрыл книгу и сунул ее в карман, затем потянулся через стол к свернутым в трубочку картам и развернул их.

— Некоторые из этих карт доктор Ди привез из Германии, — начал он объяснять, — другие сделаны им собственноручно. Вас это не должно удивлять, потому что доктору приходилось составлять много карт и планов для королевы. А теперь посмотрите внимательно.

Мистер Обри выбрал одну из карт, пододвинул ее поближе к капитану и спросил:

— Что вы здесь видите?

Едва взглянув на карту, капитан Фокс почувствовал, что у него учащенно забилось сердце: на карте были начертаны те же символы, что он уже видел в трех разных книгах. Здесь они тоже были соединены одной прямой линией.

— Это карта Богемии, — сказал мистер Обри, — на которой обозначены все достопримечательности этой страны. Но посмотрите хорошенько, обратите внимание на то, какие места отмечены этими символами. Видите, капитан? Памятники древнейших времен, находящиеся в Богемии, и имеющие такой же вид, как и в наших местах. Из этого я делаю вывод: эти сооружения были храмами язычников, они построены друидами.

Капитан Фокс сдвинул брови и заговорил, с трудом подбирая слова:

— Но я не понимаю… Эта проведенная через них линия… Она совершенно прямая. Каким образом можно было так выровнять эти сооружения?

Мистер Обри пожал плечами.

— Нет сомнения, что это могло быть достигнуто с помощью колдовства друидов.

— А подобные места здесь? Что можно сказать про них?

Мистер Обри взглянул на капитана широко открытыми блестящими глазами. Выражение его лица стало торжественным.

— У вас здесь есть карты Уилтшира?

— Естественно, есть, — ответил капитан Фокс.

— Позвольте мне взглянуть на одну из них. Желательно самую подробную.

Капитан Фокс мигом поднялся из-за стола и пригласил историка в помещение архива. Мистер Обри просмотрел хранившиеся там карты, а затем, отыскав карту Солсбери с окрестностями, предложил капитану внимательно вглядеться в нее.

— Убийство номер один, — заговорил он, показывая пальцем точку на карте: — Кольцо Клирбюри. Затем убийство номер два: Кафедральный собор. — Историк переместил палец вверх. — Вот он. Теперь проведем прямую линию через эти два места…

— И если мы продолжим линию, — подхватил капитан, — то помимо этих двух мест… Перо, парень, быстрее!

Сидевший за конторкой архивариус протянул мистеру Обри перо, и тот стал осторожно рисовать на карте линию от Кольца Клирбюри до Кафедрального собора, а затем продолжил ее.

— Ну конечно, — пробормотал капитан Фокс, проследив направление чернильной линии, — Олд-Сарум.

— Я тоже заметил, что эти три места находятся на одной линии, несколько недель назад, — сказал мистер Обри, — когда забрался на вал Кольца Клирбюри и оглянулся. Это было незадолго до того, как я обнаружил труп старика. Но поглядите, что будет, если я прочерчу линию еще дальше за Олд-Сарум. На этой совершенно прямой линии находится еще одно сооружение. Вы понимаете, капитан? Смотрите!

Двумя решительными росчерками пера он нарисовал на карте большой крест.

Капитан Фокс вгляделся в обозначенное крестом место.

— Следовало бы изобразить удивление, — прошептал он. — Но удивлен ли я? Стонхендж.

— Это место было их главным храмом, — изрек мистер Обри, важно кивнув.

Капитан Фокс пристально взглянул на него и заговорил полным уверенности голосом:

— Вы сказали, что знаете, где произойдет следующее убийство. Судя по тому, что я с вашей помощью увидел, убийца оставит свою жертву в Олд-Саруме. Похоже, у вас в этом нет ни малейшего сомнения.

Мистер Обри утвердительно наклонил голову в знак подтверждения.

— А после этого?

— Если вы не схватите его прежде?

— Да.

Мистер Обри ответил не сразу и перевел дыхание, прежде чем заговорить:

— Тогда, без сомнения, его надо будет ждать в Стонхендже.

— А даты?

— Даты?

— Да, даты, — теряя терпение, повторил капитан Фокс. — Мы должны знать, когда убийца нанесет удар.

Он наклонился к карте, ткнул пальцем в Олд-Сарум и повторил:

— Когда, мистер Обри? Ради Христа, когда?

— У меня здесь… — заикаясь, заговорил историк, а затем похлопал себя по карману, вытащил недавно опущенную в него книгу и протянул ее Фоксу. — Вы помните их?.. Символы, нарисованные доктором Ди?

— Символы?

— Иллюстрирующие даты… Древних праздничных дней…

Мистер Обри взял книгу из рук капитана и раскрыл ее.

— Вот, — сказал он, указывая на один из символов пальцем: — Святки, двадцать второе декабря. Эта дата уже миновала. А это День избиения младенцев, двадцать восьмое того же месяца. Тоже минувшая дата. Теперь следующая…

Историк медленно повел пальцем вниз по странице, остановился и гордо воскликнул:

— Вот она!

— Ну и когда же? — нетерпеливо проговорил капитан Фокс. — Говорите! Я сгораю от нетерпения!

— Сретение, — сказал мистер Обри, — как называем этот день мы, христиане, но, без всякого сомнения, этот священный день восходит к очень древним временам. Второе февраля, капитан. Вот вам и дата!

Он еще раз взглянул на карту, затем свернул ее и протянул капитану.

— Будьте в Олд-Саруме в Сретение, капитан Фокс. Полагаю, там вы обнаружите убийцу, который явится с намерением совершить зло. — Историк помолчал, затем склонил голову в прощальном поклоне: — Нам остается лишь молиться, чтобы вы обнаружили его не слишком поздно.

Лошади храпели и трясли головами, словно их тревожило наступление нового дня. Капитан Фокс пригнулся в седле и шепнул в ухо коню несколько успокаивающих слов, затем потрепал его по шее и посмотрел на восток, где первые холодные лучи солнца пробивались из-за возвышавшегося вдали Кольца Клирбюри. Легкий туман в долине у его подножия окрасился багрянцем, и на какое-то мгновение весь Солсбери словно исчез в нем, сохранив только шпиль собора, который вздымался подобно мачте корабля над обрушившимся на него каскадом водяных брызг. Но туман над долиной быстро стал рассеиваться, и, несмотря на февральский холод, капитан Фокс ощутил тепло осветившего лицо солнца. Он оглядел крепостные валы Олд-Сарума, где расположились его люди. Капитан надеялся, что все они готовы. Рассвет дня Сретения наступил.

Он повернулся к сержанту Иверарду и приказал:

— Возьмите людей и отправляйтесь в первый дозор. Вокруг холма, но не слишком далеко от него.

Сержант кивнул, пришпорил лошадь и помчался вниз по склону вала. Вскоре он уже был по другую сторону рва; его сопровождали трое рядовых.

Капитан Фокс долго провожал его взглядом, потом повернулся к сэру Генри, который уже около часа молча сидел рядом с ним в седле своей лошади:

— Я намерен проверить позиции остальных людей. Вам придется сопровождать меня.

Сэр Генри отрицательно покачал головой.

— Вы — капитан. Не хочу быть помехой.

— Но под угрозой именно вы. Мне бы не хотелось оставлять вас одного.

Сэр Генри махнул рукой в сторону солдата, который занимал позицию на валу.

— Я останусь с ним.

— Если вы настаиваете…

— Мне приходилось встречаться с опасностью. Вам нет нужды беспокоиться, Джон. Со мной все будет в порядке.

— Я не стал бы уверять вас вчера в существовании опасности, не будь у меня на то веских причин.

Сэр Генри улыбнулся.

— Я буду осторожен.

Капитан Фокс коротко кивнул, тронул поводья и спустился по склону крепостного вала внутрь древнего города, где вскоре затерялся среди тисовых деревьев и поросших травой бесформенных курганов.

Они ехали в полном молчании. Время от времени Эмили душили рыдания, и тогда леди Воэн шептала ей на ухо слова утешения, но больше никто не произносил ни слова, никто не переговаривался друг с другом и шепотом. Милиционеры сидели в седлах словно высеченные изо льда; Роберт не позволял себе даже представить тот ужас, который охватил этих солдат и их сержанта при виде тела сэра Генри, если их глаза до сих пор выглядели остекленевшими, а на лицах застыла гримаса отвращения. Вскоре с дороги стал виден Олд-Сарум; и чем отчетливее становились его очертания, тем более возрастал страх Роберта. Он увидел пару ворон, описывавших круги над возвышенностью, на которой стояла крепость, и вспомнил, как эти птицы целой стаей летали над Кольцом Клирбюри. И все же, честно признавался он себе, его не очень беспокоило случившееся и он не испытывал горя от того, что сэр Генри мертв, потому что жертвой оказалась не Эмили. Жертва — не Эмили. Эта глупая мысль звучала в его голове при каждом ударе крови в висках, но ему почему-то совсем не было стыдно, и он решил, что это просто доказательство его любви.

Наконец перед зарослями деревьев, простиравшимися вверх до внешнего кольца, сержант Иверард натянул поводья своей лошади. Он показал рукой в глубину зарослей и сказал:

— Посмотрите, мадам, туда, где деревья начинают подниматься по склону вала…

Леди Воэн, склонив голову в легком поклоне благодарности, прервала его:

— Да, я вижу.

Она повернулась к Эмили и шепнула:

— Пойдем, моя дорогая. Не станем медлить, и пусть нам хватит сил увидеть деяние зла.

Она спешилась, помогла спуститься на землю дочери и, взяв ее за руку, медленно двинулась между деревьями. Сержант Иверард дал знак своим людям. Они тоже спешились и стали бегом догонять леди Воэн. Сержант повернулся к миссис Фокс:

— Поехали, это злое место. Мы не должны здесь задерживаться.

Миссис Фокс бросила на него удивленный взгляд.

— Но, Сэмюель, разве я не могу последовать за леди Воэн, чтобы быть поблизости и утешить ее в горе?

— Нет, мадам. Возле тела остался капитан. Он утешит вдову, но ни вам, ни вашему сыну не следует видеть то, что лежит там, в темноте, потому что это невыносимое зрелище, — ответил сержант Иверард. — Прошу вас, — добавил он, пришпорив свою лошадь, — давайте выберемся из тени этих деревьев.

Сержант скакал вместе с ними, пока лес не остался далеко позади, а внизу, в долине, стал виден Солсбери. Тогда он повернулся в седле и показал рукой на вал Олд-Сарума в том месте, где он возвышался над деревьями. Роберт увидел на валу несколько человек в милицейской форме.

— Подождите вашего мужа там, мадам, — сказал сержант и склонил голову в поклоне. — Прощайте.

Он пришпорил лошадь и галопом поскакал к тому месту, откуда увел их так поспешно.

Роберт смотрел ему вслед, пока сержант не скрылся из виду, а затем догнал мать, уже поднимавшуюся по откосу вала. Он прищурил глаза и стал вглядываться в фигуры милиционеров на вершине вала, потом внезапно схватил мать за руку, заставив ее остановить лошадь.

— Разве это не отец? — спросил он. — Тот, что спускается вниз?

На какое-то мгновение миссис Фокс замерла в седле, потом пришпорила лошадь, отчетливо различив безумные выкрики мужа, бежавшего ей навстречу.

— Что вы здесь делаете? — вопил он. — Зачем вам обоим понадобилось появляться в этом месте?

Миссис Фокс соскочила с седла и бросилась в его объятия.

— Нет никакой опасности, — заговорила она, не дав себе отдышаться, — нас доставил сюда сержант Иверард.

Капитан уставился на нее оцепеневшим от ужаса взглядом:

— Но сержант Иверард пропал, когда едва рассвело; и он сам, и весь его разъезд, кроме одного человека, которого мы только сейчас нашли в нескольких милях отсюда убитым, с раскроенным черепом.

— Но… но… люди Сэмюеля были с нами. Они привели нас сюда, чтобы показать труп сэра Генри.

— Сэр Генри вовсе не труп, — испуганным голосом возразил капитан Фокс и показал рукой на вершину вала. — Вон он, как видишь, ходит, дышит, жив и здоров.

Миссис Фокс отрешенно качала головой. Она пыталась заговорить, но от охватившего ее ужаса слова застряли в горле.

— Леди Воэн, — сказал Роберт. — Она и Эмили в лесу. Мы оставили их там.

Казалось, следом за женой потерял дар речи и капитан Фокс. Долгое мгновение он просто таращился на Роберта, потом схватил под уздцы лошадь жены, вскочил в седло и, подгоняя ее как мог, галопом помчался прочь. Роберт последовал за ним. Смысл того, что он только что сказал отцу, казался ему нереальным; он не хотел верить, что Эмили действительно оказалась в опасности, что она могла умереть. Внезапно Роберт почувствовал пустоту в желудке, к горлу стала подступать тошнота, самообман прошел: он почти не сомневался, что произошло наихудшее. Мальчик смотрел только вперед. Отец уже поднялся на вершину холма и спешился. Он кричал, отдавая команды своим людям. Солдаты врассыпную скрылись в гуще деревьев. Роберт последовал за ними. Он бежал по развалинам крепости, спотыкаясь то о поросшие мхом камни, то о корни старых корявых тисов, но ни разу не остановился, пока не достиг дальней стороны крепостного вала. Рискуя упасть, он стал спускаться по скользкой грязи откоса к лесу, где в последний раз видел Эмили живой, где его ждало нечто неведомое и угрожающее, затаившееся в темноте чащи.

Мальчик уже торопливо продирался сквозь зловещие заросли, когда тишину внезапно разорвал крик ужаса. За ним последовал второй. Оба донеслись оттуда, куда он направлялся, а следом за ними со всех сторон стал слышен треск ломавшихся зарослей, сквозь которые на зов этих голосов спешили люди. Роберт узнал отца, фигура которого была едва различима сквозь густой подлесок. Мальчик стал продираться следом за ним, но отпрянул назад, когда они выбрались на открытое место, где двое солдат, склонившись над чем-то, стояли на камнях в грязи. Оба оглянулись на приближавшегося к ним капитана Фокса и поднялись на ноги. Отец продолжал идти вперед, а Роберт почувствовал, что у него подкашиваются ноги. Он опустился на колени в грязь и отвернулся, но потом заставил себя взглянуть еще раз и едва узнал леди Воэн. Она покачивалась на ветру, подвешенная за лодыжки к ветке дерева. Ее обнаженное тело было изувечено и выпотрошено. У нее не было глаз. Пальцы рук, как и у той новорожденной девочки в Часовне Богоматери, были заломлены в суставах в обратном направлении. И все же, несмотря на жестокость нападения, случившегося всего несколько минут назад, не было видно крови не только на теле женщины, но и ни единого пятнышка на земле. Капитан Фокс уставился на труп, не веря своим глазам.

— Боже правый, — пробормотал он, — прими ее непорочную душу. Она была благородной леди и умела оставаться самой преданной подругой.

Он снял свой плащ, заботливо обернул им обнаженное тело и повернулся к своим людям.

— Найдите их, — приказал он. — Кто бы ни сделал это, я хочу найти их всех.

Пока милиционеры расходились, Роберт выбрался из зарослей на открытое место. Капитан Фокс мгновенно оглянулся, словно в ожидании чего-то непредвиденного. При виде сына его лицо помрачнело.

— Может быть, не следовало гнаться за мной по пятам, — заговорил он резким голосом, — раз ты наверняка знал, какого рода находку мы обнаружим?

— Нет, — проговорил Роберт, схватив отца за руку. — Эмили.

— Эмили?

— Да, вы должны были приказать солдатам искать Эмили. Она была с матерью, но ее здесь нет.

Безумным жестом Роберт обвел открытое пространство, сплошь покрытое истоптанной множеством ног грязью.

— Где она? — закричал мальчик.

Капитан Фокс на мгновение зажмурил глаза, потом схватил сына за руку, и они вместе бросились в темноту зарослей. Какое-то время мальчик не слышал ничего, кроме чавканья грязи под их сапогами. Внезапно отец поднял руку.

— Тихо, — шепнул он.

Роберт замер на месте. Он сразу различил звуки, похожие на шлепки белья о камень при стирке. Капитан Фокс медленно обнажил меч и стал подкрадываться к источнику звука.

На стволе упавшего дерева совершенно неподвижно сидели двое в милицейской форме. Даже находясь позади отца, Роберт узнал в них эскорт Эмили и леди Воэн, посланный с ними в лес сержантом Иверардом.

— Встать, солдаты, — приказал капитан Фокс.

Оба зашевелились и обернулись. Их руки и рты были в крови; на лицах, как и прежде, застыло неизгладимое выражение ужаса; глаза выглядели мертвыми. Один поднес что-то ко рту и принялся сосать; казалось, в то же мгновение его глаза жадно вспыхнули. Второй потянул это что-то к себе; едва он приник к добыче губами, Роберт снова услыхал тот же шлепающий звук.

— Что произошло с вами? — закричал капитан Фокс в ужасе. — Что заставило вас опуститься до уровня животных? Нет, ниже животных! Вы похожи на демонов ада!

Он подступил к ним, вырвал из рук окровавленный ошметок и отшвырнул его в сторону, словно случайно прикоснулся к отраве. На земле перед солдатами Роберт разглядел месиво внутренних органов и крови, какое ему часто приходилось видеть в желобах для отходов на скотобойнях. Когда он понял, чем было это месиво, его начало рвать. Позывы следовали один за другим не переставая, и мальчику показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Но этого не произошло; и, как всегда, даже закрыв глаза и моля Господа о забвении, он видел перед собой Эмили и боялся, что эти внутренности могли принадлежать не только леди Воэн.

В конце концов, беспрестанно сплевывая, он избавился от привкуса рвоты во рту и побрел вперед, пошатываясь и не обращая внимания на окрики отца. Он был не в силах выдержать этот ужас, не мог больше ни секунды оставаться на месте такого страшного преступления. Чаща леса, казалось, светлела впереди, и, вглядевшись, он увидел блеск грязи на дороге. Роберт узнал прогалину, на которой видел Эмили в последний раз, повернул к ней и побежал. Вскоре он споткнулся и упал в заросли ежевики, но почти не почувствовал боли от колючек. Едва приподнявшись, он увидел, что перелетел через тело девочки. Дрожа словно в лихорадке, он выбрался из колючего кустарника. На лежавшем теле было платье Эмили. Он перевернул ее на спину. Глаза были закрыты, белокурые кудри запачканы кровью. Мальчик прикоснулся к ране на голове. Она была влажной. До слуха Роберта донесся едва слышный стон Эмили. Он пристально вглядывался в ее лицо, не в силах унять свою дрожь; потом, подумав, что обманулся, он прижался ухом к ее груди. Сердце билось, она была еще жива. Он заплакал навзрыд, поцеловал ее, потом лег рядом, прижавшись щекой к ее щеке, словно желая не дать остаткам тепла покинуть ее тело.

Вскоре на них наткнулся капитан Фокс. Не говоря ни слова, он вернулся на прогалину и привел сэра Генри. Отец опустился на колени возле дочери, погладил ее спутанные локоны и заплакал слезами горестной утраты и облегчения страданий. Затем с помощью Роберта он осторожно поднял Эмили и понес к дороге: туда, где уже лежало холодное и безжизненное тело его жены.

Рана на голове Эмили оказалась неглубокой, и девочка быстро поправлялась. Но она почти ничего не смогла сообщить капитану Фоксу. Ей лишь удалось вспомнить, что они с матерью вошли в лес и услыхали топот ног догонявших их милиционеров. Потом она почувствовала удар по голове и… больше ничего не видела.

Не смогли ничем помочь и сами милиционеры. Они не пожелали говорить; однако капитану Фоксу казалось, что оба солдата потеряли дар речи. Они бессловесно и почти неподвижно сидели в камерах, лишь принюхиваясь к тюремщикам, словно волки, почуявшие запах крови. Когда перед ними появился сам капитан Фокс, на лицах заключенных не было заметно ни малейшего следа того, что они узнают своего командира, хотя оба прослужили под его началом не один год. Лишь глаза солдат загорались голодным блеском, а губы становились влажными и причмокивали. Одно это превращение убеждало капитана Фокса в том, что его людей околдовали. К тому же со временем их плоть начала разлагаться так, что от носов ничего не осталось, а кожа сделалась мертвенно-бледной и странно поблескивала. Тюремщики заговорили о проказе, но капитан Фокс помнил о созданиях в доме Уолвертонов, которые извивались словно черви в глубине подвалов, и теперь знал, глядя на своих солдат, кто перед ним. Они были обвинены в убийстве и, несомненно, будут повешены. Совсем недавно это были хорошие и добрые люди, капитан Фокс просто не мог заставить себя поверить в их виновность. Более того, чем быстрее они превращались в гниющие развалины, тем более он считал жертвами случившегося их самих, причем судьба этих солдат казалась капитану еще ужаснее, чем судьба леди Воэн.

Приговор был вынесен. Солдат повесили на базарной площади Солсбери, а их трупы бросили в ямы для падали. Полковник Секстон был доволен. В день казни солдат колокольный звон разливался по городу и всюду горели костры, потому что разнесся слух, будто Парламент встречает возвращающегося на престол короля. Уже появились портреты Карла Стюарта, на улицах открыто провозглашались тосты в его честь. Задержание двух злобных убийц в такое смутное время было для полковника Секстона триумфом, умалять который ему не хотелось. Когда капитан Фокс попытался возразить, что истинный убийца не найден, полковник не пожелал прислушаться к его мнению; просьба же капитана о разрешении продолжить расследование на свой страх и риск была встречена категорическим отказом. Однако капитан Фокс, который во время войны сражался за право руководствоваться собственным разумением, и сейчас не считал нужным игнорировать свой взгляд на дело. Он не мог отдать солдатам приказ помогать ему в поисках убийцы, но у него самого было достаточно времени, а мистер Уэбб соглашался помочь. Они вместе стали искать свидетелей, которые видели всадника в черном плаще, скакавшего по дороге на Олд-Сарум в день убийства леди Воэн. Тем, кому удалось разглядеть лицо всадника, капитан Фокс показывал портрет сэра Чарльза; все до одного соглашались, что сходство очень большое. Только в самом Вудтоне расследование не давало никакого результата. Как капитан Фокс ни бился, ему не удалось найти ни одного человека, который бы вспомнил, что видел незнакомца в черном. Он пытался допросить каждого, кто мог быть в тот день неподалеку от имения Уолвертонов, но жители деревни угрюмо хмурились и отмалчивались, словно его вопросы их обижали. В конце концов ему не осталось ничего другого, как отказаться от поисков.

Капитан Фокс сидел с женой или наблюдал за игрой Роберта и Эмили во дворе, но это не могло помочь ему избавиться от ощущения, близкого к отчаянию. Он был более чем уверен, что источник зла, за которым охотился, находился в поместье Уолвертонов, всего в полумиле от того, что он любил больше всего на свете; и все же ему никак не удавалось ни обнаружить, ни оценить угрозу, исходившую из этого поместья. По мере того как зима отступала под натиском весны, а светлое время суток становилось все более продолжительным, нарастал и страх капитана Фокса, окрашиваясь с каждым прошедшим днем еще более зловещими красками. Уже совершено три убийства, но на карте мистера Обри было четыре древних сооружения. Капитан Фокс просыпался среди ночи и ловил себя на том, что бормочет их названия: Кольцо Клирбюри, Кафедральный собор, Олд-Сарум и… Стонхендж. Надо ждать по крайней мере еще одного убийства, если ему не удастся предотвратить его.

— Первое мая, — сказал мистер Обри, когда капитан спросил его о празднике, следующем за Сретением, — Праздник костров, как называли его древние кельты, в который громадными кострами приветствовали появление нового из старого, возрождение жизненных соков, скованных зимними холодами.

— Иными словами, возрождение жизни из смерти? — переспросил капитан Фокс и нахмурился. — В этом наверняка не может быть никакого зла.

Но мистер Обри пожал плечами и ответил вопросом на вопрос:

— Не зависит ли это от природы того, что может или не может подняться из своей могилы?

Капитан Фокс промолчал, но этот вопрос продолжал преследовать его, заставляя возвращаться к мысли о том, каким бы мог быть ответ. С приближением мая число ответов в его мозгу множилось, и каждый новый был мрачнее предыдущего; во снах они обретали образность. В одном из таких снов к его постели приблизилась темная фигура; лицо мужчины было очень бледным, глаза сияли ледяным лунным светом.

— Сэмюель? — прошептал капитан Фокс, но сержант Иверард не ответил. — Сэмюель? — повторил капитан. — Мы давно разыскиваем вас, Сэмюель, но так и не нашли. Куда вы подевались?

Ответом снова было молчание. Когда же сержант Иверард в конце концов заговорил, его голос звучал, казалось, откуда-то издалека и был таким слабым, будто вместе с ним из его обладателя уходили последние жизненные соки.

— Я лежал в земле, — прошептал сержант, — где черви находят себе приют, питаясь погребенными людьми.

— Кто вы?

— Мертвец, сэр, но не совсем.

— Зачем вы выманили леди Воэн из дома?

— Это должно было произойти, — послышался в ответ тот же голос, звучавший как затихающий ветер. — Все из крови и все снова должно стать кровью. Никто не избегнет этой участи, сэр.

Сержант склонился к груди капитана Фокса и тем же голосом повторил:

— Никто не избегнет.

Он положил одну руку на лоб капитана, а другой взял его за горло и провел по коже ногтем.

Капитан Фокс почувствовал побежавшую из раны теплую влагу. Его бросило в дрожь, и… он проснулся. Он осторожно прикоснулся пальцем к тому месту, где ощутил боль от ногтей сержанта Иверарда. Никакой влаги не было. Но миссис Фокс, тоже разбуженная его ночным кошмаром, пристально посмотрела на мужа и попросила его убрать с горла руку.

— На коже видна линия, — сказала она, — тонкая царапина. Что ты с собой сделал? Что произошло среди ночи?

Капитан Фокс посмотрел на жену, но не ответил и поднялся с постели. Входная дверь была открыта. Он подошел к ней и выглянул наружу. Ничего. Схватив плащ, капитан торопливо зашагал по проходившей через деревню дороге. Впереди по обочине ехал всадник в милицейской форме. Он обернулся и посмотрел на капитана Фокса. Капитану показалось, что это был Иверард, что он узнал его лицо… но полной уверенности не было. Прокукарекал петух, и всадник сразу же стал таять, словно плавился в занимавшемся рассвете. И в это же время послышались смех и громкие голоса; неуклюже пошатываясь, из дома у дороги вышел Ионас Брокман, а следом за ним его сын Илия и двое других мужчин. Илия согнулся вдвое, его тошнило; все четверо выглядели изрядно пьяными. Тем не менее капитан Фокс поздоровался с ними, как принято у односельчан. Хотя они услышали его приветствие, вся подвыпившая компания уставилась на капитана с нескрываемой недоброжелательностью и не удостоила ответом. Затем один из них споткнулся и уронил кошелек. Золотые монеты рассыпались по дороге. Его собутыльники разразились безудержным смехом. Они даже не сделали попытки подобрать монеты, хотя капитану Фоксу никогда прежде не приходилось видеть такого богатства, поблескивавшего перед ним в пыли. Он вздрогнул и бросил взгляд через плечо на холм, за которым лежало поместье Уолвертонов. Пьяницы, должно быть, заметили его беспокойство и стали насмехаться над ним, а Ионас Брокман поднял монетку и бросил ее в голову капитана. Монета попала в цель и до крови рассекла кожу. Но капитан не подал виду, что ему больно. Он повернулся к ним спиной и медленно пошел к дому. Вслед ему посыпались оскорбления от людей, которых он знал многие годы. Капитан почти не слышал слов, которые они говорили, потому что их перекрывал крик голосистого петуха. Он мог думать лишь о том, каким будет следующее утро, когда таким же криком петух возвестит рассвет Праздника костров, наступление первого дня мая.

Он понимал, что у него нет выбора, что придется снова предстать перед полковником Секстоном и потребовать, чтобы что-нибудь было сделано. И все же он с огромным трудом заставил себя оставить дом и отправиться в Солсбери. Он обнял на прощание жену и сына. В его объятии было столько отчаяния, как будто он расставался с ними навсегда. По прибытии в город капитан Фокс не сразу направился к полковнику Секстону, решив сначала поговорить с мистером Уэббом. Он нашел его проповедовавшим в одном почти пустом сквере, где тот буквально на коленях умолял своих слушателей не допустить возврата Карла Стюарта. Но его прихожане только смеялись, а один из них предложил тост за здоровье короля. На предложение дружно откликнулись, и мистер Уэбб сошел на землю со своего ящика.

— Как собаку влечет к собственной блевотине, — вздохнул он, — так и мы ползем обратно в рабство к монархии. Посмотри, Джон, как возвращаются кавалеры, как открыто они разгуливают по улицам. Похоже, строительство в Англии Божьего царства откладывается.

— Тогда вы должны спасать тех, кого еще можно спасти.

— Кого вы имеете в виду?

Капитан Фокс объяснил, и мистер Уэбб немедленно согласился сделать все, что во власти смертного, чтобы защитить миссис Фокс, Роберта и Воэнов. Он тут же отправился в путь. Шагая через рыночную площадь к зданию Совета, капитан Фокс утешал себя мыслью, что Господь еще не оставил его. Не хотелось ему думать и о том, что полковник Секстон может не оправдать его надежд, хотя в здании Совета царил хаос, а сам полковник пребывал в состоянии полного отчаяния. Просьба капитана о предоставлении в его распоряжение людей была встречена ироническим смехом.

— Берите кого пожелаете, Джон, — сказал полковник, пожав плечами, — и держите при себе, пока сможете, потому что мне осталось недолго занимать это место.

— Вы говорите это уже много месяцев подряд, но по-прежнему на своем месте.

— Но конец приближается быстро, — возразил полковник Секстон с кривой усмешкой и склонился поближе к капитану. — Из достоверного источника мне известно, что завтра Парламент проголосует за восстановление монархии.

— В таком случае у вас еще больше оснований предоставить в мое распоряжение солдат, чтобы я мог сделать то, что еще можно успеть сделать, пока власть над ними в ваших руках, — сказал капитан Фокс и отдал честь. — Я буду здесь завтра, сэр, в первый день мая; и очень рано, еще до рассвета.

Он вернулся в Вудтон. На улицах деревни не было ни души, стояла полная тишина, но она казалась капитану Фоксу скорее затишьем перед бурей, чем спокойствием летнего вечера, потому что в темноте дверных проемов поблескивало множество пар глаз, наблюдавших за его приближением, следивших за ним.

Поравнявшись с домом сэра Генри, капитан свернул к нему, чтобы предупредить друга о грядущих неприятностях. Но сэр Генри, похоже, не нуждался в предостережении — он уже был выбит из колеи, очень нервничал и отвел глаза, едва взглянув на друга. Однако капитана Фокса это не обидело: его друг разительно переменился после смерти жены. У капитана не было ни малейшего сомнения, что сэр Генри будет защищать Эмили до последней капли крови. Ему оставалось только молиться, чтобы нужда в такой защите не появилась, чтобы все осталось по-прежнему и после того, как минует первый день мая.

В этот вечер капитан Фокс рано поужинал с семьей и мистером Уэббом, а затем сразу же отправился в постель. В три часа ночи он проснулся и быстро оделся. Опустившись на колени возле жены, он поцеловал ее в лоб. Она шевельнулась, но не проснулась, и капитан оставил миссис Фокс и Роберта, перед постелью которого он тоже преклонил колени, чтобы поцеловать на прощание, досматривать сны. Прикосновение к жене и сыну капитан продолжал ощущать на губах и тогда, когда уже скакал по дороге, но Джон Фокс старался не думать слишком много о семье. Он сослужит своим близким лучшую службу, если вовсе выбросит из головы мысли о них, потому что не может позволить себе попусту сходить с ума: очень скоро начнется рассвет первого дня мая.

Он быстро скакал по дороге на Солсбери, где возле здания Совета встречи с ним ждали его люди. Капитан коротко изложит им суть дела и сразу же поведет в Стонхендж, чтобы занять там позиции до рассвета. Никакой задержки не должно быть. Кто знает, когда убийца может нанести удар? Капитан Фокс задумался о том, что сказал ему накануне полковник: о формальном приглашении короля обратно на трон. У него вдруг появилось сомнение, удастся ли организовать этот его последний дозор. Если удастся, мысленно молился он, то пусть себе на здоровье коронуется. Капитан пришпорил лошадь. Стал виден шпиль Кафедрального собора, темной полоской прочертивший светлевшее небо. Близился рассвет дня, в который он ни в коем случае не мог позволить себе опоздать. Город был уже совсем близко, и капитан поскакал еще быстрее.

Но, приближаясь к городским воротам, он вдруг резко повернул в сторону. Капитан увидел троих солдат, и какой-то инстинкт, какой-то внезапный холод внутри предостерег его об опасности. Он поехал вперед медленно и не по дороге, скрываясь в тени домов предместья, пока не оказался совсем близко к воротам. Теперь он смог разглядеть солдат достаточно отчетливо. Все трое были в милицейской форме; лица двоих скрывали капюшоны, на голове третьего его не было. Капитан Фокс узнал его еще до того, как тот повернулся и стало видно его лицо. Сержант Иверард сильно изменился. Хотя у него не было носа, сквозь гниющую плоть проступала голая кость, а глаза выглядели мертвыми, на этот раз ошибки быть не могло. Увидев его в форме и явно охранявшего городские ворота, капитан Фокс был поражен, почему он не был схвачен как явный соучастник убийства леди Воэн. Любой солдат обязан был арестовать его. Любой. Капитан Фокс подумал о своем дозоре, ожидавшем его возле здания Совета, и понял, что должен пробраться туда незамеченным.

Он поскакал к реке, затем галопом промчался вдоль берега и оказался на улицах еще спавшего города. Копыта его лошади звонко стучали по булыжным мостовым, возвещая о приближении всадника к зданию Совета. Пересекая площадь, он поднял в воздух стаю голубей. Похоже, его никто не ждал; он громко крикнул, привлекая к себе внимание, затем спешился. Никаких признаков ожидавшего дозора не было, и он стал торопливо подниматься по ступеням к входу в здание. Капитан на мгновение задержался в дверном проеме и, почти не раздумывая, обнажил меч.

— Вложите оружие в ножны.

Голос прозвучал из темноты холла, такой же холодный, как тогда, в библиотеке дома в имении Уолвертонов.

— Фауст, — проговорил капитан Фокс, совершенно не удивившись, и шагнул вперед. — Как вы осмелились явиться сюда?

Фауст улыбнулся. Его зубы блеснули словно раскрывшаяся бескровная, белая рана в смоляной черноте бороды.

— Тот же вопрос я могу задать и вам, капитан, — прошептал он и поднял вверх бумажный свиток. — Вы не читали это?

— О чем речь?

— Об ордере на ваш арест.

— Не разыгрывайте меня, Фауст. Не пытайтесь сделать из меня дурака. Неужели вы думаете, что я поверю, будто мой командир подписал такую бумагу?

— Вы, полагаю, имеете в виду полковника Секстона? — спросил Фауст, изобразив на лице насмешливую ухмылку горького сожаления. — Боюсь, он больше здесь не командует. Назначен новый полковник; он и подписал ордер. Вас надлежит арестовать как предателя — предателя короля.

Капитан Фокс выхватил бумажный свиток из рук Фауста, порвал и швырнул ему в лицо. Спускаясь бегом по ступеням, он услыхал шаги бросившегося за ним Фауста, а затем металлический звук выхватываемого из ножен оружия. Он резко обернулся — и как раз вовремя, чтобы парировать удар и ответить на него. Фауст вскрикнул, зажимая кровоточащую рану, и стал звать на помощь, но капитан Фокс нанес еще один удар, а затем пронзил его мечом. Из глубокой раны хлынула кровь, и Фауст рухнул наземь. Хотя и зная, что рана не смертельна, капитан Фокс не стал добивать его. Не убий: даже теперь он был верен заповеди, считая достаточным только изувечить врага. Он спрятал меч в ножны и отвязал лошадь. Вскочив в седло, капитан развернулся на месте, подняв лошадь на дыбы, потом низко пригнулся в седле и во всю прыть поскакал прочь.

Тут он увидел всадников, приближавшихся к нему с дальнего конца площади. Однако они были достаточно далеко, чтобы дать ему время скрыться в лабиринте улиц позади здания Совета. Капитан не сомневался, что, едва он выберется за пределы города и поскачет открыто, они снова погонятся за ним. Он сделал остановку, заехав на постоялый двор на улице Святой Екатерины, чтобы подумать, как лучше организовать свой побег. Он видел, что северные ворота охранялись, и не сомневался, что преследователи ожидают его именно на дороге, ведущей в Вудтон, где он оставил семью. Но с южной стороны город не был огорожен стеной, и сейчас на дорогах этого направления наверняка уже немало ранних путников, поэтому капитан решил двинуться на юг. Позднее, окончательно избавившись от преследователей, он повернет на север и сможет попасть в Вудтон до наступления ночи. Он все еще сомневался, что зло осмелится проявить себя среди белого дня.

Солсбери уже проснулся. Капитан Фокс насколько мог осторожно выехал за ворота постоялого двора и смешался с толпой спешивших по улице людей. Незамеченным он проехал мимо Кафедрального собора, потом за реку и оказался в открытых полях. Тропа впереди была пустынна. Она петляла по холму, поднимаясь вверх. Капитан понимал, что если ему удастся проехать по ней на противоположный склон неузнанным, то он, вероятнее всего, спасен.

Он заставлял себя ехать медленно и сутулил плечи, чтобы походить на купца или путешественника. Только добравшись до вершины холма, он позволил себе оглянуться на Солсбери. Несколько минут он ждал, но никто, казалось, его не преследовал. В душе его затеплилась надежда на благополучное бегство. Он оставил тропу и снова выехал на дорогу. В последний раз бросив взгляд на оставшийся за спиной город, Фокс погнал лошадь с максимальной скоростью, на какую она была способна.

Проскакав несколько миль, он внезапно заметил дорогу, ведущую на Бродчалк. Капитан остановился, раздумывая, не свернуть ли туда. Немного удалившись в сторону от основной дороги, он услыхал далеко за спиной топот копыт и оглянулся. На дороге, ведущей от Солсбери, поднималась пыль, и ее облако приближалось. Капитан Фокс поспешно спрыгнул с лошади и повел ее под уздцы к берегу реки, чтобы скрыться в тени густой группы деревьев. Надежно спрятавшись, он стал следить за развилкой дороги сквозь плотную листву. Ждать пришлось недолго. К развилке подъехали три всадника. Натянув поводья, они остановили лошадей и стали осматриваться. На головах двоих были капюшоны; третьим, с непокрытой головой, был сержант Иверард.

Он понюхал воздух. Капитан Факс еще больше приник к земле и стал молить Господа не позволить лошади заржать или пошевелиться. На мгновение капитану показалось, что его обнаружили, потому что все три всадника внезапно повернулись в его сторону, но затем сержант Иверард что-то крикнул и продолжил путь по главной дороге. Один из всадников в капюшоне последовал за ним, а второй поскакал по дороге на Бродчалк. Капитан Фокс позволил ему отъехать на некоторое расстояние, подождав, пока перестанет быть слышен топот копыт, и медленно вывел лошадь из-под деревьев. Он снова вскочил в седло и поехал следом за отделившимся преследователем в сторону Бродчалка.

Проселок становился все уже и начал петлять сквозь густой лес. Капитан продвигался вперед очень осторожно, не желая столкнуться с какой-нибудь неожиданностью, но на протяжении нескольких миль так никого и не встретил. Близость окраины деревни заставила его придержать лошадь; потом он остановился и обнажил меч. Впереди на дороге что-то темнело. Он снова дал лошади шпоры и, подъехав ближе, увидел что-то укрытое плащом. Склонившись в седле, он вгляделся внимательнее и сразу же узнал плащ по его капюшону. Такими плащами были экипированы солдаты милиционной армии республики, именно этот капюшон капитан видел на голове ехавшего впереди него преследователя. Капитан Фокс осторожно приподнял плащ концом меча. Он оказался тяжелым, и капитан понял, что ткань пропитана кровью. С возгласом отвращения он отбросил плащ в сторону и невольно поднес руку ко рту, подумав, что не сможет сдержать рвоту, после чего сделал глубокий вдох и осторожно сполз с лошади, испугавшись, что рухнет наземь.

На дороге лежал убитый ребенок, не более тринадцати лет от роду. Ровесник Роберта, подумал капитан Фокс, легонько похлопав мальчика по еще теплой щеке. И сразу же почувствовал, как его сострадание смешивается со злобой, такой огромной, какой ему не приходилось испытывать никогда прежде, поднимавшейся в нем подобно стене огня. Потому что он сразу понял, ради чего был убит мальчик, понял, что противник хотел всего лишь поразить его трупом на дороге, а потом выпустить кровь из него самого, как выпустил из этого ребенка и из множества невинных людей. Капитан Фокс был в отчаянии: воображение рисовало ему мир, утопающий в крови жертв безжалостной резни, мир, в котором правит человек не лучше чудищ самых мрачных глубин ада, навсегда лишенный света и любви Господа. Он отвернулся от трупа и… увидел, как и ожидал, стоявшего за спиной врага. Дыхание этого создания было запахом могилы, мертвые глаза выпирали из глазниц почти голого черепа, остатки плоти на лице выглядели липкой слизью из земли и крови. Но капитан Фокс узнал его с первого взгляда; он никогда не забывал лиц своих солдат. А это лицо он видел в последний раз в петле виселицы, когда солдата вздернули за убийство леди Воэн.

— Боже правый, — прошептал он, почувствовав сжимавшие ему горло мягкие липкие пальцы.

Но его уже охватил прилив новой злобы, и это придало капитану сил. Резко повернувшись, он схватил лежавший на тропе камень и обрушил его на голову нападавшего создания. Он услыхал треск ломающихся костей, но тут же был ослеплен фонтаном кровавого гноя, хлынувшего из разбитого черепа, словно это был вовсе и не череп, а созревший и прорвавшийся громадный нарыв. Капитан Фокс стер с лица залепившую глаза массу и увидел, что поверженная тварь продолжает шевелиться, слепо пытаясь дотянуться до него, стремясь утолить жажду крови. Капитан поднял меч. Его душили слезы сострадания, но он прекрасно отдавал себе отчет в том, что делает. Он снова и снова наносил удары напавшему на него созданию.

— И он искал справедливости, — тяжело дыша, приговаривал капитан сквозь слезы, — но видел угнетение. Искал праведности, но видел слезы.

По членам твари пробежала дрожь, послышался ужасный, нечеловеческий вопль, и капитан Фокс понял, что его клинок пронзил сердце этого создания. Кровь фонтаном брызнула вверх, но сразу иссякла. Бывший солдат дернулся в последний раз и наконец затих. Капитан Фокс опустился возле него на колени.

— О Боже, — прошептал он. — О, Боже, прости нас всех.

Он чувствовал жуткую слабость, поэтому, переступив порог дома мистера Обри, едва смог объяснить, что произошло. Мистер Обри помог ему дойти до кушетки, и капитан Фокс прилег, намереваясь только перевести дух. Его глаза смежились сами собой, и он сразу уснул. Проснувшись, он мгновенно вскочил на ноги, но понял, что уже далеко за полдень. Входная дверь была отворена. Он подошел к ней и почувствовал, что похолодало. Солнце клонилось к горизонту.

Капитан услыхал шаги за спиной и обернулся к мистеру Обри.

— Я должен сейчас же идти, — сказал он.

Мистер Обри отрицательно покачал головой.

— Вас поймают.

— Значит, они уже здесь были? Продолжают охотиться за мной?

— Были всего два часа назад.

— И никто не выдал меня…

Мистер Обри поднял на него удивленный взгляд.

— Почему кто-то должен был это сделать? — Он подошел к капитану вплотную и продолжил, понизив голос: — Вас видели, капитан Фокс, видели, как вы сражались с этим… убийцей мальчика. Здесь вас никто не выдаст. Долг благодарности слишком велик, чтобы кто-то пошел на предательство.

— Значит, человеческое достоинство еще не совсем погибло, а я был несправедлив к миру, уверившись, что от него ничего не осталось, — упрекнул себя капитан Фокс и внезапно решительно направился к письменному столу. — Я хотел бы попросить вас взять в руки перо и кое-то написать для меня, сэр, если у вас хватит на это терпения, — сказал он.

Мистер Обри кивнул в знак согласия.

— Конечно хватит, капитан. Просто скажите, что я должен написать.

— Я хотел бы оставить правдивый отчет обо всем, что происходит, своему сыну, чтобы вооружить его знанием того, что известно мне, и предостеречь его.

— Разве вы не можете рассказать ему сами?

— У меня… — заговорил капитан Фокс и сразу же замолчал, склонив голову. После долгой паузы он продолжил: — У меня есть странное предчувствие, что я его больше не увижу. Если оно подтвердится, мне бы хотелось, чтобы сын узнал причину моей смерти, чтобы понял, что я умер не напрасно, потому что ничто в мире не происходит без благоволения Господа. Я люблю сына, мистер Обри, и должен научить его, пусть даже расставаясь с жизнью, тому лучшему, что знаю сам, а именно тому, что даже в этом мрачнеющем мире в наших душах остается место надежде.

Мистер Обри кивнул, достал перо и чернила и стал писать под диктовку капитана Фокса. Закончив, он протянул через стол исписанный лист, но капитан отказался взять его.

— У вас эта бумага будет в большей сохранности, — сказал он. — Обещайте мне, сэр, что, если я умру, вы найдете возможность передать ее моему сыну.

Обещание было дано.

Капитан Фокс коротко поблагодарил историка, а затем сказал:

— Теперь я должен идти.

— И все же, если вы знаете, что вам угрожает опасность, — возразил мистер Обри, — зачем так рисковать?

— Нынче ночь всех ночей, — ответил капитан Фокс, — но, несмотря на свое предчувствие, я не могу оставить семью без защиты. — Он бросил взгляд на заходящее солнце и пробормотал: — Как видите, уже наступают сумерки.

Капитан Фокс покидал Бродчалк не по дороге, ведущей на Солсбери. Он поднимался из долины на север, пока не добрался до меловой дороги, которая тянулась по вершинам холмов. На дороге он задержался, чтобы полюбоваться красотой ландшафта, простиравшегося до горизонта: леса и холмы, деревни и поля, окрашенные лучами заходящего солнца. Все выглядело мирно, настолько мирно, будто замерло; только овцы пощипывали траву, да кое-где над трубами домов поднимались струйки дыма.

— Как появился я на свет из этой земли, — вслух подумал капитан Фокс, — так и должен вернуться в нее прахом. Ну и какое же это торжество зла, даже если мне суждено погибнуть нынешней ночью?

Но в памяти всплыли лица его близких, и он почувствовал, что гнев снова поднимается в душе. Капитан пришпорил лошадь и больше не останавливался: до захода солнца ему предстояло преодолеть долгий путь.

Тем не менее он скакал не так быстро, как мог бы, потому что не хотел загнать лошадь. Он знал, что на последнем этапе путешествия ему может потребоваться максимальная скорость. Капитан никого не встретил на пролегавшей по хребтам холмов дороге. Не мог он позволить себе и быть замеченным, когда спустился в долину, поэтому скакал по берегу реки, где росло много деревьев, позволявших скрываться за ними деревням и городкам. Но когда дорога снова пошла на подъем, капитана охватило ощущение, что его могут заметить. Лес становился все реже, а впереди его ждала безлюдная и совершенно открыта долина Солсбери. Вскоре за спиной остались последние деревья; едва спустившись на луговую равнину, капитан вонзил шпоры в бока лошади.

Он проскакал пару миль, ни разу не оглянувшись. Даже в такой погожий день в долине бывает ветер, и капитан Фокс услыхал стук копыт за спиной, только когда стих его очередной порыв. Он оглянулся и увидел троих всадников. Их силуэты темнели на вершине дальнего холма, плащи развевались за спинами, словно вороньи крылья. Капитан еще глубже вонзил шпоры, хотя чувствовал, что лошадь утомлена, и знал, что она долго не протянет. Он снова оглянулся: ему не удалось увеличить расстояние между собой и преследователями, но и они не смогли его сократить. Капитан Фокс мрачно улыбнулся; он свернул с дороги и поскакал по открытому лугу.

Ехать верхом по траве тяжелее, чем по дороге, но капитан Фокс был опытным наездником. Вскоре преследователи начали отставать, и его надежда на спасение снова ожила. Солнце уже висело над горизонтом красным шаром, а на востоке небо начало темнеть. Впереди показался Стонхендж. Капитан знал, что ему оставалось преодолеть всего милю пути. Тем не менее он не помчался к городищу по прямой, потому что у него не было желания близко подъезжать к этому месту на закате такого дня. Он свернул вправо, намереваясь объехать камни стороной.

Он уже почти миновал Стонхендж, когда услыхал, но теперь впереди, топот еще большего числа копыт и увидел приближавшихся всадников, намеревающихся преградить ему путь. Он снова повернул лошадь вправо и скакал теперь, удаляясь от Вудтона, но и на этот раз к стуку копыт его лошади присоединился все более громкий топот других. Капитану снова не оставалось ничего другого, как повернуть. Теперь он скакал прямо к кольцу городища. Его камни мрачно чернели на фоне изрядно потемневшего неба — все, кроме одного, края которого еще поблескивали в последних лучах солнца, словно были омыты кровью. Не желая того, капитан Фокс невольно оглянулся. Преследователи образовали дугу и приближались. Ему не оставалось ничего другого, кроме как устремиться внутрь кольца. Скакавший впереди всадник был в черном плаще; его лицо едва различалось в сгущавшихся сумерках, но даже при таком освещении оно поблескивало, и капитан Фокс догадался, кто он. Погоня была уже почти рядом: как ни понукал капитан лошадь, он чувствовал, что животное обессилело, и знал, что скоро, очень скоро его схватят. По крайней мере, подумал он, пусть это произойдет после того, как камни Стонхенджа останутся позади.

Он уже достиг их, проехал под перемычкой и оказался внутри круга. Ему сразу же пришлось остановиться, потому что путь преградили всадники. Он узнал в них тех, от кого скрылся, свернув с дороги в луга. Они замерли в седлах, заняв проходы между камнями. Теперь ему от них не уйти. Он бросил взгляд отчаяния за границу кольца, на дорогу, которая могла бы привести его к семье. Отсюда он мог видеть гигантское облако дыма, поднимавшегося выше леса, скрывавшего от взгляда Вудтон. Капитан напрягся. Он заметил незанятый всадниками проход между двумя камнями и вонзил шпоры в бока лошади.

В то же мгновение прозвучал пистолетный выстрел. Капитан Фокс вылетел из седла, его лошадь заржала, поднялась на дыбы, а затем рухнула наземь. Капитан услыхал хруст и почувствовал обжигающую боль в ноге, которую придавила лошадь, бившаяся в предсмертной агонии. Прозвучал второй пистолетный выстрел. Лошадь дернулась в последний раз и затихла. Капитан Фокс попытался выбраться из-под нее, но больше не ощущал свою ногу и понял, что она сломана. Он закрыл глаза. Бегство закончилось. Он попал в ловушку.

Век капитана коснулся последний луч умиравшего солнца, и на лицо легла тень. Он открыл глаза. Над ним стоял сэр Чарльз Уолвертон. Кавалер почти не изменился, разве что немного постарел: слегка вытянулось лицо, в густой бороде появилось больше проседи, — но во всем остальном он был прежним.

— Если мне суждено умереть, — сказал капитан Фокс, — то я готов к смерти. Но не трогайте мою семью. Излейте свой гнев на меня.

Сэр Чарльз не подал вида, что услышал слова капитана; ни один мускул не дрогнул на его лице, оно оставалось словно высеченной изо льда маской. Он опустился на колени и стал медленно приближать свое неподвижное лицо к груди капитана. Его выражение по-прежнему не менялось, и капитан Фокс вдруг понял, что перед ним вовсе не лицо сэра Чарльза, а только маска, скрывающая какую-то совсем другую и страшную природу вещей. Он смотрел во все глаза, но видел перед собой только беспредельную глубину, слепую и безжалостную, холодную, как вечность.

— Нет, — прошептал он, — нет…

Но холодная ладонь закрыла ему рот, а стальной клинок пронзил артерию на горле. Жизнь угасла в широко открытых глазах капитана Фокса, но выражение лица его убийцы осталось прежним.

Ранним вечером Роберт услыхал первую дробь барабана. Он стоял, прислонившись спиной к дереву в самом любимом своем месте возле ручья, и пробовал кончиками пальцев ног воду; вокруг него лежали разбросанные по траве книги. Мистер Уэбб велел ему целый день оставаться дома, но небо было таким голубым, а солнце так грело, что мальчик почти не винил себя за ослушание. Он знал, что наказание ему не грозит: мистер Уэбб никогда никого не наказывал.

Дробь барабана стала громче. Роберт собрал книги и стремглав взбежал наверх по откосу берега ручья. Перед ним лежал Вудтон, а с холма за деревней к ней развернутым строем спускались какие-то люди. Они были одеты как солдаты, но форма на них была изодранной в клочья, нагрудники и каски покрыты грязью. Один из них шагал впереди фронта и бил в барабан; рядом с ним шагал второй, со штандартом в руках. Легкий ветерок на мгновение развернул его. На полотнище был изображен гербовый щит. От удивления Роберт дико вытаращил глаза. Он уже видел этот герб над парадным входом в дом имения Уолвертонов.

Пока он бежал к деревне, на дороге стали собираться люди. Роберт проталкивался и протискивался сквозь толпу, но чем ближе подходила колонна, тем труднее ему удавалось продвигаться вперед и тем более он опасался, что не успеет добраться до дома и матери. Мальчик проклинал себя за то, что не остался с ней. С каждой новой дробью барабана его страх нарастал, потому что появление здесь штандарта Уолвертона не могло предвещать ничего хорошего. Он помнил рассказ отца о том, что случилось, когда этот стяг в последний раз развевался над Вудтоном, с каким трудом удалось тогда спасти деревню. Где отец сейчас? Просто невозможно представить, что он мог отлучиться в такой критический момент. Внезапно Роберт заметил всадника, но не сразу узнал его. Он замахал руками и закричал, и всадник поднял голову. Это был сэр Генри. Крепко вцепившись в отца, за его спиной сидела Эмили. Она была бледна и выглядела испуганной. Когда девочка увидела Роберта, ее лицо просветлело; она спрыгнула с лошади и подбежала к нему.

— Роберт! — выкрикнула Эмили и обняла мальчика обеими руками.

Она стала целовать его, но внезапно ее голова дернулась назад, и она вскрикнула.

Сэр Генри схватил дочь за волосы, оттащил ее от Роберта, затем поднял за плечи и швырнул на круп лошади себе за спину. Прежде чем повернуть лошадь и уехать, он наклонился в седле к самому уху Роберта и шепнул:

— Спасайся. Найди мать, и оба бегите, иначе вам не жить.

Роберт смотрел ему вслед. Эмили что-то кричала, ее глаза были полны слез, но отец продолжал гнать лошадь, и вскоре они затерялись в толпе.

Мальчик послушался совета сэра Генри и помчался домой. Мать и мистер Уэбб были во дворе. Увидев сына, миссис Фокс расплакалась от радости и крепко прижала его к груди, но мистер Уэбб решительно растащил их.

— У нас нет времени, — сказал он и подсадил Роберта на оседланную для него лошадь.

Мальчик понял, что мать и мистер Уэбб дожидались его возвращения; его лицо залила краска стыда.

— Я задержал вас, — сказал он.

— Теперь это не важно, — ответил мистер Уэбб, садясь в седло.

— Кто эти солдаты? — спросил Роберт.

Мистер Уэбб взглянул на него, и мальчику показалось, что у того затряслось лицо.

— Это армия мертвых, — прошептал он, пришпорив лошадь, и галопом поскакал со двора.

Но было слишком поздно. Едва Роберт последовал за ним, дробь барабана смолкла и жуткая тишина наполнила вечерний воздух. Он увидел, что мистер Уэбб натянул поводья; мать тоже остановила лошадь. Выехав на зеленую деревенскую лужайку, он едва не свалился с седла — так потрясла его представшая глазам картина. Солдаты, маршировавшие по деревне, выстроились теперь в один ряд, и от этого ряда шел тяжелый запах могилы. Все воинство выглядело разложившимся: плоть сгнила на костях солдат, их нагрудники проржавели, форма была изъедена червями. Устремленные на Роберта взгляды горели жаждой крови. Он не смог их выдержать, и отвернулся, сидя в седле.

Только теперь он заметил, что деревенские жители тоже толпились возле лужайки. Они образовали вокруг нее такое плотное кольцо, что путь к бегству был отрезан во всех направлениях. Мистер Уэбб обвел взглядом их угрюмые лица.

— Именем Господа, — внезапно закричал он, — умоляю пропустить нас.

Некоторые потупились, но большинство продолжало молча таращиться на беглецов, как и прежде: холодно, плотно сжав губы и не дрогнув ни одной мышцей лица. Никто не сделал даже попытки отступить в сторону.

Но в строю солдат произошло какое-то движение. Роберт обернулся на шум и увидел, что в центре шеренги образовался проход, из которого выехал всадник. Его лицо было очень бледным и казалось светящимся, еще большую бледность ему придавала чернота густой курчавой бороды; глаза всадника горели тем же голодным блеском, что и глаза солдат. Он миновал ряды своего воинства, натянул поводья и сидел в седле молча, ни разу не взглянув ни на Роберта, ни на его мать, ни на мистера Уэбба, но внимательно оглядывая толпившихся вокруг лужайки жителей деревни. Он улыбнулся, словно уже одержал какую-то победу, затем поднял руку.

— Мужчины и женщины Вудтона, — воскликнул он. — Дни сопротивления миновали.

Он говорил с иностранным акцентом, но явно командным тоном, и, хотя почти не повышал голос, каждое его слово глубоко проникало в мозг Роберта.

— Меня зовут Фауст, — продолжал всадник. — Я был соратником вашего хозяина, сэра Чарльза, в его изгнании.

При упоминании имени сэра Чарльза по рядам деревенских жителей пронесся горестный стон, они неловко задвигались, словно всем сразу стало не по себе.

Фауст улыбнулся и снова поднял руку.

— Вам нечего бояться — сказал он дружелюбно, — хотя каждый из вас, приняв участие в предательском мятеже, вполне заслужил жестокое и кровавое наказание. Но сэр Чарльз великодушен и решил простить вам это. И даже более чем простить. Думаю, все вы за последние несколько месяцев немало попользовались его золотом, которым я, как управляющий сэра Чарльза, платил вам. Тем не менее богатство, которое вы уже вкусили, не может идти ни в какое сравнение с тем, что вы еще можете получить. Смотрите!

Он повернулся к солдатам, и по его команде двое из них вынесли вперед сундук. Фауст подал знак открыть его. Солдаты выполнили приказ, и глазам жителей деревни предстало сияние золота, окрашенного красным светом заходящего солнца. Почти сразу же все как один люди двинулись вперед, чтобы лучше разглядеть сундук, до краев наполненный монетами, золотыми пластинками и всевозможными драгоценностями. Фауст насмешливо улыбнулся и опустил руку, словно разрубив ею воздух. Солдаты подняли мушкеты и дали залп в воздух. Мгновенно наступила тишина. Жители деревни замерли на месте, потом виновато попятились назад.

— Терпение, — сказал Фауст, улыбаясь и разглядывая свои ногти. — Терпение.

— Что мы должны для вас сделать? — послышался из рядов жителей отчаянно храбрый голос.

— Скажите нам! — поддержали его другие голоса. — Скажите, чего вы от нас хотите!

— Что ж, — откликнулся Фауст низким, ставшим бархатистым голосом, — мне не нужно от вас ничего, кроме преданности, вашего вечного повиновения.

Со всех сторон послышались крики протеста.

— Давайте внесем ясность, — сказал Фауст, возвысив голос, чтобы снова успокоить толпу. — Вы должны покориться в ответ на милость сэра Чарльза. Должны подчиниться добровольно и служить ему так, как он пожелает. Взамен богатство, которое я показал вам, и еще большее станет вашим.

На этот раз лужайка огласилась криками одобрения.

Фауст поднял руку.

— Значит, вы согласны? Все вы? Без всяких оговорок?

Теперь шум одобрения стал оглушительным.

— И все же… — Фауст нахмурился и впервые взглянул на миссис Фокс и мистера Уэбба. — И все же боюсь, что здесь есть такие, кто не приемлет этого условия.

— Молю Господа ниспослать милость нам всем, — проговорил мистер Уэбб с непроницаемым выражением лица.

Он обвел взглядом лица жителей деревни.

— Я не принимаю их, — подтвердил он. — Я никогда не отдам душу в обмен на золото.

Ответом ему был низкий злобный ропот.

— Будьте благоразумны! — внезапно во весь голос закричал мистер Уэбб. — Умоляю вас всех, не губите себя! Неужели вы еще не научились тому, что, каким бы сладкозвучным ни был голос дьявола, его дары приносят только несчастья и ведут к горению в огне ада, имя которого — отчаяние? Вы добрые люди, каждый из вас, вернее, вы ими недавно были. Опомнитесь же, пока не поздно!

Молчание было ответом на его мольбу, а потом в плечо мистера Уэбба угодил камень. Он поднял руку, чтобы защититься, но второй камень попал ему сзади в голову, и он рухнул с седла, словно мешок с зерном. Фауст разразился безудержным смехом и, продолжая хохотать, поскакал к лежавшему в пыли ошеломленному врагу.

— Вы всегда сами создавали себе осложнения, — стал он глумиться. — Вместе с мужем этой жалкой женщины.

Он повернулся к миссис Фокс и ударил ее по лицу; ударил так сильно, что она тоже упала с лошади.

— Нет! — закричал Роберт.

Мальчик поскакал вперед, но Фауст легко увернулся, схватил его за шею, выдернул из седла и швырнул в седло перед собой. Роберт стал отбиваться, пытаясь освободиться, но Фауст пригвоздил его к седлу так, что он не смог даже шелохнуться. Тем временем миссис Фокс медленно поднялась на ноги, но получила пинок ногой в лицо и снова упала, теперь на мистера Уэбба. Фауст повернул лошадь, чтобы обратиться к толпе.

— Иногда необходимо, — закричал он, — обрубать гнилые ветки, чтобы спасти дерево. Разве не были эти двое, что пресмыкаются сейчас перед нами, всегда с примесью гнили? Этот человек пятнадцать лет назад помог отправить в изгнание из Вудтона хозяина этой деревни сэра Чарльза. А эта женщина спаслась от наказания, которого, несомненно, заслуживала, — от сожжения на костре, как отъявленная шлюха и ведьма.

Ответом ему были крики одобрения и улюлюкание, а затем толпа стала поносить и освистывать миссис Фокс и мистера Уэбба. Несколько мужчин выскочили из толпы и попытались схватить пленников; Фауст одобрительно улыбнулся, но тем не менее отрицательно покачал головой и жестом руки приказал всем вернуться на место.

— Еще нет, — пробормотал он, — еще нет, верные мои друзья. Нет такого, даже самого ужасного, преступления, которое невозможно простить, если, конечно, совершивший его сначала в нем признается.

Он повернулся к солдатам, подал им знак рукой и скомандовал:

— Приведите остальных пленников.

На лужайке показались двое солдат. Один вел сэра Генри на веревке, завязанной вокруг шеи, второй тащил Эмили.

— Нет! — закричал Роберт и снова попытался соскользнуть с седла, но хватка Фауста оставалась крепкой, и вырваться ему не удалось. Он смотрел на Эмили полным отчаяния взглядом. Она не слышала его крика; казалось, она ничего и не видела, ослепленная ужасом.

— Этот человек, — объявил Фауст, сделав жест в сторону сэра Генри, — тоже предатель, и самый отъявленный. Ну же, сэр, признавайтесь.

— Я признаю… — заговорил сэр Генри, но сделал паузу и перевел дыхание. — Я выдал своего командира, сэра Чарльза Уолвертона, бунтовщику капитану Фоксу.

— Вы сожалеете об этом?

— Сожалею.

— Понесли вы наказание?

— Да, я наказан.

Фауст скривил губы в улыбке и прошептал:

— Каким образом?

Сэр Генри снова судорожно сглотнул и бросил взгляд на дочь, на ее бледное, искаженное страхом лицо.

— Моя жена… — вымолвил он наконец.

— И что же? — продолжал настаивать Фауст.

— Моя жена была убита.

— Да, — сказал Фауст, — дабы чрево ее не производило на свет новых предателей.

Он кивнул солдату, который держал Эмили. Тот безжалостно дернул девочку за волосы, заставив упасть на колени, а потом принудил подавить вырвавшийся у нее крик, приставив нож к горлу.

— Вы обещали! — закричал сэр Генри, бросившись к дочери.

Петля затянулась на его шее, не дав двинуться дальше.

— Умоляю! — захрипел он задыхаясь. — Пожалуйста, не трогайте мою дочь!

Фауст пожал плечами.

— Мне нужны доказательства вашего раскаяния.

— Да, — тяжело дыша, ответил сэр Генри, — да, конечно!

— Видите этих предателей? — спросил Фауст, жестом указывая на миссис Фокс и мистера Уэбба. — Какого, по вашему мнению, они заслуживают наказания?

Сэр Генри тупо ставился на пленников. Он попытался заговорить, но задохнулся и отрицательно покачал головой.

Фауст повернулся к окружавшим лужайку жителям деревни.

— Решайте! — закричал он внезапно ставшим пронзительным голосом. — Как они должны быть наказаны? Этот еретик и эта ведьма! Вам судить! На ваши головы падет их кровь!

Воцарилась тишина. Затем вперед выступила женщина. Ее искаженное ненавистью лицо тряслось от гнева.

— Повесить их! — завопила она. — Повесить обоих!

— Нет! — возразил какой-то мужчина, стоявший на дальнем конце лужайки. — Повешение будет для них слишком легким наказанием!

— Побить их камнями! — закричал третий житель Вудтона.

— Сжечь их! — завопил четвертый.

Фауст повернулся к сэру Генри, лениво развалился в седле и обнажил зубы в улыбке.

— Итак, вы слышали приговор суда, — сказал он и махнул рукой. — Соблаговолите проследить, чтобы он был приведен в исполнение.

Сэр Генри стоял словно парализованный, не в силах вымолвить хоть слово. Но в его распоряжении приступить к казни нужды не было. Жители Вудтона уже устремились на лужайку, и, как мистер Уэбб ни пытался защитить от них миссис Фокс, вскоре и он, и она затихли под ударами обрушившихся на них кулаков. Увидев, как схватили и поволокли его мать, Роберт закричал что было сил:

— Отец! Отец, где вы? Мама! Нет, мама!

Но его заставили замолчать: Фауст со смехом приказал засунуть в рот мальчику кляп и связать его, не оставив ни малейшего шанса сбежать. После этого Фауст пришпорил лошадь и поскакал следом за толпой к дальнему краю лужайки. Он посмотрел на лежавшего поперек седла пленника и рассмеялся. Глаза Роберта были вытаращены, он продолжал вопить, но кляп не позволял вырваться из его горла ни единому слову. На краю лужайки были вкопаны два столба. Вокруг каждого уже лежала громадная куча дров.

Мистера Уэбба и миссис Фокс по очереди привязали к столбам. Толпа громогласно требовала их смерти. Люди кричали, плевали в их сторону, бросали камни. В каждого пленника попал не один камень, но они не протестовали, даже ни разу не вскрикнули. Безумие толпы стало постепенно стихать, затем воцарилась тишина. Сэр Генри стоял теперь возле столбов, и все ждали момента, когда костры вспыхнут.

Из рук в руки в толпе передавали горящий смоляной факел. Онемев от ужаса, сэр Генри следил за его приближением. Когда ему наконец протянули факел, его стало трясти.

— Я не могу это сделать, — крикнул он, однако по команде Фауста из толпы выволокли Эмили и потащили вверх по куче сложенных вокруг столбов дров. — Нет! — завопил сэр Генри.

Он полез по поленьям следом за дочерью и обнял ее обеими руками, затем поджег самый дальний угол погребального костра и поднял взгляд на миссис Фокс.

— Мне очень жаль, — сказал он.

— Не сокрушайтесь, — ответила она, и ее покрытое синяками лицо озарила улыбка. — Я вижу позади этой толпы ожидающую меня колесницу. Скоро она помчит меня сквозь облака под звуки труб к вратам Неба. Не печальтесь, сэр Генри, как не печалюсь я. — Но, еще не закончив говорить, она заплакала, а потом крикнула: — Прощай, мой дорогой мальчик! Роберт! В обители Всемогущего мы соединимся снова — твой отец, ты и я. Живи так, чтобы ничто не помешало нашей встрече там…

Она хотела сказать еще что-то, но задохнулась от дыма и закашлялась. Толпа отхлынула от жарко разгоравшегося костра, и Роберт заметил, что солдаты стали исчезать в темноте. Какое-то мгновение его разум переполняли дикие планы, осуществив которые, он мог бы освободиться от пут и погасить пламя. Роберт почувствовал, что узлы затягиваются еще туже, и ему пришлось отказаться от своей отчаянной попытки. Он понимал, что отец не появится.

Мальчик не отрывал взгляда от палящего ада костра, и вскоре пламя стало обжигать ему щеки. Мать и мистер Уэбб виделись теперь лишь темными пятнами среди оранжевых и красных языков пламени, превращавших кровь, плоть и кости в густой черный дым. Он клубами поднимался высоко над деревней, гася каждую ярко вспыхивавшую на небе звезду, а ветер рассеивал прах мучеников в сгустившейся ночи. Сквозь слезы Роберт в отчаянии следил за его полетом.

— Дело сделано, — пробормотал Фауст, пристально оглядев продолжавших толпиться вокруг костра жителей деревни. — Все готово и должно быть доведено до конца.

Он развернул лошадь и поскакал прочь под одобрительный гул толпы.

Когда Фауст поскакал в темноту вслед за своими солдатами, Роберт увидел Эмили, которая сидела на корточках под деревом, обхватив руками низко опущенную голову. Сэр Генри стоял возле нее на коленях и пытался заглянуть дочери в глаза, но та оставалась неподвижной в своем горе и не поднимала головы. Заслышав топот копыт лошади Фауста, сэр Генри оглянулся и увидел Роберта. Его лицо задрожало от сознания своей вины, но Роберт, понимая, что отец Эмили пытается поймать в его взгляде хотя бы слабый знак прощения, не мог ответить ему ничем, кроме ненависти. Сэра Генри стало трясти; Эмили заметила это и подняла голову. Она посмотрела на отца, потом проследила за его взглядом и тотчас вскочила на ноги. Она бросилась бы следом за Робертом, но отец обнял ее и держал, словно пленницу. Роберт попытался что-то крикнуть ей, но кляп во рту не позволил издать ни звука.

— В жизни есть радости привлекательнее женщин, — со смехом бросил Фауст, — но вы, похоже, еще слишком молоды, чтобы нуждаться в соответствующем уроке.

Роберт задергался в своих путах, страстно желая поверить в то, что он мог бы уничтожить своего врага взглядом.

Но Фауст только снова рассмеялся и сказал:

— Сейчас вы, конечно, не станете благодарить меня за то, что я сделал, но время благодарности впереди.

Он оглянулся на погребальный костер.

— Лучше всего жить без любви. Когда вы совершите путешествие, в которое я вас поведу, когда постигнете то, чему я научу вас, вы поймете, что любовь — ничто, она не лучше смолы на крыльях орла, которая мешает ему летать, не дает сбыться его стремлению парить над облаками. Вы — сын своего отца, Роберт, а он был сильным, храбрым и полным решимости. Но в его душе была язва нравственности, которая обращает в никчемную грязь даже все самое лучшее. Я должен был остановить и его, и вашу мать, и леди Воэн, и мистера Уэбба. И я остановил их. Но вы умный мальчик, Роберт, умнее, чем они. Пусть вы сейчас ненавидите и клянете меня; в конце концов вы станете моим.

«Значит, мой отец, — хотел крикнуть Роберт, — мой отец тоже умер?»

Он воображал себя покинутым в таком океане ужаса, где больше нечего было терять, но теперь до его сознания дошло, что океан безбрежен. Слезы слепили его, но он не мог утереть их. Они текли по щекам, пропитывая кляп, и капали на веревки, стягивавшие его грудь. Он силился подавить рыдание, но горючие слезы продолжали бежать нескончаемым потоком.

— Можете хныкать, — внезапно перешел на шепот Фауст, — но поймите, что я вам предлагаю.

Они ехали по лесной дороге, но теперь деревья остались позади. Перед ними лежала равнина, а впереди вырисовывался Стонхендж. Его кольцом окружали мертвецы, одни пешие, другие — верхом на лошадях.

— Взгляните на это древнее городище, — снова зашептал Фауст. — Скоро все его тайны, все могущество будут моими. Как упорно я трудился, как долго готовился к этому. Сможете ли вы, Роберт, отказаться вместе со мной постичь эту мудрость? Будь у вас даже столько душ, сколько звезд на этом небе, разве не отдали бы вы их, все до единой, за толику вкуса, за малый проблеск того, что я предлагаю вам даром?

Он стал вынимать кляп изо рта Роберта; от возбуждения у него тряслись пальцы. Фауст бешено рванул узел и освободил рот.

Роберт огляделся. Он сощурил глаза, словно взгляд Фауста был слишком ярким для него, но не отвернулся. Долгое время мальчик не произносил ни звука.

— Кто вы? — прошептал он наконец. — Что вы за существо?

— Я нечто большее, чем вы или любой другой человек.

— Почему?

— Я соединяю в себе невозможное. Я жив и мертв. Я дух и прах. Я владею тайнами могил и навеки бессмертен.

Роберт всеми силами старался оставаться предельно невозмутимым.

— Выходит, вы демон? — спросил он. — Исчадие ада?

Фауст пожал плечами.

— Люди могут так думать, потому что мы кормимся их кровью.

— Мы? Значит, вас много?

Фауст снова пожал плечами.

— Больше, чем принято считать.

— А сэр Чарльз? Ваш друг. Он тоже демон?

— Почему вы спрашиваете?

— Однажды я видел его. Он очень бледен, так же, как вы.

Фауст рассмеялся и бросил взгляд в направлении камней.

— Вы не видели сэра Чарльза, — прошептал он. — Разве что его внешнюю форму, оболочку, и ничего больше. Сэр Чарльз оказался дураком. Человеком, который продал душу и обнаружил, что расстался заодно с плотью и кровью. Потому что пожелал стать сосудом, в который мог бы сойти Наивысший. И его желание было удовлетворено: сосудом он и стал.

Роберт, протестуя, замотал головой.

— О чем вы говорите? — прошептал он.

Фауст оглянулся назад. Его глаза сверкали ярче прежнего, лицо, казалось, загорелось каким-то внутренним огнем.

— Единственный Великий, — крикнул он вдруг. — Он скоро будет здесь! О, Роберт!

Он крепко сжал плечи мальчика.

— Как упорно я трудился, в какие глубины знаний и чернокнижия проник, чтобы докопаться до обрядов, которые позволят призвать Его сюда! Я буду коронован за свой успех и все усилия! Вперед!

Он поднял лошадь на дыбы и заставил ее повернуться на месте.

— Вперед! Мы увидим Его, хозяина всех нас!

— Кого? — закричал Роберт. — О ком вы говорите?

Фауст широко раскрыл глаза.

— Что? — спросил он удивленно. — Вы действительно не догадываетесь?

Он рассмеялся, увидев страх на лице Роберта, и дал лошади шпоры. При их приближении мертвецы стали выравнивать строй, бряцая оружием. Вглядываясь в их лица, Роберт узнавал некоторых из солдат отца. Одним из них был сержант Иверард. Роберт окликнул его, но на лице солдата не появилось ни малейшего признака того, что он узнал мальчика. Проехав мимо него, они оказались в тени громадных камней. Фауст натянул поводья и остановил лошадь. Некоторое время он сидел не шелохнувшись, затем спрыгнул на землю. Он поднял Роберта и поставил его, все еще связанного, на траву.

— Следуйте за мной, — приказал он и направился к центру круга.

На перекладине между двумя камнями висело тело. Освещенное луной, оно выглядело вставленным в черную раму; в серебре лунного света обнаженная плоть вырисовывалась совершенно отчетливо. Роберту было видно, что труп подвешен на крюке за лодыжки. Потом он заметил, что с головы что-то падает, и услыхал звук негромкого шлепка. Тогда он понял, почему тело выглядело таким поразительно белым: из него была выпущена вся кровь. Сначала подвешенный труп только слегка покачивался, но потом поднялся ветер, веревка заскрипела, и тело стало вращаться. Только тогда Роберт увидел лицо трупа. Он пытался громко закричать, но не смог: из его горла не вырвалось ни звука. Он попробовал бежать, но ему показалось, что конечности его налились свинцом; поэтому он лишь бессмысленно уставился на мертвое лицо отца. Но крик наконец вырвался: душераздирающий вопль ужаса, и утраты, и невообразимого горя.

Фауст схватил Роберта за волосы и яростно запрокинул назад его голову, а затем оборвал вопль, зажав ему рот рукой. Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом веревки под тяжестью раскачиваемого ветерком трупа. С носа отца упала еще одна капля, послышался новый шлепок. Роберт неистово дернулся и освободился от пут. Он побежал вперед, споткнулся в самом центре круга и громко позвал отца, а потом замер на месте: что-то двигалось впереди него, что-то шевелилось и поднималось из земли. Перед ним возникала фигура человека: обнаженного, выпачканного кровью, встававшего прямо перед телом его отца и глядевшего на луну. Затем фигура медленно повернулась. Роберт вгляделся в ее лицо. Он сразу узнал его, так как видел прежде — под капюшоном черной рясы и на портрете, висевшем в доме поместья Уолвертонов. Он вздрогнул, но не отвернулся и пристально посмотрел в глаза поднявшемуся человеку. Его стала бить неудержимая дрожь, и он медленно опустился на землю. Перед ним был вовсе не человек — казалось, в нем вообще не было ничего человеческого. Роберт не ощущал в себе сил еще раз выдержать взгляд этих глаз, и все же он поднял голову — существо притягивало его помимо воли. Едва их глаза встретились, мальчик ощутил влажную теплоту, охватившую его пах.

— Не стыдитесь, — шепнул ему на ухо Фауст, — вы и должны испытывать такой страх. Значит, вы можете видеть Его. Способны вы разглядеть Его под внешней оболочкой человеческого праха?

Роберт съежился, низко опустив голову. Ничто не могло избавить его от притягательной пустоты этих глаз.

— Я… не… — попытался заговорить он и замолчал, судорожно сглотнув, а затем выкрикнул: — Кто это?

Фауст развел руками.

— У него много имен. Некоторые из них вы, несомненно, узнали, еще сидя на коленях матери. Но Он старше всех этих имен. Для тех, кто пресмыкается в синагоге или церкви, Он — самый главный Источник Зла; но для того, кто отважен, Он — Вечное Знание, Первоисточник Истины. Когда Ева была в Эдеме, была ли она, по-вашему, не права, тайком сорвав плод с запретного дерева? Ведь змий не солгал. Ева съела яблоко и, как было обещано, обрела мудрость, вкусив его.

— Да, — прошептал Роберт, подняв взгляд на тело отца, — но зато стала смертной.

Но Фауст его не слушал. Он шагнул вперед, потом опустился на колени и склонился в поклоне у ног обнаженной фигуры. Он начал распевать на странном языке и снова поднялся на ноги, нетерпеливо схватил за руки капитана Фокса и сильно потянул его тело, не переставая петь. С треском рвущихся сухожилий труп сорвался с крюка.

— Три ванны уже было, — заговорил Фауст, на этот раз на латыни. — Теперь получай четвертую. Выйди возрожденным из нее. Не будь больше созданием из праха!

Он задрожал от охватившего его восторга и голыми руками разорвал живот трупа. Затем стал вычерпывать полными пригоршнями внутренности и, словно мылом, тереть ими кожу обнаженной фигуры. Роберт не мог больше этого вынести. Он поискал глазами ближайший камень, с трудом поднялся на ноги и побрел к нему, твердо решив прекратить свое существование и воссоединиться с родителями, разбив себе об него голову.

Он остановился возле камня, чтобы собрать силы и напрячься. Когда он запрокинул голову, готовясь сокрушить ее с одного удара, ужасный вопль почти лишил его слуха. Он поднялся до высшей ноты и стих. Роберт замер. Мальчику показалось, что крик проник ему в самую душу и улетел вместе с ней. Мгновение он думал, что слышал собственный вопль, потому что после него осталась боль, которая могла быть только его болью. Но следом послышался еще более страшный вой, который тоже смолк. На этот раз Роберт обернулся: он знал, что такой звук не мог вырваться из человеческой груди.

Мог ли так кричать Сатана, подумал мальчик, когда впервые пробудился среди огненной пустыни ада и, оглядевшись, понял, сколь долгим было его падение? И возможно ли, спрашивал себя Роберт, что он действительно смотрел в глаза Первому во Зле? Отец всегда учил его, что ад может существовать только в душе, так же как дьявол. Но теперь отец мертв: возможно ли, что он ошибался? Ведь что-то там стояло под лунным светом? Какой-то дух громадной и жестокой силы. Это что-то снова заревело, и Роберту показалось, что в его вопле слились опустошение и боль целого мира.

Вопль замер, но возникшая из земли фигура все еще корчилась, словно охваченная пламенем невидимого костра. Запекшаяся кровь, которой была вымазана кожа, пузырилась и плавилась, будто впитываясь в плоть. Кожа рвалась под этим натиском, и Роберт увидел, что конечности фигуры обмякли, словно на ее костях не было ничего, кроме разжиженной липкой смеси крови и внутренностей. И эта жижа стала стекать, разбрызгиваясь по траве, а корчившееся существо продолжало стирать ее с себя, поглаживая пальцами тело и конечности, пока из-под грязи и крови не стала проступать белизна, такая же ослепительная, как снег. И Роберт понял, что это вовсе не кости, а обнаженное тело. Фигура откинула назад голову и завыла, словно призывая спуститься на землю звезды. Потом существо пробежало пальцами по лицу, и от черт сэра Чарльза ничего не осталось. Они были стерты вместе с запекшейся кровью, и теперь безмерную глубину оставшихся прежними глаз вместо лица сэра Чарльза обрамляло совсем новое лицо.

Оно выглядело странным и ужасно бесформенным. Ноздри носа были непомерно широки, а губы собраны в складки, но во всем остальном лицо казалось неимоверно изможденным: оно было настолько худым, будто ледник, сползающий с гор, начисто стер его скулы. И бесформенность лица была не той, что вызывает ужас; скорее, наоборот, она влекла к себе своею скрытой тайной: безмерной силой, окнами которой были лишь широко открытые глаза. Но Роберт не посмел взглянуть в них снова, боясь, что, едва он посмотрит, этот взгляд испепелит его душу.

Поднялся шум, который мог вызвать внезапно пронесшийся среди камней порыв ветра. Но это был лишь вздох существа. Даже Фауст задрожал и закутался в плащ, как если бы этот вздох пронизал его холодом до самых костей.

— Добро пожаловать! — воскликнул он. — О, Господин и Хозяин! О, источник всех знаний, мудрости, истины, добро пожаловать в сей дом, который я приготовил для Тебя! Добро пожаловать.

Он радостно засмеялся и стал целовать возникшее существо в щеки, обняв обеими руками.

Ответом ему было молчание. Перестала шелестеть даже высокая трава; больше не было слышно далекого блеяния овец, доносимого ветерком. Все стихло. И в этой тишине внезапно завопил сам Фауст.

— Нет! — кричал он, пытаясь отпрянуть от существа, но это ему не удалось.

Фигура, появление которой он так радостно приветствовал, схватила его за волосы, с силой запрокинула ему голову и поцеловала, но не в щеку, а в рот. Когда существо прервало свой страшный поцелуй, губы у него стали красными и блестящими. Облизнув их, оно снова запрокинуло голову Фауста и прокусило ему горло. Спрятавшись за камнем, Роберт услыхал треск лопнувшей кожи, а следом за ним хруст ломаемых костей. Он выглянул из своего укрытия и увидел болтавшуюся на свернутой шее голову Фауста. Существо надолго присосалось к кровавой ране, а потом бросило свою жертву. Фауст распростерся на траве, точно сухое насекомое со сломанными крыльями. Из него была высосана вся плоть до самых костей. То, что осталось, слабо подрагивало, конечности непроизвольно подергивались, а голова крутилась на сломанной шее, заставляя скрипеть позвонки.

— Но… нет… — сорвался с губ головы шепот, а ее лоб нахмурился. — Я бессмертен… Этого не могло слу…

Глаза Фауста широко раскрылись, смерть оборвала его на полуслове. Позвонки шеи затрещали, череп ударился о землю и рассыпался в пыль. Задул ветер и поднял прах над камнями Стонхенджа. Роберт ощутил его на своем лице: частицы были мелкими и острыми, они буквально вонзались в кожу. Он стер их руками и увидел, что все кольцо охвачено бурей, вокруг каждого камня поднимались вверх вихри пыли. Вскоре не стало видно ни луны, ни звезд, но сквозь густую дымку мальчик мог видеть долину за камнями. Она была пуста: там, где недавно теснились мертвецы, не было ничего, кроме поднятого ветром праха. Он протер глаза и крепко зажмурился, а потом упал на колени и зарылся лицом в прохладу высокой травы.

Когда он решился наконец снова поднять голову, пыли уже не было. В небесах ярко горели звезды. Тени от камней были четкими и холодными, разделенные полосками серебрившейся в лунном свете травы. Откуда-то издалека донесся звон церковного колокола.

Роберт обернулся.

Сверху вниз на него смотрели глаза.

Мальчик подумал, что должен бежать, но этот взгляд заворожил его, притягивая к себе. Он понял, что пропал. Его охватило ощущение засасывающей, становившейся все более холодной, непреодолимой, вечной черноты. Но глаза приближались к нему, а лицо стало трястись. Существо наклонилось вперед, будто сломленное внезапной болью, и схватилось руками за живот. Только теперь Роберт впервые заметил, что тело существа тоже деформировано — не меньше, чем лицо. Его руки и ноги были неестественно тощими, но бедра широкими, как у женщины, а живот таким же раздутым, как у Ханны, когда она вот-вот должна была родить. Существо снова схватилось за живот и согнулось вдвое от мучившей его боли. Оно опустилось на колени, затем схватило Роберта за руки. Его пальцы были холодными, холоднее, чем лед. Они неумолимо сжимались, и Роберт почувствовал, что у него немеют руки. Мальчик лишь надеялся, что, когда существо приступит к новой трапезе, смерть настигнет его быстрее, чем настигла Фауста.

Он пристально вгляделся в белизну нависшего над ним лица. На мгновение оно омрачилось быстро промелькнувшей тенью, и Роберт вообразил, что это было минутным отвращением существа к самому себе, слабым признаком ужаса и раскаяния. Но он не был в этом уверен; это выражение промелькнуло так стремительно, будто его не было вовсе. Он стал искать в этом лице хотя бы какой-нибудь знак сострадания, но напрасно. Лицо снова задрожало от приступа боли, однако излучавшаяся взглядом чернота оставалась неколебимой.

Вздутый живот существа стал заметно пульсировать, словно какая-то сила внутри его пыталась вырваться наружу. Его снова согнуло вдвое, и тут Роберт вдруг ощутил внезапный пинок снизу по ягодицам. Какая-то сила стала раздвигать ему ноги, потом потащила его бедра вверх. Что-то твердое стало тереться между его ног, и Роберт попытался соединить их вместе, но они продолжали раздвигаться еще шире, а потом он почувствовал, будто его насаживают на кол. Из горла мальчика вырвался крик, но кол становился все длиннее и толще. Он начал двигаться вверх и вниз, с каждым движением проникая все глубже. Вверх и вниз, вверх и вниз. Перед глазами Роберта все поплыло, пульсируя и сокращаясь в ритме пронзавшей его боли. Пульсация все более ускорялась, затем стала ослабевать и пропала вовсе. Он зажмурил глаза и снова открыл их, но окружающее по-прежнему было в тумане, а чернота продолжала сочиться. Она заполняла его зрение до самых краев, становилась все более густой, затопляла абсолютно все. Внезапно глубоко внутри себя Роберт ощутил сильную, как будто из жидкого льда, струю, и в то же мгновение мир окончательно исчез. Все погрузилось в черноту.

 Молодая леди сидела в карете, слегка облокотившись о раму окна. Ветер растрепал ее локоны, и она пригладила волосы тонкой белоснежной рукой. В тот же миг по ее лицу пробежала тень недоумения, и она пробормотала:

— Странно, меня одолевает ощущение какой-то нависшей угрозы.

Ее спутник пошевелился, словно выходя из глубокой апатии.

— Угрозы? — переспросил он наконец.

— Взгляните, — сказала леди, показывая рукой, — мы проезжаем мимо поставленных торчком камней.

Спутник поерзал на сиденье, придвинулся поближе к ее окну и посмотрел в него. Ноздри мужчины немного расширились, а лицо словно окаменело.

— Вы почувствовали? — спросила леди.

Он пристально посмотрел ей в глаза.

— Сначала я не была уверена, — продолжала она, — но, по-моему, здесь все же чувствуется что-то большее, чем просто атмосфера этого места.

Она болезненно поежилась и взяла мужчину за руку.

Некоторое время мужчина продолжал вглядываться в ее лицо, затем высунулся из противоположного окна кареты и приказал кучеру свернуть с дороги.

— Возможно, вы правы, — согласился он, усаживаясь на место. — Похоже, окружающий воздух действительно пропитан какой-то опасностью.

Он закрыл глаза, вяло улыбнулся и добавил:

— Господи, я давно позабыл, что такое страх. Не прикосновение ли это его золотых пальчиков? Я нахожу ощущение этого прикосновения едва ли не восхитительным.

Он поежился почти так же болезненно, как леди несколько секунд назад.

— Редкое удовольствие, — прошептал он, — такая приятная легкость в желудке.

Он сжал руку своей спутнице, потом снова отвернулся и стал вглядываться в камни, к которым они приближались, высунувшись из окна кареты со своей стороны.

Его спокойный отдых продолжался недолго. Вскоре он снова начал бредить; где-то на грани между сном и бодрствованием его опять стали мучить кошмары. Ему представлялось, что он смотрит из окна кареты. Перед его взором простирался неимоверно громадный город, бесконечная бесплодная земля, наполненная пылью и шумом, на которой, казалось, не осталось никакой зелени, не было видно ни деревца, ни пятнышка травы. Узкие улицы погрузились в вечерние тени, но и в самых темных закоулках Роберт смутно видел фигуры людей. Некоторые держали в руках факелы, однако каждая человеческая фигура подпрыгивала и колебалась в воздухе, словно сама была пламенем факела.

— Где мы? — прошептал мальчик. — Не в аду ли?

Лайтборн засмеялся.

— Очень похоже, — прошептал он.

Но Миледи отрицательно покачала головой.

— Мы в Лондоне, — сказала она.

— Зачем все они размахивают факелами?

— Радуются возвращению короля.

Роберт понимающе кивнул. Но, продолжая внимательно наблюдать, он понял, что она ошибается. Теперь он разглядел веселившихся и узнал их. Узнал жителей Вудтона, тех самых, которые сожгли его мать. Все они были вокруг него на улицах. Он не мог ошибаться, потому что на лицах этих людей была та же печать жестокости и жадности, ими владело то же стремление убивать. Они смеялись над ним. Он знал, что они празднуют смерть его родителей. Мальчик закрыл глаза, но это не помогло. Лица жителей его родной деревушки по-прежнему были перед ним; эти лица тряслись от злобного вожделения и ненависти.

— Как бы вы ни злобствовали, — шептал Роберт, — я отвоюю все, что потерял. Я опять буду рядом с Эмили, я снова увижусь с родителями.

Он не забывал об этой своей клятве, даже погружаясь в самые дальние глубины одолевавшей его лихорадки. Он цеплялся за данную самому себе клятву, хотя временами был уверен, что уже умер и попал в ад, потому что сцены ужаса, среди которых он блуждал, брошенный и покинутый, были совершенно невыносимы для простого смертного. Но хуже всего была растущая уверенность, что он пережил их; каждое новое видение было не чем иным, как повторением того, что было прежде. Он часто видел жителей деревушки, собравшихся на варварское веселье; часто снова скакал вместе с Фаустом к камням Стонхенджа; часто слышал крик Эмили, звавшей на помощь. Время от времени, но гораздо реже, ему виделись родители, наблюдавшие за ним сверху: его мать в облаке пепла, его обескровленный отец. Он видел их безмолвно раскрывающиеся рты, без слов дающие ему наказы. Но Роберту незачем было их слышать; они звучали в его голове сами собой: «Не забывай, не забывай!»

Эти два слова эхом повторялись снова и снова в каждом его кошмаре; только они и помогали ему мало-помалу выходить из состояния бреда.

Наступил день, когда Роберт открыл наконец глаза. Мальчик ощутил полоску ткани у себя на лбу. Она была влажной, но, когда он снял ее, на коже под тканью пота не оказалось. Роберт понял, что у него больше нет жара.

Он осмотрел ткань: небольшой прямоугольник кружев.

— Вам нельзя оставаться без примочки. Я уже пробовала снимать ее, но жар сразу же усиливался.

Роберт обернулся на голос. Из глубин памяти всплыло слово.

— Миледи, — прошептал он.

Она улыбнулась в ответ. Глаза девушки были по-прежнему холодными и яркими, но и красивой она была, как прежде. Хотя Роберт чувствовал, что должен опасаться этой женщины, ее присутствие рядом с ним давало какое-то странное умиротворение. Он понял, что лежит в постели, и обвел взглядом отделанные дубом стены небольшой комнаты; затем повернулся к своей сиделке.

— Где я? — спросил он.

— В безопасности.

Он снова пристально посмотрел ей в глаза. На этот раз его бросило в дрожь. Яркость этих глаз напоминала блеск солнца на покрытом льдом озере. Мальчик почувствовал, что от его умиротворения не остается следа, что на смену ему приходит страх.

— В безопасности от вас? — спросил он.

Улыбка застыла на губах Миледи.

— В чем дело? — пробормотала она. — Что, по-вашему, я могу сделать?

— Будто не знаете, — Роберт судорожно вздохнул, — выпить мою кровь.

Она не сводила с него взгляда, ее прекрасный лоб покрылся очаровательными морщинками.

— Да, — сказала она, кивнув, словно согласилась сама с собой, — вы испытываете ужас, вам поистине очень страшно.

Миледи сделала паузу, будто смакуя осознание ясности сложившейся ситуации. Затем она рассмеялась и заговорила снова:

— Но вы лежите уже много дней. Вам не кажется, что если бы я хотела вас убить, то уже давно сделала бы это?

Роберт задумался, нахмурив брови, а потом склонил голову в знак согласия с ее доводом.

— Но почему вы держите меня здесь? — спросил он.

Миледи пожала плечами.

— Потому что в противном случае вы наверняка бы уже умерли.

Роберт вспыхнул от охватившего его глубокого чувства стыда.

— Я виноват перед вами, — сказал он, — позволив себе такое вопиюще несправедливое суждение.

Мальчик закрыл глаза. Вот я и предал свою мать, думал он, предал ее искреннюю веру в человеческую доброту.

— Вы так похожи на того самаритянина, — снова обратился он к девушке, — который оказал милость израненному и ограбленному.

Но тут в его памяти невольно возник образ привязанной к столбу матери.

«Где же этот самаритянин был тогда?» — успел он подумать, прежде чем задохнуться в рыданиях.

Миледи молча смотрела на него, и взгляд ее был ласковым и удивленным. Она нежно вытерла слезы с его щек и подняла кончик пальца к свету, чтобы внимательно рассмотреть прозрачные капли.

— Вы несчастны, — заговорила она, и ее лицо озарилось пониманием. — Да, вы, несомненно, несчастны. Вы потеряли людей, которых… любили.

Она наклонилась и нежно поцеловала Роберта. У нее оказались очень холодные губы. Роберт невольно отстранился при их прикосновении.

Лицо Миледи исказилось, будто он причинил ей боль, но Роберт не хотел обижать эту женщину. Она подняла руку, чтобы поправить выбившийся локон.

— Вы не находите меня красивой? — спросила она.

Роберт замялся было, но решил ответить просто и честно:

— Вы самая красивая женщина из всех, кого мне приходилось видеть.

Она подняла брови.

— В таком случае, вероятно, мы действительно сможем сделать из вас кавалера, господин Ловелас.

— Ловелас? — переспросил Роберт.

На лице Миледи появилась едва заметная улыбка, и она продекламировала:

Изучающий взгляд ее немигающих золотистых глаз приковал к себе Роберта, а ему казалось, что последний произнесенный слог продолжает витать в воздухе.

— У вас лицо кавалера, носившего такое имя, но я водила с ним знакомство совсем недолго. Кроме того… — она пожала плечами и указала на кусок кружев, который Роберт держал в руке, — я просто не знала, как к вам правильно обратиться.

— Моя фамилия Фокс.

У его собеседницы вытянулось лицо.

— Слишком обыкновенная фамилия для такого милого мальчика.

— И тем не менее эту фамилию носил мой отец.

— Ваш отец умер. — Она сделала паузу и спросила уже гораздо мягче: — Не так ли?

Роберт отвернулся, не ответив.

Миледи некоторое время наблюдала за ним.

— Если вы намерены отомстить за то, что с вами сделали, — внезапно заговорила она, — то придется перестать быть ребенком. Что вы собой представляете, оставаясь Фоксом? Ничто! Но как Ловелас…

Она решительно тряхнула головой, снова наклонилась к нему и погладила по волосам, заставив поднять на себя взгляд.

— Как Ловеласу… — прошептала она, — как Ловеласу вам будут принадлежать все доступные удовольствия и небывалая власть!

— Власть?

Миледи утвердительно кивнула.

— О да. И гораздо большая, чем вы можете себе вообразить. Могу в этом поклясться, — сказала она и поцеловала его в лоб.

На какое-то время она приникла к нему, склонившись так низко, что ее волосы щекотали ему щеки. Затем Миледи встала и направилась к двери.

— Я велю слуге принести вам поесть, — пообещала она, — а потом вам нужно выспаться.

Но она еще долго молча смотрела на него — почти как мать, подумал Роберт, если бы она была жива и ухаживала за ним. Действительно ли, задавался он вопросом, когда Миледи ушла, эта женщина способна наделить его удивительной властью, которая даст возможность возвратиться домой? Возможно ли, что она сама обладает такой властью?

Появился слуга. Он был бледен, а глаза его были мертвыми, как у солдат, которых Фауст привел в Вудтон. И Фауст действительно обладал громадной властью, ужасной властью. Роберт принял поданную пищу. Этот слуга совсем не напугал его, скорее даже порадовал, подтвердив правдивость слов Миледи. Покончив с едой, Роберт откинулся на подушку и вообразил, что он возвращается в Вудтон. Там его должна ждать Эмили. Она осталась жива. С этой мыслью он не расставался, даже начав засыпать. Сон сморил его быстро. Впервые с начала лихорадки он спал спокойно и кошмары не мучили его.

Но утром вместе с пробуждением от грез возникли новые соображения и сомнения. Власть Миледи, задавал он себе вопрос, откуда она? Он не сомневался, что не от Господа и не из любого другого источника, к которому его родители отнеслись бы благосклонно. В конце концов, Фауст во время той скачки соблазнял его такими же по сути обещаниями. А ведь он был демоном, исчадием ада.

— Сгинь, Сатана, — беззвучно прошептал Роберт, опускаясь на колени для молитвы, и тут же услыхал осторожные шаги, приближавшиеся к его комнате. Но потом ему показалось, что он снова видит перед собой отца, истекающего кровью, и мать, привязанную цепями к столбу, покрывшуюся черной копотью. У него, словно в агонии, стала неистово трястись голова.

— О, Боже, укажи мне путь, — взмолился Роберт, — ибо я, подобно древним пророкам, потерялся в пустыне и не ведаю, что мне делать.

Но не было никакого ответа, кроме легких, словно осенняя паутина, шагов Миледи. Он попытался продолжить молитву, но спустя секунду вскочил на ноги и повернулся к открывавшейся двери.

Казалось, она заметила, что он только что стоял на коленях, и это ее заинтриговало, даже немного потрясло. Она не стала ни о чем спрашивать, а просто положила на его постель стопку одежды и сказала:

— Я должна была принести вам это.

Роберт осмотрел вещи, потрогал ткань кончиками пальцев и ощутил дрожь удовольствия от этого прикосновения: перед ним были шелка, бархат и множество кружев. Ему и во сне не снилась такая красивая и богато украшенная одежда. Миледи с наслаждением наблюдала за его восторгом. Как и прежде, она, казалось, питалась его реакцией на увиденное, словно страстно желала сама испытать эмоции, которые охватывали его. Она взяла в руки плащ-накидку из черного бархата и набросила ему на плечи.

— Прелесть, — воскликнула она, всплеснув руками. — Теперь вы настоящий лорд.

Роберт сразу же сбросил с себя накидку. Он увидел свою одежду, выстиранную и аккуратно сложенную на стуле. Прикрывшись простыней, он быстро облачился в нее. Я перестал бы быть сыном своего отца, подумал мальчик, если бы начал одеваться как кавалер. Он попытался объяснить это Миледи, но она, казалось, едва ли поверила в серьезность его слов. Выбрав из вороха одежды шелковый кафтан, она провела тканью по его рукам, вглядываясь в выражение лица, и спросила подзадоривающим тоном:

— Вы и это не хотите надеть?

Она почувствовала нерешительность Роберта, и золото ее глаз, казалось, загорелось восторгом.

— Потрогайте, — еще настойчивее проговорила она.

Неожиданно девушка отшвырнула кафтан в сторону и обняла мальчика обеими руками.

— Должно быть, вы очень любите своих родителей, — тихо заговорила она, хотя и с меньшей страстью, чем предлагала ему роскошную одежду.

Она помолчала, чтобы понаблюдать за выражением его лица, потом добавила шепотом:

— Такой сильной, такой простой и такой странной любовью.

Она поцеловала его в губы и, отстранившись, сказала почти совершенно спокойным голосом:

— Любовью смертного.

Не взглянув на мальчика, Миледи взяла его за руку, словно приглашая следовать за собой, и спросила:

— Надеюсь, принимать пищу вы себе еще не запретили?

Роберт отрицательно покачал головой. Губы Миледи раздвинулись в улыбке, и она соблазнительно причмокнула.

Спустившись следом за Миледи по лестнице, Роберт оказался в длинном зале с низкими потолком и отделанными красными панелями стенами. Хотя на дворе было утро, зал наверняка выглядел точно так же и вечером, потому что окна закрывали плотные бархатные шторы, создавая богатую, поистине царственную атмосферу. Темноту рассеивало множество мягко горевших свечей. Стол в центре комнаты украшала скульптурная группа: мальчики, держащие в руках свечи. Роберт не мог оторвать от них взгляд, поражаясь красоте этих купидонов. Кудри их волос выглядели ниспадающими замершими водопадами, а на обнаженные руки были надеты жемчужные ожерелья. Только небольшая, причудливо украшенная оливковая веточка прикрывала те места их обнаженных тел, на которые так любят смотреть женщины. Вся эта группа выглядела настолько очаровательной, что возникла мысль о беспредельности мастерства скульптора. Но тут на руку одного из мальчиков упала вдруг капля воска, и Роберт увидел, как эта рука дрогнула. Значит, вся скульптурная группа состоит из плоти и крови, как и он сам. Роберт поймал взгляд одного из мальчиков. Ему показалось, что тот наглотался каких-то лекарств и пребывает в сказочном сне. Восхищение мгновенно сменилось отвращением. Он отпрянул назад и обхватил себя руками, словно испугавшись, что с него тоже сорвут одежду и поместят как трофей на столе, либо найдут ему применение еще ужаснее.

Кто-то, видимо, наблюдал за ним, подтверждением чему был прозвучавший из дальнего конца помещения голос:

— Посмотрите, как он вцепился в свои пуританские штаны! Он невежествен и не понимает, что Любовь это не что иное, как обнаженный мальчик.

Роберт обернулся на голос и увидел Лайтборна, который, лениво развалясь, сидел за столом рядом с другим мужчиной. Рубашки обоих были расстегнуты. Мальчик перевел дыхание и сказал:

— Я знаю, что Овидий утверждал, будто Любовь именно такова.

Лайтборн прищурился и воскликнул:

— Поразительно! Какая ученость в таком юном возрасте, да и какая простота! — Он бросил взгляд на Миледи: — Почему же, зная такие вещи, он настоял на том, чтобы облачиться в свои лохмотья?

— Они остались ему от родителей, — ответила она таким тоном, будто объявила о чем-то из ряда вон выходящем.

— Как трогательно, — в тон ей согласился Лайтборн, но взгляд его был хмурым. — И все же вряд ли это исчерпывающее объяснение. Посмотрите на него. Он похож на какого-то богобоязненного плотника — просто никчемное пятно, портящее и чудесную красоту этого места. Если вы в самом деле намерены оставить его здесь, то вам, Миледи, придется присматривать за ним лучше.

— Кто он такой? — спросил приятель Лайтборна. — Если судить по его домотканой одежде, то это всего лишь обыкновенный миловидный блудник.

— Может им стать, — согласился Лайтборн, — если мне будет позволено над ним поработать.

— Нет, — сказала Миледи. — Вы дали клятву — он мой.

Лайтборн пожал плечами.

— Как вам будет угодно, — бросил он небрежно и снова повернулся к приятелю. — Очаровательно, Годолфин, не правда ли? Моя леди Елена обзавелась домашним любимцем. Как это похоже на нее — взять в дом круглоголового, когда весь остальной мир вышвыривает их вон.

Годолфин залился смехом. Внезапно он рухнул на стол, и все его тело затряслось; он хихикал и брызгал слюной словно сумасшедший. Лайтборн обнял его обеими руками и ласково усадил в прежнее положение. Тот продолжал бормотать что-то бессвязное, пока его не заставила замолчать прикрывшая рот рука, а затем поцелуй в губы. Роберт внимательно наблюдал за этой сценой, и ему становилось страшно. Он, конечно, читал о таких вещах в исторических рассказах о римлянах, но его домашний учитель говорил, что подобных мерзостей теперь нигде не встретить. Похоже, думал Роберт, стиль жизни латинян мне предстоит усвоить лучше, чем его знал Йорк.

Продолжая наблюдать за происходящим, он позволил Миледи подвести себя к столу. Оглядев его, Роберт на какое-то время в полном смысле слова обезумел. Мальчику показалось, что перед ним раскрылся рог изобилия Небес. Поверхность стола была усыпана розами, громоздившиеся на нем горы еды превосходили все его самые смелые представления. Вспомнив о пире, обещанном ему когда-то матерью, о том гусе, которого Ханна так никогда и не приготовила, он почувствовал себя обделенным судьбой, потому что здесь его взгляду предстал не только гусь. На столе были куропатки и перепела, рыба и пирожные, жаркое и фрукты. Роберт вдруг остро почувствовал, что, сев за такой стол, он предаст свое прошлое. Но дававший знать о себе голод казался ужасным, и он не смог заставить себя отказаться. Миледи наблюдала за ним и поощряла его. Ее глаза продолжали вспыхивать искрами удовлетворения изголодавшейся жадности при любом признаке получаемого мальчиком удовольствия, будто оно наполняло ее страстным экстазом, хотя Роберт заметил, что сама она едва притрагивалась к еде. По мере удовлетворения голода он ощущал себя все более и более одиноким. Он хотел, чтобы рядом с ним была Эмили. Она всегда любила хорошие вещи — как бы ее порадовал такой пир! Размышления Роберта прервало тяжелое дыхание на другом конце стола и слабый стон. Он посмотрел в ту сторону. Годолфин развалился в своем кресле, Лайтборн прижимался лицом к его груди и явно что-то лакал, словно кот молоко. Потом он перестал заниматься этим и оторвался от груди приятеля. Роберт увидел, что его губы выпачканы кровью, а тело Годолфина иссечено порезами. Лайтборн осклабился и стал показывать язык. Роберт отвернулся. Нет, подумал он, Эмили не стоило бы появляться здесь вовсе.

И все же вскоре ему снова захотелось разделить с ней компанию. Когда с обедом было покончено, Миледи повела Роберта на улицу, и его охватил еще больший восторг — восторг и смятение. Так вот он каков, этот Лондон! Он понимал, что попал в такое удивительное место, которое не могло даже присниться ни ему, ни Эмили, даже когда они мечтали в Вудтоне об ожидающем их неизведанном и манящем мире. Как бы Эмили понравилось быть здесь сейчас вместе с ним! Нужно ли еще какое-то постижение других мест, если весь мир, думал он, сам явился на улицы Лондона? Зрелища, звуки и запахи всех сортов; великолепие и убожество; темнота и свет. Блуждая по этому громадному лабиринту и ни на мгновение не забывая, что Миледи рядом, Роберт чувствовал себя так, будто целый город принадлежал только ему одному.

Это Левиафан, думал он, когда они остановились на Лондонском мосту, ужасающий монстр невиданных размеров, на спине которого люди роятся и плодятся подобно мухам. И все же ему чудилось, что Миледи приручила этого монстра, что она способна одним только взглядом превращать это чудище в свою послушную игрушку. Он вдруг почувствовал, что ему хочется стать таким же, как она, и разделить с нею эту власть. Он поднял на нее взгляд.

— Вы всегда жили здесь? — спросил Роберт. — Поэтому и знаете так хорошо улицы?

Миледи отрицательно покачала головой. Она продолжала вглядываться в белоснежную пену, которая кипела и сбивалась в клочья между арками моста.

— Я не была в Лондоне долгое время, — пробормотала она.

— Тогда каким образом…

— Было время, — неторопливо заговорила Миледи, — когда я хорошо знала этот город. Да, и Лайтборн тоже. Но теперь все совсем по-другому.

Она посмотрела в направлении Саутуорка, где мост встречался с южным берегом Темзы.

— После этого нам не следовало возвращаться.

— После чего?

Она улыбнулась и покачала головой.

— Вы не хотите сказать мне? — попытался настоять он.

— Возможно, когда-нибудь скажу, — уклончиво ответила она и внезапно рассмеялась. — Но я не уверена, что сейчас вы готовы об этом услышать.

Это еще больше возбудило любопытство Роберта, но лицо Миледи неожиданно стало каменным и непроницаемым, и мальчик побоялся задавать ей новые вопросы.

— Пойдемте, — сказала она резко, — уже темнеет.

Какое-то время она молчала и, казалось, принюхивалась к запаху легкого ветерка.

— У меня еще есть кое-какие дела, — заговорила она снова, — а вам… вам необходимо выспаться. Нам надо возвратиться на Пуддинг-лейн.

Она повела его по Лондонскому мосту в обратном направлении, но Роберт заметил, что Миледи снова глубоко вдохнула воздух. Подняв взгляд вверх, он впервые заметил две явно недавно отрубленные головы, насаженные на пики. Когда они уже подходили к дому, Миледи еще раз принюхалась, и у нее зарозовели щеки. Мимо громыхала телега. Роберт уставился на груз, который в ней везли: это были кули с внутренностями для мясных лавок. Но Миледи по-прежнему молчала, а едва они вошли в дом, к его удивлению и страху, она тут же снова ушла. Почти всю эту долгую ночь он молил Господа об указании ему пути истинного. На карнизах за окном его спальни уже начали щебетать птицы, первые лучи рассвета пробились сквозь окно, а Роберт продолжал метаться по постели, так и не слыша ответа. Наконец он уснул, измученный сомнениями, которые остались неразрешенными. В являвшихся ему снах эхом продолжала звучать неизвестность: не в большей ли мере он очарован, чем боится? не было ли обещание власти ответом на его молитвы, или, возможно, это на самом деле опасный соблазн?

На следующее утро его разбудил внезапный крик. Голос, похоже, был женским и раздавался из коридора этажом ниже. Роберт быстро оделся и крадучись вышел из комнаты. Женщина продолжала что-то кричать, но он лишь понял, что причиной тому не боль, а гнев. Он поспешно спустился по лестнице. Войдя в зал, он снова услышал женский крик и смех Лайтборна.

Она была молода и могла бы выглядеть хорошенькой, если бы ее волосы не скрывала простенькая шляпка. Да и платье на ней было настолько невзрачным, что его простота казалась едва ли не нарочитой. Тем не менее ни его покрой, ни ткань, из которой оно было сшито, не уступали по качеству нарядам Миледи, поэтому Роберт догадался, что эта женщина богата, хотя и одевается подобно пуританкам. Лайтборн сидел в привычной для нею позе, развалясь в кресле. Лицо женщины пылало гневом, Лайтборн был холодно спокоен. Женщина повернулась, словно на пружине, и ее лицо потемнело при виде мальчика. Она снова обратилась к Лайтборну.

— У вас так мало стыда, — спросила она, — что в этой навозной куче низменных страстей находится место даже для детей?

Лайтборн засмеялся.

— С этим вопросом, леди Годолфин, вам было бы лучше обратиться к собственному мужу, потому что именно он проникается все большей… нежностью… к мальчикам.

Ее бросило в дрожь.

— Где же он? — прошептала женщина.

Лайтборн пожал плечами.

Леди Годолфин сжала кулаки.

— Пожалуйста, — чуть слышно произнесла она, — верните его мне, ведь вы христианин!

— Я христианин? — рявкнул Лайтборн. — Довольно лебезить передо мной со своей моралью, мадам. Хватит смешить меня. Убирайтесь!

— Так вы не намерены сделать то, о чем я прошу?

— Не намерен, — ответил Лайтборн и зевнул.

— Я пришлю своих людей, которые обыщут этот дом.

— Делайте что хотите. Но я предупреждаю вас, леди Годолфин, — придет время, когда вы раскаетесь в том, что угрожали мне. А теперь уходите, у меня больше нет для вас времени. Только посмейте еще раз обеспокоить меня, и… мы увидим, чем это кончится.

Леди Годолфин на секунду замерла, потом ее лицо дрогнуло, она повернулась и вышла из комнаты. Лайтборн смотрел ей вслед.

— Какая скука эти тускло-коричневые… — пробормотал он, затем взглянул на Роберта и сказал: — Пусть она станет для вас наглядным примером того, что случается с теми, кто слишком долго изнурял себя религией.

— Но… — заговорил мальчик, в недоверчивом изумлении качая головой, — как вы можете не откликнуться на ее просьбу? Ведь ее муж находится у вас.

— Ну и что? — Лайтборн обвел рукой зал. — Прикажете оставаться в этой лачуге вечно?

— В лачуге? Это вовсе не лачуга.

— А я говорю, лачуга. Во всяком случае, по сравнению с жильем, в которое мы вскоре переедем.

— Я вас не понимаю.

Лайтборн широко улыбнулся.

— Годолфин, мой любовник и обожаемый муж этой стервы, — один из самых богатых людей. Иначе я не остановил бы на нем свой выбор. У него изумительный дом с каретным двором и конюшнями. Из его окон открывается вид на парк.

У Роберта удивленно округлились глаза.

— Я все еще вас не понимаю, — прошептал он.

— Значит, вы настоящий тугодум.

— Вы собираетесь… — мальчик запнулся, — отобрать у него дом?

— Отобрать? Что вы, нет! Он сам отдаст мне его, — сказал Лайтборн и внезапно нахмурил брови. — Разве Миледи не говорила вам о власти, которой мы обладаем?

Какое-то мгновение Роберт, как бы не, понимая, смотрел на него.

— Она не сказала, какого рода эта власть, — ответил он наконец.

Как раз в этот момент в дверь начали стучать, сопровождая грохот криками. Лайтборн обернулся на шум, и хмурое выражение его лица постепенно сменялось улыбкой. Он снова повернулся к Роберту.

— В таком случае, не потрудитесь ли внимательно посмотреть, на что способна эта наша власть? — спросил он.

В дверь снова неистово застучали, а затем она внезапно разлетелась в щепки.

— Смотрите, — произнес Лайтборн и повернулся к четверым ворвавшимся в зал мужчинам.

Крепкого телосложения, вооруженные дубинками, они посмотрели на Лайтборна и начали подступать к нему. Он же оставался совершенно спокоен, даже не вздрогнул. На его лице появилось удовольствие, смешанное с презрением, но само лицо побелело и словно окаменело, как костяшки пальцев, сильно сжатых в кулак. Глаза Лайтборна вспыхнули, а когда люди подошли к нему совсем близко, он лишь облизнул губы. Внезапно все четверо разом остановились, их руки безжизненно повисли, дубинки с грохотом упали на пол. Словно птицы перед змеей, они неподвижно замерли, зачарованные взглядом Лайтборна.

Он повернулся к Роберту.

— Разве не послужили бы такие способности на благо вашему отцу, — спросил он, — когда он оказался лицом к лицу со своими убийцами? Или они не послужат вам, если вы мечтаете о реванше? А теперь понаблюдайте, какая у меня есть власть для управления мозгами этих парней.

Он снова повернулся к мужчинам. Роберт сразу же заметил, как побелели их лица, а глаза закатились от страха. Все четверо схватились за головы, захныкали и повалились на пол, а потом жалобно завыли и начали пятиться, словно собаки, ожидающие удара хлыстом. Лайтборн засмеялся; мужчины истошно завопили. Лайтборн сделал жест рукой, и трое из них мгновенно повернулись и почти ползком убрались из комнаты. Четвертый остался лежать, скорчившись на полу. Лайтборн окинул его изучающим взглядом, потом подошел к столу и взял нож, кончиком пальца проверяя остроту его лезвия. Увидев это, лежавший на полу мужчина вздрогнул и застонал. Его лицо покрылось испариной и стало похожим на плесневелый сыр, а сам он поднял взгляд на Лайтборна и внезапно вцепился руками в собственный пах. Роберт увидел растекавшуюся на полу лужу; появившийся запах заставил его вспомнить о той жуткой ночи среди камней.

Лайтборн насмешливо наблюдал за самим мальчиком.

— Скажите-ка, — спросил он, — не точно ли так и вы намочили в штаны от страха там, в Стонхендже?

Роберт не ответил.

— Именно так и было. Я помню, какая вонь исходила от вас, — сказал Лайтборн и, помолчав, добавил: — Должно быть, вы здорово перепугались.

Он поманил Роберта, побуждая подойти поближе, и тот подчинился вопреки своему желанию. Лайтборн окинул его пристальным взглядом.

— Что вы там видели? — зашептал он мальчику на ухо. — Нечто такое, что смогло убить даже такое существо, как я? Именно это вы говорили, не так ли? Как раз об этом вы и заявили тогда? Отвечайте!

Внезапно он сильно тряхнул Роберта и требовательно спросил:

— Такое убийство вы видели?

Роберт молча кивнул.

— Я верю вам, — снова заговорил Лайтборн, на этот раз спокойным голосом, — потому что ощущал запах, несмотря на отвратительную вонь от вашей мочи. Запах мертвого бессмертного — премилый парадокс! — буквально висевший в воздухе. Но кто это мог сделать, что за существо это было?

— Это был дьявол, — сказал Роберт.

— Дьявол! — Лайтборн сплюнул.

— Я видел его лицо, это был Властитель Соблазнов.

— Вы видели что-то другое.

— Что же?

— Что-то слишком громадное, определенно не по вашим слабым силенкам.

— Слишком громадное даже для вас?

— Это еще надо посмотреть, — серьезно ответил Лайтборн и пожал плечами. — Но у кого, по-вашему, больше шансов противостоять такому существу — у меня или у вас?

Роберт опустил голову. Он подумал об Эмили, оставшейся в Вудтоне. Все еще пленнице, если не хуже.

— Что же я должен делать, чтобы обрести власть, подобную вашей?

— Это нетрудно. — Лайтборн широко улыбнулся и погладил лезвие ножа. — Вы должны расстаться с иллюзией того, что не существует.

— И что же это?

— Не догадываетесь? — улыбка Лайтборна стала еще шире. — Всего лишь ваша душа.

— Нет! — крикнул Роберт.

Он отпрянул от Лайтборна и прижал руки к сердцу.

— Выходит, вас с нею не разлучить?

— Нет, до той поры, пока я не встречусь с родителями на Небесах.

— Небеса, ад! Что за детские игрушки! — рявкнул Лайтборн.

Роберт бросил на него полный ужаса взгляд.

— Вы говорите так, будто Господа нет вовсе.

Лайтборн уставился на него округлившимися глазами, затем откинул назад голову и расхохотался во все горло.

Роберт вспыхнул от внезапно охватившего его гнева. Что это за непонятный мир, в котором он оказался? Мир, где с такой небрежной легкостью можно говорить о подобном зле? До сих пор он не вполне осознавал, как безнадежно покинут, покинут и одинок. Потрясение этим открытием охватило все его существо, и он снова подумал об Эмили, о том, что она тоже одинока.

Мальчик с трудом сделал глубокий вдох и спросил, растягивая слова:

— Если моя душа — только иллюзия, как я могу отдать ее вам?

— Вот так, — сказал Лайтборн и внезапно нанес удар ножом лежавшему возле его ног мужчине. Лезвие оставило глубокий порез на его лице. Тот громко закричал и стал корчиться на полу.

— Видите? Это на самом деле очень легко.

— Я не смогу это сделать, — прошептал Роберт.

— Призраки ваших родителей взывают к отмщению.

— Нет. Не такой ценой.

— Вы уверены? — Лайтборн прищурился. — Разве они не являются вам по ночам? Я слышу, как вы бормочете и плачете во сне.

Роберт отвернулся. Перед его мысленным взором снова возникли его обуглившаяся мать и обескровленный отец, протягивавшие к нему руки. Рядом виделась и Эмили, затихшая в руках крепко державшего ее солдата.

— Нож, — сказал Лайтборн, заставляя мальчика сжать пальцами рукоятку. — Всего одного удара хватит, чтобы лишить жизни этот несчастный мешок с требухой. Это проще простого. Всего один удар.

Роберт посмотрел на скорчившегося мужчину, который теперь лишь еле слышно стонал, сжимая лицо ладонями. У него был рассечен нос, левый глаз, казалось, вытек.

— Сделайте это, — повторил Лайтборн твердым, холодным голосом. — Вы очень скоро обнаружите, что в этом скучном мире нет большего удовольствия, чем быть свидетелем страданий и боли кого-то другого.

Костяшки пальцев Роберта, сжимавших рукоятку ножа, побелели. Он смотрел на живот поверженного мужчины и думал, как было бы легко в долю секунды распороть этот живот и выпустить из него кишки. Хотя в зале было тепло, мальчик стал дрожать от озноба. Он вдруг увидел себя стоящим возле господского дома усадьбы Уолвертонов, а рядом на снегу — труп Ханны, над которым склонились его отец и мистер Уэбб. Проповедник читал молитву об упокоении ее души.

— Нет, — прошептал Роберт, — этого мне не вынести.

Он выронил нож, закрыл глаза руками и побрел, едва переставляя ноги, вон из комнаты, а потом вышел на улицу.

Город, который еще вчера казался ему удивительным раем, выглядел теперь настоящим адом. Жизнь улиц походила на водоворот, грозивший поглотить перепуганного мальчика. Он вспомнил часто упоминавшиеся мистером Уэббом впечатления о том, что он видел во время своего единственного в жизни посещения Лондона: «Мошенники, воры, убийцы; похоть, поножовщина, бродяги…»

Роберту казалось, что он слышит голос этого проповедника, и мальчик заплакал от сжимавшей сердце тоски по дому и оттого, что мистер Уэбб оказался прав. Люди бросали на него полные ненависти взгляды. Одна женщина с раскрашенным лицом даже плюнула в его сторону. Роберт бросился от нее наутек по широкой и пыльной улице, а она швыряла вслед ему камни. Улица привела мальчика в парк, где была целая толпа народа. Там стояли украшенные лентами шесты и горели громадные костры. Он окинул взглядом море окружавших его людей; здесь были мужчины и женщины, молодые и пожилые, богатые и бедные, но на лицах у всех было отвратительное слащавое выражение восторга, все они поглядывали с таким же злобным вожделением, как и собравшиеся тогда на деревенской лужайке жители Вудтона.

— Скажите, пожалуйста, — собравшись с духом, обратился Роберт к одному мужчине, — что эти люди здесь празднуют?

Мужчина оглянулся и сморщил нос при виде одежды мальчика.

— То, что было им недоступно последние пятнадцать лет, — ответил он, — благодаря запретам на развлечения, наложенным твоей родней.

— Моей родней?

— А чей же ты сын, если не какого-нибудь жалкого республиканца-оборванца?

Роберт сжал кулаки.

— Не смейте говорить в подобном тоне о моем отце! — вскипел он.

— Отчего же? Уж не потому ли, что он оказался полным дураком, позволив тебе явиться сюда, да еще в такой одежде? — насмешливо возразил мужчина и подмигнул ему. — На твоем месте, мальчик, я бежал бы во все лопатки. Иначе… У собравшейся здесь толпы такое настроение, что они вполне могут схватить тебя и швырнуть в огонь. Ты можешь стать горящим факелом в честь возвращения короля.

Роберт задохнулся от гнева и страха; на мгновение он вообразил, что снова оказался на лужайке Вудтона. Все же он последовал совету мужчины и убежал. Как далеко, у него не было представления, но в его голове не переставал звучать треск пламени, а в ушах звенел голос пожираемой огнем матери, обещавшей ему их новую встречу на Небесах. Мальчик оглядывал на бегу улицы; его не покидала мысль, что во всем Лондоне не найдется никого, кто мог бы о нем позаботиться; что в целом мире у него осталась только Эмили.

Так не вернуться ли прямо к ней, задавал он себе вопрос, пусть даже слабым и не имеющим никакой власти? На мгновение он пожалел, что отказался от предложения Лайтборна, который мог дать ему могущество противостоять Духу Зла; пусть у него не хватит власти уничтожить его, но он может попытаться спасти Эмили. Внезапно его потрясла мысль, что он блуждает по каким-то незнакомым местам. Мальчик резко остановился и огляделся. Он стоял посреди улицы, по обе стороны которой тянулись магазины. Он вошел в один из немногих, оставшихся открытыми. Это была мясная лавка. Роберт вспомнил нагруженные требухой телеги, которые видел на Пуддинг-лейн, и решил спросить, как туда добраться, не сомневаясь, что хозяину лавки эта дорога известна. Но когда он заговорил, у него помимо его воли вырвался вопрос о дороге на Солсбери.

Мясник улыбнулся в ответ и кивнул, а затем молча подтолкнул его к двери.

Они вышли на улицу. Мясник был крупного телосложения и лысый. От него исходил сильный запах пота. Он крепко взял Роберта за руку и широко улыбнулся.

— Впервые в Лондоне? — спросил он.

Роберт согласно кивнул в ответ. Улыбка мясника стала еще шире.

— Сюда, — сказал он, потянув мальчика за собой в темноту узкой боковой улицы. Пары тяжелых ударов было достаточно, чтобы Роберт оказался валяющимся в грязи. Он отчетливо осознавал, что его стали обыскивать, затем почувствовал, что у него отбирают припрятанный кошелек. Мальчик попытался протестовать, попробовал объяснить, что ему нужны деньги, что он остался без родителей, но мясник заставил его замолчать, пнув ногой в живот, а затем и в голову. Роберт даже не почувствовал, как грабитель ушел, — он остался лежать там, где упал, не ощущая ничего, кроме запаха пыли. Осознание боли приходило медленно, следом за ней его охватило отчаяние, и только после этого он поднялся на ноги и бесцельно побрел вперед, не имея представления, куда именно. Но это и не имело значения. Отсюда ему не вырваться никогда, потому что он оказался именно в таком городе, об опасности которого его не переставала предостерегать мать. Она уверяла, что, однажды попав в него, выбраться невозможно. Имя этого города — Безнадежность, и Роберт боялся, что как раз сейчас он бредет по его самым безлюдным переулкам.

Мальчик блуждал, пока не стемнело. Ему хотелось спать, полученные синяки ужасно болели, но отчетливее других вдруг возникла совершенно новая мысль о том, что ему некуда идти. Поравнявшись с церковью, он толкнул дверь, но она оказалась запертой. Он тяжело опустился возле стены прямо на улице и попытался молиться, но вырывавшиеся из уст слова казались ему каким-то бессмысленным шумом. И все же он продолжал взывать к Господу:

— Направь меня, Боже. Выведи меня из этого мрака. Дай мне знак.

Он подождал. Никакого ответа не было.

Начинало холодать. Роберт дрожал всем телом, сожалея, что у него нет ни пальто, ни одеяла. Он вспомнил, как всего несколько недель назад лежал под звездным небом, но тогда он был с Эмили. Они тайком отправились в полночь купаться, а потом лежали рядом на траве, а не на грязной и пыльной улице. Мальчик вздохнул и протер глаза. Час был поздний, но возле церкви он был не один. Поблизости лежали и другие люди. На них были грязные и рваные лохмотья. Он разглядел не только детей, но и взрослых. Давно ли, терялся в догадках Роберт, эти люди стали бездомными? Возможно ли, что он может повзрослеть, так никогда более и не обзаведясь своей постелью? Эта внезапная мысль заставила его сесть. Нет, невозможно… Этого не может быть. Гнет страдания сдавил ему грудь. Он понимал причину навалившегося на него бремени. Неделю назад у него были родители, был дом, а теперь все в прошлом, и ничего с этим не поделаешь.

В полном отчаянии он тупо смотрел прямо перед собой, пока не поймал взгляд проходившего мимо мужчины.

— Пожалуйста, — взмолился мальчик.

Мужчина кивнул и улыбнулся. Он подошел, наклонился и положил в руку Роберта монетку.

— Спасибо, — прошептал Роберт, — именем Иисуса благодарю вас.

Но вдруг он ощутил прикосновение пальцев мужчины, ощупывавших его бедра, и вспомнил другие, гораздо более ужасные руки. Ему сразу стал понятен смысл поданной монеты.

— Нет! — закричал он.

Испугавшись, мужчина резко выпрямился. Но Роберт продолжал кричать, и тот бросился бежать. Зашевелились и другие люди. Они щурились со сна и требовали, чтобы Роберт замолчал. Мальчик затих. Он крепко обхватил себя руками за плечи и снова стал молиться. Ответа по-прежнему не было. Улица погрузилась не только в молчание, но и в полную тьму.

Спустя некоторое время Роберт неожиданно услыхал шаги. Он огляделся, но смог различить только две неясные тени, приближавшиеся к нему вдоль церковной стены. Одна из теней могла принадлежать мальчишке примерно его роста, другая — взрослому мужчине в плаще и шляпе, который держал спутника под руку. Мальчишка остановился. Сразу же замер на месте и мужчина.

— Подождите минутку здесь, — сказал мальчик.

— Не оставляйте меня, — откликнулся мужчина, — ведь вам известно, что я совершенно беспомощен.

Хотя говорил он шепотом, голос был твердым и ясным. Однако мальчишка никак не отреагировал на эти слова и пустился бегом по улице. Он промчался мимо Роберта, добежал до угла церкви и остановился. Там его ждали двое мужчин в плащах с накинутыми на головы капюшонами.

— Он остался позади, — услыхал Роберт шепот мальчишки. — Вы легко возьмете его, потому что он слеп и у него нет друзей. Похоже, он был одним из великих людей Республики. Сдайте его властям, как только ограбите. Нас, несомненно, наградят за поимку такого предателя.

— В таком случае… Боже, храни короля! — воскликнул один из мужчин.

Его напарник ответил смешком, и они вдвоем направились к тому месту, где остался ждать слепой. Роберт легко обогнал их.

— Есть у вас оружие? — шепнул он на ухо слепому мужчине.

— Кто вы? — ответил тот вопросом.

— Нет времени, — прошипел Роберт. — Отвечайте, есть у вас оружие?

Слепой мужчина совершенно бесстрастно сунул руку за пазуху и достал нож. Роберт взял его. И как раз вовремя, потому что разбойники были уже рядом. Увидев его, они остановились.

— Прочь с дороги, — сказал один из них. — Он наш.

Вместо ответа Роберт показал нож.

— Отступайте назад, — шепнул он слепому на ухо, — нам надо выбраться на большую улицу.

Они стали медленно отступать, но Роберт продолжал направлять нож на разбойников, которые наблюдали за ним, не двигаясь с места. Внезапно один из них грозно зарычал и бросился вперед.

Роберт ударил его ножом в бедро, и удар оказался очень сильным, потому что мужчина так удивился, что в первое мгновение не издал ни звука, но потом рухнул в пыль и громко завопил. Его напарник, ослепленный яростью, бросился было в атаку, но Роберт встретил его не хуже кавалера, достойного похвал целого мира. Нанося удар за ударом, он представлял себе Фауста, и эта мысль укрепляла. Разбойник рухнул наземь и затих. Роберт злобно рассмеялся, но тут же поймал себя на том, что бормочет молитвы. Он огляделся в поисках мальчишки-наводчика, но того нигде не было видно. Тогда Роберт поспешил взять слепого под руку и повел его прочь. Они брели по узким кривым улочкам, и все это время Роберт шептал себе под нос, что он совершил убийство, пролил человеческую кровь. Однако у него не было чувства вины, его лишь била дрожь ликования, которая заставила его в конце концов остановиться. У мальчика подкашивались ноги, он никак не мог успокоить дрожь в руках. Роберту пришлось прислониться к стене и отдышаться. Потом он стал молиться, чтобы наблюдающие за ним с Небес родители простили ему этот грех и помогли отмыть руки, запачканные кровью.

Он произносил слова молитвы беззвучно, однако слепой, словно прочитав его мысли, почувствовал состояние мальчика и прикоснулся к его руке.

— Не кляните себя, — произнес он. — Героический Самсон, хотя он и был пророком Господа, не считал грехом воздать отмщением тем, кто напал на него.

— Воздать отмщением… — Роберт не смог договорить.

На мгновение он замер, потом огляделся. Слепой мужчина стоял посреди улицы совершенно прямо и спокойно. У него была очень гладкая кожа. Если бы не его глаза, которые беспокойно бегали, словно искали навсегда потерянный свет, его вполне можно было принять за статую, поставленную среди красот какого-нибудь древнего замка. Выражение лица слепого говорило о таившейся в нем силе и решимости, а весь его облик был одновременно героическим и странным образом очень далеким от всего, с чем мальчику пришлось столкнуться в последние дни. Он был республиканцем, вспомнил вдруг Роберт шепот негодяя-наводчика, причем одним из известных! Таким же известным, задавал себе Роберт вопрос, как его отец, за которым охотились, а потом поймали и лишили жизни? Взяв слепого под руку, он почувствовал грубую фактуру домотканой материи. Его снова стали душить слезы. На отце всегда была одежда из такой же ткани.

— Что вам грозит, — спросил он, — если вас схватят?

В голосе слепого мужчины, так же как и на его лице, не было ни единого намека на проявление эмоций.

— Если я буду схвачен и осужден, то меня повесят, а потом, если я буду продолжать дышать, выпотрошат. После этого меня еще и четвертуют, чтобы преподать людям урок и одновременно утолить их жажду зрелищ.

— Куда вы шли?

— Шел, чтобы спрятаться. Но мой проводник оставил меня. Он меня предал.

— Я доведу вас.

— Вы рискуете жизнью.

— Это не важно. Я буду только рад смерти.

Слепой мужчина нахмурил брови, а потом грустно улыбнулся.

— Настало время мора, — пробормотал он, — когда слепцов безумные ведут.

Он ощупью нашел голову Роберта, потрепал по щеке и взъерошил ему волосы.

— Если вы поведете меня, — сказал он, — то нам придется идти до тупика Варфоломея.

— Я не знаю дороги, я никогда прежде не был в Лондоне.

— По вашему говору заметно, что вы не лондонец. Но я уроженец этого города; я чувствую его улицы, хотя и слеп. Ведите меня по моей указке, и мы, будь на то воля Божья, оба избежим опасности.

Он зашагал вперед, поддерживаемый Робертом, потом вдруг на мгновение остановился.

— Спасибо, — тихо сказал слепой и не произнес больше ни слова.

Они продолжили путь: слепой мужчина и похожий на нищего мальчик в темноте ночи. Никакие сюрпризы их больше не подстерегали. Роберт уводил слепого мужчину подальше от темных улиц. В одном месте мимо них прошел дозор с факелами, но они успели спрятаться в тень и остались незамеченными. К тому времени, когда они дошли до тупика Варфоломея, облака на востоке начали светлеть, а с их приближением к рыночной площади все отчетливее стал слышаться гул принимавшегося за дело торгового люда. Роберт огляделся по сторонам: всюду был скот — быки и коровы, свиньи, овцы. Он остановился, чтобы послушать издаваемые животными звуки, вдохнуть их запах, который показался ему сейчас приятней, чем любые духи, воскресил память о доме. Слепой повернулся к мальчику и прикоснулся ладонью к его щеке.

— Вы плачете, — сказал он и нахмурился. — Скажите, если вы не лондонец, что привело вас сюда, заставило оказаться так далеко от дома?

Роберт не ответил.

— Нам надо спешить, — пробормотал он немного растерянно, — светает очень быстро.

Он повел слепого дальше, скользя по разбросанной повсюду соломе и спотыкаясь о засохшие лепешки навоза. Наконец они миновали рыночную площадь и остановились перед аркой, за которой тянулся тупик Варфоломея. Роберт в последний раз оглянулся на загоны для скота, а потом внезапно замер, прижавшись к стене.

— В чем дело? — спросил слепой мужчина. — Нас обнаружили?

У Роберта так пересохло в горле, что он не смог ответить. Он наблюдал за шедшими рядом Лайтборном и Миледи, которые, словно шагая по воздуху, скользили мимо мясных рядов, где уже были развешены ободранные туши животных. Их глаза горели, ноздри раздувались. Они оглядывали рыночную площадь от края до края, и он не мог сдержать дрожь, понимая, что эти двое охотятся за ним. Теперь ему известны их секреты, думал мальчик, и он достаточно много видел и знает; Лайтборн уже жалеет, что позволил ему беспрепятственно уйти. Он бросил взгляд в сторону тупика. Если помчаться бегом, можно ли остаться незамеченным, задал он себе вопрос, но, посмотрев в лишенные света глаза своего спутника, понял, что не сможет оставить его, не доведя до конечной цели путешествия, которая, скорее всего, уже близка. Роберт снова посмотрел на вампиров. Теперь они стояли на самом краю рыночной площади и внимательно оглядывали ее. На какое-то мгновение мальчику показалось, что его заметили, потому что на взгляд Лайтборна словно набежала тень. Но потом он отвернулся и что-то шепнул на ухо Миледи. Роберт затаил дыхание и замер, но они не двинулись в его сторону. Наоборот, оба повернули в противоположном направлении и вскоре затерялись в беспокойной толпе. Не веря своим глазам, мальчик смотрел им вслед. Потом он вспомнил, что говорил ему Лайтборн: хотя они оба в состоянии чуять запах крови любого живого существа, его кровь не имеет для них даже следа запаха. Роберт радостно рассмеялся, и слепой крепко сжал его руку, словно тоже почувствовал облегчение. Тем не менее он не сказал ни слова, даже не спросил, кем были эти охотники, да и все его поведение оставалось по-прежнему невозмутимым. Они вошли под арку и двинулись по узкой улочке.

Не доходя половины пути до конца тупика, слепой шепнул мальчику, куда его вести. Роберт подошел к указанному дому и негромко постучал в дверь. Она сразу же открылась, и они проскользнули внутрь. Их приветствовал мужчина с бледным, искаженным беспокойством лицом.

— Мы были уверены, что вас схватили, — заговорил он. — На всех улицах усиленные милицейские посты.

— Значит, остается благодарить всевидящее око Провидения, — ответил слепой мужчина, — и этого мальчика, который нашел меня и как истинный посланник Господа направлял и вел меня сюда, к вам, всю ночь.

— Вы познакомились с ним лишь нынче ночью? — спросил его собеседник испуганным голосом. — Но он может выдать нас…

— Он не выдаст, — не дал ему договорить слепой.

— Откуда вам знать?

— Откуда мне…

Глаза слепого начали вращаться. Они вдруг показались Роберту каким-то инструментом громадного, не знающего пределов разума, который, не видя его, может видеть, не слыша его рассказа о себе, способен все понять.

— Я знаю, что он изгнанник, — прошептал слепой, — такой же, как я, оставшийся без смысла жизни и надежд.

Он протянул к Роберту руки и стал гладить его лицо. Потом повернулся к открывшему им дверь мужчине и сказал:

— А теперь отведите нас, пожалуйста, туда, где мы будем в безопасности.

Тот провел их по ряду лестничных маршей, и они оказались в комнате самого верхнего этажа дома. Помещение было небольшим, а вход в него находился внутри камина. Роберт вознес благодарственную молитву за позволение остаться в этой комнате. Он надеялся, что вампиры не смогут найти его в таком потайном месте. Встретивший их мужчина, видимо почувствовав нервозное состояние мальчика, похлопал его по спине и скомандовал:

— Будь хорошим поводырем своему хозяину. Он известный и преданный слуга Английской республики. Я не хочу видеть, как его лишат жизни за добрую службу. — Он направился к выходу, но на пороге остановился. — Молю Господа, чтобы вы оба были здесь в безопасности, — пробормотал он, поклонившись. — Храни вас Бог, мистер Мильтон.

Он сразу же торопливо спустился по лестнице. Роберт и слепой мужчина, имя которого он теперь знал, остались одни.

В течение нескольких следующих недель мистер Мильтон, казалось, мучился прежними сомнениями. Он выбрался из потайного убежища, но его размышления явно становились все более тягостными; осознание никчемности всего сущего одолевало его гораздо сильнее, чем недавние страхи за собственную жизнь. Его часто оскорбляли на улице, и он терпеливо сносил эти оскорбления, хотя раньше никогда не позволил бы даже намек на подобное никакому палачу. Роберт делал все, что было в его силах, для защиты господина и зачастую безрассудно бросался с кулаками на тех, кто издевался над слепым человеком. Они лишь смеялись над ним, а его наскоки встречали не ответными ударами, а презрительным глумлением. Мистер Мильтон, оказываясь перед лицом столь презрительного безразличия, казалось, медленно, но верно погружался в безысходную тоску. Наблюдая за ним, Роберт все отчетливее осознавал, что даже самым непримиримым умам рано или поздно суждено впасть в отчаяние.

— Но только не мне, — молил он Господа, — Боже милостивый, только не мне.

Он снова стал обдумывать план возвращения в Вудтон, мучительно пытаясь найти какой-нибудь отчаянный, пусть даже ужасный способ осуществления своего желания. Но какой? В мечтах и снах он снова и снова возвращался к этому вопросу, и всякий раз ему не хватало духу принять ответ, который они давали. Потому что он знал единственный путь, который мог бы привести его к успеху, но одна лишь мысль об этом наполняла страхом все его существо.

День за днем он бродил по улицам и вел себя все более беззаботно, почти не осознавая этого. Прежде он старался держаться подальше от толпы, теперь же смешивался с ней, не задумываясь. Если раньше он избегал запаха крови, то теперь проходил мимо скотобоен, лишь бросая на ходу взгляд в их сторону. И все же он так ни разу и не столкнулся с Лайтборном или Миледи, поэтому стал думать, что в таком многолюдном городе можно бродить не таясь и тем не менее не попасться им на глаза. Он стал водить мистера Мильтона на прогулки все дальше от дома и открыл для себя, что этот город, казавшийся ему прежде не более чем дикой путаницей улиц, на самом деле вовсе и не лабиринт. Он узнал, откуда начинается дорога на Солсбери; ему также стало известно, как добраться до Пуддинг-лейн. Хотя он все больше и больше размышлял над тем, какие должен предпринять действия, решение так и не приходило, но чем глубже он погружался в раздумья, тем беззаботнее вел себя на улице.

Одним погожим осенним днем они с мистером Мильтоном прогуливались по аллее Мол. Впереди, на Чаринг-Кросс, внезапно раздался рев. В венах Роберта застыла кровь. В этом реве звучали радость и жестокость, а мальчик давно привык опасаться подобным образом ликующей толпы. Он попытался продолжить путь, но до них донесся второй взрыв восторженных криков, и мистер Мильтон внезапно остановился как вкопанный и сжал кулаки.

— Что вы видите? — шепотом спросил он, но Роберт лишь отрицательно покачал головой. — Неужели я так слаб духом, что от меня необходимо скрывать деяния зла?

— Их не спрятать, — ответил Роберт, — но зачем смотреть злу в лицо?

— Я ни на что не могу посмотреть, — с холодной улыбкой возразил мистер Мильтон. — Смотреть приходится вам, Роберт. Вперед. Ведите меня туда, откуда доносится этот шум.

Роберт беспрекословно подчинился.

— Там огромная толпа, — пробормотал он, — а в самом центре ее эшафот. На нем мужчина, которого только что освободили от веревок.

— Мужчина? — переспросил слепой беспокойным голосом. — Что за мужчина?

— Я не знаю его, — ответил Роберт, пожав плечами.

— Это генерал-майор Гаррисон, — произнес оказавшийся рядом с ними подвыпивший зевака. — Один из пятнадцати недавно приговоренных к смертной казни за предательство. Гаррисона порешат первым.

Несколько секунд мистер Мильтон не произносил ни звука, а потом спросил шепотом:

— Храбро ли он идет на смерть?

— О да, — ответил шутливо зевака. — Он выглядит таким же веселым, каким был бы любой другой на его месте.

Его прервал внезапный тяжелый вздох толпы, за которым последовали громкие радостные крики.

— Его прикончили у всех на виду, — охотно продолжил зевака, — а теперь показывают людям его голову и сердце. — Он сделал паузу, а потом снова заговорил, понизив голос. — Говорят, — сообщил он шепотом, — будто жена Гаррисона уверена в его возвращении. Ходят слухи, что он наверняка станет правой рукой Христа, а тех, кто осудил его, в скором времени тоже постигнет кара.

Мистер Мильтон так вращал глазами, что на него стало страшно смотреть.

— Так и говорят? — переспросил он, рассмеявшись, но такого жуткого смеха Роберт не слыхал с той ночи среди камней Стонхенджа. — Тогда где же Христос сейчас? — внезапно процедил слепой сквозь зубы. — Почему Он медлит со своей карой?

Он резко повернулся и быстро зашагал прочь, проталкиваясь сквозь окружавшую их массу людей. Роберт бросился за ним бегом и, взяв за руку, почувствовал, что хозяина трясет. Мальчик уводил его все дальше от толпы, и мистер Мильтон мало-помалу снова пришел в себя. К нему вернулось его спокойствие, но оно казалось мальчику таким же свирепым и ледяным, как недавний смех. За всю дорогу он не произнес ни слова. Когда они возвратились домой, он, едва переступив порог своего кабинета, направился к столу и достал спрятанную рукопись. Очень долго сидел он за столом и просто держал в руках листы бумаги, а потом, словно где-то глубоко внутри него разразилась буря, принялся быстро писать. Роберту еще не приходилось видеть его в состоянии такого неистовства. Когда мистер Мильтон отложил наконец перо, он мгновенно обмяк в кресле, будто довел себя до полного изнеможения, лишившись последней капли крови.

— Скажите, — тихим голосом обратился к нему Роберт, — что мне теперь делать?

Мистера Мильтона, казалось, ничуть не удивило то, что мальчик осмелился нарушить молчание. Он взял его за руки и сказал:

— Все, что должно быть сделано.

— До какого предела могу я дойти?

— Так далеко, как должно.

Некоторое время Роберт помолчал, потом снова открыл было рот, но мистер Мильтон, словно чувствуя повисший в воздухе вопрос, поднял руку.

— Так далеко, как должно, — повторил он, чеканя каждое слово.

Его невидящие глаза впились в лицо мальчика, и тому показалось, что слепой внезапно прозрел. Он положил на голову Роберта руку и пробормотал:

— Теперь я должен отдохнуть. Не провожайте меня. Думаю, для нас обоих настало время поискать собственный путь.

Роберт проследил взглядом за удалившимся в спальню слепым и тяжело опустился в оставленное им кресло, внезапно почувствовав страшную усталость. Посмотрев на стол, мальчик увидел, что рукопись осталась неубранной, и он взглянул на исписанную бумагу чуть ли не с суеверным страхом. Он боялся прикоснуться к ней. Но ведь мистер Мильтон, подумал он, ничего не делает без определенной цели. Иди собственным путем, сказал он. Но этот слепой человек всегда был провозвестником дела Фоксов, его руководящие указания никогда не переставали быть самыми ценными и мудрыми. Мистер Мильтон, несомненно, понимал это и сам. Почему же он в этот раз не запер на ключ свою рукопись? Роберт взял в руки верхнюю страницу. Как он и догадывался, это была поэма. Почерк невозможно было разобрать, почти сплошь текст изобиловал исправлениями и пометками, но страница заканчивалась несколькими четко написанными строками; они были обведены и подчеркнуты. Мальчик прикоснулся к ним пальцами: чернила едва высохли. Он осторожно опустил листок на стол, разгладил его и начал читать:

Роберт помолчал и мысленно повторил фразу. Потом произнес еще раз едва слышным шепотом: «Не все погибло…»

Он перевел дыхание и продолжал чтение, негромко бормоча стихи нараспев:

Роберт перестал читать и откинулся на спинку кресла. Листок бумаги выскользнул из его онемевших пальцев и упал на пол, сложившись вдвое. Но то, что он прочитал, продолжало отзываться эхом в его голове. Слова звучали голосом трубы, зовущей в атаку. Недаром сказано, подумал Роберт, что незрячий обладает могуществом пророка. Ему вспомнились первые услышанные от этого слепого человека слова, когда он зарезал разбойника. «Не кляните себя, — сказал тогда мистер Мильтон. — Не грех воздать отмщением тем, кто напал на тебя».

Насколько же тогда ничтожен грех, подумал Роберт, пойти на риск, каким бы этот риск ни был, чтобы вызволить из беды Эмили, спасение которой — его главная цель. Он поднял с пола упавший листок и перечитал стихотворные строки еще раз.

— Не грех, — прошептал он, — не грех.

Мальчик закрыл глаза. Он вообразил стоявшего перед ним Лайтборна, который протягивал ему нож, указывая на раненого мужчину у своих ног. Роберт представил, что принял его… представил, что вонзил его в изуродованное лицо лежавшего на полу человека…

В тот же вечер его арестовали. В дом явился парламентский пристав с целым отрядом вооруженных людей. Они забрали с собой и Роберта, и его господина. В тюрьме их развели по разным камерам. Когда Роберта уводили, он резко обернулся и крикнул мистеру Мильтону, чтобы тот не переживал из-за него. Он знал, почему их схватили. Вина была на нем, а не на господине — когда появились солдаты, Роберт узнал в стоявшем рядом с приставом человеке Годолфина, любовника Лайтборна; заметил он его и возле тюрьмы.

Но дни проходили своей чередой, потом Роберт стал считать время заключения неделями. Никто к нему не приходил целых два месяца. Наконец дверь камеры открылась, и он услыхал свое имя. Роберт поднялся и последовал за тюремным надзирателем. Нетвердой походкой он долго шел по длинному зловонному коридору, а потом его вывели на свежий воздух, во двор. Там ждал куривший трубку мужчина в плаще. Он медленно повернулся. На его бледном лице играла улыбка.

— Наконец-то, — заговорил Лайтборн, — мы снова встретились.

Роберт зажмурился. Свет солнца и блеск глаз Лайтборна оказались для него слишком яркими.

— А мой господин? — заикаясь, заговорил мальчик. — Мистер Мильтон. Где он?

— Уже освобожден, — ответил Лайтборн. — И, будем надеяться, останется на свободе, потому что… Не говорил ли я вам?.. Когда-то я и сам был поэтом.

— Но почему он может ее лишиться?

Лайтборн выпустил изо рта кольцо дыма.

— Если вы возвратитесь к нему, — проворчал он, — я не смогу поручиться за судьбу мистера Мильтона.

— Что же, по-вашему, мне следует делать?

— Пойти со мной.

— Чтобы побудить меня к этому, угрожать нет надобности.

Лайтборн сузил глаза.

— Вы в самом деле не сбежите?

Он подошел к Роберту, взял его за руку и повел за собой с тюремного двора.

Роберт протер глаза и поднял взгляд. Он впервые открыто изучал лицо Лайтборна.

— Никогда, — прошептал он наконец, — больше никогда. У меня есть подруга, которую необходимо спасти. Теперь я знаю, что должен делать.

Роберт лежал в благоухающей ароматами ванне. Его окружало кольцо околдованных дурманом взглядов мальчиков Лайтборна, полностью обнаженных, не считая золотой краски на их губах и жемчуга на руках. При каждом их ласковом прикосновении Роберт ощущал, как с него сходят наслоения грязи. Он понимал, что вместе с нею его оставляет и что-то личное, что-то от прежнего Роберта Фокса, невозвратно исчезающее вместе с поднимающимся от воды паром в золотом тумане пламени свечей. Он выбрался из ванны, и мальчики принялись вытирать его. Один из них принес стопку одежды, которую Роберт сразу узнал. Это была та самая одежда, которую предлагала ему Миледи и носить которую он тогда отказался. Мальчики стали одевать его. На этот раз он не противился. Роберт принял решение: он отдал в заклад душу. Больше он не Роберт Фокс, теперь его зовут Роберт Ловелас.

Когда его наконец одели, он задержался перед зеркалом. Оно отражало почти незнакомого ему юношу. Невольно он задал себе вопрос: узнала бы его Эмили? Белокурые волосы были теперь длинными и немного вьющимися. Шелк и кружева подчеркивали красоту его фигуры. Сбоку на поясе висел тонкий кривой клинок — сабля кавалера. Роберт положил руку на эфес и направился на балкон. У его ног расстилалась темнота Сент-Джеймсского парка. До его слуха донесся едва различимый стук колес кареты, но за дорогой, где темная стена высоких деревьев закрывала звезды, стояла тишина ледяной пустыни. До Роберта доходили слухи, что в этих зарослях совершаются мерзости, о которых не принято говорить, и другие преступления. Теперь он может разобраться, чем там занимаются на самом деле, и не испытывает страха. Он еще раз подошел к зеркалу и улыбнулся, сам того не желая. Он видел, как съежились обнаженные мальчики под его пристальным взглядом, видимо казавшимся им тенью, омрачающей их сказочные сны наяву. На его лице снова заиграла улыбка. Похоже, все изменилось. Теперь он один из тех, кого следует бояться.

Он вышел из комнаты, спустился по лестнице и прошел сквозь бесконечную анфиладу комнат, которые наполняло лишь эхо его шагов. Наконец он вышел в холл, где возле дверей стоял Годолфин. При виде Роберта он начал дрожать, однако открыл перед ним двери и последовал за ним, как только мальчик переступил порог дома. Они вместе направились к аллее Мол — Годолфин почтительно отставал от него на десяток шагов. Это забавляло Роберта; хотя Годолфин выглядел изможденным и доведенным до полного отчаяния, его взгляд не казался одурманенным; не скатился он и до уровня тех мертвых рабов, которых Роберт видел достаточно близко, когда они маршировали под предводительством Фауста по лужайке Вудтона. И все же с ним, гостем в его собственном доме, он вел себя подобно слуге. Когда же мальчик попросил его объяснить причину, тот только съежился, словно собака, испугавшаяся неминуемого наказания какой-то невидимой руки. Поэтому Роберт шагал молча и ждал, как научил его Лайтборн, полуночного удара далеких колоколов.

Наконец они зазвучали в морозной тишине Сент-Джеймсского парка. В то же мгновение Роберт услыхал стук колес. Он оглянулся и увидел приближавшуюся к ним карету, размеры и великолепие которой показались ему неправдоподобными. Она остановилась рядом с ним, и мальчик увидел, что на ее дверце изображен тот же гербовый щит, что и на громадном доме Годолфина. Сам Годолфин стремительно подбежал к карете и открыл дверцу. Из ее темноты появилась бледная рука и подала Роберту знак.

— Поехали, — услыхал он шепот Лайтборна, — я задумал устроить из вашего появления сюрприз для нежнейшей особы из числа ваших друзей.

Роберт забрался внутрь кареты. Годолфин последовал за ним и закрыл дверцу. Карета сразу же тронулась с места. Роберта бросило вперед. От неожиданности он вытянул руки и ткнулся во что-то закутанное в темную ткань. На ощупь это был шелк. Мальчик поднял взгляд. Лицо Миледи скрывал капюшон дорожного плаща, но Роберт разглядел блеск ее золотистых глаз, таких же немигающих, как у совы, но прежде всего таких же невозмутимых. Потом они внезапно вспыхнули, словно их золото стало плавиться, и, пока она откидывала капюшон, Роберта не покидало ощущение, что Миледи пожирает его взглядом. Зашелестев юбками, она крепко прижала его к себе, и какое-то мгновение ему казалось, что она вот-вот вопьется ему в горло, потому что ее лицо безумно тряслось, а губы раздвигались, обнажая безупречно белые зубы.

— Вы никогда не должны убегать, — прошипела она, — никогда больше, никогда.

Миледи подняла руки, будто намеревалась вонзить в лицо Роберта ногти, но вместо этого обхватила ладонями его щеки и ласково прижалась губами к его губам.

— Вы не должны… Вы не станете… — снова заговорила она шепотом.

Она тут же заставила себя замолчать, и ее прекрасное бледное лицо снова окаменело.

— Не оставляйте меня, Ловелас, — шепнула она ему на ухо, прежде чем отпустить.

Из-за ее спины послышался смех Лайтборна.

— Посмотрите, как он одет! Теперь ему захочется оставить вас не раньше чем бабочка пожелает снова ползать как гусеница.

— Да, — согласно кивнула Миледи, — точнее не скажешь. — Она склонила голову набок и оглядела наряд Роберта. — Вы совершенно очаровательны, Ловелас. Я никогда не сомневалась в этом.

Роберт деликатно улыбнулся.

— Значит, Миледи, вы нашли самое подходящее заклинание.

Она вскинула бровь и воскликнула:

— Вы, как я вижу, весьма преуспели в галантности манер!

Она продолжала разглядывать его, поглаживая по волосам, потом восхищенно всплеснула руками и обернулась к Лайтборну.

— Но скажите мне, — взмолилась она, — как вам удалось его найти?

— С помощью Годолфина, — ответил Лайтборн.

Он перевел взгляд на своего любовника, и тот, будто превратившись в желе, соскользнул с сиденья и пополз к Лайтборну по полу кареты. Тот проигнорировал это проявление преданности, наклонился к Роберту и нежно похлопал его по щеке.

— Я догадывался, — продолжил он, понизив голос, — что намеченная нами жертва обязательно почтит своим присутствием место казни деятелей Английской республики, чтобы поглазеть на смерть руководителей дела, которому отдали жизни его родители. — Он едва заметно улыбнулся и добавил, еще раз погладив мальчика по щеке: — И моя догадка подтвердилась.

Роберт заставил себя встретить взгляд Лайтборна, но не смог выдержать его и отвернулся, зарыв лицо в юбках Миледи.

— Теперь я понимаю, — пробормотал он, поднимая голову из своего шелкового убежища, — как легко было меня выследить.

— О, чрезвычайно легко, — согласился Лайтборн и одарил Роберта широкой улыбкой, а затем снова повернулся к Миледи. — Мы заставили его ждать встречи с вами, Елена, целых два месяца.

— Два месяца! — воскликнула Миледи.

Ее лицо омрачилось. Она повернулась к Годолфину. Тот обхватил себя за плечи руками, стал раскачиваться из стороны в сторону, словно стараясь согреться, и начал невнятно бормотать оправдания, дрожа от страха.

— Он скулит, как никогда прежде, — пожаловалась Миледи и бросила презрительный взгляд на Годолфина.

Тот корчился на полу кареты, продолжая тараторить быстро и нечленораздельно. Внезапно она дала ему пощечину, и стенания мгновенно прекратились. Миледи легонько пнула любовника Лайтборна носком туфли.

— Почему вы не известили нас, — потребовала она ответа, — коль он находился у вас так долго?

— Я… я… — заикаясь, попытался заговорить Годолфин, но не смог. — Он лишь указывал пальцем на Лайтборна, потом с трудом выдавил из себя: — Я известил его.

— Это правда? — спросила Миледи Лайтборна, резко повернувшись к нему лицом.

Лайтборн пожал плечами.

— Остерегайтесь расстраивать ее, — обратился он к Роберту. — Она вмиг надует губки, словно маленькая девочка.

— Лайтборн, — нетерпеливо набросилась на него Миледи, — говорите, это правда?

— Понимаете ли, до недавнего времени мы были в Париже, — продолжил свои объяснения Лайтборн, по-прежнему адресуя их Роберту. — Нас там задержало безотлагательное дело. Само собой разумеется, едва возвратившись, я отправился прямо к вам в камеру и позаботился о вашем освобождении.

Он снова пожал плечами, давая понять, что считает претензию Миледи безосновательной.

— Но мы могли возвратиться гораздо раньше, — сказала Миледи, — если бы вы удосужились известить меня. Не таким уж безотлагательным было это дело.

— Так ли? — ехидно осведомился Лайтборн. — Вы действительно уверены в этом?

Он посмотрел ей прямо в глаза и жестом указал на Роберта.

— Поскольку дело касалось этого молодого человека, Миледи, почему бы не внести ясность и не спросить его самого? Возможно, он согласится, что это дело действительно не терпело отлагательства.

— Ваше дело имело отношение ко мне? — спросил Роберт, подняв взгляд на Миледи.

— В некотором отношении, возможно, да, — согласилась она, неопределенно пожав плечами.

— В каком отношении?

Миледи снова пожала плечами.

— Вовсе не случайность, — сдавленным голосом заговорила она наконец, — что мы проезжали в тот раз мимо Стонхенджа.

Роберт облокотился о столик-полку на стенке кареты. У него сжалось сердце.

— Продолжайте, — сказал он.

— Нам было сказано, что если мы прибудем туда второго мая, то сможем увидеть… — Она помолчала. — Нечто удивительное.

— Сказано Фаустом? — почти не сомневаясь в ответе, спросил Роберт и зажмурился.

— Фауст, — Миледи бросила взгляд на Лайтборна, — не настоящее его имя.

— Кто же он? — прошептал Роберт. — Как его звали?

Плечи Миледи немного поникли, но сразу же выпрямились.

— Какое-то иностранное, совершенно непроизносимое имя, — сказала она, медленно сузив глаза. — Нам он был известен как Тадеуш.

— И кем же он был, этот Тадеуш?

— Когда-то он был священником; еще до того, как задался целью стать вампиром. Когда мы познакомились с ним, он был почитателем Первого во Зле и упражнялся в колдовском искусстве.

Лайтборн презрительно рассмеялся.

— И это говорит лишь о том, что он оставался все тем же суеверным мошенником, даже став бессмертным.

Роберт посмотрел на него полным удивления взглядом.

— Но… о чем вы говорите? Разве для всех пьющих кровь не обязательно упражняться в колдовстве?

— Почему вы так в этом уверены?

— Ваше могущество… Я видел силу вашей власти…

Лайтборн округлил глаза и принялся сверлить его взглядом.

— По-вашему, власть над людьми не может не казаться колдовской суеверному псу или одурманенной религией обезьяне?

— Значит, по-вашему… — Роберт отчаянно замотал головой. — Я не понимаю. Вы хотите сказать, что в вашей власти нет ничего магического?

— Не больше, чем в моем зрении, осязании или обонянии.

— Откуда же тогда она берется?

— Из чрева Вселенной, которая гораздо щедрее и непостижимее, чем мы в состоянии понять.

— Но Фауст, этот Тадеуш… Его колдовство увенчалось успехом. Он вызвал дьявола.

— Или заявил, что это был дьявол.

— Но если не дьявол, то что это было?

Лайтборн пожал плечами.

— Чтобы спросить об этом, мы и отправились в Париж.

— Почему в Париж? Там живет кто-то, способный ответить на этот вопрос?

Лайтборн посмотрел на Миледи, потом сказал:

— Да, женщина, которая сделала нас такими существами, какие мы есть теперь.

Роберт переводил взгляд с одного на другого. Их глаза, казалось, стали внезапно неимоверно яркими. У него росла уверенность, что именно эта яркость заставила Годолфина снова жалобно заскулить. У него самого возникло сомнение, не броситься ли ниц на пол, чтобы не видеть лиц этих опасных и странных существ. И все же в какой-то момент он позабыл, что они демоны, и заставил себя поверить, что вскоре сможет стать таким же, как они.

— Кто она такая, — спросил он, растягивая слова, — эта женщина, устроившая ваше превращение?

На лице Лайтборна появилась улыбка, и он отвернулся, явно не желая отвечать.

— Она нам известна, — в конце концов пробормотал он с неохотой, — как маркиза де Мовизьер.

— И?.. — Роберт облизнул губы. — Поговорив с ней, что вы узнали?

Лайтборн выглянул в окно, потом снова улыбнулся.

— Вы скоро выясните это сами.

— Каким образом? — спросил Роберт, пытаясь подняться на ноги. — Куда мы едем?

Лайтборн вскинул брови.

— В Мортлейк, — прошептал он и снова выглянул в окно.

Карета замедлила ход. Роберт тоже наклонился к окну. Всюду было темно. Он вытянул шею и увидел далеко позади усеянный пятнами света темный силуэт Лондона, бесформенной кучей громоздившийся под светом звезд и полной луны. Карета остановилась, и Роберт выбрался из нее. Он ощутил под ногами болотистую почву. Мальчик понял, что стоит на берегу Темзы, и огляделся. Его привезли на открытую сельскую местность, ландшафт которой оживляла только громада полуразрушенного здания на противоположном берегу реки. Белые кирпичи стен выглядели в бледном лунном свете костями, а окна казались провалами глазниц в этих костяных стенах. Только в башне здания светилось единственное окно.

Лайтборн повел их к поджидавшей лодке.

— Прошу, — сказал он, жестом указывая на нее, — нетерпение мадам Маркизы может дойти до предела.

— Она ждет нас?

— Нет, — ответил Лайтборн.

Он помог Миледи занять место в лодке, потом снова посмотрел на Роберта со злобной ухмылкой и добавил:

— Она ждет вас.

Он щелкнул пальцами. Годолфин, севший на весла, мгновенно принялся грести. Роберт молча лежал на спине. Где-то внутри его нарастало ощущение ужаса, такого ужаса, какого он еще не испытывал с того момента, когда согласился стать Робертом Ловеласом. Он сжал рукоятку сабли, попытался вспомнить свое отражение в зеркале, потрогал пряди своих длинных волос. Но с каждым всплеском весел неприятное ощущение нарастало. Тем не менее, когда лодка причалила к берегу и он ступил на землю, не осталось ничего другого, как идти к дому.

К его удивлению, Миледи тоже разнервничалась, о чем свидетельствовали плотно сжатые губы и слегка расширенные ноздри ее красивого носа.

— Каким запустением веет от всего этого, — пробормотала она, подняв взгляд на возвышавшийся перед ними дом.

Лайтборн пристально посмотрел ей в лицо.

— Нет сомнения, что достаточно скоро мы увидим дом полностью восстановленным, — успокоил он Миледи.

Он дал Годолфину команду протаптывать тропу среди сорняков, но, прежде чем пойти за ним следом, обернулся и добавил:

— В конце концов, миновало почти семьдесят лет.

Миледи тяжело вздохнула и закуталась в плащ, а затем взяла Роберта за руку. Несмотря на усилия Годолфина, приближаться к дому пришлось по сплошным зарослям. Продираясь сквозь ежевичные кусты, Роберт все отчетливее видел, насколько обветшал и сам дом, и его покосившаяся крыша. Однако входная дверь выглядела новой, а когда Лайтборн толчком открыл ее, Роберт смутно разглядел контуры кое-какой обстановки и превратившуюся в лохмотья обивку стен. Он поднял взгляд на Миледи. Она ответила ему сдержанной улыбкой, взяла за руку и повела внутрь дома. Состояние помещений сразу же напомнило ему усадьбу Уолвертонов. Здесь стоял тот же сильный запах помета животных и земли, влажные стены так же поросли древесным грибком. Он последовал за Лайтборном через холл и услыхал хруст змеиной кожи под ногами. Оглядывая помещения, Роберт подумал, не в худшем ли они состоянии, чем те, которые обследовали они с Эмили. И все же, как ни сдавливало ему грудь от лицезрения этого запустения, он понимал, что было и различие. Тогда, в имении Уолвертонов, ощущение запустения, казалось, возникало из самой атмосферы дома и разрасталось подобно какому-то монстру. Теперь же плачевное состояние комнат, по которым они шли, он воспринимал только как естественное состояние давно не приводившегося в порядок здания. Впереди появились пятна лунного света, и Роберт посмотрел вверх. Остатки крыши и плющ образовали единую решетку, причудливый узор которой был украшен пронизывающими ее лучами серебра. Такая решетка, подумал он, может быть только на клетке, в которую поймано само время.

Его затрясло, но он взял себя в руки и стал подниматься по ступеням винтовой лестницы следом за Лайтборном. Ступени были порядочно истерты и, казалось, уходили в вечность. Роберт догадался, что их путь лежит на самый верх башни. Когда лестница наконец кончилась, он обнаружил, что попал в небольшую комнату с низким потолком, поддерживаемым балками. В комнате горел камин, на стенах играли отсветы оранжевого пламени. Он огляделся. Всюду были книги, они стояли на полках, лежали в ящиках, кучами валялись на полу. Книги были разбросаны по подушкам, лежали на пледах, однако комната, как ни странно, показалась ему почти уютной. Он прошел вперед и увидел на низких дубовых столиках сказочные инструменты: глобусы, астролябии и устройство, которого он никогда не видел, но предположил, что это телескоп. Мальчик подошел к нему. Он слышал о существовании телескопа от мистера Уэбба, но даже в самых смелых мечтах не мог вообразить себе, что когда-нибудь сможет в него посмотреть. Склонившись возле прибора, он приставил к окуляру глаз. Его взору предстал шар невообразимой яркости, обрамленный темно-синими глубинами ночи. Он задохнулся от одной мысли, что ему, смертному, довелось стать свидетелем такого зрелища, увидеть красоту Небес так близко.

— Notre dame, la lune[3], — прозвучал негромкий женский голос.

Роберт в удивлении обернулся. Этот голос показался ему таким же серебристым, как шар, который он только что разглядывал, и таким же невозможно далеким. И все же у него возникло ощущение, что и луна, и голос находились в комнате, только луна осталась за окном, а голос принадлежал сидевшей в кресле женщине. Она жестом предложила Роберту подойти. Он повиновался и чем ближе подходил, тем более ее лицо казалось мальчику тоже серебряным, словно светившимся изнутри. На нем не было морщин, но выглядело оно невероятно древним, однако причину такого ощущения он вряд ли взялся бы определить. Возможно, дело было в тонких чертах лица и тонких губах, на которых лежала печать жуткой усталости. А может быть, причина таилась в холодности взгляда. Этот холод, подумал Роберт, накапливался такую долгую вереницу лет, на протяжении которых любое живое существо должно было лишиться тепла и превратиться в прах. Сколько же веков, недоумевал мальчик, должно было пролететь, чтобы взгляд женщины превратился в такой лед? И все же она выглядела смертной женщиной, темноволосой, изящной; хотя ее платье было иностранного покроя, оно не казалось ни странным, ни старомодным. Даже лицо незнакомки внезапно потеплело, когда она поднялась на ноги, а в его выражении появились признаки удивления. Роберту показалось, что в глубине ее взгляда он увидел проблеск сильного волнения и любопытства.

Изящным жестом она указала на телескоп. Роберт уставился на нее непонимающим взглядом, затем упал на колени и прижался глазом к стеклу. Маркиза подошла к мальчику сбоку и низко наклонилась над ним.

— Когда-то у меня было в обычае, — заговорила она тихим, журчащим голосом, — молиться луне, проливать под ее лучами жертвенную кровь, потому что она издревле слыла защитницей нашей породы. Хотя теперь… Ну, вы должны видеть сами, она вовсе не богиня, а нечто более удивительное. Некий новый мир!

Последнюю фразу Маркиза прошептала восторженным шепотом и добавила:

— Всего лишь один из бесчисленного множества таких же других миров!

— Удивительное зрелище, — с готовностью согласился Роберт.

— Но чему, как вы думаете, учит нас этот мир? — спросила Маркиза.

Она украдкой бросила быстрый взгляд на Лайтборна, затем снова повернулась к Роберту.

— Тому, — ответила она за него, — что наш разум должен быть целеустремлен, наша мысль должна работать без устали, как сами небесные сферы. Необходимо бесстрашно искать, никогда не знать покоя. Вы не согласны, Ловелас? Вы не считаете, что нам всегда необходимы риск и бесстрашие?

Роберт посмотрел на нее и нахмурил брови. Он не знал, что ответить.

Послышался смех Лайтборна, и мальчик увидел, как лицо Маркизы омрачилось разочарованием.

— В вас не осталось былого страстного стремления отважно броситься в неизведанное, — прошептала она, — каким горел тот Лайтборн, с которым я познакомилась когда-то.

— Вы правы, — откликнулся Лайтборн, — только тогда я был гораздо глупее.

Роберт окинул обоих взглядом и повернулся к телескопу.

— Я не побоюсь пойти на риск, если это необходимо, — пробормотал он, — но сперва хотел бы знать, что вы можете мне предложить.

Он услыхал неприятный смешок Маркизы, прозвучавший очень холодно.

— Возможно, я не предложу вам ничего, — сказала она. — Возможно, я лишь посоветую вам, как вынести бремя того, что вам уже дано.

Роберт резко обернулся.

— Что вы хотите этим сказать?

На лице Маркизы снова появилась неприятная улыбка, затем она подошла к ящику с книгами и достала их целую стопку.

— Я приехала совсем недавно, — недовольным голосом пробормотала она, перекладывая книги одну за другой, — поэтому еще не навела порядок… Вот! — Маркиза широко улыбнулась. — Нашла.

Она открыла книгу и протянула ее Роберту.

— Скажите, Ловелас, вы узнаете это?

Он посмотрел на открытую страницу и невольно зажмурил глаза. Мальчик вспомнил, как плоть стекала с такого же лица в первый вечер мая внутри каменного кольца, сползала крупными ошметками с совершенно нового лица, выступавшего из-под прежней плоти. Он снова открыл глаза. На тонком пергаменте был рисунок чернилами: то же лицо, лицо Первого во Зле, лицо, которое…

— Нет! — вскрикнул мальчик.

Он швырнул книгу, окинул комнату диким взглядом, нетвердым шагом подошел к Миледи и зарылся головой в кружева на ее груди. Она крепко обхватила его руками и стала покачивать, перебирая пальцами волосы.

— Думаю, да, — тихо сказала Маркиза, — можно считать, что вы действительно узнали это лицо.

Лайтборн встал, чтобы поднять книгу. Вглядевшись в рисунок, он нахмурился.

— Чья она? — спросил он.

— Моя. Ее совсем недавно написал Тадеуш.

— О чем она?

— Это правдивое описание великого и могущественного духа, властью которого держится и охраняется вся Вселенная.

Лайтборн фыркнул.

— Если вы смеете насмехаться надо мной, Лайтборн, значит, ничего не понимаете. Этот дух вызван, и он блуждает по Земле. Тадеуш преуспел в том, что обещал. Это действительно произошло.

Лайтборн окинул Маркизу холодным взглядом.

— И как много пользы принесло ему самому это деяние?

— Я подготовлюсь лучше, чем удалось ему.

— Что? Вы намерены приблизиться к этому существу сами?

— Зачем иначе мне было возвращаться на этот мрачный остров, где даже кровь в венах имеет привкус слишком перекипевшей?

Лайтборн презрительно пожал плечами.

— Я бы не советовал. Он убьет вас, и ваш прах будет развеян по ветру, как это произошло с Тадеушем. Я знаю, мадам, что было именно так, потому что ощущал запах его праха собственными ноздрями. Так что ничего не понимаете вы. Это создание, этот демон, кем бы он ни был, обладает властью уничтожать нашу породу.

— А вы подумайте и о другой власти, которой он, возможно, тоже обладает.

Маркиза молча уставилась на огонь камина, потом заговорила снова.

— Не забывайте, Лайтборн, что он — Властелин ада, который один и есть Бог всего этого мира.

— И как же вы предполагаете ублажить этого вашего «Бога»?

На лице Маркизы появилась слабая улыбка. Она подошла к Роберту, который стоял на коленях перед Миледи, обнимавшей его обеими руками.

— Я поищу то, что направит меня, — прошептала она и на мгновение приложила ладонь к животу мальчика.

Он вздрогнул. Миледи еще крепче прижала Роберта к себе, словно стремясь уберечь его тело от прикосновений Маркизы, улыбка которой при виде этой сцены стала еще ослепительнее.

Маркиза повернулась к Лайтборну.

— Ну, не очаровательное ли зрелище? — усмехнулась она. — Теперь я воочию убедилась, что у Миледи вполне развилось чувство материнства.

— А почему бы и нет? — мгновенно откликнулась Миледи. — Взгляните на него! Он еще совсем ребенок.

— Полагаю, и вам это тоже известно, ваш мальчик нечто большее, чем просто ребенок.

Роберт вырвался из объятий, поднялся на ноги и сдвинул брови.

— Что вы имеете в виду? — спросил он. — Что значит «нечто большее»?

Маркиза бросила мимолетный взгляд на свою книгу, которую Лайтборн положил на стол, а затем взяла Роберта за руку. Он попытался освободиться от нее, но Маркизу, казалось, это только позабавило. Она подвела его к телескопу, но на этот раз склонилась возле прибора сама.

— Я спрашивала вас, — заговорила она своим негромким, журчащим голосом, — как высоко вы рискнете взлететь, не потому, что искала способ раззадорить вас, а по той причине, что уже мельком видела истинного Бога, сама сущность которого так же бесконечна, как Вселенная, которую Он создал.

Она помолчала, медленно повернулась к мальчику и добавила:

— Возможно, вы уже стали частью этой бесконечности.

— Нет, — запротестовал Роберт, отрицательно мотнув головой. — Нет Бога, кроме Всемогущего Господа.

— Того Всемогущего, который позволил сжечь вашу мать и каплю за каплей выпустить кровь из вашего отца? Не лучше ли называть такого Бога Властителем ада?

— Нет! — крикнул Роберт, крепко зажав ладонями уши.

— Не пытайтесь отвергать то, что сами считаете правдой. Вы смотрели ему в лицо, Ловелас. Сатане, Первому во Зле, Властелину целого мира… И все же… И все же… он сохранил вам жизнь. Для чего?

Роберт застонал и только отрицательно мотал головой.

Маркиза округлила глаза и решительно кивнула.

— У него наверняка была цель.

— Нет! — снова крикнул Роберт.

Он совершенно растерялся и обернулся. Миледи поднялась с кресла и подошла к нему, чтобы обнять.

Маркиза улыбнулась и подмигнула Миледи.

— Вы знаете, что я говорю правду. Иначе зачем Ему могло понадобиться оставлять на мальчике свою печать так явно?

— Печать? — прошептал Роберт.

— Да, — ответила Маркиза очень нежным шепотом прямо ему в ухо. — Печать, которая указывает на вашу принадлежность дьяволу.

— Вы можете ошибаться, — мрачным голосом заговорила Миледи, продолжая крепко прижимать к себе Роберта. — Возможно, это вовсе не деяние дьявола.

— Что не его деяние? — нетерпеливо выкрикнул Роберт.

Маркиза склонила набок голову; ее глаза испуганно расширились.

— Как? — воскликнула она. — Разве ваша милая приемная мать еще ничего вам не сказала?

Роберт стал извиваться в объятиях Миледи. Он вырвался из ее рук и поймал взгляд Маркизы.

— О чем? — требовательно спросил мальчик.

— О том, чем вы отличаетесь, — заговорила Маркиза шепотом, — от любого смертного, которого ей приходилось знать прежде.

Миледи уставилась на нее с нескрываемой злобой.

— Ведь мы договорились, — сказала она ставшим вдруг низким и невыразительным голосом, — что не станем затрагивать эту тему.

Роберт услышал, что ее манера говорить внезапно изменилась, дикция сделалась менее четкой. Что-то изменилось и в Лайтборне. Мальчик заметил, как тот стал хмуриться, потом подошел к Миледи и вежливо взял ее за руку.

— Полагаю, — пробормотал он, оглянувшись на Маркизу, — когда мы готовимся вызвать дьявола, нарушение обещаний перестает быть таким уж значительным событием.

Маркиза засмеялась, но затем выражение ее лица внезапно стало холодным и неподвижным, как прежде. Шелестя юбками, она решительным шагом подошла к Миледи и взяла ее за подбородок.

— Лучше всего, — зашептала она ей прямо в лицо, — не забывать, откуда этот мальчик и кому он принадлежит. Не обольщайтесь, Миледи. Он не ваш и никогда вашим не станет.

— Не станет и вашим.

— Возможно, — согласилась Маркиза, и на ее лице снова появилась холодная улыбка. — Но я, по крайней мере, хочу иметь подтверждение этому. А вот вы всегда были глуповатой, всегда с неохотой признавали, что представляете собой на самом деле.

Она опять рассмеялась и не прекращала свой издевательский смех, даже видя, что Миледи буквально кипит от ярости.

— Елена, — вмешался Лайтборн и крепко схватил Миледи, заметив, что она стала заносить руку для удара, — нам пора уходить.

Глаза Миледи еще пылали яростью, но Роберт видел, что этот пламень превращается в лед.

— Да, — задыхаясь, заговорила она наконец, но на этот раз ее дикция вновь стала четкой, как прежде. — Думаю, вы правы.

Она резко повернулась, задевая полами плаща пол, и стала поспешно спускаться по лестнице. Лайтборн задержался в дверном проеме, чтобы отвесить Маркизе иронический поклон.

— Надеюсь скоро снова увидеться, — сказала Маркиза, помахав на прощанье рукой. — Со всеми вами.

— Непременно увидимся, мадам Маркиза, — заверил Лайтборн, галантно улыбнувшись, и вместе с Робертом последовал за Миледи.

Всю дорогу, пока они переправлялись через Темзу и усаживались в карету, ярость Миледи казалась Роберту настолько страшной, что он не осмеливался заговорить с ней. Последовав ее примеру, он стал просто вглядываться в темноту ночи за окном, но не переставал недоумевать. Что такое, отличающее его от остальных смертных, она увидела в нем? Почему они с Лайтборном предпочитали таить от него это свое открытие?

Он окинул обоих холодным взглядом. Миледи по-прежнему смотрела в окно, но Лайтборн встретился глазами с мальчиком, и его тонкие губы искривились в улыбке.

— Я не в состоянии прочесть ваши мысли, — сказал он, — однако уверен, что вас волнует все тот же вопрос.

— Тогда ответьте мне: Маркиза говорила правду, когда заявила, что я ношу печать дьявола? Много ли ей известно?

Лайтборн пожал плечами.

— Вероятно, ничего.

— Ничего?

— Трудно определить, что Маркиза знает, а что ей неизвестно.

— Почему?

— Она полна амбиций.

— И каковы они?

— Надо ли говорить? — Лайтборн холодно улыбнулся. — Она верит, что в ее силах измерить границы Вселенной и раскрыть глубочайшие тайны ада.

Роберт зажмурился. В его воображении возник Стонхендж, окруженный мертвецами.

— Разве они еще не раскрыты? — прошептал он.

Лайтборн снова пожал плечами.

— Сомневаюсь. Тадеуш всерьез заразился амбициями Маркизы, но она всегда обещает больше, чем может дать.

— Что вы имеете в виду?

Улыбка медленно сползла с лица Лайтборна. Он устремил взгляд в непроглядную даль ночи.

— Маркиза обладала… — заговорил он тихим голосом, — нет, слово «обладала» тут не годится. Маркиза обладает бесконечным умением соблазнять тех, кто, как она чувствует, способен оказаться достойным ее могущества, рассказывая о некоем незримом мире духа, который такая якобы достойная личность может сделать своим. — Он помолчал, задумавшись, и на его губах заиграла едва заметная улыбка. — Несомненно, именно так она впервые пленила меня, потому что я тоже когда-то был горд без всякой меры. Маркиза подзадоривала меня, нашептывая о мире, где знание может быть бесконечным, о пелене, скрывающей его от взора смертных. Раздувшись от высокомерия и до отвала насытившись золочеными обещаниями Маркизы, я попросил ее сорвать пелену с моих глаз. Она не заставила просить дважды. Она наделила меня даром — проклятием — своего племени. Но лишь когда было уже слишком поздно, когда я стал, подобно ей, вампиром, мне открылось, что она лгала.

— Лгала? — переспросил Роберт, посмотрев на него полным изумления взглядом. — Но вы стали обладать великим могуществом.

— И не получил никаких ответов, — возразил Лайтборн, повернувшись к мальчику. — Потому что, вопреки заявлениям мадам Маркизы, никакого бесконечного знания нет. Нет. Его нет, даже если пелена сорвана. И поэтому вампиры, так же как легковерные смертные, какими все они были в прошлом, продолжают восхищаться черной магией и мечтают проникнуть сквозь границы ада. Они, конечно, дураки. Из прежнего опыта им следовало бы уразуметь, что ада нет, нет дьявола, нет никакого духа, который управляет миром. Истина заключается в том, что нами правят жестокость и случай, нечестивые прихоти и бессмысленная Вселенная. Для них, однако, невыносима мысль, что нам суждено быть такими одинокими. Вот они и молятся дьяволу в аду, надеются, что Он может наделить их своим могуществом, если только они найдут Его, если еще одна пелена будет сорвана с их глаз.

— И все же, — пробормотал Роберт, — Фауст что-то вызвал.

Он тронул рукой живот: ему почудилось онемение где-то глубоко внутри, как раз против того места, куда Маркиза прикладывала ладонь.

— Он что-то вызвал. И теперь, хотя я не могу себе это никак объяснить, мне приходится носить клеймо этого чего-то.

Миледи, уже некоторое время пристально наблюдавшая за ними, внезапно прошептала:

— Нет никакого определенного доказательства, что это клеймо было поставлено существом, которое вы видели. Нет вовсе никакого доказательства.

— И тем не менее на мне есть какое-то заклятье? Я действительно не похож ни на одного из смертных, с которыми вы знакомы?

Миледи бросила взгляд на Годолфина. Он сразу же стал трястись и дергаться, подобно спящему животному, которое тревожат плохие сны.

— Ни на одного, — согласилась она.

Почти робко, словно удивляясь самой себе, она прикоснулась к плечу Роберта. Мальчик решительно стряхнул ее руку. Миледи тут же сжала пальцы в кулак, и очень крепко; потом медленно, будто не веря, что такое возможно, распрямила пальцы. Она тихо рассмеялась, разглядывая свою руку.

— Вот видите, как вы на меня действуете. Такая сила, — она снова бросила взгляд на Годолфина, — не может быть заклятьем. Нет. — Миледи помолчала, а затем повторила: — Это не может быть заклятьем.

Характер движения кареты дал Роберту почувствовать, что они едут по мощеным улицам. Он взглянул в окно и увидел деревья Сент-Джеймсского парка, едва тронутые первыми лучами рассвета. Он снова посмотрел на Миледи: она сверлила взглядом Годолфина, который лежал, скорчившись, на полу кареты и хныкал. Взгляд Миледи был немигающим и непривычно свирепым, а ее красота, как показалось Роберту, стала красотой Медузы, устрашающей тех, кого она околдовывает, чтобы превратить в камень. Годолфин припал губами к туфле Миледи; она пинком отшвырнула его, отвернулась к окну и крепко вцепилась руками в раму, вглядываясь в темноту парка. Она не отвернулась от окна, даже когда лошади стали замедлять шаг.

Лайтборн склонился к ней и сказал:

— Мы приближаемся к нашему новому дому. Неужели вам не интересно взглянуть, что я для нас подыскал?

Она по-прежнему не отрывала взгляда от окна, даже когда карета совсем остановилась. Роберт и Лайтборн выбрались из нее и остановились, ожидая пока спустится Миледи.

— Ну, как? — спросил Лайтборн, жестом привлекая ее внимание к особняку Годолфина. — Что вы об этом думаете? Не хотите ли утопить меня в своих благодарностях?

Миледи молча подняла взгляд и направилась к парадному входу. Так же молча она миновала холл и вошла в обеденный зал. Оглядев его, она наконец заговорила:

— Это открывает определенные возможности.

— Я рад, — откликнулся Лайтборн, сухо поклонившись. — Может быть, теперь вы соблаговолите отказаться от этого вашего вздорного юмора.

Миледи не ответила. Она продолжала оглядывать помещение.

— И все это, — спросила она, остановив взгляд на Годолфине, — принадлежало ему?

— Вы же знаете, — ответил Лайтборн, — что я всегда хорошо подбираю любовников.

— Он отписал это вам?

— Да, отписал.

— Итак, тот, кто имел так много, не имеет теперь ничего, и по собственной воле.

Она посмотрела на Роберта и добавила шепотом:

— Видите, до какой низости можно легко довести смертного?

Роберт нахмурился.

— Что вы имеете в виду, Миледи? — спросил он, очень медленно выговаривая слова.

Она не ответила и направилась к Годолфину, цокая каблучками по мраморному полу. Он съежился и застонал под ее пристальным взглядом. По мере ее приближения причитания Годолфина становились все более отчаянными, он принялся покрывать поцелуями и смачивать слезами подол ее платья. Некоторое время Миледи терпеливо сносила их, но вскоре отвернулась с брезгливым вздохом.

— Вышвырните его, — сказала она Лайтборну. — Он омерзителен в своем сумасшествии.

— Нет! — крикнул Годолфин и разразился громкими рыданиями.

— Нет! — послышался новый вопль, и Годолфин пополз к Лайтборну.

Он схватил его руку и принялся покрывать ее безумными поцелуями.

— Не прогоняйте, — причитал он, — не гоните от вас, вы мне обещали, пожалуйста!

Лайтборн пожал плечами.

— Но Миледи не потерпит вашего присутствия, вы же видите.

— Нет, нет, пожалуйста!

Годолфин обратил взгляд отчаяния на Миледи, которая усаживалась на стул, продолжая наблюдать за ним. Ее пунцовые губы раскрылись, но она не произносила ни звука. Все ее внимание сосредоточилось на приведении в порядок своих юбок, а затем она дала знак Роберту сесть рядом с ней.

Лайтборн схватил Годолфина за волосы и потащил по полу к двери. Казалось, тот никак не может набрать в грудь достаточно воздуха, чтобы продолжить свои стенания, вымолить позволение остаться.

— Ничего, — внезапно взвизгнул он, — ничего я вам не дам! Ничего!

Лайтборн рассмеялся.

— Но у вас и нет ничего, что вы могли бы дать.

Нечленораздельные возражения Годолфина утонули в новом приступе рыданий.

— За исключением… — решил продолжить свою мысль Лайтборн, но сделал паузу и нахмурил брови, — за исключением вашей жены.

Рыдания Годолфина стихли; он тупо таращился на Лайтборна с открытым ртом.

Лайтборн наклонился над ним, чтобы заглянуть в глаза.

— Куда она упорхнула?

Ответом ему было бессмысленное бормотание.

— Клянусь, — сказал Лайтборн, сверкнув взглядом, — я поступлю с этой ведьмой по справедливости. Ну?

Он жестом указал на дверь и потребовал:

— Вы слышали мои условия. Отправляйтесь и вытащите ее из убежища. Тогда я смогу решить, позволить ли вам здесь оставаться.

Он бросил взгляд на Миледи и ответил на ее молчаливый вопрос:

— Все равно нам потребуется ливрейный лакей.

Роберт смотрел на него, не веря собственным ушам.

— Вы не можете вышвырнуть его, словно нищего, из собственного дома.

— Я поступлю так, как нравится мне, — холодно ответил Лайтборн. — Вы забываете, что теперь это не его, а мой дом.

Он снова взглянул на Годолфина.

— Ну, вы еще здесь? — повысил он голос, указывая на дверь. — Марш! Притащите ко мне эту шлюху.

Годолфин съежился; на мгновение в его взгляде появилось смущенное волнение, но он поднялся на ноги и тяжелой походкой покинул зал. Роберт прислушивался к эху его шагов в холле; потом хлопнула входная дверь, и воцарилась тишина.

— Что вы сделаете, — спросил Роберт, пристально вглядываясь в выражение лица Лайтборна, — если он вернется со своей женой?

— Миледи! — возвысил голос Лайтборн, но придал ему тон уставшего от объяснений наставника. — Ваш домашний любимец явно снова обращается в христианство.

— Что вы сделаете? — снова потребовал ответа Роберт и тоже возвысил голос.

Лайтборн ухмыльнулся.

— Заставлю ее любить меня. Думаю, этого будет достаточно для реванша.

— Что вы имеете в виду?

— Вы действительно не догадываетесь?

— Лайтборн! — одернула его Миледи, поднимаясь со стула.

— Теперь слишком поздно, — ответил Лайтборн. — Ему уже пора знать.

— Знать что? — спросил Роберт.

— Ну, примерно то же, что вы знаете о солнце. Любовь моего сорта ослепляет всех, на кого она обращает свой взор. Говоря прямо, — Лайтборн вонзил взгляд в глубину глаз Роберта, — она низводит их до умопомешательства. — Он широко улыбнулся и добавил: — Таков удел всех, кого мы любим, без исключения.

— Всех?

— Всех, — прошептал Лайтборн. — Всех, кроме вас.

Роберт оглянулся на Миледи, оставшуюся стоять возле стула, с которого она поднялась. Черты ее лица застыли, взгляд был непроницаемым. Он направился к двери, за которой только что исчез Годолфин, и бросился за ним, окликая по имени. Миновав холл, юноша выбежал из дома на аллею Мол Сент-Джеймсского парка, но она была пуста. Роберт не увидел этого лишенного крова человека ни в том, ни в другом ее направлении. Он стал вглядываться в оставленные в природной первозданности заросли парка. Годолфин мог раствориться только в них, подумал Роберт и разглядел ряд экипажей возле края зарослей, а потом заметил двоих людей, появившихся из-за деревьев. Они шагали рука об руку и дружно смеялись. Один из них возился со своими бриджами. Оба забрались в карету, которая сразу же тронулась с места после короткого щелчка кнута. Мальчик проводил карету взглядом и снова стал всматриваться в темноту парка. Она оставалась непроницаемой, несмотря на первые лучи всходившего на востоке солнца. Роберт сомневался, отважится ли он войти в такую темноту, и одновременно гадал, что обнаружит в ней, если все же наберется смелости, что может с ним там случиться.

— Как можно знать, — задал он вопрос вслух, — что кто-то из них не доведет меня до состояния Годолфина?

— Я не доведу вас до этого.

Роберт обернулся. В двух-трех шагах позади него стояла Миледи. Она не пыталась подойти ближе.

— Похоже, — заговорил, усмехнувшись, Роберт, — я попал в западню с двумя незавидными возможностями выхода. Либо мне уготован удел… стать… таким же, как Годолфин; либо вы станете любить меня, не уничтожая, что послужит верным признаком печати дьявола, которой я заклеймен.

Она едва заметно склонила голову.

— Но я не говорила, что это печать дьявола.

— Почему это не может оказаться ею?

— По той же причине, по какой я уверена, что моя любовь вас не уничтожит.

— Тогда расскажите об этой причине и мне.

Миледи разомкнула губы, словно намереваясь говорить, но сделала паузу и отрицательно покачала головой.

— Думаю… Нет.

Она снова заставила себя замолчать и только сокрушенно покачала головой.

— Вы не сможете понять, — едва слышно прошептала наконец Миледи. — Однако нынче ночью… все, что говорила Маркиза… Меня одолевала тревога, Ловелас, обуревал страх потерять вас…

— Но почему это должно заботить вас? — спросил он. — Вас, у кого есть все остальное?

— Дело… — начала говорить Миледи, но осеклась.

Ее лицо омрачила тень неизбывного страдания. Наконец, словно исповедуясь в самом страшном грехе, она прошептала:

— Дело в одиночестве.

Роберт сверлил ее взглядом и впервые отчетливо понял, что она старается не смотреть ему в глаза.

— Расскажите мне, — гораздо мягче, чем прежде, попросил он.

— Это неправда, — заговорила Миледи после новой продолжительной паузы, — что наша любовь уничтожает всех смертных. Есть такие… дети такого сорта, какой была я… которые могут выдержать любовь таких существ, как мы, и не сойти с ума… — Она вяло пожала плечами и, помолчав, добавила: — За это они, конечно, и вознаграждаются особо.

— Тогда почему же вы не подыскали одного из них?

Миледи по-прежнему избегала его взгляда.

— К ним трудно подступиться, — быстро ответила она. — Но даже они…

— Что?

— Даже они… — повторила Миледи и на этот раз подняла взгляд.

Роберт увидел сияние ее глаз, ее раскрывающиеся красные губы.

— Они несравнимы с вами, — вымолвила она с внезапной решимостью. — Потому что рядом с вами… Как вам объяснить?.. Я будто вовсе не вампир. Я чувствую себя смертной. Я не могу читать в вашем разуме… Но ваши эмоции… Я чувствую, что понимаю их. Ваши страхи, ваши страсти, ваши радости…

Она снова сделала паузу и вытянула руку.

— Я забыла, каково это — быть человеком, — прошептала она. — Но, Ловелас, дорогой мой…

Она коснулась кончиками пальцев его руки и бессвязно продолжала:

— Смогли бы вы… захотели… быть настолько добры… — у нее перехватило дыхание, — чтобы понять?

Роберт отвернулся от нее и надолго устремил взгляд в темноту парка.

— Если откровенно, — заговорил он наконец, — смогу я или не смогу, мой выбор невелик.

Не оборачиваясь, он протянул руку и почувствовал касание ее руки.

— Как я смогу вас оставить, Миледи? — спросил он. — Вас, спасшую меня, когда я умирал среди камней! Вас, ставшую с той поры, когда меня лишили родителей, почти сестрой мне!.. Нет, едва ли не матерью!

Она не ответила, но осмелилась положить руки ему на плечи, осмелилась сжать его в объятиях. И очень долго — Роберт не смог бы сказать, как долго, — не выпускала его из них.

— Есть еще одна вещь, — пробормотал он.

— Какая именно?

— Отмечен я дьяволом или нет…

— И что?

— Наступит день, когда я буду вынужден возвратиться в Вудтон. Потому что я должен, если смогу, уничтожить Духа Тьмы. И даже если я окажусь слишком слабым для такой задачи… Там осталась девочка… моя подруга… Я обязан вызволить ее оттуда…

Казалось, Миледи была готова поддержать разговор. Роберт пристально посмотрел ей в глаза, но устремленный на него взгляд внезапно стал пустым и холодным.

— Миледи! — Роберт прерывисто вздохнул. — Пожалуйста.

Он нежно взял ее за руку и заговорил снова:

— Вы не должны считать меня неблагодарным. Могу ли я надеяться вместе с вами, имея на своей стороне все ваше могущество, спасти подругу, уберечь ее?

Миледи ответила Роберту улыбкой и некоторое время испытывала его терпение.

— А вы и в самом деле надеетесь? — ворчливым голосом спросила она наконец.

Не дожидаясь ответа, она взяла его за руку, сошла с аллеи и повела в темноту деревьев парка. Вскоре заросли поглотили их. По мере того как над ними сгущались тени, в душе Роберта росла внезапно возникшая уверенность, что день, когда он отправится домой, действительно наступит.

Уже несколько дней Лайтборн искал повод продемонстрировать нечто более значительное из всего того, что было в его власти.

— Меня приводит в бешенство, — внезапно воскликнул он, — эта ваша жалкая христианская порча!

Он сморщил нос, будто действительно испытывал отвращение, потом наклонился к Роберту и спросил:

— Подумайте, могли бы вы вспомнить, где лавка того мясника, который напал на вас и отобрал деньги?

Был поздний час, и было очень холодно. Они возвращались из театра. Роберт впервые в жизни побывал на театральной постановке. В его голове еще продолжал кружиться хоровод странно переплетавшихся новых впечатлений и перипетий театрального зрелища. И не только самой пьесы с ее незатейливыми актрисами, речью в стихах и золочеными декорациями, но и поведения публики, среди которой он оказался: леди в шелках и атласных масках, повесы в великолепных завитых париках… Роберт вспоминал, как разглядывал из своей ложи казавшуюся темной и зловонной яму партера. Как приятно иметь деньги и власть, которые могут предложить такое зрелище! Это так же приятно, как разливающееся в венах тепло от выпитого вина, как эта карета, защищающая его от дождя. Роберт прежде не понимал, каким соблазном может быть достаток, потому что для его родителей он всегда был ничем, и это их отношение уберегло его от знакомства с прелестями богатства. Не будь этого, утешал он себя, у него не было бы необходимости возвращаться в Вудтон. Вспомнив об этом своем намерении, он успокоился, его грех перестал казаться чрезмерно тяжким.

Лайтборн наклонился еще ближе и помахал рукой перед лицом юноши.

— Мясник, — повторил он. — Вы помните, где он живет?

Роберт вздрогнул, потом облизнул губы. Он чувствовал у себя в желудке прилив чего-то легкого и приятного, но не находил причины, которая могла бы объяснить это ощущение. Он посмотрел в окно кареты на мокнувшую под дождем улицу. Они выезжали на Друри-лейн.

— Недалеко отсюда, — неторопливо ответил он и показал рукой: — Там надо повернуть к церкви.

Лайтборн усмехнулся и высунулся из окна, чтобы отдать приказ кучеру. Карета повернула и загромыхала по одной из узких улиц района, прилегавшего к церкви Сент-Джайзл, затем по еще более узким и жалким улочкам, пока они наконец не оказались в самом сердце парка Уэтстоун. Роберт показал рукой на ряд убогих дощатых лавок.

— Там, — сказал он. — Он живет там.

Карета остановилась. Роберт распахнул дверь. Ночь выдалась такой неприветливой, что улицы, казалось, покинули даже нищие и проститутки. Дождь глухо колотил по грязи, а стонавший ветер нес удушливый запах гнилой соломы. Роберт поежился и обернулся к своим компаньонам.

— Что вы намерены с ним сделать? — спросил он.

Миледи улыбнулась, а затем закрыла лицо черной маской, от чего ее точеная шея стала казаться еще белее.

— Не думаю, — сказала она, — что вам уже пора стать свидетелем этого.

Роберт кивнул, и, не произнеся ни слова, наблюдал за неторопливо поднимавшейся со своего места Миледи. Даже не видя ее скрытых маской щек, он знал, что они покрылись румянцем, потому что заметил, каким пламенем загорелись ее золотистые глаза. Он снова ощутил какое-то легкое шевеление в желудке и похожую на дыхание дрожь, пробежавшую по рукам. Роберт откинулся назад и прижался к обивке сидения. Он сделал глубокий вдох, пытаясь остановить распространение этой легкости по кровеносным сосудам.

Миледи проскользнула мимо него, но он успел заметить, что она принюхалась к запаху ветра. Ощущение легкости охватило его снова. Она была теперь не только в желудке, но трепетала во всех его конечностях. Он встал и следом за Миледи вышел из кареты под дождь. И хотя охватившее его ощущение сопровождалось головокружением, оно, казалось, предвещало нечто удивительное и неизведанное, настолько многообещающее, что теперь он не хотел позволить ему угаснуть. Миледи повернулась к нему, и он понял, что маска скрывает выражение тревоги на ее лице. Она протянула руку и обняла его за плечи. Роберт увидел в прорези маски улыбку на ее рубиновых губах.

— Что вы чувствуете? — спросила она, прижимая мальчика к себе.

— Я… Я не знаю, — ответил он. — Но чем бы мое ощущение ни было, оно чудесно.

Послышался скрип открывавшейся двери. Роберт обернулся на звук. Перед ними стоял мясник, с тем же мутным взглядом и такой же толстый, как прежде.

— Простите, — сказал Лайтборн, — за то, что мы разбудили вас в столь поздний час, но нам указали на вас как на того человека, который может обеспечить нас едой.

Мясник что-то невнятно пробормотал и поклонился.

— Видите ли, — продолжал Лайтборн, — наши аппетиты так велики, что грозят нам полным разорением.

— Что же тогда у вас еще осталось? — спросил мясник.

Лайтборн ухмыльнулся.

— О, полагаю, нечто очень редкое.

Он сделал мяснику знак следовать за ним и пошел по грязной дороге. Мясник, словно бессловесная тварь, неуклюжей походкой двинулся следом. Едва Миледи взяла Роберта за руку, как он снова ощутил головокружение и на этот раз попытался подавить новый приступ приятной пустоты в желудке. Он понимал, что помимо его воли каждый новый вдох вызывает дрожь каждого его нерва от несказанного наслаждения. Он воображал, что тает под напором все новых и новых импульсов удовольствия, становится невесомым, превращается в золотистый эфир.

— Туда, — шепнул он на ухо Лайтборну, — там он набросился на меня.

Роберт шел впереди, ступая в размытые дождем кучи нечистот, потом нырнул в крохотный проулок, где было гораздо темнее и ноги то и дело утопали в скользкой жидкой грязи. Но в его венах продолжало пульсировать приятное ощущение легкости, и эта пульсация теперь все более учащалась. Он не смог сдержать рвавшийся наружу смех, потому что даже зловоние, щекотавшее его ноздри, теперь казалось Роберту больше похожим на шелест струн лютни, колеблемых легким ветерком.

Мясник остановился. Он явно испугался, рванулся в сторону от шедшей следом Миледи и попытался бежать, но поскользнулся, и она тут же оказалась на нем. Она рассекла ему горло ножом с отделанной перламутром рукояткой, а Лайтборн прогрыз зубами оба его запястья. Хлынула кровь, и Роберт подумал, что его сейчас же стошнит, но ощущение удовольствия было таким одурманивающим, что его все сильнее охватывал невыносимый страх, наполняя ужасом этого нового опыта все его существо. Ему не верилось, что испытываемые ощущения были его собственными. Но вскоре он взял верх над чувствами и начал понимать, что ничего не знал, совсем не знал ничего такого, что могло бы сравниться с этой радостью, которая, казалось, готова была вывернуть его наизнанку. Он опустился на колени возле Миледи. Она сорвала маску. Ее щеки покрывал нездоровый румянец, глаза горели пламенем, а влажный багровый блеск ярких губ делал их еще ярче. Она засмеялась и сжала его руку. И как только она прикоснулась к нему, Роберт почувствовал волну любви к ней, своей напарнице в таком темном и тайном удовольствии, испытать которое он без нее никогда бы не смог научиться. Какое-то мгновение он недоумевал, действительно недоумевал, откуда оно взялось, потому что, когда Миледи припала ртом к разорванному горлу мясника, он ощутил внезапное отвращение от одного вида женщины, пьющей кровь. В конце концов, пытался сообразить Роберт, источник ее удовольствия — кровь, но в чем причина его радости, если он не отведал ни капли? Но его тут же стал одолевать новый приступ экстаза. Он закрыл глаза, оперся спиной о стену и целиком отдался волшебному наслаждению, разливавшемуся по всем его членам.

Они оставили труп мясника, облепленный безобразным месивом внутренностей и кожи, возле кучи нечистот. Дождь все еще моросил, но, когда Роберт вдохнул влажный ночной воздух, он показался ему наполненным энергией и светом. В карете Лайтборн держал Миледи на руках. Он еще тяжело дышал, его глаза казались почти красными. Он начал ласкать груди Миледи, потом поцеловал ее с той же поспешной, задыхающейся жадностью, с какой насыщался кровью из ран мясника. Миледи застонала от прикосновения его губ к обнаженной коже. Она выгнула спину и раскинула руки. В воздухе повис острый запах ее приторных духов. В тот же момент Роберт вообразил, что увидел тысячи точек света, горевших как звезды, и его руки метнулись вниз, к бриджам. Он разразился безудержным смехом ликования. Он потрогал себя. Перед глазами снова замелькали огни.

— Что со мной? — кричал он. — Откуда взялись эти ощущения?

Когда карета остановилась, Роберт так заспешил, что едва не выпал из нее. Он осмотрелся голодным взглядом. Улица была пуста. Тогда в парк! Он сделал торопливый шаг в выбранном направлении, но Миледи уже держала его за руку.

— Нет, — прошептала она.

Казалось, она была едва в состоянии говорить, старалась взять под контроль дыхание, словно слишком глубокий глоток воздуха мог перекрыть поток того удовольствия, которое Роберт видел в ее взгляде и румянце, украшавшем ее щеки подобно рассвету. Он последовал за ней.

Лайтборн уже начал обставлять и украшать комнаты этого большого особняка так, чтобы превратить его в дом наслаждений. На стенах были гобелены, а бордюры, изготовленные из кристаллов, сияли тысячами цветов, в переливах которых можно было видеть богов в облике разнообразных животных, творящих бесчинства и совершающих настоящие изнасилования. Свечи наполняли пространство светом живого огня. Два мальчика, одетые как козлоногие сатиры и с опахалами из завитых и раскрашенных страусовых перьев в руках, стояли в готовности услужить. Дав им знак встать позади себя, Лайтборн лениво развалился на софе. Затем, когда к нему подошла Миледи, он позвонил в серебряный колокольчик. Сразу же, будто таился в тени, ожидая зова, в дверях появился Годолфин, одетый в такую же ливрею, какие когда-то носили его лакеи.

— Подарок, — хриплым голосом прошептал Лайтборн, — подай его, слуга, доставь сюда.

Годолфин отвесил поклон и удалился.

Лайтборн взглянул на Роберта с улыбкой, которая могла бы заставить сердце перестать биться.

— У меня, — пробормотал он, — есть для вас превосходный деликатес.

Внезапно он сделал паузу, словно задохнулся, потянулся к Миледи и поцеловал ее так, словно, только упившись ее дыханием, он был в состоянии дышать сам. Потом он отстранился от нее и одарил Роберта еще одной улыбкой.

— Думаю, — заговорил он вкрадчивым насмешливым тоном, — для первого раза в качестве той, кто разделит с вами ваш грех, вы и сами предпочли бы пуританскую шлюху себе под стать.

Он сделал жест рукой. Роберт обернулся и увидел Годолфина, который тащил на цепи обыкновенную металлическую клетку на колесах. Когда она показалась из темноты, Роберт разглядел за прутьями человеческую фигуру, сжавшуюся, словно затравленное животное, в самом дальнем углу клетки.

— Она полагает, что слишком чиста, — со смехом сказал Лайтборн. — Но эта сука быстро освоит новую профессию.

Он хлопнул в ладоши.

— Ну, Годолфин, покажите Ловеласу его шлюху.

Годолфин поклонился и отомкнул замок клетки. Он схватил женщину за волосы, грубым рывком выволок ее и встал над ней, съежившейся от страха на полу.

— Смотрите на меня, — прошептал Лайтборн. — Смотрите мне в глаза.

Женщина медленно и неохотно подняла голову. Руки Роберта снова потянулись к бриджам. Что Лайтборн имел в виду, недоумевал он, называя эту женщину пуританкой? Ее волосы были выкрашены в желтый цвет и ниспадали дразнящими локонами, лицо ярко накрашено. На ней было яркое короткое платье, какое решится надеть далеко не каждая даже самая дешевая шлюха. Но под его изучающим взглядом она начала вдруг всхлипывать, с трудом бормоча слова молитвы, и глаза Роберта расширились от внезапной догадки, которой он был не в силах поверить.

— Зачем, — воскликнул мальчик, повернувшись к Лайтборну, — это же леди Годолфин, не так ли?

Лайтборн и Миледи разразились взрывом смеха.

— Как вы думаете, — спросил Лайтборн, — подойдет вам эта сука?

— Я… — заговорил Роберт, но у него перехватило горло, и он замолчал.

Он снова уставился на нее, зная, что она ему подойдет, зная, что он хочет обладать ею прямо здесь, на полу. Роберт сжал кулаки. Ощущение легкости снова наполняло его желудок.

— Она не… — пробормотал он едва слышно. — Я не могу…

У него пропал голос, и он только отрицательно мотал головой.

Миледи взглянула на Лайтборна. Тот кивнул и снова приказал женщине смотреть ему в глаза. Она подчинилась, но издала под его взглядом истошный вопль. Потом крик замер на ее губах, и она стала очень медленно облизывать их, корчась всем телом, подергивая конечностями.

— Смотрите, — воскликнула Миледи, — ее взгляд сияет распутством! В ней просыпается развратная шлюха!

Она радостно захлопала в ладоши и повернулась к Лайтборну, чтобы поцеловать его и заключить в объятия. Роберт стал наблюдать за ними, но вдруг почувствовал объятие обнаженных рук. Он обернулся. Мягкие влажные губы встретились с его губами, ноги женщины сомкнулись вокруг его бедер, и она стала тереться о него.

— Туда, — услышал он шепот.

Лайтборн уже вел Роберта к софе. Казалось, ему придал сил еще более усилившийся ток невесомого эфира в крови. Он опустил свою ношу на подушки и слился с ней, своей первой шлюхой, лежавшей с раскинутыми для объятий руками. На секунду он отстранился от ее поцелуев и поднял голову, чтобы оглядеться. Из темноты за ним наблюдали Лайтборн и Миледи, две призрачные фигуры, чье присутствие выдавали только глаза, которые поблескивали, подобно драгоценностям, невообразимо яркими вспышками. Потом они пропали, и Роберт снова опустил взгляд. Едва он прикоснулся к плоти женщины, ощущение легкости в крови стало бурным потоком, затопившим весь мир.

Вина, едва он осознал ее, заставила Роберта вскочить на ноги. Женщина шелохнулась и сонно потянулась к нему. Он бросил на нее взгляд сверху вниз. От женщины исходил тяжелый запах подслащенного благовониями пота, краска размазалась по лицу, наряд проститутки оставлял обнаженными руки и ноги. Внезапно снова возникло ощущение той же легкости, но он заставил себя стряхнуть ее пальцы со своих бедер. Роберт поспешно завернулся в плащ и вышел из комнаты, даже не обернувшись.

Он нашел Миледи сидевшей у камина в своей опочивальне. Она не отрывала взгляда от спокойных языков пламени, возле ее ног стояли бутылка красного вина и бокал. Казалось, она окунулась в какое-то самозабвение и, только когда на нее упала тень Роберта, шелохнулась и подняла глаза. Миледи улыбнулась в ленивой истоме и протянула к нему руки.

— Не волшебство ли это? — прошептала она. — О, Ловелас, Ловелас, ведь я все это чувствовала.

— Чувствовали что? — холодно спросил Роберт.

Миледи снова улыбнулась и опустила веки.

— Как вы можете спрашивать?

Она потянула его к себе, и Роберт, вопреки собственной воле, опустил голову ей на колени.

— Так давно, — тихо заговорила она, — с той самой поры… О, много-много лет я не знала таких удовольствий распутства, которые нынче испытала с Лайтборном. И все это вы, Ловелас, ваша забава, которая… — ну, то, какой она была — обострила и мои чувства.

— Как такое возможно? — спросил Роберт.

Миледи едва заметно пожала плечами.

— Я уже говорила вам, что какая-то странная передача чувств позволяет мне разделять ваши эмоции и все ваши удовольствия.

— И я, похоже, умею разделять некоторые из ваших удовольствий.

Наступило непродолжительное молчание. Миледи наклонилась и подняла бокал, стоявший у ее ног. Она сделала глоток, и Роберт ощутил почти незаметную пустоту в желудке, которая накануне вечером стала предвестием убийства мясника.

Он уставился на бутылку.

— Это кровь? — спросил Роберт.

Миледи подтвердила его догадку кивком головы.

— Она смешана с кларетом. Самым лучшим. «Оу-Брион».

Роберт смотрел на переливы пламени, не поднимая головы с ее колен.

— Буду ли я, — спросил он ласково, — став таким же существом, как вы, всегда испытывать удовольствие, подобное тому, с которым познакомился этой ночью?

— Несомненно, — ответила Миледи, поглаживая его волосы. — В действительности оно наверняка будет еще больше, потому что нет ничего такого, что могло бы сравниться с настоящим вкусом крови.

Она сделала паузу, затем шепнула, наклонившись к его уху:

— Это для вас ужасно?

— Да, — сказал Роберт, — так же ужасно, как было прошлой ночью, но это и привело меня в восторг.

— Вы бы хотели испытать ощущение такого восторга вновь?

— Да, — немного помедлив, ответил Роберт.

— И как вы поступите?

— Буду ждать.

— Как долго?

— Пока не буду готов возвратиться в Вудтон и найти спасение для Эмили, — сказал он, подняв взгляд на Миледи. — Потому что я намерен стать вампиром не ради удовольствий, которые это превращение может дать, а ради одной только власти.

— Конечно.

— И это правда.

Миледи улыбнулась.

— И все же вы не разыгрывали из себя пуританина на софе прошлой ночью.

Роберт отрицательно мотнул головой.

— Нет греха в наслаждении удовольствиями, которые дарует нам Бог, но только ради достижения после этого большего… и беря у других только то, что они готовы отдать сами.

Миледи нахмурилась.

— Что вы имеете в виду? — спросила она резким голосом.

— Плохо то, что мы сделали с леди Годолфин.

Ее золотистые глаза озадаченно округлились.

— Почему?

— Почему, Миледи? Почему? Это было изнасилование.

— Она пошла на это вполне добровольно.

— Вы прекрасно знаете, что сначала она не хотела.

Миледи посмотрела на него изучающим взглядом, в выражении ее лица смешались озадаченность и очарование. Наконец она пожала плечами, сделала новый глоток вина и спросила:

— Что же в таком случае прикажете нам делать?

— Ее необходимо отправить с подобающим уважением — да, и с деньгами тоже — в такое место, где она могла бы вернуться к прежней жизни, потому что мы сделали ей очень много плохого.

Миледи вскинула тонкие брови и широко улыбнулась, покачивая головой.

— Лайтборну это не понравится.

— Нет, потому что он не может получать удовольствие, если оно не отбрасывает тень какой-то жестокости. Но вы обязаны убедить его, Миледи.

Она почти незаметно пожала плечами.

— Вы знаете, милый Ловелас, что я сделаю все, о чем бы вы ни попросили.

И сдержала слово. Леди Годолфин действительно была удалена из дома. Миледи, естественно, оказалась права, предполагая, что за этим последует неудовольствие Лайтборна. Его охватила бешеная злоба, но это не пугало Роберта. Он знал, что Миледи продолжала быть его защитницей, а ей, единственному любимому существу, Лайтборн никогда не причинит вреда.

Но при всей власти над ним его повелительницы Лайтборну было нелегко подчиниться. Он все более укреплялся в намерении показать Роберту пути безбожия и завлечь на них так, чтобы религиозная зараза больше никогда не смогла поразить его дом.

— Я хозяин жизни и смерти, — раздраженно бормотал он, — творение сил зла. И я буду неумолимым.

Но ему все более приходилось умолять самого себя. Он был вынужден настойчиво доказывать, подбирая самые доходчивые аргументы, что у религии нет иной цели, чем держать в страхе и повиновении дураков, и что все, кто думает иначе, лицемерные ослы. Время от времени он прикуривал трубку, вырывая полоски бумаги из Библии, и в окружении своих мальчиков живописал, как Святой Иоанн был любовником Христа, пользовал его не хуже грешников Содома и Гоморры. Затем он жестом предлагал Роберту раскурить Святым Писанием свою трубку, чтобы окончательно убедиться, что это всего лишь сборник страшилок, россказней о нечистой силе и описаний жульнических фокусов. Когда Роберт, как всегда, отказывался, Лайтборн испускал благочестивый вздох, бросал взгляд на Миледи и говорил, сокрушенно качая головой:

— Все тот же благочестивый юнец, которого довелось нам с вами наблюдать, когда он порвал здесь на куски свою христианскую сущность, пропитал всю эту комнату терпким запахом страстей и набросился на не менее святую, чем он сам, женщину. Владыка! — восклицал Лайтборн, поднимая взгляд к потолку. — Как лицемерны эти христиане!

Роберт игнорировал такие насмешки, но ощущал их жалящую боль и справедливость обвинений. Он помнил, в чем поклялся Миледи: не становиться свидетелем кровавых возлияний, пока не станет готов пить кровь сам. И он упорно сражался, чтобы выдержать данный обет. Сначала ему помогало осознание необходимости преуспеть в тех искусствах, без овладения которыми ему незачем возвращаться в Вудтон. Он выучился верховой езде и вскоре превзошел своих учителей. Тех же успехов он достиг в деле владения оружием — кинжалами, пистолетами, любого рода мечами и шпагой. Все началось с клинка, который дала ему Миледи. Роберт настолько блестяще научился владеть этим миниатюрным оружием, что стал ощущать его продолжением собственной руки. И все же иногда он ловил себя на том, что опасается упражнений с мечом и шпагой. Они так безжалостны и смертоносны, а блеск меча в воздухе представлялся юноше знамением смертельной опасности и для него самого.

Однако в самых темных и затаенных уголках разума Роберта зрела мысль, что он почти готов приветствовать такую судьбу. Потому что чем больше он упражнялся и чем опаснее становился, тем невыносимее казалась ему пытка данным им заветом. Он всегда безошибочно знал, что Лайтборн и Миледи вкусили крови. Это было видно по их сверкающим взглядам, пылающей сиянием плоти и по веселому смеху, с каким они, словно пьяные, проходили мимо него рука об руку. В такие дни Роберт не мог оставаться в доме. Он знал, что будет слышать, как они предаются удовольствиям. Знал, что эти звуки наполнят его странной мучительной ревностью и сделают дремлющие в нем темные и неистовые желания еще более темными. Он был вынужден блуждать по улицам или углубляться в заросли парка, горя наполовину созревшим искушением пролить чью-нибудь кровь в надежде, что его тоже сможет очаровать ее запах.

Однажды в парке он застал врасплох пару разбойников, которые схватили леди и, приставив к ее горлу нож, заставили отдать драгоценности и сумочку. Роберт кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание разбойников, а затем, когда они бросились на него, пронзил обоим сердца. Он понюхал кровь, но ничего не почувствовал. Ему хотелось бы знать, что мог дать этот запах Миледи, будь она на его месте. Нет, он не понесет его к ней. Роберт тщательно вытер клинок. Он останется верным клятве, а чтобы держать в узде боль желания, станет общаться с женщинами у них дома, в борделях, на улицах или в парке. Короче говоря, там, где Судьбе будет угодно дать ему такой шанс. И Судьба не скупилась, потому что Роберт был молод, хорош собой и богат. Эти приключения и растущий аппетит вскоре сделали его, несмотря на всего лишь семнадцатилетний возраст, одним из самых многоопытных и законченных распутников.

С практикой приходила и утонченность вкусов. Роберту посчастливилось с той женщиной, которую он спас в парке, потому что она была из свиты леди Кастлмейн, самой любимой из знатных дам короля. Завоевав репутацию волокиты, Роберт довольно быстро стал объектом повышенного интереса. Не заставило себя ждать и преувеличенное внимание к его достоинствам скромниц самого лучшего сорта в модные часы прогулок в парке. Правда, на первых порах его обожательницы вели себя чрезвычайно сдержанно, и Роберт, который часто гулял под руку с Миледи, полагал, что они ошибочно принимают ее за соперницу. Но такого рода соображения недолго заботили претенденток на завоевание его сердца. Как только они обнаружили, что Миледи далека от проявления ревности и даже получает удовольствие от их кокетства, они удвоили теплоту своих влюбленных взоров и продолжительность трепета под его ответным взглядом. Шепотом давались обещания, потом назначались свидания, и Роберт довольно скоро получил открытое приглашение ко двору.

В своем неведении он часто задавался вопросом, что может находиться внутри дворцового ансамбля Уайтхолла. Он возвышался в южном конце парка: беспорядочная мешанина строений и стилей разных эпох, которая всегда казалась Роберту — когда он проходил в тени наружных стен и вспоминал смертельную ненависть отца к королям — контурами сооружения, поднявшегося из преисподней. Чувствуя, что глаза родителей смотрят на него, он долго медлил, прежде чем собрался с силами и решился войти внутрь. Да и убедила его в конце концов Миледи, которой не терпелось стать свидетельницей секретов дворца. Лайтборн в отличие от нее идти отказался, пробормотав, что он не станет сгибать колени и расточать пустые комплименты перед смертными, будь это даже сам король. Но Роберт, проходя вместе с Миледи в ворота дворца, ощутил холодок в сердце, будто ожидая в любой момент увидеть дьявола. Было очень холодно, прошло всего несколько дней после Рождества, и мысли о дьяволе одолевали разум Роберта. Но потом, когда они шли по Тайной галерее и внезапно предстали перед самим королем, Роберт, которому прежде уже доводилось смотреть в пустые глазницы зла и понимать этот взгляд, сразу же увидел, что Карл Стюарт не демон и не возник из ада. Его величество шествовал в окружении множества маленьких собачек, создававших впечатление живого коврика. Их оживленное тявканье меркло по сравнению со словоизлияниями двух женщин, удивительных красавиц, которые шли по обе стороны от короля и пронзительными голосами осыпали одна другую оскорблениями. Роберт узнал одну из них. Это была леди Кастлмейн, именно та дама, которая первой пригласила его в свои апартаменты при дворе. Ее соперница была так же мила, но ее очень молодое лицо светилось ледяной холодностью. На лице же короля блуждала растерянная улыбка, руки беспокойно теребили перчатки. Собаки скулили и тявкали. Перебранка двух леди не утихала.

— Недаром говорится, что срамницы прилипают к королю, словно устрицы к скале, в надежде породить жемчуг.

Роберт обернулся. Возле стены галереи стояли два молодых человека, одетые по последней моде. Один — тучный, жизнерадостно улыбавшийся коротышка, второй — высокий, статный красавец. Замечание принадлежало второму мужчине. Роберта поразило несоответствие сути произнесенных слов личным качествам этого человека, потому что его голос произвел на юношу не меньшее впечатление, чем лицо: полуприкрытые веками глаза, мягкие и чувственные губы. И все же весь его облик излучал почти непорочную невинность падшего ангела, которую не смогло погубить его падение. Его красота, что особенно поразило Роберта, почти не уступала красоте Миледи. Он вдруг заметил, что высокий красавец стал пристально изучать его спутницу, словно ему в голову пришла та же мысль. Миледи встретила его взгляд, улыбнулась и вскинула бровь. Молодой человек постарался выдержать ее взгляд. Какое-то время это ему удавалось, но в конце концов он отвел глаза.

Миледи продолжала наблюдать за ним. Она медленно спустила капюшон на плечи, обнажив волосы.

— О чем речь? — мягко спросила она. — Что этим двум леди хотелось бы получить от короля?

— Речь идет, — холодно ответил молодой человек, — о квинтэссенции всех земных стремлений, о месте в карете.

Миледи прищурилась.

— Я не понимаю.

— Последнее нововведение, — пояснил второй молодой человек, — своего рода дар короля. Его великолепие в том, что той, которая в ней уже едет, это ничем не может помочь. Но, садясь в нее, она оказываются объектом внимания. Весь спор о том, какой из этих дам входить в карету первой?

— Премилая проблема, — сказал высокий молодой человек и добавил, сделав жест в направлении дам: — Если принять во внимание, что и та и другая не более чем плоть на костях.

— Разве не таковы все мы? — спросила Миледи.

Молодой человек едва заметно улыбнулся, затем вскинул голову.

— Не сомневаюсь, мадам, что вам это ведомо лучше, чем мне.

Золотые глаза Миледи расширились, свидетельствуя о замешательстве. Воцарилось молчание. Молодой человек встретился с ней взглядом, и его губы слегка искривились. Но затем, едва она, казалось, решила заговорить с ним, он внезапно отвернулся. Тишину разорвал вопль. Леди, которая была моложе, пинала собак. Потом она взвизгнула вновь и побежала прочь по галерее. Молодой человек устало вздохнул.

— Не лучший ли это выход? — спросил он. — Прикиньте на весах девственницу и потаскуху — которой из них достанется победа?

— Как? — воскликнул Роберт, когда леди пробежала мимо него. — Что вы имеете в виду?

Молодой человек лукаво улыбнулся.

— Мисс Стюарт, которая, как вы только что заметили, прошмыгнула мимо вас, долгое время отказывалась от приглашения на королевское ложе, а это не может не возбуждать еще большего желания. И все же, насколько можно судить по этому финалу, даже обещания ее драгоценности оказалось недостаточно для завоевания приза.

Роберт бросил взгляд на леди Кастлмейн, покидавшую галерею бок о бок с королем.

— Чем же обладает она, — спросил он, — что можно противопоставить тому, что мисс Стюарт предложила королю?

— Ничем, — ответил молодой человек, — кроме угрозы.

— Угрозы?

— Неужели вам не приходилось наблюдать за беременной потаскушкой? Она грозится, если что-то не по ней, выкидышем ребенка.

Внезапно его лицо сделалось холодным, а улыбка, казалось, стала чудодейственной смесью сострадания и недоброжелательности.

— Говорят, — зашептал он Роберту на ухо, — пропускай через нашу леди Кастлмейн по сорок мужиков в день, она, как любая сука, не перестанет вилять хвостом, призывая все новых. Как думаете, сэр? Может ли это соответствовать истине?

Его улыбка стала широкой, и все же Роберт внезапно понял, сколь ужасна скрывавшаяся за ней пустота, порожденная скукой, отвращением и пресыщением. Было в этом и презрение к самому себе. Поняв это, Роберт ощутил с какой-то странной, неожиданной и головокружительной отчетливостью, сколь омерзительна сама плоть, какая она гадкая и потная. В памяти промелькнуло свидание с леди Кастлмейн, совокупление с нею — конвульсивные телодвижения кобеля на суке.

Он не произнес больше ни слова, пока молодой человек и его спутник не удалились, поклонившись на прощание.

— Кто он? — вполголоса обратился он к Миледи и вздрогнул от отвращения, не оставлявшего его, словно липкая плесень, которую ничем невозможно отмыть. — Он показался мне таким же существом, как вы. Меня поразило неожиданное ощущение, будто я разделяю его мысли.

— Да, — ответила Миледи, — и оба они выглядят совершенно измученными и выдохшимися, что весьма странно для того из них, который так молод.

Она помолчала, поджав губы.

— И все же он наверняка смертен, — снова заговорила Миледи, беря Роберта под руку, и он заметил, как изменил ее лицо пробудившийся интерес. — Хотела бы я знать его историю.

— У вас есть идея?

Она пожала плечами.

— Я не настолько опытна, чтобы говорить об этом. Вероятно, следует поговорить с Маркизой и попросить ее совета.

Роберт холодно улыбнулся.

— Мне и в голову не приходило, что вы ее навещаете.

Миледи неопределенно пожала плечами.

— Нам нет необходимости наносить ей визит дома. Скоро с ней можно будет общаться здесь, при дворе.

— При дворе? Маркиза?

— Видите ли, у нее есть кузина, мисс Элизабет Молит, недавно переехавшая в Лондон из сельского поместья.

Роберт снова бросил на нее недоверчивый взгляд.

— Кузина? — воскликнул он.

— По правде говоря, я уверена, что она приходится ей праправнучкой, но в таких вещах трудно установить истину.

— Маркиза была замужем?

— Не сомневаюсь, много раз. Но точно знаю, что один раз это было в Лондоне во время ее последнего здесь пребывания.

Роберт покачал головой, не вполне соображая, озадачило или удивило его это известие.

— И что же эта так называемая кузина делает при дворе?

— А что бы вы думали? Пытается найти себе мужа.

Роберт снова пожал плечами.

— Не могу представить себе, что Маркиза может иметь… склонность к обременению себя семейными узами.

— Почему бы и нет? — отрывисто спросила Миледи, нахмурилась, встретив взгляд Роберта, а потом отвернулась. — В конце концов, у них одна кровь.

Такое начало объяснения поразило Роберта своей убедительностью. Но Миледи, казалось, не пожелала его дополнить. Ее молчание на протяжении их долгого хождения по бесконечным коридорам и залам казалось Роберту каким-то странным стремлением взять свои слова обратно. Он недоумевал, что она могла таить от него, и в нем росло возмущение, порожденное выплывавшими в памяти ситуациями, когда она и прежде оберегала свои секреты, и той манерой, в которой она в конце концов их раскрывала. Когда они нашли мисс Молит, Маркизы рядом с ней не оказалось; не ожидалось ее появление и в ближайшее время.

— Вы сможете увидеть ее на маскараде у королевы, — сказала мисс Молит, — который состоится через три дня. Маски Двенадцатой ночи, но вы, конечно, уже знаете об этом и сами. Мадам уверила меня — и я должна добавить, совершенно определенно — в своем намерении быть здесь. Так что она обязательно будет, потому что совсем недавно мы стали очень близкими подругами!

Она всплеснула руками и воскликнула:

— О, это будет мой первый королевский бал!

Роберт улыбнулся. Мисс Молит была, как он догадался, не старше его, молода и миловидна. У нее были длинные золотистые волосы. Чем-то она напомнила ему Эмили — или, вернее, ту Эмили, какой он мог представить ее теперь.

— Могу я рассчитывать на ваше присутствие на маскараде? — поинтересовалась мисс Молит.

Роберт поклонился и, прежде чем оставить девушку, заверил, что рассчитывать она непременно может.

Он продолжал блуждать с Миледи по дворцу. Время от времени у него зарождалось сомнение, смогут ли они когда-нибудь выбраться из него, потому что коридоры казались громадным лабиринтом, сооруженным каким-то чародеем для того, чтобы оглушать заблудившихся в нем каскадом удовольствий, игр и возлияний, доступных в каждом зале, до такого состояния, чтобы заставить их даже перестать думать о выходе. И кто мог бы упрекнуть таких заблудших, думал он, любуясь красотой дам и кавалеров, слыша шелест шелка о шелк, хруст соприкасавшихся кружев, звуки поцелуев. Кому, в самом деле, захочется уйти отсюда?

— А я таки уйду, — внезапно подумал он вслух, — хотя и не знаю почему.

Он бросил взгляд на Миледи и снова почувствовал существование какой-то тайны между ними, ощутил тень какой-то досады. И это не все: было еще что-то неясное, но гораздо большее, чем просто досада. Какими слабыми стали ему казаться былые ощущения, какими опостылевшими, исчерпанными до дна. Он вспомнил молодого человека и то страшное отвращение, которое тот пробудил в нем. Роберт протер глаза. Это отвращение, подобное жажде, продолжало напоминать о себе, не давая порадоваться картинам удовольствий и наслаждений дворца, навевая только уничтожающую скуку, которая тщится поймать хотя бы каплю дождя, подставляя палящему безоблачному небу иссохший рот.

— Где же отдушина? — спрашивал себя Роберт.

Он больше не мог оставаться с Миледи, потому что знал только один определенный ответ на такой вопрос, а ее присутствие соблазняло отказаться от обета и заняться поисками ответа. Он мог бы поклясться, что, едва они разойдутся, она отправится на охоту. Вид утоления аппетита другими всегда поднимает ее собственный, и он видел в глубине ее глаз знакомое голодное мерцание. Внезапно он ощутил тихий звон золота в своем желудке, и соблазн отправиться вместе с ней стал почти невыносимым. С большим трудом ему удалось справиться с ним, но ощущение легкости продолжало настойчиво давать о себе знать даже после ухода Миледи, и его снова охватило ощущение растущей пустоты всего сущего по сравнению с первым соприкосновением с любой вещью.

Роберт попытался утолить гнетущую легкость обильной выпивкой, а когда это не удалось, решил проиграть ее. Вскоре он лишился нескольких пригоршней монет, и ощущение легкости стало напоминать о себе покалыванием в нижней части живота. Он играл все азартнее, проигрывал все больше и больше, пока покалывание, жалившее его внутренности, не перестало досаждать. Тогда он вспомнил о свидании с леди Кастлмейн и поспешил в ее апартаменты. Не теряя зря времени, он дал выход своей боли на ее сказочно красивой, мягкой, жаждущей совокупления плоти. Роберт старался изо всех сил, надеясь, что его наружная плоть исторгнет-таки из себя это прожорливое, сжигающее его изнутри желание. Когда живот опустел, как ему показалось, одновременно с освобождением от щемящего напряжения в паху, он вообразил, что покалывание прошло и что без него он сможет наконец обрести хотя бы немного покоя.

Юноша уснул. Ему снилось, что он гуляет в Сент-Джеймсском парке. Он узнал дорожку. Именно по ней он впервые прогуливался с леди Кастлмейн. Но теперь деревья, выстроившиеся по обе стороны парковой дорожки, казалось, склонялись вниз, пытаясь разглядеть его, словно были не деревьями, а монстрами с тысячами шей, которые оканчивались прожорливыми ртами, видевшимися Роберту широко раскрытыми половыми губами, за которыми поблескивали ряды острых зубов. Он пытался не подпустить к себе эти жаждущие плоти челюсти, побежал и увидел впереди отдельную группу деревьев. За деревьями была леди Кастлмейн. Она широко раскинула ноги в ожидании услуг выстроившихся в очередь и готовых к действию обнаженных мужчин. Она принимала их с неиссякаемой жадностью одного за другим, но не могла в полной мере насытиться, хотя лившаяся через края вместилища влага вскоре затопила пространство между раскинутыми ногами и потекла по дорожке, превращаясь в потоп. Роберт яростно боролся, стремясь выбраться из него, но стал задыхаться, когда слизь затопила его по самые ноздри и хлынула в горло.

Он проснулся с отчаянным желанием бежать. Не без труда выбравшись из-под навалившейся на него леди Кастлмейн, он дотянулся до бутылки с вином и опорожнил ее до дна. Но привкус отведанной во сне слизи и ее запах остались. Вернулось и ощущение омерзения, мучившее его накануне. Роберт поймал себя на мысли, что ему не терпится выяснить, кто тот молодой человек, который, как ему показалось, обладает способностью внушения таких отвратительных проявлений скуки. Теперь он не сомневался, что должен разыскать его и выяснить, каким недугом тот его заразил. Роберта приводила в ужас одна только мысль о том, что эти проявления могут повториться и что все его удовольствия окажутся обремененными отвращением навсегда. Он решил принять приглашение мисс Молит на маскарад, хотя прежде хотел отказаться от него, потому что знал, что там он наверняка найдет этого молодого человека.

Все было сделано, как он решил, и в назначенное время рука об руку с Миледи Роберт вошел во дворец Уайтхолл как гость бала масок Двенадцатой ночи ее величества. Он мысленно молил Господа сделать так, чтобы дух отца смог дать ему прощение.

Когда они вошли внутрь здания для банкетных приемов, Роберта охватило отчаяние. Он никого не мог узнать. Бал представлял собой сказочный водоворот красок — перьев, масок и немыслимых париков. Они скрывали тех, кто надел все это на себя, казалось, именно для того, чтобы затеряться, полностью раствориться в их внешнем великолепии. Но потом Миледи спросила, указав веером:

— Не тот ли это странный мужчина, с которым мы уже встречались?

Роберт обернулся и посмотрел. Посреди толпы своих приятелей сидел молодой человек. Он сорвал с себя маску, был уже пьян и что-то говорил на ухо своему спутнику, тучному коротконогому мужчине, с лица которого не сходила улыбка. Потом оба разразились смехом. Роберт оставил Миледи и стал протискиваться к ним. Он сразу заметил, что все кавалеры стали оборачиваться в его сторону и наблюдать за ним. Молодой человек что-то говорил, обращаясь к другим, и Роберту показалось, что он расслышал имя леди Кастлмейн. Последовал новый взрыв смеха, и юноша почувствовал, что краснеет под маской. На мгновение он замер на месте, но повесы продолжали глазеть на него, а молодой человек изрек что-то еще, снова вызвав взрыв хохота. Роберт почувствовал, что краска стыда буквально сжигает его. Он сжал кулаки и повернул прочь. Один раз он обернулся. Там снова смеялись, провозглашали тосты, выкрикивали скабрезности.

— Он потешался надо мной, этот несчастный отпрыск неведомого рода? — пробормотал Роберт.

Оглядевшись, он обнаружил возле себя леди Кастлмейн. Она тоже была без маски, что не удивило Роберта, потому что эта женщина была слишком тщеславной, чтобы скрывать собственное лицо. Роберт указал ей на молодого человека и спросил:

— Кто он?

— Милорд Рочестер, — ответила леди Кастлмейн, — и, к моему стыду, мой кузен.

— К вашему стыду?

— О да, — вздохнув, подтвердила леди Кастлмейн и подняла глаза к небу. — Всего пару недель назад он вернулся из Франции, но уже прослыл самым отъявленным повесой.

— Я уверен, что доброе имя вашей милости не смогут запятнать его похождения.

Леди Кастлмейн мило рассмеялась и сказала:

— Будем надеяться.

Она резко вскинула голову и внезапно замерла.

— Боюсь, что, пока мы болтаем с вами, пусть даже на приятную тему о моем добром имени, может подвергнуться опасности доброе имя короля, — сказала она, раскрывая веер так, будто выхватила кинжал. — Вы должны извинить меня, Ловелас.

Она быстро отошла от него и плавно двинулась прочь, словно поплыла по залу.

Роберт посмотрел ей вслед, а потом понял, что именно заставило ее встревожиться: король стоял на коленях, приложив руку к сердцу, и обращался с мольбой, как могло показаться, к леди, сидевшей на стуле. Сама эта леди была в маске, но Роберт узнал великолепную грудь и превосходную фигуру мисс Стюарт.

— Несчастный король, им правит его жезл. Он должен следовать за ним, куда бы тот ни повел, поскольку сам этот жезл так горд и властен, что не потерпит возражений.

Роберт обернулся. Лорд Рочестер стоял рядом с ним.

— Какой же мужчина не последует за своим жезлом, — холодно спросил Роберт, — если тот ведет туда, где так приятно?

— Так приятно? — переспросил со смехом лорд Рочестер. — Видимо, так, как с леди Кастлмейн?

— Моя святая обязанность, — ответил Роберт, — идти, куда бы ни повел мой властелин.

— В таком случае его величество поистине благословенный монарх, коль может положиться на верность столь многих членов своего двора.

Лорд Рочестер снова пьяно рассмеялся. Роберт видел, насколько остекленели его глаза, но тем не менее, когда он внезапно, склонился к нему, лицо этого молодого человека приняло осмысленное и настороженное выражение. Роберт даже вообразил, что разглядел его настоящий взгляд: пристальный, страстный и поразительно ясный.

— Даже если я и насмехался над вами, — прошептал он, — вы, не сомневаюсь, поймете и поверите мне, что это всего лишь насмешка над тем, что осталось смертного во мне самом.

— Но я не понимаю, — возразил Роберт. — На ком среди всего этого сборища нет, по-вашему, вины за подобные промахи?

— В самом деле, на ком? — с улыбкой повторил вопрос лорд Рочестер. — Это поистине многократно имеющий сам себя двор. И все же полагаю, что вы понимаете меня, когда я говорю, что здесь есть создания, желания которых более… бессмертны.

Его передернуло. Он усмехнулся и поднял свой бокал. Роберт проследил за его взглядом и понял, кому предназначался этот молчаливый тост, — он увидел Миледи. Ее сопровождал упитанный и очень пьяный молодой волокита. Ее глаза, хотя и скрытые в тени маски, были подобны золотым огням. Лорд Рочестер взглянул на Роберта, поднял бровь и слегка скривил губы.

— Думаю, — пробормотал он, — молодого человека, притязающего на благосклонность этой леди, вскоре найдут мертвым, таинственным образом поруганным или плавающим в Темзе.

Роберт уставился на него испуганными глазами.

— Откуда вы знаете о таких вещах? — прошептал он наконец.

— С таким же успехом я могу адресовать этот вопрос вам.

— Я… — Роберт замолчал и отвернулся, но вскоре снова обрел дар речи: — Это странная история.

— Mais d’accord[4]. И все же?

Роберт не ответил. Он продолжал наблюдать за Миледи и волокитой. Его внутренности снова отозвались звоном золота.

— Я чувствую… — прошептал он, потом пошатнулся и сделал резкий глубокий вдох.

Он дышал все чаще по мере того, как приливы наслаждения разогревали его кровь, подобно языкам пламени.

— Я ощущаю… — вымолвил он, тяжело дыша. — Мне даже не нужно пить… это такое наслаждение…

— Что?! Это производит на вас впечатление уже сейчас?

Роберт утвердительно кивнул.

Лорд Рочестер схватил его за руку.

— И каково оно, — спросил он не терпящим возражений голосом, — это ваше удовольствие? Вы должны мне сказать. Как вы его ощущаете?

Роберт закрыл глаза.

— Это рай, — сказал он. — В мире нет ничего, что могло бы с ним сравниться.

— Как?! Ни даже миледи Кастлмейн?

Роберт улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Да, — вздохнул лорд Рочестер и понимающе кивнул. — И все же вы продолжаете сторониться таких удовольствий, предпочитая прелести этой дамы.

— А вы бы не стали? — спросил Роберт.

Лорд Рочестер посмотрел на Миледи, затем одним глотком осушил стакан.

— Не знаю, — заговорил он наконец. — Я начал побаиваться, что полюбил удовольствия больше, чем собственное счастье.

— Не всякое наслаждение обязательно угрожает счастью.

Лорд Рочестер презрительно рассмеялся.

— Да, но любое наслаждение творит худшее — оно способно возобладать над вами. Я не по доброй воле гублю свою душу, сэр, и все же в ней наросло уже так много грязи, что я нахожу удовольствие тем более приятным, чем оно порочнее. Если вы сомневаетесь в том, что я говорю, присмотритесь еще раз к вашей леди. Или лучше… — Он сделал паузу, и его ухмылка стала похожей на оскал голого черепа. — Понаблюдайте за маркизой де Мовизьер.

— Так она здесь? — проговорил Роберт.

Лорд Рочестер махнул рукой в сторону танцевавших гостей.

Роберт обернулся и заметил Маркизу, промелькнувшую в просвете кружившихся пар. Он стал проталкиваться вперед, чтобы увидеть ее ближе. Она сидела возле мисс Молит, неподалеку от входа в галерею, и что-то нашептывала ей на ухо, как если бы предупреждала свою кузину или давала ей совет, — классическая картина появления при дворе молодой девушки в сопровождении пожилой наставницы. Но внезапно, прямо на глазах, лицо Маркизы потемнело, а губы сложились так, словно их обладательница почувствовала голод. Взгляд вспыхнул не поддающейся описанию словами алчностью. Она пошатнулась словно от вызванного вожделением головокружения и обеими руками оперлась о груди мисс Молит. Она очень нежно сжала их, а потом расправила пальцы так, будто это были не пальцы, а когти.

— О, кровавые раны Христа, — сказал тучный приятель лорда Рочестера, пробираясь между танцующими, чтобы присоединиться к ним, — гляньте-ка на эту леди, обладательницу столь пылкой натуры.

— Очень верно подмечено, Сэвайл, — усмехнулся лорд Рочестер. — Очень верно.

Роберт глядел на Маркизу, которая, казалось, готова была упасть в обморок от обуревавшего ее желания.

— Что могло послужить причиной такой необыкновенной страсти? — прошептал он.

Тучный коротышка Сэвайл окинул его недоуменным взглядом.

— Что же тут непонятного? — спросил он. — Ее чувственность отдает предпочтение прекрасному полу.

Но лорда Рочестера недоумение Роберта удивило гораздо больше, и он переспросил шепотом, приблизив губы к самому уху юноши:

— Причина? Вы действительно ее не знаете?

— Нет, — ответил Роберт, — и у меня скоро лопнет терпение оттого, что меня не посвящают в подобные тайны.

— В таком случае пойдемте, — решительно произнес Рочестер, — и выясним эту непонятную для вас причину.

Он повел Роберта за руку к тому месту, где сидели Маркиза и мисс Молит. Роберт видел, как Маркиза прильнула щекой к плечу мисс Молит и вдохнула ее запах, а потом сразу же отстранилась и закатила глаза. Роберт тоже сделал глубокий вдох, но выдохнуть воздух было трудно, и он услышал вырвавшийся из его груди стон:

— Нет…

Но его внутренние ощущения были совсем иными. Юноше представлялось, что он истекает кровью в окружающий воздух и парит в нем, оставляя тело и превращаясь в золотистую жидкость. Он весь состоял из тысяч огненных искр, и каждая искра доставляла ему наслаждение, какого он никогда не знал прежде. Он издал долгий пронзительный крик. Его мучили сомнения, не достиг ли он той точки, где наслаждение начинает причинять вред, потому что оно становилось слишком, слишком приятной, самой приятнейшей болью, в какой ему никогда прежде не доводилось плавиться, превращаясь в жидкое золото. Теперь ему предстояло раствориться в воздухе…

И все же он не растворился, понял Роберт, когда его выводили из танцевального зала, а затем за двери здания на морозный зимний воздух. Он тряхнул головой и огляделся. Он стоял на площадке лестницы, а внизу виднелась лодка, которая раскачивалась на переменчивой речной волне. С обеих сторон его поддерживали Сэвайл и лорд Рочестер.

— Что случилось? — пробормотал он. — Куда мы направляемся?

— Вы упали в обморок, — ответил лорд Рочестер, — от избытка наслаждения. А направляемся мы покататься по реке, чтобы у вас было вволю слабительного по имени холод.

Сэвайл залился радостным смехом и слегка ткнул его локтем в ребра.

— Не знаю, что вы пили, — сказал он, — но я хотел бы испытать это на себе, потому что никогда не видел ни у кого во взгляде такого чистого наслаждения, когда вы там улыбались, прежде чем вас перестали слушаться ноги.

Он подмигнул и поднял вверх бутылку вина.

— Это вино — просто какая-то отрава. Оно хорошо только тем, что быстро превращается в мочу.

— Вы настоящий счастливчик, сэр, — прошептал Роберт, — если не пробовали ничего худшего.

Но Сэвайл его не слушал, зато лорд Рочестер услыхал, повернулся к нему и приложил палец к его губам. Вместе с Сэвайлом они повели Роберта вниз по лестнице, потом погрузили его в лодку и заботливо устроили между собой на мягком сиденье. Некоторое время он лежал неподвижно, все еще чувствуя пульсацию золотого отлива в своей крови.

— Мой Бог, — прошептал он наконец в самое ухо лорду Рочестеру, — мой Бог, мой Бог.

Лорд Рочестер повернулся к нему и ласково сжал за плечи.

— Вам действительно ничего не сказали? — спросил он тоже шепотом.

— Не сказали?

— Вы понимаете, что я имею в виду?

— Так скажите мне вы.

Лорд Рочестер едва заметно пожал плечами и стал поправлять кружева на манжетах.

— Вы должны знать, — заговорил он наконец вполголоса, — что для вампиров существа, подобные им, обладают магическими качествами. Они, например, могут быть любимы другим вампиром и все же не сходить от этого с ума. Это, как вы, несомненно, в состоянии понять, делает их очень высоко ценимыми существами…

Роберт кивнул. Он помнил разговоры Миледи о таких вещах, но она недоговаривала, не признавалась, в чем было дело…

— Однако, — продолжал лорд Рочестер, — они редко мирятся с тем, чтобы долго быть объектом любви. Их несчастье кроется в том, что они обладают этим качеством в большей мере, чем все остальные. Их кровь для того вампира, который им особенно близок, особенно приятна, наиболее крепка, пьянит лучше любой другой.

Роберт онемел от ужаса и страдания. Он только судорожно тряс головой.

Лорд Рочестер прижал его к себе.

— Так расскажите мне, — шепнул он с внезапной решимостью. — Эти ощущения… Это наслаждение… Всегда ли оно так же приятно, как при первом проявлении?

Роберт сделал вдох, долгий и глубокий, хотя чувствовал, что образовавшиеся в венах сгустки крови способны остановить его дыхание. Но охватившее его состояние продолжалось. Он позволил ледяной волне лизнуть свои пальцы, чтобы проверить, есть ли у него еще самые обычные ощущения, убедиться в существовании того мира, в котором вода оставалась холодной. Он бросил взгляд на дворец, словно удалявшийся вниз по Темзе, и сразу же будто почувствовал на себе его густую тень. Он отвернулся, но глазам предстала бескрайняя громада Лондона. Тогда он поднял взгляд к звездам, сияющим в замерзшем над миром зимнем небе. Темнота была повсюду. Кромешная темнота наполняла и его самого. Он ощущал ее глубину, такую же черную, какой она была в ту ночь, когда был зарезан мясник, когда горела его душа. Он выхватил бутылку с вином из рук Сэвайла и стал пить. Но вино не погасило пожар, бушевавший в его груди, а лишь усилило пламя. Роберт застонал. Он бросил взгляд на берег, и его стало трясти, когда он увидел проституток, стоявших на ступенях спуска к реке.

— Давайте причалим, — вяло пробормотал он, — мы должны… Давайте причалим.

Сэвайл ухмыльнулся, кивнул и дал команду лодочнику. Они доплыли вверх по Темзе до Милфордского спуска.

— Грязная дорожка! — закричал Сэвайл, с трудом выбираясь из лодки. — En avant!

Рука об руку с лордом Рочестером они пошли вперед, и Роберт, не проронив ни слова, последовал за ними. Его разум был адом, переполненным презрением и вожделением.

— Шлюхи! — не унимался Сэвайл, едва удерживая равновесие на промерзшем булыжнике спуска к реке. — Нам нужны шлюхи.

Он свернул в переулок, толкнул дверь борделя и стал озираться вокруг, открывая и закрывая рот, точно выуженная из воды рыба.

— Да их здесь целая толпа! — воскликнул Сэвайл, потом глупо хихикнул и внезапно рухнул на пол лицом вниз.

Лорд Рочестер остановился над ним и обратился к хозяйке:

— У меня нет желания заниматься отбором. Пошлите четырех лучших, и мы займемся каждой из них.

Роберту потребовалось долгое время, гораздо более долгое, чем прежде, чтобы избавиться от пульсаций в крови и снова овладеть своими желаниями. И даже теперь, когда он лежал на пропитанном влагой постельном белье и знал, что исчерпан до дна, мысль о том, что было с ним до того, как его вывели из дворца, не оставляла его в покое. Ужасная, соблазнительная, хищная мысль. По всему его телу пробежала дрожь. Он приказал проституткам убираться вон, потому что вспомнил об Эмили, а размышлять о ней, лежа в окружении такой компании, слишком кощунственно.

— Я потерялся, — сказал он, глядя в потолок, — потерялся без надежды на путеводную нить.

Лорд Рочестер повернулся к нему лицом. Он продолжал развлекаться со своей напарницей, но был далек от проявления чувственности. Весь соблазн этого удовольствия был для него лишь в том, чтобы потренироваться в умении до предела ограничивать собственные телодвижения.

— Мне наскучило это занятие, — сказал он вполголоса по-французски. — Думаю, стоит быстрее покончить с ним и послушать историю вашей жизни.

— А то и другое одновременно у вас не получится?

— Изумительное предложение, — рассмеялся лорд Рочестер.

Роберт перекатился на постели ближе к нему и начал рассказывать. К тому времени, когда он закончил, его глаза были мокры от слез.

— Как видите, милорд, — сказал он, вытирая слезы, — я настолько лицемерен, что, оплакивая родителей и подругу детства, все больше превращаюсь в настоящего изверга.

— Вы же не вампир.

— Еще нет, — тихо прошептал Роберт. — Еще нет, еще нет.

— И даже не похожи на него.

Лорд Рочестер сделал паузу и спросил:

— Ваша подруга, возлюбленная Воэн… она жива?

— Надеюсь, да.

— И чтобы освободить ее, вы должны стать вампиром?

Роберт пожал плечами.

— Да, — лорд Рочестер кивнул головой, словно соглашаясь с самим собой, — это страшный выбор.

Какое-то мгновение он лежал не шелохнувшись, словно онемел от собственных раздумий, потом вздрогнул и заговорил:

— Потому что, когда мы спотыкаемся во мраке ночи жизни, у нас должна быть хотя бы надежда, что где-то в самом деле есть свет… Солнце… Бог.

Он вздохнул, поднял лицо и стал вглядываться в пламя свечи.

— Так-то вот, — прошептал он. — Я помогу вам, чем смогу. Потому что в предстоящем вам испытании я вижу прообраз того выбора, который, придет день, должен буду сделать и я сам.

Роберт пристально посмотрел на него, но, прежде чем он успел заговорить, лорд Рочестер остановил его, подняв руку.

— Минутку, — извинился он.

И не произнес больше ни слова, пока не закончил с проституткой, а затем оттолкнул ее в сторону.

— Да, — заговорил он снова, начав одеваться, — мне тоже предложен дар, который вы хотите с презрением отвергнуть, и сомнения, которые переполняют вас, точно так же не дают покоя и моему разуму.

— Как же случилось, что вы встретились с вампиром? — спросил Роберт.

— Во время путешествий.

Лорд Рочестер не стал вдаваться в детали. Он опоясался шпагой, вышел из комнаты и стал спускаться по лестнице. Возле двери он задержался, чтобы швырнуть хозяйке несколько монет. Потом он сделал жест в направлении Сэвайла, который храпел на кушетке, и приказал:

— Проследите, чтобы он вернулся домой.

Он оставил на столике еще две монеты, а затем вышел на улицу.

— Разве мы не можем отправить его домой сами? — спросил Роберт.

— У нас есть более важное дело.

— Какое? Что вы намерены предпринять?

— Поискать решение, которое, возможно, избавит вас от необходимости выбора между забвением родителей и превращением в вампира, жаждущего крови своего неродившегося ребенка.

— Вы не понимаете. Такого решения нет.

Лорд Рочестер прервал его, подняв руку.

— Пойдемте, — сказал он, — у нас будет достаточно времени, чтобы поговорить на эту тему по дороге. И все же я уверен, что в вашем случае какая-то надежда может быть. Потому что вы еще не похожи на меня, навсегда потерявшего вкус к удовольствиям. Вы еще в состоянии испытывать наслаждение от самых простых вещей, которые… и есть сама жизнь.

Роберт вспомнил, какою он видел леди Кастлмейн во сне, неопределенно пожал плечами и сказал:

— Чувствую, что мое наслаждение такими вещами начинает увядать.

— Это лишь означает, что у вас остается все меньше времени на поиски настоящего счастья до того. Вы должны спасти свою возлюбленную, Ловелас!

Сказав это, лорд Рочестер беспокойно оглянулся. Они возвращались к Милфордскому спуску, где на приливной волне все еще качалась, словно поплавок, оставленная ими лодка. Лорд Рочестер подошел к лодочнику, что-то шепнул ему на ухо, а затем занял свое место на подушках сиденья. Роберт присоединился к нему. В тот же момент лодочник отдал команду. Швартовы были отданы, и лодку понесло в темноту Темзы.

— В Мортлейк! — крикнул лорд Рочестер, потом снова повернулся к Роберту и добавил: — Потому что нет никого, кто мог бы подготовить вас к этому путешествию лучше, чем Madame la Marquise![5]

Пока он говорил, лодка развернулась, и гребцы налегли на весла, преодолевая встречное течение.

 Солдат пошевелил поленья в печурке и поднялся на ноги. Послышался какой-то звук, который он поначалу принял за треск искр. Он снова вернулся к огню, но быстро сообразил, что это был не треск дров, а, скорее всего, резкий звук отхаркивающего плевка. Однако он не мог себе представить, кому захотелось оказаться вне стен дома в такой нечестивый час, в такую погоду, на такой одинокой и зловещей дороге. Он счел своей обязанностью внести ясность и обнажил меч. Распахнув ворота конюшни, он ничего не смог увидеть сквозь хлеставшую под напором неистового ветра пелену мокрого снега с дождем.

Часовому стало не по себе. Вчера, когда видели мертвеца, подумал он, была точно такая же ночь. Стоит ли удивляться, если в такую ужасную бурю встретишь целую компанию демонов, поднявшихся из своих могил. Он с неохотой закутался в плащ и пошел, скользя по грязи и вглядываясь в темноту, туда, где было поставлено заграждение. По-прежнему ничего не было видно, кроме стены ледяного дождя. Часовой собрался повернуть обратно, чтобы поскорее вернуться в укрытие, но услышал звук чавкающей грязи со стороны дороги перед заграждением.

— Кто идет? — крикнул он.

От страха и холода его голос прозвучал грубо и резко. Чавкающие звуки шагов кого-то или чего-то приближавшегося по грязи, слышались теперь совершенного отчетливо.

Часовой съежился и поднял меч дрожащей рукой. Теперь он различил за пеленой дождя и мокрого снега неясную фигуру, потом появилась вторая. Всадники, оба закутаны в плащи, головы защищены от неистово воющего ветра капюшонами. Первый всадник натянул поводья и остановил лошадь перед самым заграждением. Солдат со страхом вглядывался в его лицо, но не смог рассмотреть ничего, кроме блеска глаз.

Всадник наклонился к нему с седла и скомандовал:

— Откройте ворота, мы желаем проехать.

Голос был молодым, и часовой почувствовал, что покинувшее его мужество возвращается. Он крепче сжал рукоятку меча.

— В деревне чума, — объявил он.

— Чума? — переспросил всадник, и, казалось, нахмурился. — Разве она еще не прекратилась?

— Слава Господу, идет, похоже, на убыль.

— Тогда позвольте нам проехать.

— У меня приказ никого не пропускать.

Всадник повернулся в седле и взглянул на своего спутника, который тронул поводья и тоже подъехал вплотную к заграждению.

— Мы ищем пристанища.

Женский голос. Часовой с любопытством поднял взгляд. Глаза женщины блестели ярче и холоднее, чем у ее спутника. Бледность ее лица напоминала сияние снега.

— Не препятствуйте нам, — прошептала она и добавила после паузы: — Это неразумно.

Жестокий ураган продолжался всю ночь, не утихая; дул ледяной ветер, и часовой представить не мог, что сможет ощутить холод еще больший, — но лишь до того момента, как он услышал этот смертельно-ледяной голос. Вопреки своему желанию он опустил меч.

— Я должен буду сообщить об этом своему командиру, — пробормотал он, начав возиться с замком на воротах.

— Делайте то, что должны делать, — сказала женщина.

Солдата снова пробрала дрожь под ее пристальным взглядом, и он поспешил распахнуть створку ворот и молча придерживал ее, пока всадники понукали лошадей.

— По дороге бродит мертвец, — заговорил он вдруг, заикаясь. — Мужчина, умерший от чумы, выходит из своей могилы.

Всадники переглянулись.

— Это достоверные сведения? — спросил молодой человек.

Часовой не смог удержаться от выражения эмоций и энергично кивнул.

— Прошлой ночью в карауле стоял мой друг. Нападение этого существа так его поразило, что он до сих пор не может прийти в себя. Если пожелаете, можете разыскать моего друга. Он лежит взаперти в своей комнате там, в деревне. Но, если хотите знать, лучше всего для вас повернуть обратно и никогда сюда не возвращаться.

Ни один из путешественников не ответил. Они тряхнули поводьями и продолжили путь по дороге, ведущей в деревню. Часовой провожал всадников взглядом, пока их снова не поглотила пелена дождя, а потом двинулся по слякоти в противоположном направлении, надеясь найти своего командира.

Роберт спал плохо. Ему снились тучные от переполнявшего их яда пятнистые пауки, которые бегали по нему, плодились и расползались, заполняя всю комнату, опутывая ее паутиной. Тяжесть их сооружения стала такой невыносимой, что он не мог больше дышать. Роберт проснулся в поту и, просыпаясь, подумал, что услыхал шаги, доносившиеся со двора. Он поспешил к окну и распахнул его. Но двор по-прежнему выглядел пустым. Подождав достаточно долго, Роберт вернулся в постель. Он закрыл глаза, но не мог бы определенно сказать, спал или бодрствовал, потому что ему показалось, что снова послышались шаги, теперь со стороны лестницы, а потом скребущий звук возле двери. Когда он подошел к ней и открыл, за дверью никого не оказалось. Крысы, подумал Роберт, снова падая в постель. Вскоре всюду вокруг него было полно крыс с острыми, таящими в себе яд зубами. Они плодились точно так же, как пауки, и Роберт понимал, что это сон, даже когда ощущал, как их когтистые лапки царапают ему грудь. Сделать вдох стало трудно, и он открыл глаза. В тот же миг раздался звук шагов со двора. На этот раз Роберт определенно их слышал. Немного погодя со стороны лестницы донесся пронзительный визг девушки.

Роберт схватил плащ и шпагу. Он выскочил из комнаты и уже бежал по лестнице, когда услыхал второй, более долгий вопль.

— Нет! — пронзительно визжала девушка. — Нет!

А потом она выкрикнула слово, заставившее Роберта подумать, что он ослышался. Он распахнул дверь, которая вела в обеденный зал. Худенькая служанка съежилась в углу комнаты с выражением немого ужаса на лице. Ее палец указывал на дверь, выходившую во двор. Саму дверь уже закрывала буря и с грохотом захлопнула как раз в тот момент, когда Роберт бросил на нее взгляд. Он подошел к ней, открыл и вгляделся в темноту ночи. Дождь со снегом стал сильнее, и дальше пары шагов ничего не было видно. Роберт обернулся к служанке, которая продолжала сидеть в углу с той же застывшей на лице маской ужаса. Он подошел к ней.

— Что это было? — спросил он ласково. — Я уверен, что ослышался, когда вы выкрикнули имя.

Она подняла на него взгляд.

— Вы не ослышались, — прошептала девушка.

Роберт сделал глубокий вдох. Он наклонился и взял ее за руки.

— Мой отец… — заговорила она, судорожно вздохнула и на мгновение замерла. — Он умер полгода назад. Умер от чумы.

Роберт обнял ее и покачивал, словно баюкая.

— Вы уверены, — шепнул он ей на ухо, — что тот, кого вы видели, действительно был ваш отец?

— Он выглядел, — ответила она тоже шепотом, — точно так же, как в день похорон.

Роберт еще какое-то мгновение смотрел на нее, затем поднялся на ноги и протянул девушке свой кинжал.

— Охраняйте дверь, — сказал он ей, — делайте все, что сможете, чтобы никому не позволить войти. Никому.

Он взял ее за руку и подвел к кухонному очагу.

— Разожгите огонь и оставайтесь возле него. Не отходите от него ни в коем случае. Вы обещаете?

Девушка безучастно кивнула. Роберт улыбнулся ей, хотя уверенности в том, что она его послушает, не испытывал, затем отвернулся и поспешил к двери. Выйдя во двор, он услышал, как плотно захлопнулась дверь, а затем раздался скрежет запиравшегося засова. Постояв еще секунду, он двинулся по слякоти через двор. Грязь налипла на сапоги, и вскоре ноги стали застревать в ней так, что двигаться вперед было почти невозможно. Он остановился, чтобы соскоблить с каблуков грязь. Ему показалось, что в тот момент, когда он наклонялся, за пеленой дождя что-то мелькнуло. Он выставил вперед шпагу и стал осторожно приближаться. Перед ним была низкая каменная стена. Роберт подошел к ней и стал вглядываться. Сквозь дождь он разглядел множество беспорядочно разбросанных могил, за ними росли тисы и стояла приземистая церковь. Он огляделся и забрался на верхнюю часть стены. Теперь стало видно, что одна из могил осквернена: вокруг камня у изголовья могилы лежали холмики вырытой земли, из ямы торчал наполовину выкопанный гроб. Роберт спрыгнул со стены и направился к этой могиле. Крышка гроба была отброшена явно ударом изнутри, сам гроб пуст, яма тоже, не считая скомканных, намокших обрывков савана. Роберт помрачнел. Он присел возле камня и стал вглядываться в надпись на нем. Как он и подозревал, дата смерти оказалась недавней. Была указана и ее причина — чума.

Внезапно Роберт услыхал шлепанье шагов позади себя, и, прежде чем успел обернуться, почувствовал прикосновение чьих-то рук к своей шее. Он резко двинул локтем. Удар пришелся во что-то мягкое. После недолгой борьбы ему удалось вывернуться и освободиться. Он обернулся. Над ним возвышалась какая-то масса. Роберт нанес удар шпагой, но противник уже убегал вглубь кладбища и оказался от него дальше вытянутой руки. Пока Роберт поднимался на ноги, напавшее на него существо остановилось и обернулось. У него было лицо трупа, тупое и разложившееся, с совершенно мертвыми желтыми глазами. Возможно, подумал Роберт, один из тех солдат, которые штурмовали Вудтон под предводительством Фауста. Правда, на его поблескивавшей коже были темные пятна, которые могли быть отметинами вызванных чумой язв. Существо отвернулось, словно боясь быть узнанным, и растворилось в темноте. Роберт побрел следом, тяжело ступая и поскальзываясь среди могил. Но когда он добрался до того места, на котором видел это существо в последний раз, там не оказалось ничего, кроме множества беспорядочных отпечатков ног. Он выругался и направился по тем следам, которые выглядели самыми свежими. Они привели его к тисам. Под деревьями было сыро, с веток капало, но он был рад и такому укрытию. Оглядевшись, он подумал, что тьма стала еще более глубокой. Он стал красться по следу дальше. Впереди блеснул свет, и он мгновенно сообразил, что это окно постоялого двора.

Не сходя с места, Роберт подался вперед и напряг зрение. Он разглядел дверь и… снова почувствовал руку, на этот раз на своем плече.

— Она заперта, — послышался голос, — я только что сама пыталась войти.

Роберт медленно обернулся.

За его спиной темнела фигура в черном капюшоне. Лицо было бледным, как слабое сияние луны сквозь тучи.

— Миледи, — прошептал он.

Она опустила капюшон, и он разглядел под ее плащом мужской костюм для верховой езды. Она пригладила волосы — только один выбившийся завиток спускался на щеку, так что благодаря красоте, молодости и этому наряду она вполне могла сойти за мальчика. Выражение лица было твердым и очень холодным.

— Зачем вы меня преследуете? — спросил он.

— Зачем вы меня оставили? — ответила она вопросом на вопрос.

— Я догадался… — заговорил Роберт, облизнув пересохшие губы, — о природе интереса Маркизы к мисс Молит. Страстное влечение созданий вашей породы к себе подобным по родословной линии.

— Что из того? — возразила Миледи, слегка пожав плечами. — Я сама сказала бы вам об этом в подходящее время.

— Я не верю вам, — заговорил Роберт после непродолжительной паузы. — Вы догадывались, что, как только мне это станет известно, мое упорное намерение стать таким же, как вы, иссякнет. — Он холодно улыбнулся и добавил: — Видите, как все обернулось.

— И все же вы помчались к Маркизе?

Миледи смотрела на него с недоверием, и Роберт подумал, что она в замешательстве, и что в этом смешении чувств немало боли. Он прошел мимо нее, постаравшись не встретиться с ней взглядом.

— У нас нет времени на препирательства, — сказал он. — Вы не заметили существо, которое я преследовал?

— Существо? — переспросила Миледи. — Я никого не видела.

Роберт обернулся и бросил на нее хмурый взгляд.

— А чувствовать такие вещи вам не по силам?

Она вгляделась в кладбище, и ее ноздри расширились. После долгого молчания Миледи сказала:

— Возможно, дело в слишком сильном ветре.

— Наверное, могущество Маркизы сильнее вашего.

— Сильнее? — словно горестное эхо откликнулась Миледи. — В чем дело, Ловелас? Почему вы упрекаете меня в недостаточной силе тех самых качеств, которые заставили вас возненавидеть меня?

Роберт продолжал идти вперед и пробормотал, не оборачиваясь:

— Я не говорил, что ненавижу вас.

— Зачем же вы от меня убежали?

— Потому что…

Миледи схватила Роберта за руку и заставила остановиться.

— Потому что… — заговорил он снова и на этот раз встретился с ней взглядом. — Это чувство не имеет никакого отношения к ненависти, Миледи…

— Так ли? — с вызовом спросила она.

Она протянула руки к лицу Роберта и вонзила ногти ему в щеки.

— В самом деле? — прошипела она снова. — Но если это не ненависть, так что же?

Роберт смотрел мимо нее в направлении поливаемых дождем могил.

— У нас нет сейчас времени, — сказал он, стараясь не обращать внимания на ее цепкую хватку. — Вокруг смертельная опасность.

Ногти Миледи еще глубже впились в его щеки.

— Тогда это для меня еще более оскорбительно, потому что вы не просите разделить ее с вами.

— Как я могу просить вас об этом? — вскричал Роберт. — После того, что я выяснил на балу, мне точно известно, что стать подобным вам существом хуже, чем быть проклятым. Имея дело с Маркизой, я, по крайней мере, могу быть уверен, что она никогда не преуспеет в том, чтобы склонить меня к служению дьяволу.

— Почему же нет, Ловелас?

— Вы знаете почему.

— Я хочу, чтобы сказали вы. Я хочу. Мне необходимо услышать это из ваших уст.

— Потому что Маркиза… — Роберт запнулся.

Он оторвал руки Миледи от своего лица, повернулся к ней спиной и стал вглядываться в темный силуэт церкви.

— Потому что Маркиза ничего не значит для меня, — ответил он наконец.

Миледи глубоко вздохнула.

— Вот почему, — повторил Роберт голосом, лишенным всякой эмоциональной окраски. — Меня убедил попросить у нее помощи милорд Рочестер, который, похоже, тоже кое-что знает о любви вампиров и о том, какой непреодолимой, какой опасной и какой быстротечной она может быть. Как он сказал мне, ему самому однажды предложили то же самое, что вы предлагаете мне.

Миледи кивнула, словно соглашаясь с самой собой.

— Да, — пробормотала она, — это может быть объяснением того своеобразия, которое я в нем чувствовала…

Она пристально посмотрела в глаза Роберту.

— Кто это был? — спросила она. — Кто захотел предоставить ему такой шанс?

— Он не назвал мне имя. Думаю, турок, с которым милорд Рочестер познакомился в дороге во время своих путешествий. А через этого турка он познакомился с Маркизой. Турок снабдил его рекомендательным письмом к ней. Так ему стали известны и ее интересы, и ее могущество. Он привел меня к ней той ночью, после маскарада во дворце. Вот как получилось, что мы приехали сюда вместе — Маркиза и я.

— С намерением, как я полагаю, помочь вам отомстить?

— Несомненно, — резко ответил Роберт.

— Отомстить духу, в которого Маркиза верит как в божество? — рассмеялась Миледи. — А вы сказали ей, Ловелас, что уничтожить ее божество — ваш честолюбивый замысел?

Роберт пожал плечами.

— Она не интересовалась моими мотивами. Ее заботило только то, как со мной обошлись, и то, что я ношу, по ее собственному выражению, печать дьявола. Она уверена, что печать выделяет меня как его творение, что я нужен ей, как направляющая нить, и приведу ее к нему.

— А вы действительно хотите добиться именно этого?

— Я надеюсь на встречу с ним. Мы с Маркизой необходимы друг другу. Наши мотивы могут быть различными, но цель одна и та же.

Миледи улыбнулась с насмешливым недоверием.

— Что бы я иначе делал? — спросил Роберт с внезапной злобой в голосе. — Ведь я смертен, тогда как она — могущественное существо. Мне необходима ее помощь. У меня нет другого выбора.

— Нет другого выбора?

Роберт выдержал ее взгляд и не ответил. Миледи тоже помолчала.

— А когда вы оба достигнете цели, — заговорила она наконец, — что тогда?

Она снова замолчала, и насмешливая улыбка исчезла с ее губ.

— Да, я, конечно, слаба, — прошептала она с внезапной горечью, — по сравнению с Маркизой.

Роберт какое-то мгновение не отрывал взгляда от ее лица, потом вздохнул и стал отворачиваться, но Миледи снова обхватила ладонями его щеки. Ему не оставалось ничего другого, как посмотреть ей в глаза. Они ярко сияли — злобой, думал Роберт, пока она не приблизила к нему лицо и не заговорила.

— Ловелас, — ее шепот оказался вовсе не злым, но звучал настойчиво и был полон печали. — Почему вы боитесь меня? Неужели вы не можете понять?

— Понять?

— Ну да. — Она отстранилась от него и теперь говорила с улыбкой. — Вас, смертного, я буду любить даже больше.

Какое-то время Миледи не отпускала его щеки, потом внезапно поцеловала в лоб, но не отстранилась. Она озиралась по сторонам и вся дрожала, будто только теперь ощутила на себе потоки дождя, продолжавшего колотить по голым ветвям тисов над головой. Миледи подняла капюшон и повернулась к Роберту.

— Если вы желаете моей помощи, вам достаточно только попросить. В противном случае я тут же уеду. Решайте, Ловелас. Решайте сейчас же.

На мгновение он замер. Ее глаза отливали золотом, взгляд был очень глубоким. Он почувствовал, что погружается в это золото, как это было впервые, когда он лежал на ее коленях, ощущая ее холодную ладонь на лбу, тогда, в карете, увозившей его от камней Стонхенджа. Некоторое время он молча смотрел в темноту, потом словно очнулся и тряхнул головой.

— Я видел труп, — сказал он, взяв ее за руку. — Труп, поднявшийся из могилы. Он бродит где-то там.

Миледи едва кивнула в ответ и сказала:

— Я смогу обнаружить его.

Она вышла из-под тисов и принюхалась к ветру, потом нахмурила брови и покачала головой. Роберт присоединился к ней и внезапно увидел впереди вторую открытую могилу. Он показал на нее рукой, а потом, уже направившись к ней, чтобы осмотреть, обнаружил третью и побежал. Вокруг него всюду были пустые могилы, и все неподалеку от церкви. Он с ужасом смотрел на раскрытые гробы, на развевавшиеся под порывами сильного ветра обрывки саванов.

Миледи внезапно насторожилась и замерла.

— В чем дело? — спросил Роберт. — Там что-то есть?

Миледи медленно поворачивала голову, продолжая принюхиваться к запаху ветра, потом направилась к стене и дошла вдоль нее до самой калитки. Там она обернулась к Роберту и шепотом спросила:

— Куда отправилась Маркиза?

— Поискать, чем бы подкрепиться после нашего долгого путешествия.

— В таком случае я боюсь даже подумать… — она осеклась, снова понюхала воздух и прошипела: — Быстрее!

Роберт удивленно уставился на нее, но Миледи не стала останавливаться, чтобы что-то ему объяснить. Вместо этого она провела его за собой под церковной галереей. Потом они двинулись в направлении постоялого двора. Внезапно послышался звук шлепающих по грязи ног.

— Там! — закричала Миледи, показав на церковную ограду.

Роберт увидел мертвеца, потом второго. Оба существа тяжелой, неуклюжей поступью брели вдоль ограды, глаза их сияли, из оскалившихся обломками зубов ртов с клочьями почерневших остатков губ доносилось рычание. Внезапно один из них набросился на юношу. Падая под тяжестью этого создания на землю, Роберт недоумевал, каким образом мертвец мог так неимоверно быстро двигаться. Но на размышления у него было не больше секунды, потому что челюсти напавшего существа уже были широко раскрыты и желтая слюна капала ему на лицо. На мгновение это ослепило его, он мог только чувствовать запах, но не видел жаждущий утоления голода рот. Дыхание поднявшегося из могилы мертвеца было невыносимо зловонным, приторный запах гниения смешался в нем с запахом жирной влажной земли. Роберт инстинктивно поднял руку, чтобы уберечься от этого зловония, и коснулся лица мертвеца. Он вцепился в него так крепко, что остатки плоти стали, казалось, просачиваться сквозь пальцы. Но мертвеца это не остановило, и рука под тяжестью его тела увязла в грязи. Роберт отчаянно заморгал и открыл наконец глаза, встретившись взглядом с навалившейся на него тварью. Голодное сияние глаз мертвеца было ужасающим. Но едва он взглянул в глаза Роберта, как огонь стал угасать, а потом внезапно вовсе пропал. Его взгляд замер, став холодным, мертвым взглядом трупа. Роберт почувствовал, что хватка руки, державшей его за горло, тоже ослабла. Выбираясь из-под трупа, он вспомнил, что и первого мертвеца, на кладбище, напугал его взгляд. Он поднялся на ноги, вытащил шпагу и нанес удар в грудь неподвижно лежавшей твари. Раздался пронзительный вопль, мертвец стал корчиться, пытаясь уползти прочь. Роберт снова вонзил шпагу и на этот раз почувствовал, что она вошла во что-то мягкое, наполненное влагой. Из раны брызнула струя пузырящейся черной жидкости. Она маслянистой лужей растеклась по груди поверженной твари, потом полилась в грязь.

— Вы попали в сердце. Теперь с ним покончено.

Роберт обернулся. Возле него стояла Миледи. Ее плащ был порван, волосы растрепаны и развевались на ветру. Одной рукой она приглаживала локоны, другой показала на второе неподвижное тело, лежащее в грязи. Роберт подошел к нему. Он узнал украшенную драгоценностями рукоятку кинжала Миледи, пронзившего грудь этого мертвеца, наклонился и вытащил его, а затем вытер о свой плащ и протянул ей. В смятении она провела большим пальцем руки по лезвию.

— Впервые, — пробормотала она негромко, — поднявшийся из могилы мертвец не стал повиноваться мне.

Она подобрала полы порванного плаща и посмотрела на труп.

— Это странно, — повторила она, вскинув брови, — очень и очень странно.

— Разве так необычно, что эти мертвые твари не подчиняются вашим командам? — спросил Роберт.

Миледи утвердительно кивнула.

— Это происшествие просто не с чем сравнить. Почему, Ловелас, вы продолжаете оставаться защитником всеобщего равенства, так и не пытаясь понять природу мира? Неужели вам не доводилось видеть, как кто-то великий властвует над людьми ничтожными, хозяева — над рабами? Это можно наблюдать повсюду, и цепь такого подчинения бесконечна.

Роберт не был уверен, горели ее глаза насмешкой или в них был жар стремления втолковать ему что-то всерьез.

— Эта тварь, — продолжила она, ткнув труп носком сапога, — должна была трусливо бежать от одного моего взгляда.

Она задумчиво помолчала.

— И все же этот мертвец не испугался, — снова заговорила она и пристально посмотрела в направлении конюшни. — А коль скоро это так, я боюсь за Маркизу.

Больше не медля ни секунды, она поспешила вглубь двора. Возле самых ворот внутри конюшни кто-то лежал на соломе. Когда подошел Роберт, Миледи уже склонилась над неподвижным, неловко изогнувшимся телом Маркизы. Ее глаза были закрыты. Миледи вытащила из-под плаща кинжал и провела его лезвием по своему запястью. Порез обагрился тонкой полоской крови, и она прижала рану к губам Маркизы.

— Она пьяна, — сказала Миледи и кивнула головой в знак подтверждения своей догадки.

Маркиза шевельнулась и застонала, потом внезапно скорчилась и стала судорожно цепляться за солому. Из груди Маркизы вырвался новый стон, и ее начало рвать. Растекавшаяся по соломе рвота была густой и черной. Это похоже на кровь, которая хлестала из груди заколотого мертвеца, подумал Роберт.

— Что это было? — прошептала Миледи. — Что вы пили?

— Кровь, — тяжело дыша, ответила Маркиза. — Не знаю почему, но она ядовитая.

— Что?! — воскликнула Миледи. — Не напились ли вы крови этих восставших из могил мертвецов?

Маркиза дала волю еще одному позыву рвоты, а потом едва заметно утвердительно кивнула.

— Я не стала бы этого делать, — заговорила она, с трудом переводя дыхание, — если бы не мое любопытство. Когда я повстречалась с этими тварями, они не подчинились моим командам. Вот я и решила попробовать их на вкус, чтобы точно знать, какого сорта эти шатающиеся по ночам мертвецы. Смотрите!

Она подняла вверх руку. Роберт едва разглядел в темноте небольшие язвочки, обезобразившие мраморную белизну ее кожи.

— Кровь брызнула мне на руку, — прошептала Маркиза, — когда я перерезала одному из них горло. Ее прикосновение обжигает словно ртуть.

Миледи бросила на нее изумленный взгляд.

— Так вы никогда прежде не встречались с такими созданиями? — спросила она. — Вы не знаете, что заставляет их подниматься из могил?

Маркиза потянулась к запястью Миледи и лизнула рану еще раз.

— Тадеуш говорил мне о них, — ответила она наконец. — По его словам, он видел их великое множество в одной из деревень Богемии.

— Оттуда они и пришли? — спросил Роберт.

— Тадеуш утверждал, — сказала Маркиза, недовольно скривив свои тонкие губы, — что они пронизаны дыханием Первого во Зле.

— И он оказался прав? — спросила Миледи.

Маркиза помахала перед ее лицом рукой с отметинами.

— Вы сами видели этих тварей.

— Значит, мужчина, — заговорил Роберт, судорожно вздохнув, — тот человек из моей деревни, который принес сюда чуму…

— Был не человек, — перебила его Маркиза, — хотя все эти поднимающиеся из могил, существа когда-то были людьми.

Она с трудом поднялась на ноги.

— Мы должны их уничтожить, — проговорила она хриплым шепотом. — Потому что они опасны и ведут себя странно. Здесь этих тварей немало, и, боюсь, их число все время растет.

В тот же миг послышался шум, будто кто-то колотил кулаками по дереву, и раздался пронзительный крик. Грохот повторился. Роберт, вышедший из конюшни первым, показал рукой в сторону дома и сказал:

— Я оставил там девушку.

Он прищурил глаза. Буря уже стихла, и сквозь дымку моросящего дождя он разглядел темные фигуры. Некоторые столпились у двери, другие забрались на крышу, несколько тварей, подобно слизнякам, подползали к закрытым ставнями окнам. Роберт бросился бегом через двор. Внезапно раздался треск, и дверь осталась болтаться на одной петле. Роберт услыхал приглушенные рыдания, доносившиеся из дома. Мертвецы все разом протискивались в дверной проем.

— Нет! — закричал он. — Нет!

Поднявшиеся из могил существа обернулись на его крик, потом замерли. Роберт бросил взгляд назад. Маркиза и Миледи были уже рядом с ним, и какое-то мгновение он думал, что это они, владычицы ночи, заставили окаменеть мертвецов. Но потом, едва он сделал шаг вперед, эти мерзкие создания задрожали и покорно опустили головы. Он понял, что они струсили именно перед ним.

Он оглянулся еще раз. Теперь Маркиза хмурилась, но в ее глазах, когда он встретился с ней взглядом, вспыхнул огонь страстного желания и подозрений, то ли только что возникших, то ли подтвердившихся. Роберт терялся в догадках, о чем она могла думать, но, прежде чем он успел спросить ее, послышался новый вопль. На этот раз он был полон отчаяния и слышался прямо за дверью. Он побежал по грязи к толпе мертвецов. Они что-то невнятно и тихо забормотали, падая перед ним на спины и прикрывая глаза своими почерневшими, разложившимися руками.

Роберт добрался до разломанной двери и вбежал внутрь. Еще на бегу он услыхал крик из дальнего конца комнаты. Девушка-служанка сидела на корточках возле очага, как он ей и приказал. Ее сверлили глазами мертвые твари, окружив кольцом. Один из мертвецов медленно выступил вперед, напрягся и прыгнул. Оцепеневшая девушка только глядела на него, онемев от ужаса. Она не смогла закричать, даже когда он схватил ее за горло и стал душить.

— Нет, — внезапно послышался ее сдавленный голос, — нет, не надо, отец, пощади.

Она увидела Роберта, и ее глаза расширились.

— Отец! — выкрикнула она снова, на этот раз звонким и полным отчаяния голосом.

Пронзенное шпагой существо, казалось, потеряло власть над своими движениями и пошатнулось. Потом мертвец медленно отвернулся от девушки и выбросил вперед руки, словно намеревался задушить своего противника, но, встретив взгляд Роберта, опять пошатнулся, попятился и упал на очаг. Огонь сразу же охватил его. Пламя распространялось по телу так быстро, будто его кожа была просмоленной. В считанные секунды весь он превратился в вертящийся, извивающийся факел. Он попытался закричать, но губы, рот и остальные части его плоти быстро плавились в огне. Единственным звуком был тихий, шипящий вздох. Догоравшее существо качнулось вперед, рухнуло на каменный пол и стало распадаться, превращаясь в булькающую жижу, которая совершенно утратила форму человеческого тела. Вскоре от него совсем ничего не осталось, кроме небольшой лужи липкой жидкости, с шипением растекавшейся по полу.

— Превосходная работа.

Маркиза с улыбкой прошла мимо Роберта и выхватила из очага горящее полено. Она держала его перед собой как ядовитую змею и надвигалась на двух оставшихся мертвецов, заставив их отступить к стене, где они жалостно скулили, стараясь спрятаться один за другого. Пламя охватило их обоих, и они вспыхнули одним огромным факелом. Их плоть, как и плоть предыдущего существа, стала плавиться, растекаясь по плитам каменного пола. На тонких губах Маркизы играла улыбка.

— Это неизменно вернейший способ, — сказала она, удовлетворенно кивая головой, — и простейший, когда надо расправиться с таким хламом.

Роберт выглянул в окно. Сквозь изморось пробивался бледный рассвет.

— Пойдемте, — сказала она. — Есть дело, которое мы должны закончить, прежде чем продолжим наш путь.

Она попросила девушку-служанку принести свечей и лампы, приказав зажечь их. Подготовившись таким образом, она направилась во двор. Двор был пуст. Роберт огляделся. На его лице появилось разочарование, но Маркиза улыбнулась и указала на восток, где сквозь облака пробивались оранжево-розовые полосы света.

— Эти твари, как мне кажется, не настолько мертвы, чтобы с безразличием относиться к свету дня. — Она сощурила глаза, вглядываясь в едва различимое кладбище, потом добавила: — Но если это не так, справиться с нашей задачей будет труднее.

Она двинулась было в направлении церкви, потом остановилась и стала оглядывать могилы.

— Туда, — сказала она, указывая на одну из могил, из которой торчал разбитый гроб.

Неловко скрючившись, в могильной яме лежало создание. Оно было наполовину засыпано землей, но продолжало зарываться, соскребая на себя землю со стенок ямы, чтобы полностью укрыться от света наступавшего дня. Маркиза с зажженной свечой наклонилась над могилой и схватила мертвеца за запястье. Она поочередно подносила свечу к каждому его пальцу, словно поджигала дорожку пороха к заряду, а затем выпрямилась во весь рост, чтобы видеть результаты своего труда. Плавящаяся плоть пузырилась и просачивалась в землю.

— Смотрите, как хорошо это смешивается с землей, — прошептала Маркиза, — превращаясь в однородный жидкий прах. — Она обвела взглядом кладбище: — Скоро все это место обильно пропитается такой слизью.

Она поднесла к носу надушенную салфетку и направилась ко второй могиле, держа наготове фонарь и свечу.

Как и обещала Маркиза, с этим делом было быстро покончено. Не прошло и часа, как три всадника в плащах с капюшонами уже миновали заграждение на дороге, ведущей в Вудтон. Оставшаяся позади деревня выглядела вымершей. Над кладбищем висело тяжелое зловоние гари. Не было заметно никакого движения. Ничто не колебало плотный слой тумана.

— Это как раз то место, — едва вымолвил Роберт.

Он стоял, словно замер, в тени громадного камня и, казалось, слышал в ледяной тишине скрип веревки, на которой висело раскачивавшееся под напором ветра тело, слышал звон капель крови, падавших на возникшую из земли чудовищную фигуру… Он вздрогнул и огляделся.

— И все же сейчас, — сказал он гораздо громче, — здесь ничего нет.

— Ничего? — тихо переспросила Маркиза.

— Ничего, — повторил Роберт и направился к лошади.

Он не имел в виду страх, зашевелившийся у него внутри, слабый, но невыразимо приятный, появившийся именно в то мгновение, когда он вошел внутрь кольца Стонхенджа. Он бросил взгляд на Миледи. Она не переставая крутила браслет на запястье, тогда как Маркиза, сидевшая рядом с ней в седле, была совершенно неподвижной. Обе, со страхом подумал Роберт, выглядят расстроенными не меньше, чем он. Хотелось бы ему знать, что они поняли или почувствовали, чтобы прийти в такое состояние. Прежде он не мог даже вообразить, что любую из них может что-то напугать.

Он пришпорил лошадь, не желая больше оставаться среди этих камней, во всяком случае сейчас, когда близок конец их путешествия. Эмили. Эмили. Но, как ни хотелось ему окунуться в воспоминания о своей подруге, у него засосало под ложечкой от ощущения ужаса, а когда он приблизился к лесу, за которым лежала деревня Вудтон, вид по-зимнему голых деревьев и черноты их теней пробудил такие дурные предчувствия, что он едва не выронил поводья. Ему пришлось остановиться, чтобы крепче взять их в руки. Ехавшие следом Маркиза и Миледи тоже остановились. Втроем они молча смотрели на дорогу впереди. Она уходила в лес и терялась в тумане.

— Когда-то я прятался среди этих деревьев, — заговорил Роберт, — от закутанного в черное всадника, лицо которого так напугало меня, что оно до сих пор является мне во сне.

Он тронул лошадь и медленно ехал вперед, пока на него не упала тень первой ветки ближайшего дерева. Его затрясло, и он снова остановился.

— Что мы найдем там, — прошептал он, — там, за деревьями?

Маркиза пристально посмотрела ему в глаза.

— Вы единственный, кто видел Его восстававшим из праха.

— Значит, вы по-прежнему настаиваете, что это действительно был Первый во Зле?

— Во Зле? — переспросила Маркиза с улыбкой презрения на лице. — Не существует ни добра, ни зла. Ощущение ужаса порождает воображение.

— Да, я помню. Фауст говорил то же самое, но за это он был обращен в пыль и развеян по ветру.

— Фауст знал много, но не знал всего.

— А вы всегда совершенно уверены в том, что делаете?

Маркиза отрешенно смотрела прямо перед собой.

— Что я могу обнаружить, сейчас не имеет значения, а что мне необходимо установить, я пока не знаю, — заговорила она, растянув в холодной улыбке свои тонкие губы. — Не обессудьте.

Затем она пришпорила лошадь и почти сразу же скрылась в густом тумане среди деревьев. Роберт бросил взгляд на Миледи. Она ответила ему слабой улыбкой и тоже поскакала в лес. Роберт был не в силах ни тронуть лошадь, ни шелохнуться в седле, словно примерз к нему. Он чувствовал, как его страх поднимался вверх, превращаясь в бисер пота на лбу, липкого и холодного, словно капли осевшего тумана. Он вытер его рукой, на какое-то мгновение снова замер, потом тряхнул поводьями и продолжил путь.

Сначала все выглядело таким спокойным, что он вообразил, будто въезжает в темное царство смерти, где клочья тумана носятся вперемешку с бесформенными призраками, — об этом царстве ему доводилось читать в древних легендах. Ему вспомнилась ночь, когда было обнаружено тело Ханны, и то, как ему представлялось, что ад — это не языки пламени, а нагромождение льда. Кто может сказать, что он ошибался, думал Роберт, и что эта дорога не приведет его в самый настоящий ад? Внезапно впереди он услышал приглушенный голос. Роберт почувствовал дрожь, но это была дрожь облегчения, потому что, хотя голос звучал высокомерно и злобно, принадлежал он, несомненно, смертному. Милицейский пост, решил юноша, вспомнив часового, остановившего их прошлой ночью, и нащупал под плащом королевский пропуск. Он уже заметил впереди фигуры людей и заграждение — не временное, как на предыдущей заставе, а крепкое сооружение из кольев, обвитых колючим кустарником. Оно не просто перегораживало проход, понял Роберт, но представляло собой частокол, простиравшийся в обе стороны от дороги, насколько мог видеть глаз. Он сдержал лошадь, поднял взгляд на ворота и увидел четверых солдат. Один из них кричал Маркизе, чтобы та поворачивала обратно. Роберт сразу узнал его. Это был Илия Брокман, один из работников сэра Генри, которого Эмили однажды видела в доме имения Уолвертонов. Рассматривая его, Роберт заметил, что Илия одет вовсе не как милиционер. На нем были непонятные ржавые доспехи и ветхая, изодранная в клочья одежда. Роберт не видел такого обмундирования с того самого майского дня, когда солдаты шли маршевым строем на Вудтон, а потом охраняли погребальный костер, на котором сожгли его мать.

— И все же, — произнес он, сощурив от напряжения глаза, — они не выглядят похожими на мертвецов.

Маркиза бросила на него взгляд и откликнулась:

— Они и в самом деле не мертвецы.

— Тогда кто же они?

— Смертные. Все как один смертные. Просто обычный хлам из крови и плоти.

Она обернулась и подняла взгляд на часовых. Теперь они кричали на нее все разом, смеясь и выкрикивая проклятья. Один из них поднял камень и бросил в нее. Маркиза подняла руку, чтобы отразить удар. Солдаты мгновенно затихли, словно поверженные насмерть. Их лица стали белыми, оружие со стуком выпало из рук. Маркиза слегка качнула головой, и солдаты сразу же поспешили оставить свой пост. Роберт услыхал скрежет металлических засовов, и обе створки деревянных ворот распахнулись. Маркиза тронула лошадь, и та медленным шагом вошла в образовавшийся проход. Проезжая мимо, Маркиза повернулась в седле и жестом поманила к себе солдат. Словно нашкодившие плаксивые школьники, они собрались вокруг нее, а в их глазах горел страх.

— Теперь, — замурлыкала Маркиза, по очереди оглядывая каждого охранника, — скажите мне, ради какого дела вы не пропускаете честных проезжих?

— Таковы приказы, — заикнулся Илия. — Нам не дано выбирать.

Он повернулся к товарищам, взывая к их поддержке. Они закричали все разом. Но Маркиза подняла руку, и мгновенно воцарилась тишина. Она указала рукоятью плети на Илию.

— Говорите вы, — произнесла она. — Чьи приказы?

Она подождала ответа, а потом внезапно хлестнула его плетью по щеке. Пока упавший Илия пытался подняться из грязи, она склонилась, сидя в седле, к его уху и шепнула:

— Я спросила, чьи приказы?

— Я… — забормотал Илия, облизывая губы, и еле слышно сказал: — Его.

Он поднял на нее взгляд и внезапно выкрикнул очень громко:

— Его!

Маркиза изобразила на лице неземную улыбку.

— И этот Он отдавал вам свои приказы лично? Можете вы отвести меня к Нему?

После этого вопроса лица солдат стали еще бледнее. Они бессмысленно заикались, не в силах что-нибудь произнести, словно их повергала в ужас сама мысль о возможности дать какой-то ответ.

Улыбка на лице Маркизы стала еще шире.

— Где ваш командир? — спросила она. — Полагаю, вами кто-нибудь командует. Он и передает вам Его команды?

— О да! Да! — хором закричали солдаты.

— Очень хорошо, — сказала Маркиза и снова ткнула концом хлыста в грудь Илии. — Вы поведете нас к нему. А все остальные… У вас есть приказ, продолжайте выполнять его как положено.

Она оглянулась на своих компаньонов и кивнула. Затем пришпорила лошадь, заставив ее идти рядом с лошадью Илии. Роберт и Миледи следовали за ними бок о бок, держась немного позади. Они петляли по лесу, затем выехали на открытое место. Впереди снова простиралась равнина, вдалеке сквозь туман едва виднелась деревня. Роберт ехал медленной рысью. Он думал, что облик этого поселения навсегда запечатлелся в его памяти, но, увидев нынешний Вудтон, едва узнал его. Все окружающие поля выгорели, дома стояли без крыш или вовсе развалились. Все являло собой картину сплошного опустошения. Он готов был согласиться, что все население деревни действительно умерло от чумы, как заявил полковник Секстон, если бы не артели работников, трудившихся у кромки леса и на почерневших полях. Чем они занимались, разглядеть было невозможно, но не было сомнения, что это были связанные цепями изможденные рабы. Роберт присмотрелся внимательнее. Они не выглядели больными чумой, но не походили и на существа, с которыми им пришлось иметь дело ночью. Когда всадники подъехали ближе, стало видно, что на каждом были кандалы. Люди — женщины, дети и мужчины — работали, не разгибая спин, под ударами хлыстов достаточно упитанных охранников, одетых в такую же форму, какая была на караульных. Роберт замер, сидя на лошади, с ужасом глядя на юную девушку, которую хлестали кнутом, пока она не заплакала, а потом упала в грязь и лежала без движений, но ее продолжали хлестать.

— Скажите-ка мне, — обратился он к Илии, — что сталось с Эмили Воэн?

— Эмили?.. — переспросил солдат и побелел, но потом нахмурил лоб и сощурил глаза. — Но, сэр, откуда вы ее знаете?

— Где она?

Внезапно Илия рассмеялся. Его смех был явно нарочитым.

— Здесь есть тот, кто может ответить на этот вопрос лучше меня.

Он снова рассмеялся, потом пришпорил лошадь и поскакал по дороге в деревню.

Роберт догнал его, схватил лошадь за поводья и гневно крикнул:

— Как я должен это понимать?

Солдат встретился с ним взглядом, и его почерневшие зубы обнажились в такой ухмылке, будто он хотел бы сдержать веселье, но не может себе это позволить из страха.

— Я просто веду себя так, как велела она, — крикнул он, махнув рукой в направлении Маркизы.

Его ухмылка внезапно исчезла, и он добавил:

— Мне приказано отвести вас к моему командиру. Спросите его, если пожелаете, об Эмили Воэн.

Роберт молча отпустил поводья лошади Илии. Они въезжали в деревню. Юноша озирался, разглядывая дома по обе стороны дороги. Сквозь их полы проросла крапива, деревянные балки покрывала плесень, заросли ежевики покрывали пространство между обрушившимися камнями. В этом запустении не было ни единого признака предумышленного разрушения. Все деревья, которые некогда окаймляли главную деревенскую улицу, были спилены, а оставшиеся пеньки покрашены каменноугольной смолой. Какое-то мгновение Роберт озирался вокруг, недоумевая, что было не так, но потом сообразил, что исчезла даже церковь. Он оставил главную дорогу и галопом поскакал к тому краю деревни, где находился церковный двор. Ничего не осталось, кроме разбитых могильных камней среди сорняков. На развалинах самой церкви он увидел группу рабов: одни голыми руками стаскивали в кучи камни, другие носили и разбрасывали булыжники по полям. Многих работников Роберт узнал. Одним из них был Ионас, отец Илии. И все же надсмотрщик стоял и над ним, не переставал махать хлыстом. На нем была такая же форма, какую носил Илия. Как могло оказаться возможным, недоумевал Роберт, что отец и сын находятся в таком неравном положении?

Он медленно направился обратно, чтобы присоединиться к своим компаньонкам, которые ждали его на деревенской лужайке. По мере приближения к этому месту юноша дрожал все сильнее, и Миледи, увидевшая его, поспешила навстречу, чтобы прикоснуться к его руке. Роберт едва ли почувствовал это прикосновение, потому что внезапно ему показалось, что его окружают кричащие лица, а на лужайке приготовлены два столба с кучами сухих веток для костра.

— Ловелас, — окликнула юношу Миледи, снова дотронувшись до его руки.

Роберт протер глаза и вышел из забытья. Никаких столбов не было. И он понял, что все в Вудтоне, в том числе и лужайка, выглядело для него не претерпевшим изменений, как и память о принятом ее жителями решении, о заключенной ими жестокой сделке. Он заставил лошадь медленно развернуться и стал вглядываться в то место, где когда-то стоял родительский дом. От него не осталось и следа. Не было ни покрытого травой холмика, ни единого кирпича. На месте дома стояли три виселицы, и на поперечине каждой болтались кости и высохшие внутренности.

— Вам не следовало сюда возвращаться, Роберт Фокс.

Роберт удивленно обернулся. Ему невесело улыбался Илия.

— Да, я догадался, что это вы, несмотря на ваше превращение в кавалера. Что делать, но это вам не поможет. — Илия сделал паузу, потом кивнул в сторону виселиц. — Он ненавидит даже память о вашей семье. Он ужасен, он хуже, чем смерть.

— Он?

— Да, — подтвердил Илия, многозначительно кивнув и указывая куда-то пальцем, а потом хихикнул и спросил: — И кто же, по-вашему, стал моим командиром?

Роберт проследил взглядом в направлении, указанном Илией, и медленным шагом поехал за своим проводником, хотя больше не нуждался в нем. На свете не было тропинки, которую он знал бы так же хорошо, как эту. Вскоре из тумана стал вырисовываться дом Воэнов. Роберт отметил, что он все еще выглядит хорошо ухоженным, крыша не обвалилась, во всех окнах горит свет. Илия соскочил с лошади и повел Роберта в дом через главный вход. Как сильно все изменилось, подумал юноша, войдя внутрь дома. Он теперь мало походил на жилище, скорее напоминал здание Совета, в котором работал его отец. Когда Илия остановился перед какой-то дверью, Роберт попросил объяснить, в чем дело.

— Теперь мы все живем здесь, — ответил Илия. — Это одно из вознаграждений за выполняемые нами обязанности.

— А другие? — спросил Роберт. — Ваш отец, например? Где живет он?

Илия бросил на Роберта сердитый взгляд, но не ответил. Вместо этого он распахнул дверь и встал поодаль. В тот же миг из-за открывшейся двери донесся утробный крик негодования, но, как только внутрь проскользнули Миледи и Маркиза, мгновенно воцарилась гробовая тишина.

— Спросите его, — шепнул Илия на ухо Роберту и быстро ушел.

Роберт переступил порог. Сэр Генри Воэн стоял за своим рабочим столом; он буквально окаменел под пристальным сверкающим взглядом Миледи. При появлении Роберта сэр Генри сжал кулаки и оторвал взгляд от Миледи. Он повернулся к вошедшему юноше, и его лицо, и без того побледневшее, стало белым как мел.

— Ро… Роберт?

На лбу пульсировала жилка, кожа вокруг губ болезненно посинела.

— Где Эмили? — ласково спросил Роберт.

Сэр Генри с трудом выбрался из-за письменного стола.

— Она… она умерла, — запинаясь, ответил он.

— Как?

— Мы… — у него перехватало дыхание. — Здесь… бунтовщики… беглецы. Они в лесах. Она… Они убили ее.

— За что?

Сэр Генри помолчал, потом сказал:

— Из-за еды, в этом не может быть сомнения.

— Вы имеете в виду?..

Сэр Генри облизнул губы и уставился в окно. Его взгляд был устремлен на поля, в изобилии усыпанные камнями.

— У нас здесь, в Вудтоне, большая нехватка продовольствия.

Роберт разглядывал его с нескрываемым ужасом и недоверием. Он медленно пересек комнату и вплотную подошел к столу.

— Что находится в этом огороженном прибежище смерти, которое вы здесь устроили? — прошептал Роберт.

Его бросило в дрожь. Внезапно все поплыло перед его глазами. Он схватил сэра Генри за горло и швырнул в кресло.

— Говорите! — закричал он. — Что здесь произошло? Зачем вы превратили в ад, в яму для отбросов это место, где я когда-то жил, где оставалось все, что я любил?

— Ловелас…

Роберт ощутил холодное прикосновение к своей щеке и обернулся. Возле него стояла Миледи. Она взяла его за руку.

— Оставьте его, — шепнула она.

Миледи кивнула головой в сторону Маркизы, которая приблизилась к сэру Генри и подняла его подбородок кончиком пальца. Она долго смотрела ему в глаза, наблюдая, как он трясется и едва ли не плавится от страха.

— Вам известно, — прошипела она, — кого нам хотелось бы повидать.

Сэр Генри стал медленно мотать головой из стороны в сторону и причитать:

— Нет! Пожалуйста, не надо, нет!

— Вы сами видели Его? — спросила Маркиза, проигнорировав его мольбу.

— Я…

Маркиза ждала. Внезапно ее глаза вспыхнули ярким пламенем, и сэр Генри опустился на колени, обхватил руками голову и взвыл, как попавшее в капкан животное. Маркиза пнула его носком сапога для верховой езды.

— Я задала вам, — прошипела она, — простой вопрос.

— Я не видел Его, — тоже шепотом откликнулся сэр Генри. — Или, точнее…

Он не смог договорить, судорожно вздохнул и начал снова:

— Это трудно объяснить…

— И в этом нет ничего удивительного, — согласилась Маркиза, — потому что вы смертный. Продолжайте.

— Я приближаюсь к Нему, но… Я Его чувствую, но не вижу… Так я это понимаю, — сбивчиво проговорил он, а потом добавил ослабевшим голосом: — Так он отдает мне приказы.

— Где это происходит?

Сэр Генри закрыл глаза и махнул рукой.

— В доме усадьбы Уолвертонов, — медленно произнес Роберт, поглядев в окно в указанном сэром Генри направлении, хотя из-за тумана ничего не было видно.

— Он прав? — спросила Маркиза.

Сэр Генри почти незаметно кивнул.

— Ведите нас туда.

Он начал было стонать и снова задрожал, но быстро притих под пристальным взглядом Маркизы.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Опасно даже…

— А разве не должно быть опасным всякое великое предприятие? — оборвала его Маркиза. В ее взгляде появился блеск триумфатора. Она кивнула в направлении двери и скомандовала: — Я отдаю вам приказ. Ведите нас сейчас же!

Роберту не нужно было ждать, пока сэр Генри покажет дорогу. Он поспешил покинуть дом, вскочил на лошадь и галопом помчался по разрушенной деревне вверх по дороге, ведущей обратно в лес. Только в том месте, где дорога разветвлялась: одна вела дальше вглубь леса, другая поворачивала влево, к усадьбе Уолвертонов, он заставил лошадь остановиться, растерявшись от внезапно нахлынувших воспоминаний. Однажды они стояли с Эмили на этом самом месте, вглядываясь в почти скрывшийся за горизонтом край солнца, и задавали себе вопрос, осмелятся ли они идти дальше по следам копыт на снегу. Теперь снега не было, всюду только серая, сочащаяся водой дымка. И не было Эмили. Роберт оглянулся. По деревенской дороге к нему приближался сэр Генри. Он отвернулся прежде, чем юноша успел поймать его взгляд.

— Кто убил ее? — спросил Роберт, приблизившись к нему, и поехал рядом.

— Откуда мне знать? — пробормотал сэр Генри. — Здесь на дорогах много бунтовщиков.

— Это те, кто не пожелал быть рабами?

Впервые сэр Генри осмелился повернуться к нему лицом и взглянуть в глаза. Злоба и страх, словно сменяющие друг друга облака, искажали черты его лица.

— Вы не поймете, — прошептал он наконец.

— Не знаю, — сказал Роберт, обведя взглядом почерневшие поля и цепочки трудившихся на них оборванных рабов. — Пока не понимаю.

— Не было и нет другого пути.

— Как вы смеете заявлять такое?

— Я делаю то, что должен делать, чтобы защитить тех, кого в состоянии защитить.

— Превращая родное селение в пустыню отчаяния?

— Послушайте, что я скажу.

Сэр Генри понизил голос и склонился к юноше. Роберт только теперь заметил, каким изможденным стало его лицо, каким усталым было выражение этого лица, каким загнанным был его взгляд.

— У нас здесь нет никаких запасов, — прошептал он, — совсем нет собственных продуктов питания, потому что поля засеваются камнями и солью. Все, что мы едим, дается… «милостью»… имения Уолвертонов. Поэтому мы должны делать то, что нам приказывают, ибо если мы ослушаемся, то все умрем от голода. Мы и сейчас выглядим в ваших глазах очень худыми, но вскоре превратились бы в скелеты, а все это место стало бы дикой пустыней, усеянной костями.

— И все же, как я посмотрю, выглядите вы крепче своих рабов.

Сэр Генри вздохнул.

— Я сказал вам, каждый из нас должен выполнять ту работу, которую ему поручили.

— Значит, у вас, у Илии и у всех ваших людей одна задача — сковывать цепями и бить соседей?

Сэр Генри устало потер рукой глаза.

— Когда здесь был установлен этот новый порядок, я получил инструкции вооружить и предоставить привилегии наиболее крепким из нас, чтобы эти люди могли надзирать за выполнением того, что должно быть сделано.

— Надзирать? — переспросил Роберт, тряхнув головой. — Я видел, как охранник хлестал по плечам девушку даже после того, как она упала в грязь.

— Возможно, — нехотя ответил сэр Генри, устремив взгляд в густой туман, — творимое нами зло губит наши души.

— Это в самом деле возможно, — согласился Роберт и сокрушенно покачал головой. Охватившее его отчаяние было таким безысходным, что он едва сдерживал рвавшийся наружу истеричный смех. — И это зло нет возможности побороть? — взволнованно спросил он.

Сэр Генри не ответил.

— Можно бежать, наконец! — крикнул Роберт. — Разбить цепи, открыть ворота в частоколе и оставить этот ад!

— Мы не можем.

Роберт молча сверлил его взглядом очень долгое время и наконец устало произнес:

— Я не понимаю.

— Да, не понимаете — согласился сэр Генри.

Он посмотрел вперед и дрожащей рукой прикрыл нос. Его лицо затряслось, страдальчески исказившись.

— Как я вам уже говорил, — прошептал он, — боюсь, вы просто не сможете ничего понять.

Внезапно он пришпорил лошадь и поскакал вперед. Роберт посмотрел ему вслед и впервые разглядел слабо видимые сквозь туман силуэты имения Уолвертонов, а потом порыв ледяного ветерка принес запах ужасного зловония, такого сильного, что он пошатнулся и подумал, что теряет сознание. Последовав примеру сэра Генри, он тоже прикрыл нос рукой, но это зловоние, казалось, готово было сжечь его ноздри, проникнуть внутрь ядовитым туманом, который потом не откашлять, сколько ни старайся. Теперь он смог разглядеть множество прогнивших деревянных лачуг, выстроенных около стены, которая окружала сады. Эта стена опоясывала усадьбу со всех сторон. Роберт предположил, что от этих лачуг и несло зловонием. В его представлении в нем смешались самые отвратительные вещи: запахи разложения, рвоты, экскрементов и страха. И теперь он знал ответ на вопрос, который задал Илии, — понял, где обитали бывшие жители Вудтона.

Сэр Генри подтвердил его предположение.

— Теперь вы видите, — сказал он, продолжая зажимать себе нос, — почему люди соглашаются размахивать хлыстом и бить своих товарищей. Альтернатива этим баракам — мой дом. Возможность выбраться из хлева, где слабого и больного ждет неминуемая смерть.

Он повел рукой, и Роберт увидел дрожавшие, едва прикрытые лохмотьями тела людей, брошенных на кучу мерзлого навоза.

— Но там есть дети… — прошептал Роберт.

Он спрыгнул с лошади и стал высматривать путь, по которому мог бы подойти к ним. Среди нечистот, грязи и гнилой соломы что-то сверкнуло. Он наклонился и поднял браслет, украшенный драгоценными камнями, затем огляделся и увидел, что золотые вещи и украшения разбросаны повсюду.

— Что это, — воскликнул он, — почему среди такой нищеты валяется столько дорогих вещей?

— Почему? — грустно улыбнулся сэр Генри. — А вы не догадываетесь? Это именно то золото, которое Фауст принес в деревню, чтобы сжечь на костре вашу мать.

Он неистово расхохотался, увидев, как Роберт швырнул украшение обратно в грязь. Он буквально задыхался от смеха.

— Не мечите бисер перед свиньями! — выкрикнул он сквозь новый приступ смеха.

Внезапно его лицо вытянулось и смех замер. Из-за стены донесся удар колокола.

— Ибо сказано, — прошептал сэр Генри, — не желают свиньи ничего, кроме своего пойла. — Он отвесил поклон и повторил: — Кроме своего пойла.

Колокол продолжал звонить. Тела в грязи зашевелились, некоторые сумели подняться на ноги, некоторые поползли по грязи, другие не смогли сдвинуться с места.

— Что это? — спросила Маркиза. — Куда их созывают?

— Время их кормежки, — сказал сэр Генри, показав на ворота, которые вели в имение. Роберту стало тяжело дышать. Он заметил, что в дрожь бросило даже Миледи и Маркизу, старавшихся прямо держаться в седлах. Из-за калитки появились две твари того же сорта, что и уничтоженные ими прошлой ночью. И все же по необъяснимой для Роберта причине они во всех отношениях выглядели в тысячу раз более отвратительными и уродливыми. Он вспомнил, что говорил ему отец о монстрах в подвалах дома имения Уолвертонов, которые копошились там в темноте, подобно личинкам мух в сыром мясе. Он полагал, что перед ним сейчас появились именно те твари. Они вынесли громадную бадью и вылили ее содержимое прямо в грязь. Роберт видел, что сэр Генри говорил сущую правду, когда называл эту пищу свиным пойлом. И все же толпы несчастных тянули руки к очисткам и срезанным верхушкам овощей, дрались за них, как если бы это были вкуснейшие деликатесы.

— Но этого совершенно недостаточно для всех них! — воскликнул Роберт, когда драка разгорелась сильнее, между тем как разлившееся жидкое пойло стало быстро впитываться в грязь.

— Они не работают, — коротко пояснил сэр Генри.

— Но они больны!

— Да, и скоро им будет еще хуже.

— Но посмотрите, — не унимался Роберт, — там есть настолько слабые люди, что у них нет сил схватить хотя бы одну стружку очисток.

— И есть такие, — сказала вполголоса Миледи, — которым она не достанется никогда.

Роберт увидел лежавшее в грязи лицом вниз тельце крохотного ребенка. Мертвые твари подошли к нему и стали сдирать плоть с костей, орудуя массивными ножами. Они складывали свою добычу в висевшие на их шеях мешки.

— Нет! — вдруг неистово закричал сэр Генри, видя, как Роберт выхватил шпагу. — Не приближайтесь к ним!

Роберт проигнорировал его выкрик. Создания подняли взгляды и дружно зашипели, обнажив клыки, и Роберту пришлось отвернуться, чтобы не вдыхать вырвавшееся из их пастей зловоние тухлого мяса. Потом он стал пристально глядеть на одного из них и занес шпагу для удара, увидев, что оба присели, точно волки, приготовившиеся к прыжку. Но, встретившись с его взглядом, они внезапно задрожали, а их жирные скользкие губы стали расплываться в подобии улыбок. Роберт нанес удар одному, потом второму. Оба упали на спины. Он вонзал и вонзал в них шпагу, пытаясь попасть в сердце. Но кровь не появлялась, а создания снова зашевелились, судорожно сжимая пальцы. Оба открыли глаза, и Роберт увидел, что улыбки по-прежнему не сходили с их губ. Так, лежа на спинах, твари отползли к самой стене и медленно поднялись на ноги. Они оглядели друг друга, сверкая взглядами, и в последний раз улыбнулись Роберту, а затем повернулись к нему спиной и медленно прошли обратно через ворота.

— Их необходимо догнать, — крикнула Маркиза. — Должно быть, кто-то из этого племени заразил деревню, в которой мы останавливались прошлой ночью. Кто может знать, куда они приведут нас сейчас?

Она пришпорила лошадь, и Роберт, последовавший за ней, отметил про себя, что пересек лужайку, на которой было обнаружено тело Ханны, а его отец и мистер Уэбб вместе стояли над телом на коленях в снегу. Какая долгая цепь омерзительных событий, думал Роберт, соединила ту трагедию с нынешним днем. Он крепче сжал рукоять шпаги, решив отомстить или умереть. Перед ним были темные окна господского дома и его прогнившая парадная дверь. Его спутницы уже спешились и стояли на ступенях крыльца, ведущих к этой двери. Роберт не стал дожидаться, потому что мертвецы уже входили в дом. Оказавшись у самой двери, он внезапно снова ощутил прикосновение страха — слабый трепет в животе, проникавший в его кровь и щекотавший нервы, как это бывает в моменты наивысших наслаждений. Он остановился на площадке крыльца, вглядываясь в ожидавшую его за дверью темноту. Мелькнула удалявшаяся бледная плоть и тут же исчезла, поглощенная тенями. Роберт снова ощутил трепет, но теперь он стал тягучим и плотным, словно в его венах пульсировали сгустки крови. Он огляделся в поисках фонаря. Сэр Генри захватил один с собой, но, едва засветив его дрожащими руками, он опустился на колени и стал дрожать еще больше.

— Пожалуйста, — заикаясь, умолял он Маркизу. — Пожалуйста, не надо.

Она только рассмеялась в ответ и указала рукой на дом. Роберт бегом спустился с крыльца, схватил фонарь и поспешил обратно к двери. Он поднял светильник и вошел внутрь. Его страх стал, казалось, в тысячу раз больше, словно приумножился из-за дурно пахнущего затхлого воздуха. Озираясь вокруг, Роберт ничего не смог разглядеть за пределами круга слабого света фонаря, но откуда-то издалека до его слуха долетал слабый звук удалявшихся шагов, а потом послышался едва различимый крик.

— Только не он, — внезапно взмолился сэр Генри. — Не позволяйте ему идти с нами!

Заинтригованная Маркиза пристально посмотрела на него, вскинув брови.

— Почему?

Глаза сэра Генри забегали, в них были отчаяние и затаенный страх.

— Это… — заговорил он, сглотнув слюну.

В этот момент из глубин дома снова донесся сдавленный крик, а затем раздался долгий, но тихий страдальческий стон.

— Это небезопасно, — снова заговорил сэр Генри, и так громко, будто хотел перекричать доносившийся из дома шум. — Если это опасно для вас, то для него во много раз опаснее.

Когда он замолчал, Роберт прислушался, вглядываясь в темноту, и спросил:

— Что за крики мы слышали?

Сэр Генри как будто поперхнулся и замолчал, словно раздумывая, что сказать.

— Я не знаю, — ответил он наконец.

— А я полагаю, знаете, — проговорил Роберт, чувствуя нараставшее внутри холодное и болезненное подозрение.

— Позвольте, Ловелас, — слегка нахмурив брови, заговорила Миледи, — что вы имеете в виду?

Роберт поднял фонарь и стал вглядываться в длинный темный коридор, из которого доносились крики.

— Мне страшно говорить об этом.

Он шагнул в коридор, потом побежал по нему. Маркиза последовала за ним, схватила за руку и потянула назад. Отсветы фонаря заиграли на ее лице подобно бледному пламени.

— Будьте готовы ко всему, Ловелас, — зашептала она. — Вы еще даже не понимаете, к чему мы сейчас приближаемся. Дальше лежат Врата Смерти, и эта пелена, которую необходимо раздвинуть, если мы собираемся взглянуть на них, как надеялись, скрывает священные таинства мира. Мы не станем уподобляться тому самоуверенному римлянину, который переступил порог Святая Святых Иеговы, но ничего не обнаружил. Ведь из ничего никогда не может выйти что-то. Однако в храме истинного Бога можно ожидать многого. Поэтому предостерегаю вас еще раз: будьте готовы ко всему.

— Благодарю вас, мадам, — сказал Роберт, отдернув руку. — Но вы забыли, что я уже видел лик вашего божества.

— Да, — согласилась Маркиза, — но так еще и не поняли, что именно вы видели.

Роберт какое-то мгновение хмуро смотрел на нее, потом нетерпеливо пожал плечами и отвернулся. Внезапно из густой темноты впереди снова донесся тихий стон и стих так же быстро, как возник, однако стал слышен какой-то шлепающий звук. Роберт снова прибавил шагу. Внезапно впереди сверкнуло что-то белое. Он поднял фонарь и увидел существо из породы тех, кого он преследовал. Округлое мягкое тело лежало на полу в луже чего-то липкого. Сначала Роберт не сомневался, что эта жидкость — кровь, но, когда наклонился, чтобы посмотреть ближе, едва не задохнулся, потому что от этой жидкости несло смесью запахов пота и семени с гнилым запахом сырой могилы, который ему слишком хорошо был памятен по прошлой ночи. Он осмелился прикоснуться к обнаженному телу создания. Оно тоже было липким, и Роберт догадался, что эта жидкость сочилась сквозь его поры. Весь коридор, насколько он мог видеть, поблескивал от этой жидкости. В темноте впереди лежало еще больше таких бледных тел, а возле стен громоздились кучи земли. Роберт пошел вперед и увидел, что земля усеяна кусками сухой плоти. Он вспомнил картину, которую видел перед воротами: тела в грязи и эти создания с ножами. Ему пришлось прислониться к стене, чтобы справиться с невыносимым приступом тошноты.

— Дальше будет хуже, — прошептал сэр Генри.

Он кивнул Роберту, взял из его руки фонарь и закрыл глаза, словно шептал про себя молитву. Потом он пошел впереди. Тварей, лежавших в липких лужах собственных испражнений, было теперь еще больше. Идя между их телами, приходилось выбирать место для каждого шага.

Наконец сэр Генри остановился возле открытой двери.

— Это библиотека сэра Чарльза, — пробормотал он, заглядывая в дверной проем. — Я приходил сюда дважды, чтобы узнать волю нового хозяина имения, но так и не был принят. Вы уверены, что осмелитесь повторить мои попытки?

Он посмотрел на Роберта, который вместо ответа забрал у него фонарь, прошел мимо Маркизы и переступил порог открытой двери. Едва войдя, он услышал шлепающий звук и страдальческий стон, прозвучавший очень близко. Юноша понял, что обнаружил источник криков, и поднял фонарь, чтобы оглядеться.

Как и в коридоре, всюду виднелись кучи грязи и испражнений. Среди мусора извивались человеческие тела с крепко связанными конечностями. Все они были обнажены, очень бледны и так обессиленны, что едва могли стонать. Некоторым хватало сил только на то, чтобы бросить на него взгляд, но они тут же начинали моргать и старались отвернуться — настолько ярким был для их глаз свет фонаря. Все они, как заметил Роберт, были вымазаны серебристой слизью, той же самой, которая поблескивала в коридоре. Каждый выглядел пленником, заключенным внутри кокона из этого липкого вещества, совершенно беспомощным перед теми, кто ими питался. Тела мертвецов, подобно чудовищным личинкам, раздувались и розовели по мере того, как эти паразиты напивались крови своих смертных жертв. Их влажные губы и издавали тот самый шлепающий звук. Один сделал перерыв в своей трапезе, но его губы продолжали совершать сосущие движения, будто кровью был и наполнявший помещение смрадный воздух. Он откатился от своей жертвы, и его раздувшееся тело осталось лежать в грязи.

Роберт и Миледи отвернулись, но Маркиза стала изучать поведение этого чудовища с нескрываемым интересом.

— Похоже, — замурлыкала она, — эта порода паразитов не всегда убивает, но, подобно пиявкам, оставляет достаточно крови, чтобы жертва осталась жива. Вы заметили, Миледи? — Не услышав ответа, Маркиза едва заметно улыбнулась и обратилась к сэру Генри: — Эти люди, как долго они выдерживают роль таких кормильцев?

Сэр Генри стоял с закрытыми глазами. Он не стал открывать их, и отвечая на вопрос:

— Год. Да, год… Возможно, два.

Роберт бросил на него полный отвращения взгляд, а потом осмотрел помещение, высоко подняв фонарь. Одна из женщин, на лицо которой попал свет, закричала. Ее пальцы стали беспомощно дергаться. Роберт подошел к ней. Ею кормилось сразу две твари, по одной с каждого бока. Он дал по пинку каждой, и они сразу же отвалились, как если бы и без того уже переели. Женщина продолжала вопить. Роберт наклонился над ней. Хотя у нее не было сил выдерживать свет с открытыми глазами, она вопила все сильнее, страстно, словно пытаясь, но безуспешно, что-то сказать. Потрясенный, он понял, что узнал ее.

— Как?! — воскликнул он. — Это же Мэри Брокман, жена Ионаса! Он знает, что она здесь?

Сэр Генри не ответил.

Роберт подошел к нему. Подозрение, которое зародилось у него прежде, превратилось теперь в жуткую уверенность.

— Он знает, — спросил он еще раз, — что здесь его жена?

Юноша выхватил шпагу и приставил ее острие к горлу сэра Генри.

— Говорите. Он знает?

— Отвечайте, — прошептала Миледи.

Она приковала к нему свой взгляд, и глаза сэра Генри полезли из орбит от напряженных усилий не подчиниться ее команде. Но он не смог долго противостоять этому и со стоном заговорил наконец, скорчившись, словно от боли:

— Да. Да! Ионас знает, что его жена здесь.

— И как же это могло случиться? — спросил Роберт. — Он уступил ее сам?

— Пожалуйста! — взмолился сэр Генри, нервно потирая руки. — У нас не было выбора.

— Не было выбора делать что, сэр Генри?

— Это было самое лучшее, — заговорил он, заикаясь и неистово тряся головой, — единственный способ, который давал нам надежду выжить. Не только нам, но всей деревне. Потому что иначе, вы же знаете, мы все были бы уничтожены.

— Если не?..

— Если не… — сэр Генри сглотнул слюну. — Если мы не уступим одного из тех, кого любим…

Роберт глубоко вдохнул, но отвратительный воздух только ухудшил его болезненное состояние. Рука стала дрожать, и он опустил шпагу.

— И вы тоже? — прошептал он. — Вы сделали то, о чем вас просили?

Сэр Генри вытер рукой лоб. Его волосы и борода пропитались потом, взгляд стал еще растеряннее, чем прежде.

— Не все из нас соглашались на это, — сказал он наконец. — Но за каждого, кто отказывался, пытали десятерых. Пытали до смерти на глазах друзей и членов семей на деревенской лужайке.

Он отвернулся в сторону, так же, как и Роберт, задыхаясь от недостатка воздуха. Потом сэр Генри упал на четвереньки, его стали мучить позывы рвоты.

— Пожалуйста! — пронзительно выкрикнул он. — Пожалуйста, поймите! Мы соглашались на это ради лучшей доли!

Какое-то время Роберт всматривался в него изучающим взглядом, но не поднял шпагу, а только спросил совершенно спокойным голосом:

— Где она?

Сэр Генри поднял на него глаза и не ответил.

Роберт еще одно мгновение задержал на нем взгляд, потом в бешенстве и отчаянии отвернулся. Он направился в самый темный конец помещения, высоко поднимая фонарь, всматриваясь в каждое лицо. Но тщетно. Ему хотелось быстрее осмотреть все помещение, и он стал освещать пол участок за участком, пока не достиг противоположной стены, по-прежнему вглядываясь в лицо каждого.

— Ее здесь нет, — прошептал он. — Молю Господа, чтобы она оказалась мертва. — Он повернулся к своим спутникам и повторил, обращаясь к отцу Эмили: — Сэр Генри, молите Господа, чтобы ваша собственная дочь оказалась действительно мертва.

Сэр Генри не ответил. Он как умалишенный качал и качал головой из стороны в сторону, будто на плечах у него было кадило, а не голова, и память могла таким образом покинуть его, растаять и затеряться в воздухе. Но глаза выдавали его, по ним было видно, что он ничего не забыл. Он медленно поднял руку и показал пальцем в самый темный угол комнаты. Роберт стал всматриваться в темноту, затем выставил вперед фонарь. И тут в тусклом свете он увидел открытую дверь.

Он направился туда, но Маркиза оказалась проворнее. Роберт последовал за ней. За дверью оказался узкий проход, за ним — второй дверной проем. Дальше были ступени. Маркиза поспешила по ним вниз, а он остановился на верхней площадке лестницы и ощутил дуновение чего-то жуткого, словно ожидающая внизу темнота была могучим ровным ветром, несущим отвратительное зловоние и зло ада. Он начал спускаться, но каждый шаг требовал, казалось, нечеловеческих усилий. Ощущение ужаса теперь восторженно пело во всех его членах, пело и одновременно терзало когтями его внутренности. Чем ниже он спускался, тем более к отвращению подмешивалось ощущение удовольствия. Ему показалось, что его живот превращается в жидкий эфир. Внезапно он схватился за него и прислонился к стене.

— Что происходит? — простонал Роберт.

Ощущение удовольствия было болезненным. Он подумал, что оно вот-вот разорвет его внутренности и они потекут вместо него вниз по ступеням. Абсурдность этой мысли заставила его рассмеяться, но он тут же снова согнулся вдвое, продолжая дико хохотать и в то же время не переставая страдать от боли.

— У вас прекрасное чувство юмора, Ловелас, если вам так весело в самом сердце ада.

Он ощутил руку Миледи на своей щеке и посмотрел на нее. Она тоже улыбалась, но эта улыбка придавала ее привлекательности черты смертельной безысходности, потому что, всмотревшись в ее лицо, Роберт понял, что она была во власти ледяного страха. Вопреки своему желанию, он взял ее за руку и постарался утешить. Она широко улыбнулась.

— Мы должны уходить, — поспешно заговорила она вполголоса. — Оставшиеся позади мертвецы начали шевелиться, и, если они запрут двери, нам никогда отсюда не выбраться. — Она вгляделась в темноту, потом сказала: — Подождите здесь. Я должна разыскать Маркизу.

Она прошла мимо Роберта как раз в тот момент, когда он заставил себя оторваться от стены и твердо встать на ноги. Она оглянулась и покачала головой, но он продолжал ковылять вниз по лестнице, все еще держась за живот.

— Я должен увидеть… — прошептал он, сглотнув слюну. — Я должен найти…

Внезапно Роберт ощутил еще один приступ боли, поднимавшейся из глубин его внутренностей, обжигающей и приятной, заставившей его вскрикнуть и одновременно застонать от удовольствия. Он потерял точку опоры, оступился и понял, что лестница кончилась. Свет его фонаря стал трепетать, он то угасал, то вспыхивал. Роберт нервно прикрыл его ладонью и облегченно вздохнул, когда увидел, что фонарь не погас. Высоко подняв его над головой, он разглядел впереди арочный проход. Все, что находилось дальше, казалось, плыло перед глазами. Он почти не осознавал, что с ним происходит, потому что смесь удовольствия и боли подчинила его себе целиком и пульсировала теперь в ритме ударов сердца. Сама темнота казалась багровой, и, когда он прошел под аркой, она стала мерцать и затоплять его разум. И тогда он поплыл вместе с ней, словно она несла его, подобно приливной волне, по коридору ко второму арочному проходу, а за ним — в темноту, которую уже, казалось, преодолеть будет невозможно. Там он увидел стоявшую на коленях Маркизу. Она воздела руки к небу, взгляд был восторженным, лицо светилось торжеством. Маркиза монотонно бормотала что-то на языке, которого Роберт никогда прежде не слышал. Казалось, каждое произнесенное слово погружалось в эту темноту, оставляя в ней воронку, но воронка снова и снова затягивалась. Роберт почувствовал, что с очередным обновлением темноты его тянуло к ней все ближе и что с каждым новым шагом боль в животе становилась все нестерпимее, но вместе с усилением боли нарастало и ощущение наслаждения. Источник того и другого находился, казалось, внутри этой темноты, хотя и сам Роберт ощущал себя теперь ее частью. Ему казалось, что его самые сокровенные чувства уже впитались в ее бездонные глубины. Он уже чувствовал таинство той дивной и ужасной власти, которая поджидала его там, и страстно желал лицезреть ее, прикоснуться к ней.

Внезапно, хотя это и не остановило его приближение к темноте, он ощутил, как что-то тянет его назад. Роберт обернулся. Леди — девушка — держала его за руку. Она была потрясающе красивой. Ее длинные волосы развевались, словно на сильном ветру, лицо светилось серебром, а глаза сияли золотом. Ему захотелось скорее отделаться от нее, потому что темнота ждала, ждало хранимое этой тьмой таинство. Но девушка продолжала крепко держать его, и, хотя он совершенно ничего не слышал, ощущая лишь пульсации тьмы, ее губы шевелились, словно она что-то говорила ему. Он нахмурил лоб. Миледи. Так ее зовут. Когда-то он знал ее, давно, очень давно. Но может ли быть что-то, сравнимое с темнотой впереди? Он снова повернулся к темноте, потому что она всасывала его в себя. Всасывала неумолимо, крепко вцепившись в его желудок, в его ставшую огненной боль, в его наслаждение, перемешавшееся в нем с этой болью. Но Миледи по-прежнему не отпускала его. Он злобно обернулся к ней, чтобы ударить, и увидел, что она хочет заставить его обратить на что-то внимание. Вопреки своему желанию, он посмотрел в указанном направлении.

Всюду вокруг него в темноте подвальных сводов виднелись мертвецы. Мягкие, белые, извивающиеся твари, кормившиеся на ковре из человеческой плоти. Тяжело колотившаяся тьма сразу исчезла, а вместе с ней не осталось и следа от благоговейного желания раскрыть ее тайны. Теперь Роберт не ощущал в желудке ничего, кроме леденящего холода, тяжелой слабости, которая, казалось, шевелилась и извивалась так же, как эти мертвые создания, движениями которых словно управлял какой-то единый разум. Внезапно он вздрогнул, поняв, что эти твари собой представляют. Маркиза продолжала бормотать что-то нараспев.

— Нет! — крикнул Роберт. — Нет!

Но так же, как он игнорировал Миледи, глуха к его призыву осталась и Маркиза. Темнота перед ней становилась все плотнее. Роберт отвернулся и сразу же устремился в самую гущу мертвецов, боясь даже подумать, как мало у него может оказаться времени. Это последнее, что он мог предпринять, потому что ему надо было поскорее пробиться сквозь заполнявших подвал нетерпеливых кровососов. Он чувствовал, что потеряет сознание от одной мысли о том, что тут может находиться его любимая.

— Эмили! — выкрикнул он. — Эмили!

Но еще не стих крик, как его взгляд остановился и слова, рвущиеся наружу, казалось, застряли в горле.

Наконец-то он нашел ее. Она лежала под двумя порозовевшими тварями, которых Роберт отшвырнул от нее пинком, словно это были всего лишь чудовищного размера клещи. Сквозь слезы он не мог видеть ее лицо, так же как не видел, а только чувствовал худобу ее тела. Он заключил ее в объятия. Она была липкой от запекшейся на ней серебристой слизи, и все же для Роберта, целовавшего ее спутанные волосы, исходивший от нее запах был милее благовоний Индии. Он попытался разрезать ее путы, но рукоятка ножа скользила в руке, а сквозь слезы он не мог разглядеть его лезвие. Внезапно он почувствовал, что нож взят из его рук и веревки разрезаны.

— Уносите ее, — приказала Миледи, — и как можно быстрее.

Она махнула рукой, и Роберт очнулся. Он увидел, что всюду вокруг них мертвецы шевелились и вставали на ноги.

— Фонарь! — крикнула Миледи.

Она оторвала полоску ткани от своего плаща, подожгла ее и помахала ею перед подобием человеческого лица ближайшей к ней твари. Но пламя не охватило его плоть, а с шипением погасло. Мертвые создания продолжали подниматься и смыкались в одну плотную массу.

Роберт поднял Эмили на руки. Как только он распрямился, мертвые существа, казалось, замерли, потом стали визжать и стонать. Он сделал шаг вперед. Ряды мертвецов перед ним дрогнули и отшатнулись. Трое или четверо из них столпились возле арочного прохода, ведущего к лестнице. Роберт сделал второй шаг по направлению к ним. Как и остальные, они зашевелились и попятились.

— Мадам!

Роберт оглянулся. Маркиза уже поднялась с колен. Темноту позади нее теперь озаряли вспышки, словно в ней бушевал пожар, а в самом ее сердце смутно маячила неопределенной формы фигура, возникавшая из языков черного пламени.

— Мадам!

Маркиза внезапно вздрогнула и издала пронзительный вопль. От фигуры в языках черного пламени на нее накатывалась густая тьма. Роберт напряженно вглядывался в лицо фигуры. Ему показалось, что губы существа стали раздвигаться, складываясь в улыбку.

Маркиза снова задрожала. Она подняла руки, прикрывая ими глаза, стала конвульсивно дергаться и пятиться, а потом споткнулась и упала в объятия Миледи. Все ее тело сильно содрогалось. У Роберта возникло ощущение, что был слышен стук ее костей. Внезапно он заметил, что волосы Маркизы стали седыми.

— Быстро! — крикнул он. — Именем Господа, бегите!

Он неуклюже протиснулся через арочный проход и остановился, чтобы подождать, пока пройдут Миледи и Маркиза. Когда они вышли, он бросил взгляд назад. Темнота в дальнем погребе была такой же, как прежде. Не было теперь видно ни лица, ни даже подобия какой-то фигуры. Однако мертвые твари продолжали ползать, сверкая горящими глазами, обнажая зубы в жестоких насмешливых улыбках. Что бы ни предвещало их веселье, Роберт не стал задерживаться, даже чтобы подумать о возможной причине их радости. Он только знал, взбираясь вверх по ступенькам с Эмили на руках, что само это веселье — достаточное основание для их бегства.

Их не преследовали. Как только они, оставив Вудтон далеко позади, расположились в одной из таверн Солсбери, загадка этого удачного бегства снова стала мучить Роберта. И все же с ним была Эмили. Он не только держал ее в объятиях. Она была и внутри него, заполняя его мысли. Он постарался отогнать от себя все дурные предчувствия. Он крепко прижимал девушку к себе, неся в приготовленную для нее комнату. Она, казалось, забылась в тяжелых снах. Скорее бы, мысленно молился Роберт, эти сны оставили ее навсегда. Она очистится от них, если сможет поправиться… Если только все обернется к лучшему…

Он остановился возле кровати, осторожно опустил на нее Эмили, все еще закутанную в плащ, которым он укрыл ее.

— Такого мягкого места для отдыха, — бормотал он, стоя возле нее на коленях, — у тебя не было последние два года.

Какой хрупкой она казалась, какой изможденной и бледной, и все же это не изгладило былой миловидности, которая после ее выздоровления, несомненно, снова расцветет в полной мере. Роберт приложил ухо к груди девушки, чтобы услышать биение сердца. Он погладил ее волосы, потом поцеловал ее, очень нежно, так же, как поцеловал в последний раз пять лет назад.

— Какая милая картина! Она могла бы выглядеть еще поэтичнее, если бы вы смыли с нее грязь.

Роберт поднял взгляд. Миледи наблюдала за ним из дальнего, затемненного конца комнаты. Она вынула шпильки из волос и сняла свой костюм для верховой езды. Сквозь тонкую нижнюю рубашку ему была видна выпуклость ее грудей.

— Вы правы, — сказал он. — Пошлите за горячей водой.

Миледи взялась за подол воображаемой юбки и присела.

— Да, сэр, — затараторила она, насмешливо улыбаясь, — конечно, сэр, сей момент.

— Пожалуйста, — попросил Роберт. — Давайте не будем ссориться.

— В таком случае не командуйте мной словно горничной.

— Извините, — сказал он, беспомощно оглянувшись на Эмили. — Я очень расстроен.

Миледи промолчала, потом сделала шаг в сторону кровати и спросила:

— Как ее дела?

Роберт снова растерянно пожал плечами.

— Кто из нас может это знать?

Он пристально смотрел на Миледи, надеясь, что она возразит ему или предложит какое-нибудь лекарство. Но она только медленно кивнула и снова отвернулась.

— Пожалуйста, — заговорил Роберт, обходя кровать, чтобы подойти к Миледи.

Она, казалось, едва не отдернула руку, как только он прикоснулся к ней.

— Прошу вас, — произнес он снова. — Я не вынесу этого, если после пяти лет разлуки она умрет и оставит меня во второй раз.

— Пять лет! — воскликнула Миледи презрительным голосом. — Вы полагаете, что это долгий срок для одиночества?

— Вы не поможете мне?

— Меня удивляет, что вам могло прийти в голову просить меня об этом! Неужели за все эти годы безнадежных любовных страданий вы так и не усвоили, что я из числа созданий, которые не дают жизнь, а несут только смерть?

— Неправда. Разве не было жизнью то, что вы сделали для меня?

— Я дала вам то, что смогла, Ловелас.

Она помолчала и посмотрела на Эмили.

— И больше ничего, — добавила Миледи, потом отвернулась и направилась к двери. — Извините.

Роберт вышел следом за ней.

— Тогда Маркиза, — торопливо заговорил он, догнав ее в коридоре. — Ее знания так обширны. Не сможет ли помочь она? — Миледи оглянулась с насмешливой улыбкой. — Она что, не пришла в себя?

Миледи открыла дверь и жестом пригласила Роберта войти.

— Посмотрите на нее сами.

Роберт подошел к кровати, стоявшей посреди комнаты. Она была занавешена. Он приподнял полог и заглянул за него. Маркиза лежала неподвижно, шевелились только пальцы одной руки, беспокойно комкая кромку простыни. Ее тело стало ужасно худым и морщинистым, как будто уменьшилось в размерах, сквозь тонкие седые волосы просвечивала кожа головы, и она скорее сидела, чем лежала в постели, ссутулившись, словно древний монах. Даже ее глаза казались пустыми мутными окнами невыразимого страха. Роберт едва выдержал их взгляд.

— Что такое она увидела, — прошептал он, — в той тьме, которую заклинала, если это вселило в нее такой ужас?

— В самом деле, что? Только подумать, сама великая Маркиза дошла до такого состояния.

Роберт обернулся к Миледи с испугом, потому что ее голос показался ему ставшим внезапно более резким, грубым — словом, таким, каким показался ему в ту ночь их первого визита к Маркизе в Мортлейк. Но для него также было очевидно, что сама Миледи даже не осознает, что разговаривает как простолюдинка, и Роберт позаботился о том, чтобы скрыть свое удивление. Он снова повернулся к Маркизе.

— Как вы думаете, скоро ли она выйдет из этого болезненного состояния?

— Кто я такая, чтобы судить об этом? — уклончиво ответила Миледи, пожав плечами. — Лучше самой Маркизы на этот вопрос никто не ответит.

— Тогда, все это еще прискорбнее, потому что, похоже, и она не в состоянии помочь мне!

Роберт опустился перед постелью Маркизы на колени и попытался успокоить непрестанно теребившие простыню пальцы, но безуспешно. Он старался поймать ее взгляд, но Маркиза продолжала глядеть куда-то вдаль с жутким отчаянием безысходности.

— Что она утаила от нас? — прошептал Роберт. — Она предпочитала скрывать очень многое. Как мало мы знаем, и как же много нам предстоит узнать. — Он вздохнул и поднялся на ноги. — Остается только молиться за ее скорейшее выздоровление.

Роберт сразу же лег в постель, но сон не приходил. Он ощущал нараставшее беспокойство, хотя не мог бы сказать, крылось оно в предвкушении удовольствия или причиной ему был страх. В конце концов он сдался и вышел на балкон. Там он долго стоял, вглядываясь в ночь и прислушиваясь к шуму деревьев парка. Потом, словно движимый каким-то внезапным предчувствием, он покинул балкон и поспешил к двери в комнату Эмили. Он не заходил к ней ночью с той поры, когда она поправилась. Дверь, которую она обычно запирала, оказалась открытой, и он вошел в спальню. Эмили сидела в постели.

— Ты тоже не можешь уснуть, — прошептала она.

Роберт подошел к ней.

Какое-то время она смотрела ему в глаза, потом сняла с пальца кольцо и протянула ему.

— Надень его.

Роберт послушно выполнил ее просьбу.

— Этого будет достаточно для венчания? — спросила Эмили шепотом.

Она улыбнулась и поцеловала обнявшего ее Роберта.

— Помнишь, мистер Уэбб сказал нам однажды, что мужем и женой людей делает не священник, а только их взаимная любовь?

Она снова поцеловала его и сказала:

— Вот как я нашла ответ на свой вопрос.

Только позднее, когда она устроилась на его груди как на подушке, Роберт впервые разглядел на ее теле подозрительные отметины. Две ярко-красные точки на бледной коже ее спины. Он мгновенно окаменел, а Эмили, ощутив его напряжение, подняла голову и посмотрела на него сонными глазами.

— В чем дело? — пробормотала она.

Вместо ответа Роберт прикоснулся к отметинам.

— Ты их чувствуешь? — просил он.

Эмили нахмурилась. Она изогнулась и провела по пятнам кончиками пальцев.

— Возможно, это укусы насекомых, — сказала она.

— Не похоже… — возразил Роберт, сделал паузу, потом пожал плечами: — Не содрала ли ты еще не совсем зажившие старые ранки?

Эмили посмотрела на него.

— Возможно, и так, — ответила она, потом потрогала их еще раз и покачала головой. — И все же я не ощущаю их как содранные болячки. Это что-то… более свежее.

Она вяло улыбнулась Роберту и спросила:

— Чем еще это может быть, кроме укусов насекомых?

Она снова обняла его и уснула, свернувшись калачиком. Роберт подумал, прислушиваясь к ритму ее тихого дыхания, чувствуя, как ей спокойно на его груди, что она, вероятнее всего, права и что действительно нечего бояться. Постепенно он тоже стал засыпать, но внезапно снова очнулся. Очевидно, Эмили снился кошмарный сон. Она неистово металась и стонала. Простыни были влажными. Ее стало трясти, и Роберт увидел, что кожа девушки блестит от пота. Две отметины на ее спине покраснели еще больше, а когда он прикоснулся к ним, Эмили вскрикнула и резко дернулась в сторону. Теперь ее трясущееся тело содрогалось в ужасных конвульсиях. Она смотрела на Роберта так, будто не узнавала его. Потом она согнулась, свесилась с кровати, и ее стало рвать.

Роберт помчался на поиски Миледи. Он обнаружил ее в прежней позе возле камина.

— Вы кормились ею? — выкрикнул он.

Миледи подняла на него недоуменный взгляд.

— Вы бредите, Ловелас.

— У нее на спине отметины. Это следы клыков Лайтборна или ваших?

Взгляд Миледи продолжал оставаться озадаченным. Он схватил ее за руку и потащил за собой. Начав понимать, в чем он ее обвиняет, она стала с возмущением отвергать свою причастность, и Роберт поверил ей.

— А Лайтборн, — воскликнул он. — Должно быть, это его работа!

Миледи отрицательно покачала головой.

— Последние две ночи Лайтборн охотился в Дептфорде.

К своему удивлению, Роберт понял, что его охватило какое-то болезненное разочарование. Ему хотелось, чтобы виновной оказалась Миледи, хотелось обнаружить что-то такое, что он мог бы предотвратить.

— Вероятно, это не более чем жар, — сказал Роберт.

Он остановился перед дверью в спальню Эмили. Миледи посмотрела на него. Ее лицо больше походило на маску.

— Давайте удостоверимся в этом, — ответила она.

Эмили в спальне не оказалось. Кровать пуста, с нее было сорвано все постельное белье. Ведущая на лестницу дверь была незаперта. Роберт бросился к ней. Он подошел к лестнице и увидел оставленную в самом низу одну из простыней. В тот же миг со стороны холла послышался звук захлопнувшейся двери. Он стремглав сбежал вниз по лестнице, выскочил через парадную дверь на улицу, но догнать Эмили не успел. Ее не было видно ни на аллее Мол, ни в парке, как он ни вглядывался в заросли.

— Этот город, безжалостное место. В нем легко потерять того, кто тебе дорог, — услышал он шепот Миледи. Она взяла его под руку. — Мы должны немедленно начать поиски.

Удача ускользала от них все утро. Только после полудня они повстречали нищего, который видел завернутую в простыни девушку, которая сидела, дрожа всем телом, на крыльце какого-то дома в конце Друри-лейн. Они сразу же отправились туда и нашли еще людей, которые тоже вспомнили, что видели ее. След Эмили привел их к церкви Сент-Джайлз в самом сердце зловонных воровских притонов. Роберту вспомнился мясник, который ограбил его здесь, и он стал опасаться наихудшего. Но след девушки вел дальше, и это оставляло надежду.

Наконец, уже приближаясь к церкви, они увидели громадную толпу собравшихся перед ней людей. В этой толпе каждый смотрел на небо, причем одни громко рыдали и стонали, а другие заливались слезами молча. До слуха Роберта и Миледи доносились выкрики. Протиснувшись ближе, Роберт узнал голос.

— Там ангел в белых одеждах! — пронзительно кричала Эмили. — Пылающий, смертельно белый!

Роберт рванулся вперед, расталкивая локтями толпу, и увидел, что Эмили, как и вся толпа, вглядывалась в небо. Ее простыни были изодраны и запачканы грязью. Они походили на вынутые из могилы погребальные одежды. Все ее лицо было покрыто пятнышками и язвочками.

— Вы видите его? — рыдала она. — Как крепко он держит в руке огненный меч, вот он занес его над головой, а вот и обрушил свой разящий удар!

Толпа колыхнулась, разом застонала, и люди закрыли глаза руками. Роберт шагнул вперед и обхватил Эмили руками. Она дрожала, ее кожа была обжигающе горячей.

— Горе нам! — выкрикнула она. — Горе падет на весь Лондон, он погибнет!

Роберт повел ее за собой, и толпа расступилась словно в страхе перед ней, но, едва она проходила, люди снова поднимали глаза к небесам, вознося к ним скорбный плач и стенания. Эмили полностью ушла в себя и, казалось, не узнавала Роберта. Теперь он видел, что пятна распространились по всей ее шее. Он бросил взгляд на Миледи, боясь заговорить, спросить ее, что она думает об этом. Но в этот момент он вспомнил предостережение полковника Секстона и стал лихорадочно соображать, не оказался ли тот прав, не стал ли Вудтон действительно рассадником заразы. Ведь наряду с прочими страданиями в деревне могла быть и эпидемия какой-то ужасной болезни. Еще размышляя об этом, он услыхал внезапный вопль, донесшийся из окна верхнего этажа одного из домов. В нем появилась женщина, ее лицо тоже было покрыто пятнами пылающего красного цвета в обрамлении синевы.

— О смерть! — кричала она. — Смерть, смерть!

Позади нее раздался другой истошный вопль, голос походил на визг невыносимо страдавшего ребенка.

Эмили снова уложили в постель. День изо дня девушка впадала в беспамятство и кричала, словно боль, которую она испытывала, закипала в ней, заставляя цепляться за жизнь. Уже наступил апрель. Роберт оставлял окна ее спальни открытыми, чтобы ветерок охлаждал жар больной девушки. Со стороны возвышавшегося вдалеке шпиля церкви Сент-Джайлз доносились нескончаемые удары колокола, эхом разрывавшие пугливую скорбную тишину. Проходили недели, но Роберт по-прежнему отказывался допустить, что Эмили может умереть. Он узнал, что в предместье Сент-Джайлз больные угасали в считанные дни после заражения, тогда как Эмили, несмотря на все ее страдания, лихорадочно, изо всех сил цеплялась за жизнь. Но однажды утром он обнаружил у нее в паху и под мышками припухлости. Вскоре они приобрели все признаки опухоли и почернели. Стало просто невозможно отрицать, что ему известно название ее болезни. Тем не менее Роберт отказывался произнести его вслух и даже слышать это название от кого-то другого, как если бы одно только звучание этого слова могло позволить смерти отнять у него Эмили. Первым это страшное слово произнес Лайтборн.

— Чума распространилась за пределы предместья Сент-Джайлз, — сказал он вечером того же дня. — Это подтверждено официально. Сомнения быть не может, потому что я только что из Лонг-Эйкр, где видел намалеванные на всех дверях красные кресты и мольбы о помощи. «Господь, помилуй нас!» — кричат эти надписи. — Он иронически хихикнул и нравоучительно изрек: — Бог никого не станет спасать, каждый может спастись только сам.

Он поманил к себе Годолфина, который тут же приблизился с бутылкой вина наготове. Роберт увидел, что тот дрожит всем телом, а его лоб поблескивает от обильного пота.

— Ну-ка, повернитесь, — скомандовал Лайтборн.

Годолфин выполнил приказание. Лайтборн взял со стола нож и распорол его ливрею на спине.

— Вот, — сказал он, показывая кончиком ножа. — У него пятна. Вон, Годолфин, идите вон отсюда, я не хочу, чтобы вы заразили моих милых мальчиков. — Он повернулся к Роберту: — Вашей шлюхе там, наверху, тоже пора убираться. Теперь уже нет сомнения, раз у нее появились бубоны. Ведь ей всегда хотелось оставить нас, так что теперь мечта вашей суженой действительно сбудется.

— Но она слишком слаба, чтобы переезжать, — в бешенстве закричал Роберт.

Лайтборн пожал плечами.

— Почему это должно меня заботить? — спросил он. — Я сказал вам, Ловелас, что эта сука должна убраться.

Миледи взяла Роберта за локоть.

— Мы заберем ее в наш дом на Пуддинг-лейн. Он не так мило обставлен, но я сомневаюсь, чтобы сейчас она стала выражать по этому поводу беспокойство, — сказала она и повернулась к Годолфину: — Прикажите заложить карету и опустить занавески на всех окнах. Мы поедем по самым убогим улочкам, где на нас никто не обратит внимания. — Она помолчала, потом нахмурилась, увидев пятна на его шее. — Думаю, будет лучше всего забрать с собой и вас.

Вскоре все было готово. Чума уже так крепко вцепилась в Годолфина, что он едва мог сидеть, не падая. Эмили, которая, казалось, даже не осознавала, что едет в карете, лежала на противоположном сиденье. Роберт пристроился рядом с ней на краешке, чтобы вытирать пот со лба, успокаивать, когда она всхлипывала или вскрикивала от боли. Один раз, когда она вскрикнула особенно пронзительно, он выглянул из-за занавески, желая удостовериться, что ее не услышали. Но никто на улице даже не оглянулся. Все двигались очень быстро, спрятав под повязками рты или даже лица. Почти на каждой двери, мимо которой они проезжали, были красные кресты. Казалось, сам город стал столбовой дорогой мора, и эти кресты распространялись по его телу подобно чудовищным пятнам, предвестникам бубонной чумы.

И все же за пределами предместья Сент-Джайлз примет эпидемии чумы было немного, а в самом Сити толпы на улицах выглядели такими же неугомонными, как всегда, будто мрак вокруг церкви Сент-Джайлз возник в каком-то незнакомом и далеком от них мире. Тем не менее, как только карета остановилась возле дома на Пуддинг-лейн, Роберт и Миледи постарались сделать все возможное, чтобы никто не увидел, как они помогли Годолфину выбраться из кареты и проводили его до парадной двери дома. Когда подошла очередь выносить Эмили, они тщательно укрыли ее простыней, чтобы не был обнажен ни один участок ее кожи. Эти предосторожности были не лишними, так как, по сообщению Лайтборна, ходили слухи, что при малейшем подозрении на заражение людей в обязательном порядке запирали на замок в их жилищах, а возле домов выставлялась охрана на целых сорок дней. Роберту не хотелось оказаться в таком заточении. Они разговаривали с Миледи, стоя возле Эмили в пустом, отзывавшемся эхом их голосов обеденном зале. Он быстро согласился с тем, что в самой этой чуме и в ее появлении в Лондоне было что-то таинственное. Ни один из них прежде не заводил этого разговора, но теперь для раскрытия тайны могло потребоваться все их время и вся энергия.

Говорить больше было не о чем, и Роберт наклонился к Эмили. Он тут же непроизвольно зажал нос рукой. Запах ее пота был таким неприятным, что им, казалось, было легко отравиться. Тогда он дотронулся до кожи ее лица, и у него возникло ощущение прикосновения к гнилой плоти.

— Как она похожа на тех поднимавшихся из могил мертвецов, с которыми нам довелось повстречаться в той деревне, где свирепствовала чума.

Миледи согласно кивнула.

— Более чем похожа, — сказала она и отошла к окну. Она долго наблюдала за прохожими и движением экипажей по улице, потом заговорила вполголоса, не оборачиваясь: — Судя по всему, от болезни умерло не меньше половины той деревни. И вот та же самая чума здесь. Что может случиться с таким громадным и многолюдным городом, как этот, даже если смерть удовольствуется наименьшей долей?

— Возможно, — ответил ей Роберт, — это совсем другое заболевание. В конце концов, занести сюда болезнь могла вовсе не Эмили.

— Все возможно, — откликнулась Миледи.

Она продолжала смотреть в окно. Мгновение Роберт наблюдал за ней, потом снова повернулся к Эмили. Он наклонился, чтобы поцеловать ее почерневшие губы. Она болезненно застонала от его прикосновения. Заглянув ей в глаза, он встретил взгляд невыразимого ужаса. Он очень напоминал взгляд Маркизы, который поразил его, когда та полулежала в постели на постоялом дворе в Солсбери. И внезапно он вспомнил.

— Все возможно, — словно эхо, повторил он слова Миледи, поднимаясь на ноги, и направился к ней. — Что вы знаете о медицинском средстве под названием мумие?

— Мумие? — Миледи нахмурилась. — Но от чего оно?

— Милорд Рочестер упомянул о нем, когда я ему сказал, что Маркиза слегла.

Миледи покачала головой.

— Я никогда не слышала о таком лекарстве.

Роберт бросил взгляд на Эмили, которая беспомощно всхлипывала в постели.

— И все же, если милорд Рочестер прав и это действительно лекарство от…

— Да, Ловелас, но все же оно может и не помочь ей.

— А если поможет?

Он подошел к Эмили, поднял локон ее волос и нежно поцеловал его, потом обернулся к Миледи.

— Ведь Маркизу свалило с ног то, что она увидела в том подвале, том самом подвале, из которого мы вытащили Эмили. Да, — Роберт кивнул головой, словно соглашаясь с самим собой, — да, и теперь я вспомнил! Когда я ехал в тот день рядом с сэром Генри, я спросил его, зачем он устроил на дороге заграждение с часовыми и не дает жителям деревни никакого шанса бежать. Он ответил, что мне этого не понять, а потом ускакал вперед, больше ничего не добавив. Возможно, этот сэр, этот представитель хозяина имения Уолвертонов действительно знает его секреты лучше, чем мы.

— Вы имеете в виду секрет того, каким образом покинувшие деревню уносят в своей крови возбудителя этой чумы?

Роберт кивнул.

— Точно так же, как тот мертвец принес эту заразу в деревню, где мы останавливались, теперь Эмили принесла ее в своих венах в Лондон, — сказал он, и на его губах промелькнула жестокая ухмылка отчаяния. — По крайней мере, я должен надеяться, что смогу выяснить, даст ли это что-нибудь. На какое другое лечебное средство она может рассчитывать?

Он посмотрел на Эмили, которая вдруг снова завопила и принялась расцарапывать свои бубоны, словно стараясь выдрать их из своей плоти.

— Она долго не протянет, — пробормотала Миледи. — От ее пота исходит смрад смерти.

— Но она уже так долго борется с недугом, — возразил Роберт и опустился на колени перед постелью Эмили.

— Очень долго, — согласилась Миледи, — так долго, что одно это отличает ее от других зараженных. С какой странной и чудовищной силой духа она выдерживает беспощадную и бесконечную агонию!

Она подняла капюшон и взяла Роберта под руку.

— Пойдемте, вы немедленно должны найти лорда Рочестера и его мумие.

Роберт в отчаянии взглянул на Эмили.

— Я не могу оставить ее.

— Вы должны. Чем бы ни было это мумие, я сомневаюсь, что лорд Рочестер доверит его слуге.

— Он доверит его вам.

— Да, но я должна быть в Мортлейке. Возможно, Маркиза уже поправилась, и, если вам не удастся разыскать лорда Рочестера, она останется вашей последней надеждой. Ловелас, пойдемте!

Она потянула его за руку.

Но Роберт отстранился и снова наклонился, чтобы обнять Эмили. Она перестала кричать и открыла глаза. На короткое мгновение ему показалось, что она узнала его и улыбнулась. Но у него не было в этом уверенности, потому что губы девушки уже тронуло разложение, а взгляд был очень беспокойным. Он поцеловал ее, выпустил из объятий и поспешил выйти из комнаты. Уже в дверях Роберт на мгновение обернулся. Света из окон было недостаточно, и он увидел только силуэт ее сжавшегося на постели тела, завернутого в пропитанные потом простыни. Она выглядела уже одетым для похорон трупом. Роберт судорожно сглотнул, отвернулся и закрыл за собой дверь. Следом за Миледи он вышел на улицу.

Они вместе доехали в карете до Милфордского спуска. Там Миледи пересела в лодку, чтобы отправиться вверх по реке в Мортлейк. Расставаясь с Робертом, она пожала ему руку и шепнула на ухо, что скоро все будет хорошо. Но он не поверил ей, вспомнив, как то же самое однажды уже обещал ему лорд Рочестер на этих же ступенях Милфордского спуска, когда они вместе направлялись в Мортлейк. Вера в обещание лорда привела его в имение Уолвертонов. А теперь Эмили умирает, и следом за ней та же участь может постигнуть весь Лондон. В полном отчаянии он приказал кучеру трогать. В душе он чувствовал, что его надежда на последнем издыхании, что она умирает вместе с Эмили.

По мере приближения к Уайтхоллу движение на улицах становилось все более оживленным. Дальше Чаринг-Кросс уже было невозможно проехать ни по одной дороге. Бока запрудивших улицы карет пестрели гербовыми щитами, и Роберт терялся в догадках, не пустились ли уже знатные люди в бега под впечатлением первых слухов о надвигавшейся чуме. Он оставил карету в конце Стрэнда и пошел к дворцу пешком, пробираясь между экипажами. За воротами Гольбейна толчея была еще больше. Недавно была объявлена война Голландии, поэтому всюду ошалело сновали чиновники и секретари, размахивая бумагами и обсуждая новости. Но Роберт заметил и слуг, таскавших кипы одежды и сундуки. Попадались на глаза и придворные, которые выглядели оставшимися не у дел. Он не мог поверить, что лорд Рочестер способен бежать, но во дворце его не было, и, как Роберт ни пытал его слуг, все они клялись, что не знают, где можно найти их хозяина.

У него не оставалось иного выбора, кроме возвращения к своей карете.

— На Пуддинг-лейн, — крикнул он, — и со всей скоростью, на какую способны лошади.

От его недавних замыслов найти лорда Рочестера, и спасти таким образом Эмили, не осталось ничего, кроме стоявших перед глазами призрачных картин бесполезной суеты возле умирающей девушки. Гигантский замок его надежды рухнул, и осталось только желание застать Эмили еще живой. Он крепко держался обеими руками за край сиденья и молился с таким отчаянием, какого никогда прежде не чувствовал. По мере удаления от Сити дорога становилась все более свободной, и Роберт видел из кареты, как окна вспыхивают светом, возвещая о наступлении сумерек. Он понял, что отсутствовал несколько часов, а этого времени было достаточно, чтобы угаснуть не только свету дня.

Когда они свернули наконец на Пуддинг-лейн, Роберт высунулся из окна, рискуя вывалиться из кареты. Он сразу же почувствовал слабость, которая внезапно обожгла желудок и стала подступать к горлу. Дом охраняли двое часовых. Выпрыгнув из остановившейся возле них кареты, он увидел на парадной двери висячий замок, а саму дверь заколоченной досками. На ней был нарисован красный крест и написаны слова мольбы о милости Господа. Роберт сомневался, что молитвы могут теперь помочь.

Он подошел к одному из часовых.

— Она умерла? — спросил он. — Девушка там, в доме, она умерла?

Солдат поднял на него взгляд. В нем читалось нервное напряжение.

— Вы ее знали?

Внезапно онемев, Роберт утвердительно кивнул головой, и часовой сразу же от него попятился.

— Пожалуйста, скажите, — попросил Роберт. — Я должен знать.

Часовой перевел дух. На его лице виднелись страх и сочувствие.

— Были слышны вопли, — заговорил он наконец, — и это были вопли умирающего больного. Когда мы вошли, девушка уже умерла. Там есть еще мужчина, он жив, хотя долго не протянет. Если вы пожелаете оставить нам денег, мы сможем проследить, чтобы у него была еда.

Онемевшей рукой Роберт нащупал кошелек и вытащил несколько монет. Он поднял взгляд на окна обеденного зала.

— Она еще там? — спросил он.

Солдат удивленно посмотрел на него.

— Благослови вас Господь, нет! — воскликнул он. — Ее сразу же забрали, чтобы подготовить для похорон.

— Забрали куда?

— Нигде поблизости ее просто не может быть. Никто не хочет, чтобы покойники, умершие от чумы, оставались в этом месте.

— Тогда, где же она?

— Похороны не моя забота, — сказал солдат, пожав плечами. — Ее могли забрать в церковь Сент-Джайлз.

— Когда ее увезли?

Часовой снова пожал плечами.

— Не могу сказать. Не очень давно.

Еще мгновение Роберт продолжал смотреть на него, потом отвернулся и наполненным мукой голосом крикнул кучеру:

— В Сент-Джайлз!

Он догнал тронувшуюся карету и на ходу запрыгнул в нее. Еще на бегу его начал душить смех безысходного отчаяния. Только теперь он понял, как ошибался, веря, что его грандиозные замыслы могут увенчаться успехом. Теперь у него было всего одно желание: взглянуть на мертвую Эмили до того, как ее зароют в землю и она станет невидимой для него навсегда. Он должен позаботиться, чтобы ее могила не оказалась безымянной, не осталась без его скорбного внимания.

Он снова высунулся из окна. Карета ехала быстрее, чем прежде. По мере приближения к трущобам, окружавшим церковь Сент-Джайлз, улицы становились все уже и темнее. Всюду, куда бы ни падал взгляд Роберта, он видел губительные последствия чумы. Дома стояли заколоченными, почти все были необитаемы, в заброшенных переулках громоздились огромные кучи мусора, сам воздух был, казалось, пропитан тяжелым зловонием заброшенности. Иногда из открытых окон слышались рыдания и крики боли. Они долго разрывали тишину многократным эхом. Но на улицах никого не было, кроме часовых, охранявших двери, отмеченные красными крестами. Роберт тщетно искал взглядом, не промелькнет ли чумная телега. Безмолвие смерти казалось полным.

Внезапно, как раз в тот момент, когда Роберт намеревался прекратить поиски, на него пахнуло отвратительным зловонием, и в тот же момент донесся отдаленный стук колес. Он приказал кучеру остановиться и выбрался из кареты. Ориентируясь по стуку колес, он свернул в боковой переулок, который завел его в лабиринт убогих кривых улочек. Наконец он увидел впереди себя телегу. Она была на полпути к переулку, ведущему к церкви. Возница кричал, обращаясь к окнам над головой и спрашивая, нет ли там мертвых, а его люди собирали гробы и лежавшие на голой земле обнаженные трупы.

Роберт крикнул, требуя, чтобы телега остановилась, но на него не обращали внимания, потому что эти люди ничего не слышали, кроме собственных криков и скрипа телеги. Он побежал по улице. Приближаясь к телеге, он попытался разглядеть наваленный на нее груз. При свете факелов трупы выглядели светящимися белыми привидениями, их бросали на телегу как попало, и они громоздились зловонной массой выше ее бортов. Роберт прикрыл рот рукой и запрыгнул на телегу сзади. Он ползал по трупам, переворачивал их и тщетно всматривался в лица, пока возница не обернулся. Он закричал на него, требуя прекратить, но Роберт выхватил шпагу и направил ее острие на возницу.

— Я ищу девушку, увезенную вами нынче вечером из одного дома в Сити. Помните вы такой труп?

Возница вытаращил на него полные ужаса глаза, потом отрицательно замотал головой.

— У нас нет ни одного трупа из Сити.

— Где же тогда она может быть?

— Ее отвезли в Сент-Джайлз?

— Так мне сказали.

Возница что-то буркнул, показывая пальцем, потом на его лице внезапно появилась жуткая улыбка.

— Я покажу вам.

Он отвернулся и тряхнул вожжами. Телега тронулась и загромыхала по улице, затем свернула от домов на открытую площадку перед церковью. Возница снова показал рукой.

— Там, — выкрикнул он, в страхе сузив глаза при виде кольца на пальце Роберта, — ваша жена должна быть там.

Роберт медленно слез с телеги. Зловоние, которое привлекло его внимание к этой телеге, стало теперь почти невыносимым. Оно исходило из громадной ямы, выкопанной на церковном кладбище. Она освещалась кольцом костров, ярко горевших оранжевым адским пламенем. Нетвердой походкой Роберт двинулся к яме. Его взору открылось множество сброшенных в нее трупов. В некоторых местах они громоздились кучами, высота которых достигала краев ямы. Рабочие засыпали такие места землей, но делали это поспешно, и слой земли получался тонким. Роберт еще наблюдал за работой этих людей, когда грубый окрик заставил его обернуться. Возница, который доставил его сюда, подкатил телегу к яме так, чтобы ее груз можно было опрокинуть прямо туда. Трупы стали стаскивать с телеги. Они скользили и кувыркались, пока не обретали наконец покой внизу. Роберт смотрел, как наваливавшаяся куча становилась все выше и выше, пока телега не опустела, но так и не увидел Эмили, хотя стоял на самом краю ямы. Он поднял горсть земли и с силой швырнул. Крошки земли дугой полетели над ямой, а он повернулся и ушел мимо костров в темноту.

— Не знают человеческую натуру, — заявил Сэвайл, — кто смеет закрывать в Лондоне такие места, где мужчина может подурачиться. Объявляю во всеуслышанье, что мои удовольствия никогда не были мне милее, чем во время чумы.

— Тогда за смерть, — откликнулся лорд Рочестер, подняв бутылку. — За нашу прекрасную леди Смерть.

Он нежно поцеловал бутылку, потом бросил взгляд на Роберта.

— Почему, Ловелас, — спросил он, — вы не присоединяетесь к нашему тосту?

— Смерть не леди, — холодно ответил Роберт, — она всего лишь шлюха, которая скачет от одного к другому, потому что ее поцелуй несет болезнь и разложение плоти.

— О, раны Христа, Ловелас… — пробормотал Сэвайл, нахмурив брови и глядя на него осоловелым взглядом. — Накануне вечером ваш юмор не был столь мрачным. Откуда он, если вы трудились здесь всю ночь с таким упорством, что, казалось, не поздоровится всему Гринвичу?

— Вы полагаете, — спросил Роберт, — мужчине становится веселее, если он потеет и сопит на какой-нибудь шлюхе?

— Я всегда понимал это так.

— Значит, вы понимали неправильно. Он может трудиться, как вы выражаетесь, пить и разыгрывать из себя распутника, но при этом не иметь иной надежды, кроме желания забыться.

Сэвайл скорчил гримасу.

— И насколько вы преуспели в достижении этой вашей цели?

Роберт не стал отвечать сразу. Он поднялся, подошел к окну таверны и взглянул на Темзу, которая медленно несла свои воды к морю. На востоке уже отчетливо был виден лес мачт — флот, снаряженный на войну. А дальше, за этим лесом, слабо светилась первая золотистая дымка рассвета.

— Как солнце разгоняет краски ночи, — прошептал Роберт, — так ход часов уносит прочь мое забвенье. — Он отвернулся от окна и громко сказал: — И я остаюсь один на один с горькой истиной: нет ничего хуже воспоминаний, которые невозможно забыть хотя бы ненадолго.

Лорд Рочестер поднял на него взгляд, полный понимания.

— Такого рода огорчения — неизбежный результат наших удовольствий.

Он улыбнулся и, откинувшись на бедро спавшей проститутки, стал похлопывать ее по животу.

— Ведь отчаяние — это внебрачное дитя желания, о чем свидетельствует большинство печально известных самоубийств. Оно питает само себя и в конце концов пресыщается настолько, что испускает дух.

Роберт снова отвернулся к окну. Слова лорда Рочестера напомнили ему сон о леди Кастлмейн, которую он старался забыть.

— Исходя из этого, — тихо сказал он, — порождением отчаяния, в свою очередь, должно быть желание.

— Несомненно, — согласился лорд Рочестер. — Именно поэтому дебошир и развратник так быстро повреждается умом. Его разум волей-неволей тупеет от череды низменных желаний. Если, конечно, он не… — Внезапно он одним глотком осушил свою бутылку и швырнул ее в сторону. — Если он не сможет найти какой-то свежий и незапятнанный объект желаний.

Сэвайл ворчливо возразил:

— Незапятнанный? Можете не сомневаться, милорд, поиски такого рода окажутся тягостно трудными.

Лорд Рочестер не ответил, но бросил мимолетный взгляд на Роберта.

Сэвайл снова что-то бубнил, с трудом поднимаясь на ноги.

— Бог мне свидетель, я доволен этими шлюхами, — изрек он, потом грустно поглядел вокруг затуманенным взором и пнул тело, лежавшее на полу у его ног. — Монтегью, что скажете? Довольны ли вы шлюхами?

Монтегью приоткрыл один глаз.

— Что, — пробормотал он, — вы хотите, чтобы я занялся ими прямо сейчас?

Он застонал и отвернулся. Лорд Рочестер презрительно рассмеялся.

— Вот вам лишнее доказательство. Даже такой ненасытный прелюбодей, как Монтегью, испытывает сейчас бессилие и полон отвращения к предмету недавних желаний.

— Вовсе нет, — возразил Сэвайл, — ибо это всего лишь доказывает, что удовольствие приходит во множестве различных форм. После напряженных усилий нужен отдых, после упражнений со шлюхой — сон.

Он сорвал со стены драпировку и накрыл ею Монтегью, затем свернулся калачиком под покрывалом, которое снял со скамьи.

— Вам обоим тоже пора на боковую. Спокойной ночи, — пробормотал он.

— И теперь Сэвайл будет храпеть, как свинья, — сказал лорд Рочестер, — а я не смогу последовать его примеру. В конце концов, это тоже доказывает мою правоту.

Он взглянул на Роберта и спросил:

— Что теперь, Ловелас? Вы вернетесь со мной в Лондон?

Роберт отрицательно покачал головой. Он остановился перед зеркалом, чтобы поправить парик, потом потянулся за плащом и шпагой.

— Я должен идти, — сказал он, задержавшись у двери. — У меня дело в Дептфорде.

— В Дептфорде? — переспросил заинтригованный лорд Рочестер. — Для такого симпатичного джентльмена, как вы, это скверное место.

— И все же привлекательное для многих более симпатичных личностей, чем я.

— В самом деле? — лорд Рочестер вскочил на ноги. — Уж не с Миледи ли у вас назначена встреча?

Роберт согласно кивнул.

— Что она здесь делает?

— Ее… и Лайтборна тоже… — он замялся, пожав плечами. — Как ни странно, их почему-то всегда тянет в Дептфорд.

— Возможно, — сказал лорд Рочестер, — это не так уж странно. Нет сомнения, что, так же как Гринвич полон удравших от чумы шлюх, Дептфорд кишмя кишит моряками с военных кораблей, которые, будучи в подпитии, могут стать легкой добычей.

— Несомненно.

— Что за дела, Ловелас, могут быть у вас с Миледи ни свет ни заря?

— Ничего сколько-нибудь важного.

— Скажите мне.

— Ну, — на лице Роберта появилась вымученная улыбка, — мы планируем похищение.

Ничего не добавив, он вышел и сбежал вниз по лестнице, громко стуча каблуками. Он уже торопливо шагал по набережной реки, когда лорд Рочестер догнал его и схватил за руку.

— Вы не можете, Ловелас, заинтриговать меня, словно игривая вертихвостка, а потом вот так сбежать, оставив неудовлетворенным.

— И я должен ответить вам, милорд, как поступила бы любая игривая вертихвостка, что спешу на другое свидание, гораздо более срочное, чем продолжение обмена любезностями с вами.

Пока он произносил свою тираду, хватка лорда Рочестера стала крепче. После короткой борьбы Роберт отказался от попытки освободиться.

— А теперь, — спокойно сказал лорд Рочестер, — продолжим нашу прогулку в Дептфорд.

Он вел его под руку словно даму, которую ему поручено сопровождать.

— Скажите-ка мне, — начал он допрос с подчеркнутой любезностью, — кто та жертва, которую вы намерены похитить предстоящей ночью?

Целую минуту Роберт шел, храня ледяное молчание.

— Леди, — ответил он наконец.

— И я знаю ее?

Роберт мрачно улыбнулся.

— Могу только сказать, что мы с вами как-то обсуждали ее достоинства, и довольно обстоятельно.

— В таком случае у меня нет сомнений, что она действительно леди.

— Уверяю вас, что так оно и есть.

— И какова же знатность этой леди?

— Незапятнанная добродетель, несметные богатства… и самых лучших, — Роберт улыбнулся, — самых голубейших кровей.

Лорд Рочестер прищурился.

— Значит, она из тех, у кого есть родословная?

— Несомненно, милорд, и настолько славная, что для настоящего знатока она несоизмерима ни с каким количеством золота.

Лорд Рочестер отпустил его руку и еще несколько шагов шел с ним рядом в полном молчании.

— В таком случае могу ли я предположить, — спросил он наконец, — что вы намерены похитить мисс Молит?

Роберт постарался не встретиться с ним взглядом.

— Вы проницательны, милорд.

— И можно не сомневаться, что этот дерзкий поступок задуман по просьбе Маркизы?

— Мы должны, если хотим проявлять истинно христианский дух, по возможности исполнять желания немощных и больных.

— Однако я дал ей мумие. Она уже поднялась с постели.

— Да, но все еще худа и морщиниста, слишком слаба, чтобы выходить из дома, не говоря об охоте на свою добычу. Она уверена, что мисс Молит может послужить в качестве… тонизирующего средства.

Лорд Рочестер остановился и окинул Роберта изучающим взглядом, недоуменно нахмурив брови.

— Не понимаю, — пробормотал он. — Я полагал, что великодушие ваших принципов слишком велико, чтобы подвигнуть вас на такое деяние.

— Мои принципы без колебаний подчиняются необходимости.

— Поистине светское признание.

— И все же не свет научил меня этому, а страх перед возможностью второй раз наткнуться на ту же самую засаду. Видите ли, милорд, направившись в Вудтон, я вел себя подобно тем кавалерам, против которых сражался мой отец. Им были чужды осторожность или забота о собственной безопасности, вот они и были разбиты. Я должен стать мудрее и коварнее, мне необходимо как можно глубже изучить врага. — После небольшой паузы Роберт пояснил: — Маркиза затевает какое-то грандиозное предприятие, для которого я ей необходим. Оно касается Духа, уничтожить которого стало теперь моим единственным стремлением.

— И она расскажет вам то, что знает, только если вы убьете мисс Молит?

— Убивать ее буду не я.

— Правда, и ничего, кроме правды, в духе честнейшего лицемерия!

Роберт мрачно улыбнулся.

— Что-то я не замечал, милорд, подобной щепетильности в проявлении ваших собственных моральных принципов. Но коль скоро вы, похоже, решили разыграть передо мной роль духовника, позвольте сказать вам, что мою совесть легко успокаивает мысль о том, что похищение мисс Молит может принести спасение всему Лондону.

— Весьма высокопарное заявление, Ловелас.

— Меня нисколько не радует возможность такого оправдания. Можете вы понять, милорд, что, доставив мисс Воэн в Лондон, я привез сюда вместе с ней и чуму? Если предстоит с ней сражаться, мне прежде всего необходимо узнать, какого рода зараза была в крови Эмили. Эта задача становится все более трудновыполнимой, потому что я… потому что ее тело… потому что ее труп так и не был найден…

Внезапно он погрузился в задумчивое молчание. Лорд Рочестер долго не нарушал его, изучая лицо Роберта и недоверчиво качая головой.

— Не может ли быть, Ловелас, что на ваше суждение по этому делу повлияла скорбь?

— Скорбь? — переспросил Роберт; лицо его исказилось, и он расхохотался. — Но я не испытываю никакой скорби. В действительности я совсем ничего не чувствую. Мое сердце мертво, как камень. Но, милорд, давайте больше не будем об этом.

Он вырвал руку и поспешил продолжить путь, а лорд Рочестер, слегка пожав плечами, последовал за ним, держась немного позади.

Едва со стороны дворца Уайтхолл донесся грохот колес кареты, Роберт ощутил приставленный к его голове пистолет. Он очень медленно повернулся.

— Вы забыли о цели заговора, милорд, — прошептал он. — Нынче вечером должна быть похищена мисс Молит, а не я.

— Она и будет похищена, с той лишь разницей, что увезу ее я. Она мне необходима, — произнес лорд Рочестер с ухмылкой на лице. — Будьте любезны, попросите Миледи не делать глупостей. Пусть не выкидывает никаких штучек.

Роберт молчал. Он услышал щелчок взведенного курка и посмотрел на Миледи. Она наблюдала за ним и лордом Рочестером. Ее золотистые глаза были спокойны, в них не было никакого блеска. Роберт одобрительно кивнул ей. Какое-то мгновение она продолжала смотреть на них, спокойно сидя в седле, потом медленно отвела взгляд и отвернулась. В тот же момент из темноты выскочила группа всадников и полукольцом перекрыла выезд на Стрэнд. Все всадники были в масках. Как только карета повернула на Чаринг-Кросс, они выхватили шпаги.

— Не будем терять времени, — шепнул лорд Рочестер. — Попросите мисс Молит выйти из кареты.

Роберт огляделся вокруг. Курок пистолета был взведен, его дуло нацелено ему в голову. Намерения лорда Рочестера были недвусмысленными. Роберт снял маску и пустил лошадь галопом. Карета уже была остановлена. Он спешился, подошел к дверце, распахнул ее и был встречен потоком оскорбительных слов, смешанных с испуганными возгласами.

Он проигнорировал оскорбления и учтиво предложил мисс Молит выйти.

— Будьте вы прокляты! — взревел пожилой мужчина, который, как догадался Роберт, был ее опекуном. — Что вы намерены сделать с ней, мужлан?

— Я? — удивленно переспросил Роберт. — Я был бы счастлив вовсе ничего не делать.

Мисс Молит подняла на него широко открытые глаза.

— На кого же, в таком случае, вы работаете? — прошептала она.

Роберт помолчал, потом ответил:

— На того, кто, я уверен, не причинит вам зла.

— Какова его цель?

— Его цель?

Роберт подал мисс Молит руку, помог ей выйти из кареты и перевел через улицу к тому месту, где стояла другая карета.

— Видите ли, — шепнул он ей на ухо, — я уверен, что его намерение — сделать вас своей женой.

Он отступил на шаг, как только лакей на запятках захлопнул дверцу. Карета загрохотала по мостовой. Всадники поскакали следом за ней, но сам Рочестер оставался на Чаринг-Кросс, пока карета не скрылась из виду. Когда затих стук ее колес, он бодро помахал рукой Роберту и Миледи.

— Передайте мои сожаления Маркизе, — крикнул он.

Лорд Рочестер пришпорил лошадь, заставив ее встать на дыбы и развернуться на месте, и галопом поскакал в направлении, противоположном тому, в котором скрылась карета. Тем временем вокруг собирались все новые зрители, и, как только лорд Рочестер покинул Чаринг-Кросс, отовсюду послышались крики, утверждавшие, что он и был похитителем. Подоспевшие из дворца всадники во весь опор помчались за ним в погоню. Роберт провожал их взглядом, а Миледи смотрела на него и сокрушенно качала головой.

— Это будет самым громким скандалом, о котором не забудут целый год. Нам больше не представится шанса похитить мисс Молит и устроить дело так, чтобы она исчезла.

— Это наверняка и было целью его светлости, — проговорил Роберт.

— Он самый бесстрашный из смертных мужланов. Вы позволите мне убить его?

Роберт помолчал, потом отрицательно покачал головой.

Миледи откинулась в седле и вскинула бровь.

— Вы, Ловелас, выглядите слишком невозмутимым, если принять во внимание, что этот человек только что лишил вас не только доброго отношения Маркизы, но и, несомненно, много большего.

— Несомненно, — неторопливо заговорил Роберт, кивнув головой. — И все же меня по-прежнему терзает мысль, что он может предложить мне что-то взамен.

— С чего бы это? — воскликнула заинтригованная Миледи, поймав его взгляд. — Что такое он может знать, о чем неизвестно Маркизе?

Роберт пожал плечами, потом улыбнулся, когда мимо него в погоню за лордом промчалась еще одна группа всадников.

— Что ж, похоже, скоро у меня появится шанс спросить его об этом. Какими бы ни были прочие планы его светлости, он явно постарался сделать так, чтобы его схватили без особых усилий.

Так и случилось. Роберту не составило труда быть в курсе новостей, потому что, как и предсказывала Миледи, попытка похищения действительно стала новостью дня, потому что в разгар войны и чумы, набиравшей силу, двор трудно было увлечь разговорами на любые другие темы, кроме этих двух. Лорд Рочестер был взят под стражу, возвращен в Лондон и заключен в Тауэр. Король, как с удовольствием передавалось шепотом, был в страшном гневе. Кто мог знать, как сложится судьба этого непутевого графа? Роберт тоже терялся в догадках, но сомневался, что лорду Рочестеру следовало бояться именно королевского гнева. Визит к Маркизе подтвердил его подозрения, потому что похищение мисс Молит повергло ее в такое бешенство, смертельному ужасу перед которым позавидовал бы любой король. На мольбу Роберта она ответила ледяным презрением и лишь повторяла проклятия в адрес лорда Рочестера.

— Я научу его понимать саму сущность страданий, ибо, поверьте мне… — шипела она, прикасаясь руками к своему морщинистому, иссохшему лицу, — теперь я еще глубже проникла в их сущность. Теперь я знаю, какими они могут быть.

Роберт послал лорду Рочестеру записку с предостережением и ждал ответа. Шло время, и он стал думать, что ответ так никогда и не придет, но получил в конце концов пропуск в Тауэр, подписанный буквой «R». Он отправился немедленно. Проезжая по Лондону, он всюду видел приметы страшной эпидемии. К этому времени красные кресты распространились далеко за пределы предместья Сент-Джайлз, и под палящим голубым небом целый город словно курился испарениями смертельного страха. Один раз он заметил чумную телегу. Он остановил лошадь и склонил голову, чтобы помолиться о спасении души Эмили. Внезапно его охватило бешенство, и он богохульно выругался, потому что твердо знал, что время для молитв давно прошло. Он поспешил в Тауэр, где его проводили в апартаменты лорда Рочестера. Отчаяние и нетерпение Роберта были так велики, что он, едва отдав должное требованиям придворной учтивости, тут же заявил о безотлагательной необходимости что-то делать.

Лорд Рочестер отвечал ему с обычной ленивой улыбкой на лице.

— Я так же, как вы, не хочу ничего знать, кроме собственных намерений, — проворчал он.

— Помилуйте, милорд, — нетерпеливо продолжал Роберт, — вы мой должник, и не имеете права превращать мою просьбу в забаву.

— Я ваш должник? — переспросил тот с улыбкой, ставшей холодной. — Вы горько ошибаетесь, Ловелас. Я ничего вам не должен.

— В самом деле? Вам прекрасно известно, что вы сделали с моими надеждами, когда украли мисс Молит.

— Вы хотели, чтобы она была у вас украдена. Иначе не назвали бы мне точное место и время.

Роберт не стал возражать. Он отвернулся, не желая смотреть лорду Рочестеру в глаза.

— И все же вы не стали бы ее похищать, — сказал он, медленно выговаривая каждое слою, — не будь у вас на то собственной причины. Мы оба знаем, милорд, какой может быть причина.

Наступило долгое молчание.

— Я еще не решил, — заговорил наконец лорд Рочестер.

— Тем не менее вы уже очень близки к принятию решения, — возразил Роберт и снова повернулся к нему лицом. — И когда вы решитесь окончательно, я буду рад вместе с вами отправиться на встречу с вашим турком.

— С моим турком, Ловелас?

— Разве, говоря о нем, вы не так мне его описали? Того турка, с которым вы познакомились во время своего большого путешествия по Европе? Турка, который научил вас всем ведомым вам таинствам. Турка, который предложил вам необычный и ужасный дар. Я должен встретиться с ним, милорд. Я должен выяснить, что ему известно.

— И что же заставляет вас полагать, будто ему вообще что-то известно?

— От кого еще вы могли получить мумие? Ведь даже Маркиза ничего не слышала о нем прежде. Но именно оно оказалось целебным средством, избавившим ее от последствий причиненного ей в тех подвалах зла. Никто не знал, как противостоять этому злу. И я теперь знаю, милорд, что оно представляет собой в действительности. Потому что боюсь, очень боюсь, что каким-то образом этим злом поражен и я сам. Я ношу на себе печать дьявола, как это называет Маркиза.

Лорд Рочестер молча смотрел на Роберта, скривив губы то ли в улыбке, то ли в ухмылке недоверия.

Какое-то мгновение Роберт молчал, потом внезапно с силой ударил кулаком по столу.

— Отвечайте же мне!

— С какой стати?

— Потому что я должен знать, кто я такой… — Роберт сделал паузу, перевел дыхание и добавил: — И кем могу стать.

Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться и прийти в себя, и заговорил более спокойно:

— Пожалуйста, милорд. Пожалуйста. У меня нет другой надежды.

Лорд Рочестер медленно поднялся на ноги и подошел к окну.

— Есть проблема, — пробормотал он наконец глядя в безоблачное небо. — Этот турок — Паша, он в Амстердаме.

— Что он там делает?

— Мы договорились — довольно давно — встретиться там, согласившись, что это самое подходящее место для нас обоих.

Лорд Рочестер помолчал, потом кивнул головой в сторону видневшегося над Темзой леса мачт.

— К сожалению, — проворчал он, — в настоящее время это скорее самое неподходящее место из-за блокады флота его величества.

— Почему бы вам не договориться о встрече в каком-то другом городе?

— Паша… не желает… покидать Амстердам.

— Почему?

— Он… не желает.

Лорд Рочестер замолчал, ничего более не добавив. Вместо этого он высунулся из окна и повернул голову так, будто прислушивался к каким-то звукам, едва доносимым ветром.

— Вот оно, — внезапно воскликнул он.

— Что?

Лорд Рочестер улыбнулся и сказал:

— Возможное решение вашей проблемы.

Роберт тоже подошел к окну и услышал приглушенный, очень далекий гул. Он нахмурился.

— Пушечная канонада?

Лорд Рочестер кивнул.

— В проливе началось сражение с голландцами. Я уже написал прошение королю, и скоро буду командирован на флот.

Он еще дальше высунулся из окна и вдохнул полной грудью.

— Что скажете, Ловелас? — спросил он. — Пойдете со мной на войну?

Роберт уставился на него горевшим нетерпением взглядом.

— Должен быть более простой путь…

— Нет, — перебил его лорд Рочестер. — Потому что я должен, прежде чем окунусь в таинства, которые навсегда лишат меня всего, что доступно смертному, убедиться, что действительно хочу распрощаться со смертью, которая только и позволяет нам оставаться людьми.

Он повернулся к Роберту.

— Вы все еще верите, — внезапно спросил он, — что встретитесь со своими родителями в небесных кущах и что от всех ваших смертных страданий там не останется и следа?

— Мне удивительно слышать, — ответил после долгого молчания Роберт, — такой вопрос из ваших уст.

— Неужели? — лорд Рочестер сдавленно рассмеялся. — И тем не менее каждый должен испытать свою веру, если хватит смелости. Ибо, если нет веры, что остается нам? Мир, брюхо которого — мешок с дерьмом, промежность — всем доступный берег, источающий зловоние семени и дерьма. И этот берег, Ловелас, будет притягивать нас. Мы должны будем прибиться к нему.

Он помолчал, снова подняв глаза к небу.

— Спасение в том, что надежда продолжает жить, надежда, которая кроется в смерти…

Роберт ничего не ответил. В его памяти зазвучал крик матери, которая обещала ему новую встречу за Небесными вратами. Он очень давно не слышал его так отчетливо.

— Подходящее место для человека, — сказал Роберт, — который вознамерился возвыситься над своими смертными делами. Недаром встреча назначена именно в Амстердаме, где на таком дерьме произрастает столько чудес и находятся несметные богатства.

— Вы совершенно правы, — согласился лорд Рочестер. — Настоящий город-вампир.

Он сделал паузу и огляделся.

— Нет ничего удивительного в том, что Паша именно здесь решил восстановить здоровье.

— Восстановить здоровье? — переспросил Роберт.

Лорд Рочестер резко повернулся к нему.

— Разве я не говорил, — удивленно спросил он, — что Паша болен?

— Нет, не говорили.

Лорд Рочестер едва заметно пожал плечами.

— Выходит, я допустил очень большую оплошность.

Он больше ничего не сказал, наклонился за борт лодки и машинально опустил пальцы в воду, словно погрузившись в размышления. Роберт отвернулся от него и снова стал смотреть вперед. По мере приближения лодки к Амстердаму ему все труднее было разглядеть город за сплошным лесом судовых мачт, по сравнению с которым подобную картину Лондона со стороны моря можно было сравнить с разбросанными по берегу отдельными рощами. Хотя была уже глубокая ночь, Роберт отчетливо слышал разноязычные выкрики и команды, доносившиеся со стороны доков. Легкий летний бриз приносил с берега тысячи разных запахов благовоний и специй, доставленных сюда со всего света. Но любой иноземный запах был смешан с неприятным запахом ила этой страны. Он стал еще более сильным, когда лодка миновала доки и вошла в сеть городских каналов. Тут вода, казалось, стала все гуще и темнее. Роберту внезапно пришла в голову мысль, что они оказались внутри тела города и плыли по его кровеносным сосудам. Он оглянулся на своего компаньона. Теперь лорд Рочестер сидел, подавшись вперед, выражение его лица было напряженным и настороженным. Он что-то сказал гребцам, потом показал рукой вперед, в направлении правого берега канала. Роберт тоже посмотрел туда и увидел тянувшиеся вдоль берега необычно большие здания. Это были склады и частные дома. Их богато украшенные фронтоны окаймляли звезды, свежеокрашенные фасады поблескивали в темноте подобно обнаженной человеческой плоти. Это впечатление вызвало в памяти Роберта блеск тел в подвалах дома имения Уолвертонов, и его охватила дрожь, несмотря на почти тропическое тепло ночи. Он набросил на себя плащ и снова стал смотреть только вперед. Его страх и надежда увеличились. Только один дом на набережной канала выглядел заброшенным. Его плачевное состояние еще более подчеркивала роскошь соседних зданий. Роберта ничуть не удивило, что лодка медленно подходила именно к этому дому. От набережной к нему вели ступени, скользкие от покрывавших их водорослей, которые, словно бороды, свисали в воду. Лодка медленно причалила к этому спуску, и Роберт следом за лордом Рочестером поднялся на берег.

Дверь дома открылась, как только они подошли к ней. Лорд Рочестер вошел внутрь, за ним Роберт. Ничто не говорило о присутствии слуги, который открыл дверь, не было слышно ни единого звука. Роберт догадался, что дом совершенно пуст, хотя вдоль стен горели большие факелы. От них не исходило тепло, пламя было белым и холодным. Перед ними предстала картина крайней степени заброшенности. Помещение было таким длинным, что его дальний конец терялся в темноте. В нем не было ничего — только голые доски и единственная лестница, ведущая вверх, которая, так же как помещение, терялась в темноте. Лорд Рочестер направился к ней, и, когда он стал подниматься, эхо его шагов нарушило гнетущую тишину. Прежде чем последовать за ним, Роберт помешкал. Внимательно оглядевшись, он понял, что размеры помещения действительно невероятно велики. Силуэт его спутника уже был едва различим в темноте, и он стал подниматься следом за ним по лестнице, все выше и выше. На полпути он оглянулся, чтобы окинуть взглядом оставленное помещение. Оно выглядело еще более громадным и пустым, чем ему казалось, когда он стоял внизу. Роберт протер глаза и отрешенно покачал головой, боясь даже подумать, в каком месте он очутился. Но поворачивать обратно было поздно, и он продолжал, тяжело ступая, подниматься вверх, пока внезапно не увидел впереди себя выступившую из полумрака стену и открытую в ней дверь. Лорд Рочестер шагнул за порог. Роберт сжал в кулаке крест с распятием, который носил на шее, и поспешил следом за лордом. Когда Роберт прошел дверной проем, он сразу же согнулся вдвое от боли, какой не ощущал с той поры, когда шел по коридорам дома Уолвертонов.

Он упал на пол, царапая себе живот, словно невыносимая боль была чем-то таким, что он мог вырвать из себя руками. Жжение было столь сильным, что он совершенно не воспринимал окружающее, но сквозь давящую пелену боли смутно расслышал настойчивый и чистый, словно звон серебряного колокольчика, голос:

— Лекарство. Дайте ему его. Быстро!

Роберт почувствовал, что его поддерживали чьи-то руки, потом ощутил возле губ горлышко бутылки. Он глотнул. Какая-то палящая жидкость обожгла ему горло. Он снова глотнул, стараясь не поперхнуться, и почувствовал, как боль в его внутренностях постепенно стала уступать место тупому онемению.

— Похоже, — заговорил тот же голос, — мое и ваше недомогания каким-то образом связаны.

Роберт огляделся. Он находился в комнате, окна которой были открыты звездам. Просторная и широкая, она не выглядела такой же невозможно громадной, как помещение внизу, и Роберт подумал, что, перешагнув ее порог, он вернулся в обычный мир. И все же убранство этой комнаты, когда он присмотрелся к нему внимательнее, поразило его своей диковинной необычностью. Всюду были стопки подушек, толстые узорные ковры; украшенные драгоценностями золоченые курильницы наполняли помещение ароматом ладана. Не было никакой мебели, кроме низких, обитых шелком кушеток. На одной из них, скорчившись, лежал мужчина. Его тело содрогалось, словно от приступов ужасной боли. Создавалось впечатление, что он не в состоянии двигаться. Подойдя ближе, чтобы рассмотреть лицо незнакомца, Роберт понял, что это и был Паша. Его глаза были глазами вампира, горящими и выразительными. Его кожа поблескивала, словно подсвеченная изнутри, но она была натянута и столь плотно облегала тело, что сквозь нее четко обозначались все кости. Его можно было бы назвать красивым, не будь лицо изможденным и таким смертельно бледным, что он почти не походил на турка. И все же, перемежаясь с явными признаками испытываемых страданий, в выражении его лица читалась такая мудрость и такой громадный опыт несчетного числа прожитых лет, что Роберт опустился перед его кушеткой на колени. У него возникло ощущение присутствия рядом с ним могущественного ангела, хотя и павшего с Небес, но еще несущего на себе печать величия былого положения.

— Не ангел, — проговорил Паша, — но всего лишь человек, много лет, столетия, тысячелетие назад появившийся на свет.

Потрясенный Роберт бросил на него взгляд, потом сощурился.

— Вы можете читать мои мысли? — спросил он. — А я до сих пор полагал, что мой разум закрыт для существ вашей породы.

Паша вяло улыбнулся.

— Как я уже сказал, нас с вами связывает общее страдание и, похоже, что-то еще большее.

— Тогда, скажите мне… — заговорил Роберт, глядя на него с внезапно вспыхнувшей надеждой. — Скажите, что это… Расскажите, что вам известно…

— Во-первых…

Голос Паши, казалось, охрип от боли и угас, сменившись звуками частого прерывистого дыхания. Он попытался дотянуться до высокой гофрированной бутылки, но был слишком слаб, и бутылку взял лорд Рочестер. Она была наполовину наполнена вязкой черной жидкостью. По ее запаху Роберт понял, что именно это средство давали и ему, когда он вошел в комнату. Словно священник, державший кубок с вином для причастия, лорд Рочестер поднес бутылку к губам Паши и стал осторожно наклонять ее по мере того, как тот пил.

— Должно быть, это чудодейственное средство, — сказал Роберт, увидев, что Паша стал приходить в себя. — Оно так легко и быстро излечило и меня, и вас.

— Не только чудодейственное, — ответил лорд Рочестер, — но еще и таинственное средство. Кроме того, представляет собой большую редкость. Я уже говорил вам о нем, Ловелас. Это и есть мумие, которое я дал Маркизе.

Роберт с восхищением посмотрел на бутылку.

— И что же, — прошептал он, — дает ему такую чудодейственную силу?

Лорд Рочестер ответил ему холодной улыбкой и жестом показал на бутылки, расставленные возле стены. Роберт подошел к ним. Каждая была наполнена светлым густым веществом, и в каждой находилась часть какой-нибудь конечности. Роберт опустился на колени возле ближайшей бутылки. В ней плавала кисть руки, такая черная и сморщенная, что походила на когтистую лапу. Она была почти полностью погружена в жидкость, словно какое-то слепое, морем рожденное существо.

— Она раздроблена, — объяснил Паша, — и пропитана вином. Вино облегчает прием внутрь и приглушает вкус.

— И… — Роберт еще раз с отвращением посмотрел на плавающую руку: — И все это — остатки от трупов ваших жертв?

Паша отрицательно покачал головой.

— Если бы, — ответил он. — Какая получилась бы экономия сил и средств! Но в действительности в мире нет ничего ни столь же редкостного, ни так же трудно добываемого.

— Что же такое есть в этих кусках плоти, что делает их столь бесценными?

Паша улыбнулся.

— Вы вторгаетесь в темные и очень древние таинства, мой друг.

— Вторгаюсь? — Роберт зловеще рассмеялся. — Нет. Я давно блуждаю среди них.

Улыбка на худом лице Паши стала шире. Он поднял бутылку с жидкостью вверх, подставив ее лунному свету, и некоторое время смотрел сквозь нее.

— Я называю это мумие, — заговорил он наконец почти шепотом, — потому что это то название, под которым снадобье можно заказать у купцов. Они привозят мне его из могил Египта. Вы, Ловелас, наверное, знаете, что у древних было принято бальзамировать мертвых. Так вот, этих мертвых крадут и торгуют частями их тел на каирских базарах. Их используют для изготовления лекарств или просто носят как амулеты. Так что мне достаточно легко купить их. Истинное же положение дела таково, что для моих целей подходит только один из бесконечного числа бальзамированных трупов.

— Но, сэр, какими же необходимыми вам качествами они должны обладать, — спросил Роберт, — если подходящие трупы так редко обнаруживаются?

— Секрет давно погребен в пыли покинутых, засыпанных песками храмов. Он забыт много столетий назад. В Египте он охранялся, был известен в Уре халдеев и на Индостане, где еще находят тела умерших и выкапывают из заброшенных могил. Древние индусы называли такие трупы рактавья — «семя крови». Подходящее название, Ловелас, потому что линия по крови взращивалась и охранялась священнослужителями из поколения в поколение, чтобы кровь каждого родителя служила семенем крови ребенка. Эти линии давно вымерли, и, хотя они были царствующими, их могилы иногда удается обнаружить нетронутыми и продать тем, кто в состоянии оценить их по достоинству.

Паша сделал жест в направлении окон и нескончаемого множества мачт, растянувшегося до самых дальних подступов к докам.

— Вот почему, — прошептал он, — я жду удачи в Амстердаме, на этом громадном рынке мира, где рано или поздно можно купить все что угодно.

Роберт молча сидел на корточках, уставившись на ряд бутылок с кусками иссушенной плоти. Потом отвернулся от них и снова посмотрел в измученные болью глаза Паши.

— А с какой целью, — зашептал он, медленно выговаривая слова, — взращивалось это «семя крови»?

— Чтобы служить талисманом и противоядием.

— Против чего?

— Вы не догадываетесь?

— Скажите мне.

Паша вздохнул и долго молча смотрел на луну.

— У него много имен, — негромко заговорил он наконец. — В древние времена жрецы называли его Сетом, Духом Тьмы, который обитал в пустынях и властвовал над обжигающими ветрами ночи. Мы, мусульмане, называем его теперь Азраилом, ангелом Смерти. В вашей религии у него тоже есть имена, но не требуйте, чтобы я все их вам перечислил.

— Значит, он и в самом деле… — у Роберта захватило дух, и он заставил себя сдержаться. — В самом деле тот, о ком твердила Маркиза?

— Владыка ада? — Паша рассмеялся и пожал плечами. — Правда в том, что он носит свой ад с собой, ибо он зло, Ловелас, зло смертельное и почти непреодолимое, лежащее за пределами понимания. И все же…

Он сделал паузу, но едва заметная улыбка дрожала на его губах.

— И все же мы должны смотреть правде в глаза: он не божество.

— Что позволяет вам это утверждать?

Паша показал на мумие и спросил:

— Мыслимо ли удержать божество взаперти с помощью настоя плоти в вине?

Роберт бросил на него взгляд, внезапно вспыхнувший лихорадочной надеждой.

— И что еще? — прошептал он. — Должно быть что-то большее. Пожалуйста. Я должен знать, потому что поклялся уничтожить его.

Какое-то мгновение Паша сверлил его взглядом, потом стал смеяться, и Роберт ощутил приступ гнева, смешанного с отчаянием.

— Мои помыслы так презренны? — спросил он.

— Ваши помыслы не презренны, — ответил Паша, — но, вероятнее всего, чрезмерны.

Он потянулся за ножом, потом распахнул халат, обнажил грудь и провел по ней лезвием. Проступила тонкая полоска жидкости, водянистой и прозрачной, совершенно не похожей на кровь, хотя она и была красноватого цвета.

— Моя кровь, — прошептал Паша, — была когда-то темно-рубиновой и безмерно густой, потому что я был… остаюсь и сейчас самым могущественным среди подобных мне существ. И что вы видите?

Он прикоснулся пальцем к ране и поднял его вверх.

— Я был жестоко изранен, — невнятно прошептал он, словно говорил сам с собой, потом посмотрел на лорда Рочестера. — Вы помните, милорд, каким я был, когда вы нашли меня на дороге? Разве не был я почти трупом?

Лорд Рочестер подтвердил его слова, слегка склонив голову:

— Вы тогда действительно походили на мешок с костями.

Паша горько улыбнулся, еще раз ткнул пальцем в рану и снова поднял его к звездам.

— Я тоже, — тихо заговорил он, — как и вы, Ловелас, искал способ одолеть Азраила, даже, как видите, сразился с ним. И все это время, пока я лежал едва живой после нашей страшной схватки, меня не покидала надежда, пусть даже пустая, что умереть должен был мой враг, а не я.

Он задумчиво облизнул кончик пальца и сказал:

— А потом пришло письмо от лорда Рочестера, в котором он сообщил мне, что познакомился с вами.

Он сделал паузу, и его глаза стали расширяться. Они разгорались ярким пламенем, и Роберт внезапно почувствовал, что взгляд Паши рыщет в глубинах его разума, слой за слоем разгоняет огнями глаз темноту его памяти. Он увидел образ матери, которую пожирали языки пламени. Потом отца, вертевшегося и раскачивавшегося под напором ветра на веревке, перекинутой через перемычку между двумя камнями, медленно истекавшего последними каплями крови, которые с глухим стуком падали то там, то здесь на землю. Роберт внезапно вскрикнул и прикрыл руками глаза, вообразив, что перед ним воочию возникло исчадие ада, обретавшее форму, по мере того как с него сползала плавившаяся оболочка плоти. Возникшая фигура искала его, тянулась к нему, норовила заморозить насмерть. Он истошно завопил… Его снова пронзила боль в животе, словно в него вонзился осколок льда… Потом он почувствовал, что к его губам, как и в прошлый раз, приложили бутылку.

Он выпил мумие, и боль в желудке стала утихать, но продолжалась в крови подобно отголоскам пронизывающего холода. Роберт открыл глаза. Возле него на коленях стоял лорд Рочестер. Паша опустил веки так, что они почти полностью скрывали глаза.

Роберт поднялся на ноги.

— Вы покидаете нас? — прошептал Паша.

— Если нет надежды, — ответил Роберт, — то я не вижу смысла оставаться.

— Я не говорил, что надежды нет.

— Вы сами подтвердили, что не смогли его уничтожить.

Паша почти незаметно передернул плечами.

— Уничтожить, вероятно, не смог. Но изувечил, Ловелас, изувечил до почти полного уничтожения.

— Нет, — возразил Роберт, решительно тряхнув головой. — Я видел его посреди камней. Он пришел в себя, совершенно восстановился. Какие бы раны вы ему когда-то ни нанесли, все они уже полностью залечены.

— Не полностью, нет, еще нет.

— Я говорю вам, что видел его.

— А я говорю вам, что, если бы он больше не страдал от ран, вся ваша страна и все, что расположено вблизи нее, уже тонуло бы в океане крови, а оставшиеся в живых только глядели бы на эту резню, причитая, что пришло время вселенской погибели, наступил Апокалипсис. Так что, прошу вас, сядьте на ваше место.

Паша сопроводил свои слова жестом руки, но стал задыхаться от нового приступа боли, однако успел добавить:

— Я должен многое вам рассказать.

Боль заставила его согнуться вдвое. Он не смог произнести больше ни слова. Когда ему подали бутылку с мумие, он не отрывался от нее, пока не осушил до последней капли.

Наконец он лег на спину и закрыл глаза. В комнате воцарилась тишина, такая же тяжелая, как ароматы клубившегося ладана.

— Дело не в слабости, — негромко заговорил Паша, — а в раболепии и отчаянии, причина которых кроется в самой мысли о том, что ты слаб. До тех пор пока кто-то считает себя непобедимым, он остается сильным. Пока есть желание реванша, оно настойчиво напоминает о себе снова и снова. Посмотрите на меня, Ловелас.

Он распахнул халат, указал на свою рану и продолжил:

— Я знаю, о чем говорю. Вполне возможно, что тем же самым, чем смертные являются для существ моей породы: объектом для наших насмешек и пищей для удовлетворения аппетита, — мы сами служим для тех, кто выше нас. И все же не сыскать более глубокого отречения от сути себя самого, чем утрата веры в то, что рано или поздно я смогу их одолеть и совершить, на пути к этой цели, много хорошего, много доброго…

Пока он говорил, блеск его глаз стал тускнеть, а голос все более слабел. Снова наступила тишина. Роберт наклонился вперед, облизнул губы и шепотом спросил:

— Что это за существа, которые могущественнее вас?

— Я не могу с уверенностью сказать, — ответил Паша, — есть ли они на самом деле, потому что даже Азраил мог быть когда-то существом вроде меня, а толки и слухи о них, возможно, не более чем отзвуки мыслей и страхов, таких же, как мои собственные.

— Но вы не верите, что их нет? — спросил лорд Рочестер.

Паша покачал головой:

— Кем бы они ни были, ангелами, демонами, низложенными древними божествами, у меня нет иного выбора, кроме веры в то, что они могут быть найдены, ибо, обладай я их мудростью, их могуществом, что может быть мне не по силам? Я смогу избавиться от своей жажды крови. Я смогу любить, не уничтожая разум того, кого люблю. Я смог бы — кто знает? — обрести силу, чтобы одолеть Азраила и покончить с ним навсегда.

Он посмотрел на Роберта, и на его лице появилась слабая улыбка.

— Достойная награда, — прошептал он, — или вы так не считаете?

Роберт замер на месте.

— И вы уже сколько-нибудь приблизились, — спросил он с расстановкой, — к обретению этой силы?

Паша прошептал, продолжая улыбаться:

— Возможно.

Роберту показалось, что внезапно наступившая тишина парализовала его. Он буквально заставил себя разомкнуть губы, чтобы заговорить.

— Больше никаких секретов, — прошептал он. — Расскажите мне все! Пожалуйста.

Паша пошевелился, превозмогая боль, подоткнул подушку, чтобы голова лежала удобнее, закутался в мантию и начал рассказывать свою историю.

— В самом конце прошлого столетия, — заговорил Паша, — мне довелось быть гостем маркизы де Мовизьер в Париже. Не скажу, что мы были с ней друзьями, но время от времени оказывались партнерами в совместных поисках способов проникновения в таинства нашей природы. Маркиза тогда еще не была тем, чем со временем стала: рабой собственных предрассудков. Исследования, которые она тогда проводила, еще не привели ее к нынешней вере в то, что существует Властелин ада, который и есть Бог всего мироздания, поэтому мы одинаково представляли себе, как совместить наши интересы. В духе такой совместной работы Маркиза и рассказала мне об отчетах, полученных от Тадеуша, одного священника, самоуверенного и честолюбивого, которого незадолго до этого она избрала, чтобы сделать существом, подобным нам. Этот Тадеуш слал ей письма из своей родной Богемии, где описывал странные случаи заболевания чумой и деревенские слухи об этой чуме, но очень туманно, словно ему не хотелось уточнять, что именно могли означать эти слухи. Меня это особенно заинтриговало. Я всегда говорил, что если человек был священником, то его работой навсегда останется придумывание таинств, какой бы пустяк для этого ни подвернулся. Я планировал вернуться на Восток, поэтому мне так или иначе предстояло проезжать через Богемию. Я решил немного отклониться от прямою пути, нанести ему визит и посмотреть, не скрывается ли за его туманными намеками что-то большее.

Паша сделал паузу, и, казалось, надолго погрузился в молчание. Хотя его губы перестали шевелиться, Роберт слышал слова, и ему представлялось, что звучат они в глубинах его собственного разума.

— Тадеуш писал, — слышал Роберт, казалось, не произносившиеся Пашой слова, — из местечка под названием Мельник, которое находится к северу от Праги. Я добрался, наконец, туда к вечеру зимнего дня.

Роберт сразу же мысленно представил себе картину этого места. На кромке громадного утеса стояли замок и церковь, а по склону холма были разбросаны постройки убогой деревушки. Казалось, над всей этой местностью висела какая-то странная атмосфера страдания и запустения. Роберта сразу же охватило ощущение соприкосновения с неведомым громадным злом. Он сощурился и протер глаза. Открыв их снова, он посмотрел на Пашу, взгляд которого был направлен куда-то вдаль.

— Я подъехал к церкви, — продолжал говорить Паша, как и прежде не шевеля губами. — Моему взору предстал склеп с открытым входом, а затем я услышал странный шум, походивший на скрежет, словно кто-то выкарабкивался из глубин этого склепа. Я спешился и подошел к его входу. Впереди что-то слабо поблескивало. Потом, уже спускаясь по ступеням, я понял, что склеп наполнен скелетами. Он был почти весь забит черепами и в беспорядке сваленными костями. Я обнаружил в хранилище людей, обосновавшихся двумя отдельными группами довольно далеко одна от другой. Они и производили эти скребущие звуки. Люди сидели вокруг громадных куч трупов и старательно обдирали с них плоть до белизны костей.

— Для чего они это делали? — спросил Роберт.

Паша вяло улыбнулся.

— Естественно, — ответил он, — я сразу же спросил их об этом. Они, казалось, тронулись умом от страха, который я умею внушить, и едва могли говорить. Я поманил к себе одного из ближайшей ко мне группы. Пока он боязливо вставал на ноги, я заметил на нем желтую еврейскую шапочку. Мне стало любопытно узнать, чем он мог заниматься в таком месте смерти, так далеко от своего поселения, да еще и во владениях христианской церкви. Когда я спросил его об этом, он, заикаясь, ответил, что и он сам, и всего его товарищи работают по приказу их пражского раввина. А потом, словно ужаснувшись от одной только мысли, что я могу ему не поверить, он повернулся ко второй группе мужчин, умоляя подтвердить его слова. Ни один из них не ответил, но я понял, что этот человек говорил правду, потому что теперь разглядел и вторую группу. Это были местные крестьяне, которые никогда не позволили бы евреям появиться в их церкви без какого-то заранее отданного приказания. Я подошел к ним и спросил, кто дал им такой приказ. Ближайший ко мне крестьянин судорожно сглотнул и прошептал:

— Отец Тадеуш.

Паша перевел дух и продолжил рассказ:

— Я кивнул и спросил, где я могу найти этого святого отца. На этот раз крестьяне и еврей стали обмениваться пугливыми взглядами, а потом один из крестьян назвал деревню.

— Но там чума свирепствует больше, чем в любом другом месте, — крикнул он. — Не приближайтесь к этой деревне, потому что на ней печать дьявола!

Паша немного переменил положение тела.

— Его предостережение заинтриговало меня, и я спросил, не кости ли жертв этой чумы он здесь очищает. Крестьянин утвердительно кивнул, и обе группы мужчин с удвоенной энергией принялись за работу. Как объяснил один из евреев, кости необходимо очищать от пораженной плоти, чтобы чума не могла распространиться и заразить весь мир.

Я терялся в догадках, что такое раввин мог сказать ему, чтобы внушить страх перед возможностью такого катаклизма, и заставить поверить, что чуму можно остановить, просто освободив от плоти кости жертв. Еще больше меня озадачивало то обстоятельство, что этот раввин имел дело с христианским священником, да к тому же вампиром. Однако я знал, что лучше всего получить ответы на эти вопросы от самого Тадеуша, поэтому оставил церковный двор и отправился на его поиски. Ехать было недалеко, но дело оказалось не из легких, потому что стоило мне спросить направление, как люди начинали отрицательно мотать головами и отворачивались либо делали вид, будто никогда не слыхали о такой деревне. Вскоре я понял, что не все они обязательно лгали. Когда я стал наконец приближаться к нужному мне месту, выяснилось, что дорога так заросла, будто ею не пользовались многие и многие годы.

Паша сделал паузу, а взгляду Роберта открылась картина заброшенности, которую тот только что описал.

— Не было заметно ни малейшего движения, — пробормотал Паша. — Ни единого животного, даже ни одной птицы среди деревьев, а сама деревня была окружена кольцом столбов, служивших опорами мощной стене, которая была, казалось, построена, чтобы отгородиться от целого мира.

— И держать жителей деревни на положении рабов, — сказал Роберт. — Я был свидетелем такой же картины, когда ездил в Вудтон: заросшие дороги и стена вокруг деревни.

Паша посмотрел на него немигающим взглядом и сказал:

— Лорд Рочестер сообщил мне об этом.

Он снова пошевелился, оторвал голову от подушки и наклонился немного вперед.

— А теперь слушайте, — прошептал он. — Слушайте, какая судьба может быть уготована Вудтону. Никакой деревни я за стеной не обнаружил. Там была пустошь, усеянная булыжником и пеплом. На полях были разбросаны полусгнившие трупы. Стоял только замок, но, когда я скакал к нему, меня охватило ощущение той же полной неподвижности, зла и смерти, что царила и во дворе церкви местечка Мельник, но теперь она была невыносимой, словно я проник в самое сердце распространяющейся кольцами тьмы. Я вошел в замок и меня сразу охватил ужас, какого я не испытывал многие-многие годы, точнее даже столетия. Я не стану, Ловелас, будить ваше воображение его описанием. Мне известно, что вы сами испытали точно такой же ужас.

Роберт кивнул, ничего не ответив, потом сделал глубокий вдох и прошептал:

— Что было там, внутри замка? Что вы обнаружили?

— Он был пуст. Что бы там прежде ни было, все исчезло без следа, однако, когда я внимательно осмотрелся, стало ясно, что бесследное исчезновение произошло недавно.

Паша снова сделал паузу и отрешенно улыбнулся.

— Уже покидая это место, — продолжил он свой рассказ, — я столкнулся с Тадеушем. Он, так же как и я, притащился в деревню, подозревая, что она хранит какую-то тайну. Всего несколько недель назад он уже пытался туда проникнуть. Однако в тот раз, как он мне сказал, ему не удалось найти ее, потому что и деревня, и замок, возле которого она находилась, считались исчезнувшими.

— Исчезнувший замок? — переспросил лорд Рочестер, нахмурив лоб. — Что вы имеете в виду?

Паша вяло повел плечами.

— И замок, и деревня просто исчезли с лица земли.

— Как такое возможно?

Паша снова пожал плечами.

— Невозможно было отыскать ни одну из дорог, которые когда-то вели туда. Все выглядело так, будто деревня и замок просто растворились в воздухе.

— Когда я отправился в Вудтон, — вступил в разговор озадаченный Роберт, — мне без труда удалось разыскать его.

— Да, — согласился Паша и прищурил глаза. — Для вас это не составило труда. Но, если бы Маркиза направилась в эту деревню без вас, смогла бы она ее отыскать, как вы думаете?

Роберт недоуменно покачал головой:

— О чем вы говорите?

Паша помолчал. Он бросил взгляд на мумие, потом снова посмотрел на Роберта.

— Вы знаете, — начал он, медленно произнося слова, — и тому есть много доказательств, что вы не похожи на других смертных, что вы каким-то образом отмечены. Наверное, Ловелас, вы не настолько трусливы, чтобы отрицать это перед самим собой?

Роберт сидел, окаменев, снова ощущая холод в животе. Он сжал кулаки и провел костяшками пальцев по губам.

— Зачем иначе, — продолжал Паша своим низким, роковым шепотом, — стал бы я сейчас говорить с вами? Не в моих правилах обсуждать вещи такого сорта с простыми смертными. Это выглядело бы так, будто труп целого мира лежит в лекционном зале, а я, подобно ученому мужу от медицины, вскрываю его, сдираю с него кожу, обнажаю крупицы скрывающейся под ней тайны. И понимаю, как понимает любой медик, что сама эта тайна убегает от меня в такие глубины, что я и сам не в состоянии даже представить, куда это все может меня привести.

— Вы не в состоянии представить… — повторил Роберт, нахмурился и тряхнул головой. — Что это может означать на самом простом языке? Вы не можете сказать мне, каков этот оставленный на мне знак, который вы называете печатью? Или вы не можете сказать, что этот знак может означать или предвещать?

Паша не ответил.

Роберт медленно поднялся с места.

— Мы обязаны попытаться, — прошептал Паша, — выяснить то, о чем не имеем сейчас представления.

Роберт резко повернулся, его лицо было перекошено от гнева и презрения.

— Как? — закричал он. — Если вы даже не представляете, каким может быть выбор!

— Не будет никакого выбора, — ответил Паша, — если вы так нетерпеливы и вам недостает мужества посидеть тихо и выслушать те тайны, которыми я могу с вами поделиться. Я уже говорил вам, Ловелас, и чувствую себя слишком плохо, чтобы расходовать дыхание на повторение того же самого. Хотя все это страшно опасно, надежда еще остается.

Он жестом пригласил его занять место возле себя. Роберт некоторое время молча сверлил Пашу взглядом, потом подошел к его кушетке и лег на подушки. Устроившись, он глубоко вздохнул и напомнил:

— Вы заговорили о тайнах.

— Так же как Тадеуш заговорил со мной о них среди поруганных полей, где когда-то стояла деревня. Он приводил доказательства великого и смертельно опасного таинства.

— И что же это были за доказательства?

Паша холодно улыбнулся.

— Вероятно, Ловелас, вы не столько невежественны, сколько боитесь. Я не сомневаюсь, что вы уже знаете их. Прежде всего, чума, о которой мне было известно из писем Тадеуша Маркизе. Но он поведал мне и о племени, поднимавшемся из мертвых. Оно было опаснее самой чумы, потому что противилось всем его приказам, какой бы арсенал доступного ему могущества он ни использовал. Он обнаружил источник того и другого и мог больше не сомневаться, что проник наконец в его сердце и что в этом сердце действительно обосновалось какое-то чудовищное зло. Возможно, шепнул он мне на ухо, сам Антихрист. Я посмеялся над этим, но Тадеуш покачал головой и изобразил на лице кривую улыбку.

— Я понял, что вы неверующий, — сказал он с насмешкой в голосе, — но, чтобы распознать зло, вовсе не обязательно быть христианином. Например, не кто иной, как раввин, дал мне совет, как бороться с этим злом.

— Последнее замечание, — продолжал Паша, немного оживившись, — заинтриговало меня. Я вспомнил о евреях в склепе и о том, что они занимались своей работой по указанию какого-то раввина из Праги. Тадеуш подтвердил, что и он, и евреи говорили об одном и том же человеке, раввине Льве бен Бецалеле. Я спросил Тадеуша, как они встретились. Он ответил, что знакомство произошло в одной пораженной чумой деревушке, где раввин Лев, так же как и сам Тадеуш, занимался поисками источника болезни и причин, заставлявших подниматься из могил мертвых. Меня это удивило, и я спросил у Тадеуша, не вампир ли раввин Лев, коль скоро ему известны подобные вещи. Он отрицательно покачал головой.

— Но этот еврей великий и знающий колдун, — сказал он. — Он умудрен во всех областях человеческих знаний, возможно и нечеловеческих тоже. Потому что в гетто ходят слухи, будто бы он магистр науки тайного имени Бога и что для него прошлое и будущее — открытые книги. Я почти поверил в это, ибо как иначе узнал он, что чуму можно остановить, а мертвых успокоить в их могилах, просто содрав плоть с костей всех умерших? Надеюсь, сударь, это объясняет зрелище, которое вы обнаружили на церковном дворе в селении Мельник. Теперь ясно, что чума излечена и что Дух Зла, или кто бы он ни был, не обладает могуществом Бога Иезекииля поднимать из могил сухие кости и вдыхать в них жизнь. Как вы видели, кости в Мельнике спокойно лежат там, где их сложили. Так что смертельная опасность миновала.

Роберт недоверчиво покачал головой.

— Но я не понимаю, почему Тадеуш радовался тому, что опасность распространения заразы была остановлена.

— Тогда у него еще не было чрезмерных амбиций и он не стремился стать поклонником сил Зла.

Паша скривил губы в насмешливой улыбке.

— Как иначе он мог бы действовать заодно с раввином Львом, который был всего лишь смертным, да еще и худшим из смертных, евреем? И все же я могу сказать, что тщеславие Тадеуша было задето, он страдал от зависти и не только негодовал, убеждаясь в учености этого раввина, но и сам желал овладеть знаниями. Сначала он пытался утаить это от меня, но чем ближе мы подъезжали к Праге, где у Тадеуша был дом, в котором он предложил мне остановиться, тем более обнаруживалась его зависть. Вечером того дня, когда мы прибыли в город, он повел меня к реке по узкому и извилистому переулку в тени стен замка, где крохотные домишки отстояли друг от друга всего на ширину плеч, а в воздухе висел тяжелый смрад ядовитых испарений. Тадеуш обвел презрительным взглядом окружавшие нас дома, потом поднял глаза на темную массу замка.

— В Прагу прибыл новый император, — прошептал он, — который собрал здесь всех алхимиков, чтобы они вплели лучи лунного света в золото и придали ему таким образом силу философского камня. Этот император, говорят напуган странными слухами о грядущих несчастьях, намеки на которые обычно приходят в сновидениях или даются небесными знамениями. Поэтому он обратился за утешением к тайным наукам. В этом он, конечно, прав — как иначе противостоять злу, которое теперь повсюду? Но какой же он вместе с тем дурак, если собрал здесь такую массу шарлатанов, в то время как истинная магия находится вон там.

— Тут он взмахнул рукой, — продолжал Паша, — и я посмотрел в указанном направлении. Мы уже прошли этот узкий переулок, и с того места, где теперь стояли, была видна вся Прага. За рекой лежал как на ладони лабиринт тесных и жалких улиц. Эти улицы производили впечатление крайнего упадка и запустения, а все вместе походило на город из сна. Туда и показывал Тадеуш.

— Как известно, — прошептал он, — гетто всегда было и будет тем местом, где сильна черная магия.

Потом он повернулся ко мне, прищурился и спросил:

— Как вы думаете, в чем источник тайного могущества этого раввина?

Я продолжал смотреть в сторону гетто и пробормотал в ответ:

— Вы говорили мне не о могуществе, а об учености.

— А ученость разве не могущество?

Я улыбнулся.

— Если вы, Тадеуш, горите желанием обрести ее, почему бы вам не проникнуть в его разум и не почерпнуть там все нужное прямо из его мыслей?

— Я уже пытался, — ответил Тадеуш.

Я внимательно посмотрел на него, потому что ответ удивил меня.

— И что же вы там нашли?

— Я всю ночь боролся с ним в его снах, и, так же как тот ангел, что сражался с Иаковом у брода, не смог его одолеть.

Он помолчал, потом внезапно снова заговорил шепотом:

— Вы… Вы величайший из нас, но и вам не удастся сломить этого еврея.

— Почему я должен захотеть это сделать? — пробормотал я недовольным тоном.

— Видите ли, я уверен, что он — орудие сил ада.

Я бросил на него хмурый взгляд и сказал:

— Тем не менее именно он остановил чуму.

— Хитрость, сударь, ловкий обман. Вы не знаете этих евреев так, как знаю их я. Мы должны сломать его как можно быстрее, пока его могущество не стало колоссальным. Обладая силой Первого во Зле, чего только он ни попытается натворить!

Мне не составило труда прочувствовать необыкновенную силу его порыва, однако я в знак согласия сдержанно кивнул головой и сказал:

— Подождите немного, скоро я нанесу ему визит.

Паша замолчал, словно заново переживая прошедшие события, потом продолжил:

— Я оставил Тадеуша и всю эту ночь охотился. Вернувшись в его дом, я почувствовал себя непривычно уставшим и впервые за долгое время погрузился в глубокий сон.

Он закрыл глаза, и Роберт сразу же ощутил себя участником какой-то странной сцены. Перед ним, как во сне, расстилался незнакомый ландшафт — пустынная равнина. Все вокруг было неподвижным, кроме одинокой фигуры, которая была так далеко, что казалась не больше булавочной головки, и она направлялась к нему. С каждым ее шагом Роберта все более охватывал какой-то смутный страх. Фигура подходила все ближе и ближе. Стал виден посох в руке. Роберт уже ясно различал очертания человека в плаще. На голову его был наброшен капюшон, опущенный так низко, что закрывал лицо. Роберту хотелось заглянуть под него и как можно скорее увидеть лицо таинственного путника. Между тем незнакомец был уже почти рядом, и когда он поднял руку, чтобы откинуть капюшон, Роберт почувствовал, ощутил с обжигающей определенностью, что ему предстоит стать свидетелем какого-то великого и удивительного таинства. Незнакомец начал медленно снимать капюшон. Роберт протянул руку, чтобы самому быстрее откинуть его, но в то же мгновение этот сон наяву растаял. Паша открыл глаза и сделал глубокий вдох.

— То же было и со мной, — пробормотал он. — Я обнаружил, что проснулся.

Он повертелся в подушках, устраиваясь поудобнее.

— Я сразу же встал с постели, — продолжил он свой рассказ. — Должно быть, я проспал весь день, потому что за окном снова стояла ночь, улицы были пусты и спокойны. Но даже выйдя из дома, я чувствовал, что приснившееся продолжало оставаться со мной. Шагая пешком по Праге, я не переставал задаваться вопросом, проснулся ли я? Не продолжается ли мой сон? Возле Карлова моста я ненадолго остановился и посмотрел на стены гетто за рекой. Башни и крыши домов находились так близко друг от друга, что мне снова подумалось, не во сне ли я вижу все эти здания. Я ступил на мост, чтобы рассмотреть их поближе, но едва сделал первый шаг, как внезапно почувствовал какой-то приятный и неожиданный трепет, подобный легкому звону серебра в моей крови. Я стал всматриваться в дальний конец моста. Там маячила одинокая фигура, медленно приближавшаяся ко мне. Как и в моем сне, на этом человеке был плащ с накинутым на голову капюшоном. В его руке был посох, и, по мере того как он подходил все ближе, я смог заметить, что его спина как будто согнулась под грузом многовековой усталости. Я замер на месте. Поравнявшись со мной, он поднял руку и откинул капюшон. Вот тут я понял, что это реальность, что я не спал. И все же лицо незнакомца вполне можно было принять за видение из сна: в нем не было ничего земного, оно было ужасным и гораздо более странным, чем те лица, что мне когда-либо приходилось видеть. Все мое существо наполнилось отвращением и вместе с тем благоговейным страхом. Он не был существом, подобным мне. В этом у меня не было сомнения, потому что его глаза горели ярче моих глаз и были невообразимо глубокими. Хотя на его лице не было ни единой морщинки, он казался поразительно старым, безмерно уставшим. Но я не могу объяснить, почему я так подробно сразу все это разглядел. Странник пронзил меня взглядом и прошел мимо, даже не замедлив шага. Я стоял, обомлев, и только провожал его взглядом, пока он не сошел с моста. Внезапно меня словно сорвало с места, и я попытался догнать его. Но он уже исчез, и эхо пустых улиц насмешливо повторяло мои крики.

Я повернул обратно и пошел прежней дорогой. Пройдя мост, я миновал стену гетто и вскоре обнаружил, что заблудился среди грязных узких улочек покосившихся старых домов и шатких переходных мостков. Как и положено вести себя, попав в водоворот, я позволял гетто кружить меня и нести к своему центру, пока не оказался в треугольнике тени от темной стены. Я понял, что передо мной синагога. Окна не были освещены, но, войдя внутрь, я заметил выбивавшуюся из-под каких-то дверей полоску света. Я бесшумно отворил дверь и вошел.

Он замолчал, и Роберт снова как наяву представил помещение, в котором очутился Паша, — отделанное камнем и деревом, оно очень напоминало часовню и было пустым, не считая одинокой фигуры в дальнем конце. Человек сидел в высоком кресле со звездой, над которой тусклым светом мерцала лампада. Мужчина был одет в мантию раввина, у него была длинная черная борода. На его коленях лежала раскрытая книга, которую он крепко держал обеими руками. Его глаза были прикрыты. Казалось, он погрузился в глубины собственных мыслей.

— Он не поднимал взгляда, — сказал Паша, — пока на него не упала моя тень. И тогда он взглянул на меня, но лицо его не выражало никаких эмоций.

— Так скоро? — прошептал он.

— Как? — спросил я. — Вы ожидали меня?

Раввин посмотрел на меня пристальным, изучающим взглядом.

— Я получил предостережение, что меня посетит Самаил, Ядовитый Зверь… Хавью беша…

Его голос постепенно слабел, пока не стих вовсе.

— Но вы не он, — снова заговорил раввин, потом коснулся рукой моей щеки и посмотрел мне в глаза. — Значит, вы вампир, вроде отца Тадеуша.

Он вздохнул.

— Вы, как и он, явились, чтобы украсть мои сны?

— Тадеуш не смог, — ответил я.

— А у вас получится лучше? — спросил раввин, поднимаясь из кресла. — Должен предостеречь вас, демон, что вы находитесь сейчас в обители таинств Господа.

Я улыбнулся, шутливо сделав испуганные глаза, а затем внезапно, как если бы нанося ему сокрушительный удар, я вцепился в него своим разумом. Он сражался упорно, очень упорно, но не смог противиться мне, потому что силы мои были велики. Я чувствовал, как он начал слабеть, и вот наконец его мысли открылись моему внутреннему взгляду. Я узнал, что Тадеуш солгал мне, что у раввина Льва не было никаких дел с Духом Тьмы, что он отважный, образованный и бесстрашный человек. Как охотник выпускает птицу из силков, так и я ослабил свою хватку и освободил его. Он смотрел на меня, не говоря ни слова, не делая никаких движений, — просто стоял, еще крепче вцепившись в края своей открытой книги.

— Кем был тот, — прошептал я, — кто предупредил вас, что вам следует ожидать Ангела Тьмы?

Раввин нахмурился.

— Зачем обременять себя вопросами, ответы на которые вы можете получить от меня силой?

— Потому что я встретил во сне и совсем недавно наяву человека, лицо которого старо как время.

Раввин продолжал оставаться неподвижным. Он закрыл глаза, как если бы молился.

— А почему этот человек, — спросил он наконец, — мог бы, по-вашему, остановить вашу занесенную для удара руку?

— Потому что, хотя я обладаю великой силой и мой дух могуч, — ответил я ему, — тот человек на мосту был одним из тех, кто могущественнее меня. С другим подобным существом я только однажды встречался прежде. Это было в пустынях Египта. Там я познакомился с Лилит, принцессой распутства, и перестал быть смертным. Так что вы были предупреждены недаром, раввин. Если я и щажу вас… — На моем лице сама собой появилась равнодушная улыбка. — То лишь потому, что вы напомнили мне того смертного мужчину, которым когда-то был я.

Раввин выдержал мой взгляд.

— Дух, с которым вы повстречались… По-моему, вам не следует его бояться, потому что мне он не причинил вреда. Он известен как хранитель избранника Бога.

— Поэтому он и пришел к вам? Чтобы предупредить о какой-то опасности?

— Не сами ли вы дали себе ответ? — спросил раввин, вяло улыбнувшись. — Ведь он приходил и к вам.

Я сделал шаг вперед и наклонился так близко к раввину, что его борода коснулась моей бороды.

— Кто это был? — прошептал я.

Раввин помолчал, потом прижал свою книгу к груди.

— Если я скажу вам, кто он и какое у него ко мне дело, то не оправдаю его доверие и потеряю шансы на успех.

— Успех, раввин? Успех в чем?

Он отрицательно замотал головой и снова сел в кресло.

Я долго молча смотрел на него, потом бросил взгляд на его книгу. Наконец я отвернулся и отошел в темноту дальнего конца помещения. Возле дверного проема я остановился и обернулся. Раввин продолжал сидеть неподвижно, словно окаменел. Его кожа в тусклом свете лампады бледно поблескивала подобно золоту.

— Мое имя Вахель-паша, — крикнул я. — Если я понадоблюсь вам, пошлите за мной в Константинополь. Найти меня там нетрудно.

Я поклонился и повернулся к двери, бросив на ходу:

— Шалом, равви Лев.

Паша замолчал, потом добавил усталым голосом:

— Он мне не ответил, но я был уверен и одновременно боялся, что в свое время ему все-таки придется обратиться ко мне.

Паша снова замолчал и с трудом пошевелился, чтобы изменить положение тела на подушках.

— И что потом? — спросил Роберт. — Прислал он за вами?

— Я ни от кого ничего не слышал, — ответил Паша, — и получал сведения только от Тадеуша. Так же как прежде Маркизе, он писал мне о новых темных слухах и небесных знамениях, предвещавших какой-то Апокалипсис невероятных размеров.

— Знамениях? — мрачным голосом переспросил Роберт.

— В одном письме, — продолжал Паша, — он сообщал о Странствующем Еврее, который насмехался над Христом, когда того вели на Голгофу, и был осужден за это преступление на вечное скитание. Я вспомнил человека, встреченного на мосту, и то ощущение неисчислимости его возраста, которое возникло тогда у меня, несмотря на полное отсутствие морщин на его лице. Мне хотелось бы узнать побольше из писем Тадеуша, но я не отвечал на его письма, и не требовал полного отчета, потому что знал, что он жаждал моих знаний так же ревностно, как стремился выведать то, что знал раввин Лев. О самом раввине Тадеуш писал очень мало. Хотя об одном слухе он упомянул: будто бы этот раввин вылепил из глины монстра, чтобы тот рабски прислуживал ему при общении с силами ада. По слухам, этот монстр жил на чердаке синагоги, а на лбу у него была печать дьявола.

— Больше Тадеуш не упоминал ни этого монстра, ни раввина Льва, его письма становились все короче и короче, а потом и вовсе перестали приходить. Я почти не имел никаких новостей, хотя раз или два встречался со шпионами, вернувшимися из Праги, которые докладывали султану о положении дел в стане врага. В одном из таких докладов упоминался раввин Лев. Шпион говорил, что раввин удостоился аудиенции у императора Рудольфа — неслыханная честь для еврея! — и что они говорили наедине около часа. Ходили слухи, добавил шпион, что этот раввин поведал императору какую-то ужасную тайну, хотя никто достоверно не знал, в чем же, собственно, состоит эта тайна.

Шли годы. Я больше не слышал о раввине Льве и в конце концов предположил, что он умер. Но в один прекрасный день, когда я сидел у себя во дворце, расположенном над бухтой Золотой Рог, мне доставили рукописную книгу на еврейском языке. Перелистав страницы, я обнаружил в ней цветок. Он был сухим, но выглядел очень изящным. К его черенку был привязан крохотный кусочек шелка с надписью, которая пророчила, что «засохнет трава и завянут цветы, но Божий мир будет стоять вечно». Я осторожно отложил цветок в сторону и начал читать книгу. Она явно была написана самим раввином Львом, потому что в ней говорилось о таких великих и ужасных тайнах, которые могли быть известны только самому избранному из избранных ученых. Когда-то давно, писал раввин, наступили времена убиений, предсказанные верными знамениями, и эти знамения были прочитаны Таннаимами, учителями традиций, которые понимали язык книги Вселенной. Они прочитали в этом манускрипте всего сущего о пришествии времени истребления, когда всему миру суждено было утонуть в крови и Дух Зла должен был воздвигнуть свой храм посреди побоища. И еще прочитали они, что, даже когда Иерусалим будет разрушен и храм Господа рассыплется в пепел, сам мир еще можно будет сохранить, что Дух Зла можно будет уничтожить, нанеся ему сокрушительный удар. Но они не знали, как это сделать, потому что только Господь в силах связать Левиафана, но тайна Его мудрости была сокрыта от них. И тогда явился этот Странник, такой же древний, как первый из сынов Адама, и принес он с собой тайну о том, как может быть повязан Зверь…

На этом месте отчет о давних событиях прерывался, и это было как раз на той странице, где я нашел засушенный цветок. В тот же вечер я покинул Константинополь и поскакал, соревнуясь с дыханием ветра. Я спешил в Прагу. Город, когда я прибыл в него, был наполнен признаками надвигавшейся войны. Всюду были солдаты, толпы озлобленных людей собирались на улицах или в скверах. Только в гетто все выглядело спокойным, но это спокойствие больше напоминало подавленность, казалось выражением предельной степени печали и страха. Я обратился с мольбой к высшим силам сделать так, чтобы не было слишком поздно, и направился в гетто, ускоряя и ускоряя шаг. Я направился в синагогу и сразу же спросил раввина Льва. Мне сказали, что его нет, что он очень болен. Я нашел его дома, он жил прямо позади синагоги.

Раввин лежал в постели, вокруг него собрались дети и внуки. Как только я вошел в комнату, они отвернулись от меня, словно я был посланником смерти. Но раввин Лев шепнул им, чтобы они оставили нас одних. Они подчинились, хотя молчаливое нежелание читалось в глазах каждого. Я подошел к раввину. Его борода была теперь чистейшим серебром, а сам он был так слаб, что едва мог шелохнуться. Но голос, которым он заговорил, остался таким же чистым, каким я запомнил его. Он попросил меня сесть возле него. Я сел и вложил ему в руку присланный им цветок, а книгу положил так, чтобы он мог ее видеть. Я открыл ее на пустой странице.

— Это урок из вашей Священной книги, — сказал я ему, — которым всегда можно соблазнить всех тех, кто отличается любознательностью.

На лице раввина появилась едва заметная улыбка.

— Надеюсь, вы простите меня. Но мне была нужна уверенность, что вы отправитесь ко мне тотчас. Дни мои сочтены.

— Тогда скажите, зачем вы так долго откладывали вызов?

Выражение глубочайшей скорби появилось на лице раввина.

— Потому что только совсем недавно, — прошептал он, — стала очевидной моя неудача.

— Ваша неудача? — переспросил я, холодно взглянув на него. — Так вы вызвали меня сюда, чтобы — что? — сделать наследником вашей миссии, смысла которой я не понимаю?

Раввин помахал рукой из стороны в сторону в знак примирения.

— Я раскрою вам все, что смогу, и вы поймете.

— Не забывайте, я демон, — прошептал я. — Вы сами так меня называли.

— Демон? — переспросил раввин и снова помахал рукой. — В тайных письменах сказано, что проклятье, наложенное даже на демонов, не оговорено условием. И я уверен, Вахель-паша, что это так. Почему бы иначе он пришел к вам, как приходил ко мне?

— Он? Странник? — спросил я, сузив глаза. — Говорите же, раввин. Скажите мне, кто это был.

Раввин слабо улыбнулся, и, казалось, стал вглядываться во что-то очень далекое.

— В самых тайных писаниях Иуды Праведного, — заговорил он наконец, — я нашел утверждение, что Странник — это Каин, скиталец и бродяга, обреченный вечно искать искупления своего греха. Но я видел его, я смотрел ему в глаза…

Он поднял глаза, чтобы встретиться взглядом со мной, и добавил:

— Я даже не верю, что он человек.

Я наклонился к нему ближе.

— Тогда кто же? — спросил я шепотом. — Что вы увидели?

— Он появился передо мной, — стал рассказывать раввин, — как будто ниоткуда — так, как об этом написано в тайных текстах. Он дал мне книгу. Я открыл ее. Знаки письма не были похожи ни на что из виденного мною прежде.

— Как же прочитать это? — вскричал я.

Он не дал мне ответа, а только улыбнулся. Но эта улыбка была такой, что я закрыл лицо руками. Мне казалось, что его молчаливую улыбку не по силам выдержать глазам смертного. Но я осмелился взглянуть на него и заговорить еще раз:

— Самаил, Ядовитый Зверь. Как мне одолеть его? — спросил я.

Странник снова улыбнулся, а потом повернулся к двери и вышел. Я остался один. Но книга была у меня в руках, и я снова углубился в ее таинственные знаки. Я понял, что этот Странник был Разиил, ангел всего того, что сокрыто, который ревностно блюдет все таинства Бога. И случилось так, что, едва я подумал об этом и еще крепче сжал в руках книгу, возле моего кресла появились вы.

— Раввин поднял на меня взгляд, — сказал Паша, — и улыбнулся, а я спросил шепотом, медленно выговаривая каждое слово:

— Эта книга. Что было в ней?

— Ее смысл оставался для меня тайной, — ответил раввин Лев. — Я каждый день часами изучал ее, сидя в синагоге, и каждый день воображал, что мне удалось разобраться в ней, что я понял наконец ее знаки. И все же в действительности все мое понимание было сродни брошенному ребенком плоскому камешку, который летит над миром, касаясь время от времени его поверхности, подобной безбрежной водной глади, и никак не может найти определенного места для остановки. Шли годы. Я начал отчаиваться, и все же продолжал изучать книгу с усердием, какого у меня никогда не было прежде. Но теперь я стал бояться, что не достоин хранимых ею таинств. И вот как-то днем, после полудня, в самую жару, мое одиночество нарушила внучка. Она сказала, что не помешает моей работе. Девочка была еще очень юной, в руках у нее был букетик цветов, который она собрала для меня. Я ласково побранил ее, но взял подарок. Когда она ушла, я понял, что больше не могу заниматься изучением книги, потому что мне не дает покоя этот букетик цветов. Гетто — это такое место, где нет ничего, кроме пыли и камня. Здесь ничего не растет, кроме сорняков на кладбище. И цветы, это напоминание о бескрайних сельских просторах, привлекали к себе мое внимание с силой какого-то откровения, ощущения чуда и чарующей неизвестности, которое я почти позабыл. Я заметил, что вглядываюсь в узоры крохотных лепестков, словно не книга, а они несли в себе все таинства мира. Мне чудилось, что эти узоры и образуют язык Вселенной. Я вдруг смог ощущать высший смысл во всем. Взяв в руки книгу, я понял, что могу так же хорошо читать и ее письмена. Весь мир, казалось, заключен в этой книге, прошлое и будущее, то место, где я сидел, и все за пределами синагоги. Да, подумал я, эта книга действительно озеро, поверхность которого так же спокойна и серебриста, как поверхность зеркала. И вот наконец я могу окунуться в него…

Раввин сделал паузу, потом невнятно пробормотал молитву.

— Как мне описать, — прошептал он, — неописуемое? Эта книга, подобно закону Божиему, содержит в себе множество разных вещей. Это собрание слов, которые можно прочитать и уразуметь. Но в этом собрании заключен также особый смысл, который больше, много больше, чем значение слов. Как если бы текст был телом, а истина, содержащаяся в тексте, душой, гораздо большей, чем заключающая ее в себе материальная оболочка. Только такое объяснение подходит для описания этой книги, потому что заключенные в ней тайны — это тайны творения, самого духа Яхве, вдохнувшего жизнь в неподвижное тело Адама, слепленное из праха. Без этого вдоха что есть любой человек? Несовершенство. Нечто недоделанное. Комок сырой глины…

Раввин снова замолчал, потом осторожно дыхнул на тыльную сторону своей руки.

— Человек, — медленно заговорил он шепотом, — может вылепить свое подобие, но он не в силах вдохнуть в него жизнь. Его творение так и останется ничем, просто комком грязи, потому что нет у него того, что носит название нешума, дух Бога. А это значит тюрьма, ужасная и пустая, если какой-то дух каким-то образом окажется заключенным в эту глину…

Я заглянул в глаза раввина и увидел в них слабое отражение блеска собственных глаз.

— Выходит, вы слепили его? — прошептал я, медленно и раздельно произнося слова. — Вылепили такой?..

— Голем.

Произнесенное слово, казалось, повисло в воздухе. Внезапно раввин вздрогнул. Когда он снова заговорил, его голос стал резким и грубым.

— Да, я твердо решил вылепить голем. Но не сразу, не раньше чем все будет готово, потому что были и другие таинства, которые мне еще предстояло постичь. Я говорил, что эта книга подобна поверхности озера, в глубины которого проникаешь по мере изучения ее слов. И я в самом деле думал, что погрузился в воды этого озера, потому что золотые течения плыли перед моим взором, разбрасывая вихри неведомого света. Я стал видеть вещи не менее отчетливо, чем прежде, и даже лучше, потому что мое зрение становилось, как я и предполагал, подобным зрению ангела, возможно, похожим на зрение самого Разиила. Я мог видеть линии и лучи, одни менее, другие более отчетливо, но все они несли в себе небесное могущество. И я чувствовал, погружаясь в них, что это могущество может стать моим собственным. Но я боялся окрашивать свои мысли их светом, потому что они были, как я уже знал, теми элементами таинственной архитектуры, которыми Вселенная сама себя поддерживает. Мне было страшно вмешиваться в таинства Бога. Но я также чувствовал, что не могу ждать долго, потому что время от времени эти лучи несли на себе то, что я ощущал как слабое присутствие зла, темное искажение и помутнение света. И я вспоминал, что Ангел Зла все еще где-то рядом. Чем более длилась моя задержка, тем, казалось, более долгими и частыми становились эти вкрапления тьмы.

— Скажите же мне, — прошептал я, — что вы сделали?

Раввин как-то странно посмотрел на меня, видимо прочитав в моих глазах чрезмерное нетерпение. На мгновение он погрузился в молчание, словно испугавшись того, что могло быть у меня на уме, но я настаивал, и он, слабо улыбнувшись, перешел к рассказу о человеке по имени доктор Ди.

— Возможно, сэр, вам будет не очень приятно узнать, что этот Ди был англичанином, одним из сотен собранных в Праге алхимиков, которые слетелись к императору и жужжали вокруг него, словно мухи над куском мяса.

Этот доктор Ди был не только шарлатаном, но еще и превосходно образованным человеком, большим знатоком многих отраслей знаний. Его эрудиция в одном из направлений особенно послужила интересам раввина Льва. Доктор Ди умел читать никогда не меркнущие невидимые лучи, которые обладают священным и чудотворным могуществом. Он утверждал, что языческие жрецы в его родной стране по линии таких лучей строили храмы. Раввин задался вопросом, не может ли быть доказательств существования таких лучей и в Богемии. Лелея эту надежду, он сблизился с доктором Ди и, взяв с него клятву хранить молчание, открыл тайну своей книги.

Он понимал, что шел на риск, в чем вскоре действительно убедился. Доктор Ди не устоял перед соблазном воспользоваться столь неожиданно явившейся ему удачей: он начал копировать текст книги, скрыв этот факт от раввина Льва, а потом, когда завершил свой труд, сбежал из Богемии обратно в Англию. И все же это не слишком обеспокоило раввина Льва. Он сомневался, что доктор Ди, даже если ему удалось скопировать текст без ошибок, преуспеет в его чтении и толковании: у него это не получалось, даже когда раввин сам пытался ему помочь. Однако доктор преуспел в работе с древними текстами и обнаружил, что известная древним линия священной власти проходила через самое сердце Праги, по самому центру Карлова моста. И хотя доктор Ди сбежал, плоды его трудов остались. Поэтому раввин отправился со своей книгой к мосту и начал читать знаки книги и погружаться в мир раскрывавшихся перед ним таинств. У него не осталось сомнений в правоте доктора Ди: мост пересекал могучий поток энергии, и такой чистой, что она была почти совсем незаметна, но такой силы, какой ему никогда прежде не приходилось ощущать. Стоя в омывавшем его потоке энергии, раввин понял, что ему предоставлялся шанс, лучше которого не может быть.

Он следовал по этой линии, не отклоняясь от нее и уже за пределами Праги вышел к карьеру на берегу реки Влтавы. Вечером того же дня он совершил омовение, затем прочитал наизусть выдержки из Каббалы и сто девяностый псалом. С наступлением ночи раввин облачился в мантию с капюшоном белейшего цвета и возвратился к карьеру, прихватив с собой фонарь. Опустившись на берегу реки на колени, в том его месте, где слой глины был наиболее толстым, раввин стал лепить человеческую фигуру длиной около полутора метров. Он рассчитал положение фигуры так, чтобы великая линия могущества пролегала через ее сердце. Закончив работу, раввин Лев поднялся на ноги и стал читать по книге, очерчивая фигуру голема кругами. Делая это, он все время чувствовал себя так, будто таял, находясь в объятиях власти этой линии. Теперь он мог видеть ее более отчетливо. Это был вихрь темного огня, тронутого по краям блеском, с янтарным свечением в середине.

Он перестал читать и уронил книгу, а она вдруг озарилась волнами разноцветного свечения. Он огляделся. Вокруг него был странный мир, подобный отражению радуги на стремнине потока. И все же раввин мог управлять им, мог заставить его повиноваться самой незначительной ряби на поверхности мира своих мыслей. Он направил взгляд по линии могущества, по-прежнему ярко горевшей, но теперь походившей на жидкий кристалл, и раввин мог видеть, куда течет этот кристалл. Миля за милей он распространялся в обе стороны на громадные расстояния, где все, казалось, сокращалось в размерах до полного исчезновения. Он подумал о Первом во Зле — Самаиле, Ядовитом Звере, но ничего не произошло. Невозможно, решил раввин, вообразить его появление, вообразить лицо врага Бога. И тогда стал он чертить в своем разуме, словно на мокром песке, буквы его имени, и, делая это, вглядывался в глубину линии могущества.

Внезапно прямо в самой ее сердцевине он смог разглядеть человечка, крохотный силуэт. Он, казалось, пытался вырваться, но раввин пронзил его своим взглядом, не позволяя покинуть пределы линии. Все ближе и ближе притягивал он взглядом маленькую фигурку. И раввин, к своему ужасу, увидел, что кристалл яркого огня запестрел грязными пятнами черноты этого существа, а сам раввин, будучи светом, почувствовал, что его власть начала слабеть. Но он не отпускал эту фигуру, не обращая внимания на холод, который уже пронизывал его до костей, и тьму, которая с воем штормового ветра проносилась по его мыслям. Все выше и выше становился тон этого воя, и раввину внезапно ничего не стало видно. Он стоял, замерев на месте. Вой ветра внезапно стих, и тишина показалась ему такой невыносимой, что раввин пронзительно закричал. По-прежнему ответом ему была тишина, но фигура каким-то образом оказалась вдруг перед ним — гигантских размеров переплетение теней с двумя пылающими кузнечными горнами глаз. Чудовище схватило раввина, запрокинуло его голову назад и уже собиралось схватить его за горло. Раввин прокричал слова молитвы, но это не произвело на чудовище никакого впечатления. Отчаявшись, он посмотрел на землю, где увидел открытую книгу. Раввин стал читать. Книга оказалась открытой на одном тайном заклинании, и, пока он читал, тьму снова стали прорезать полоски света. Он повторил заклинание, и набросившееся на него создание пошатнулось, словно от внезапного удара. И все же оно не ослабило свою хватку и с пронзительным воплем, в котором смешались боль и гнев, швырнуло раввина в грязь. По-прежнему раскрытые страшные челюсти все ближе подступали к горлу раввина, и он почувствовал каплю упавшей на него слюны. Он отчаянно завертел головой, пытаясь глубже уйти в грязь, и внезапно увидел на берегу полянку, поросшую цветами. Его разум заполнил образ внучки, все эти годы следившей за тем, чтобы возле него всегда был букетик свежих цветов. Он вспомнил, какая удивительная радость охватывала его, когда он вглядывался в красоту каждого крохотного лепестка.

В тот же миг Лев услыхал истошный вопль чудовища. В этом вопле уже не было ненависти, это был крик невыносимой боли. Раввин почувствовал, как чудовище пошатнулось, и тогда он покатился по грязи, остановившись только среди цветов. Он оглянулся, чтобы посмотреть, что произошло с нападавшим на него жутким созданием. Оно извивалось и пронзительно визжало, словно отбиваясь от поглощавшего его света. Раввин повернулся к цветам. Он собрал букетик и вдохнул запах цветов. И все это время он не переставая думал о таинственной магии книги, силой которой был связан Зверь. Он снова поднял глаза и посмотрел на чудовище, но не увидел ничего, кроме его силуэта. Потом, усилием мысли сосредоточив на нем свой взгляд, он увидел, что темный контур чудовища стал странно поблескивать, и раввин понял, что оно потеет собственной кровью. Тогда раввин перевел взгляд на вылепленный голем. Кровь. На него плотным дождем лилась кровь. И все это время, пока чудовище вопило, пока его конечности и тело продолжали дергаться в конвульсиях, слабеть, кровь текла и текла на жадно поглощавшую ее глину. Раввин поднял книгу и, по-прежнему крепко сжимая в руке букетик цветов, еще раз прочитал тайное заклятие. Вой создания внезапно возрос, как усиливается порыв ветра, оказавшегося в ловушке слухового окна дома, а потом стал замирать и внезапно оборвался. Настала гробовая тишина. Кожа и кости чудовища обрушились в грязь, и осталась только влажно поблескивавшая глина голема.

Раввин наклонился над ним, потом достал из-под мантии полоску пергамента с написанными по-еврейски словами шем хамифораш, что означало тайное имя Бога. Он вставил полоску в открытый рот голема, и глиняная фигура скорчилась, изогнулась, а затем стала шевелиться все медленнее, испаряя влагу, и вовсе замерла, когда глина стала твердой как камень. Раввин повернулся к костям и коже, рассыпавшимся в прах возле голема, и закопал эту пыль глубоко в грязь. Затем он выбрался из карьера и пошел обратно в Прагу с книгой и букетом цветов в руках. Вернувшись в гетто, он приказал четверым своим ученикам доставить голем в синагогу и отнести на чердак. Никто не видел их за этой работой, и, как только голем был надежно спрятан под молитвенными платками и книгами, раввин приказал заколотить дверь досками. Затем он наложил строжайший запрет: никто не смел входить, ибо чердак объявлялся отныне равнозначным храму, хранящему в себе таинства Бога.

— И как водится, — перебил Пашу лорд Рочестер с подчеркнутой медлительностью и ленивой улыбкой на лице, — кто-то не подчинился? Племя смертных только для того и существует, чтобы нарушать такие запреты.

— Возможно, и так, — согласился Паша, — но раввин не был дураком. Он волновался, потому что голем был спрятан не слишком надежно. Однако он понимал, что, даже безжизненное, это глиняное подобие человека может внушать достаточно сильный страх. Таким образом, единственную опасность при обнаружении места хранения представляло возможное возмущение христиан. Именно это опасение стало причиной ходатайства раввина перед императором об аудиенции. Во время состоявшейся тайной беседы он раскрыл ему правду о големе, и император Рудольф, запуганный предсказаниями дьявольской магии и неизбежностью войны, поверил рассказу раввина. Он дал евреям Праги гарантию своей личной защиты, а потом потребовал, чтобы ему показали голем. Несмотря на все усилия раввина отговорить его, император настоял на своем. В тот же вечер, изменив внешность, Рудольф прибыл в синагогу, поднялся по лестнице и приказал открыть дверь на чердак. Он вошел внутрь и долго вглядывался в лицо голема. Покинув чердак, он приказал забить дверь досками еще крепче, чем прежде, не добавив больше ни слова. С того момента императора редко видели на людях. Поговаривали, что меланхолия иссушила все его чувства, что он впал в буйное помешательство и умер. Раввин, до которого доходили подобные слухи, время от времени поднимал взгляд на единственное чердачное окно синагоги и молился глубоко в сердце своем, прося Господа укрепить его веру в то, что содеянное им было во благо. Иногда же, когда он сидел у себя в кабинете, его взгляд останавливался на цветах в вазе. С той самой ночи в карьере у реки эти цветы не теряли яркости и не вяли, оставаясь такими же свежими, какими были, когда он их сорвал.

— И все же в конце концов они завяли! — прошептал Роберт.

— Один из цветков того букета он и прислал мне, заложив его между страниц книги, — откликнулся Паша.

— Что же произошло?

— Раввин не мог точно сказать. Когда он обнаружил, что цветы в его кабинете завяли, он поспешил на чердак и увидел, что доски, которыми был заколочен дверной проем, валяются на полу.

— А голем?

Паша невесело улыбнулся.

— Исчез конечно.

— Это был Фауст? — прошептал Роберт. — Тадеуш?

Паша едва заметно пожал плечами.

— Раввин так не думал. Он был уверен, что это его промах.

— В чем?

— Той ночью, когда я сидел возле его постели, в ответ на мою просьбу объяснить, в чем дело, он рассказал мне одну историю. Речь в этой истории шла об Ахере. Этот Ахер удостоился упоминания в Талмуде за его зло. Когда-то он носил имя Илайша бен Абу и был самым ученым из всех учителей Израиля. Но Илайша слишком углубился в сад знания, и его любопытство, подобно любопытству Евы, вскоре привело к роковым последствиям. Он предал веру и последовал за дьяволом. Один только блеск таинств, которых он возжелал коснуться, слишком опасен для смертного разума. Раввин Лев боялся, что он тоже слишком приблизился к таким таинствам, когда осмелился проникнуть в книгу Разиила и пробудить ее могущество.

Роберт нахмурился.

— Так в чем же его грех?

— В самонадеянности. В самонадеянности, которая позволила ему держать голем в синагоге, а не разбить его на куски, не превратить в пыль и не развеять эту пыль по ветру.

— Я поступил так, — говорил он мне, — потому что не мог быть уверен, что тайна будет сохранена и опасность обуздана, если я сам не прослежу за этим. И теперь… — С этими словами он поднял высохший цветок. — Вы можете видеть, какой награды удостоилась моя гордыня. Голем разбит, шем выплюнут, Зверь вырвался на свободу из своих оков…

— Не был ли он прав? — спросил Роберт. — Не слишком ли велико зло этого Духа, чтобы его могла сковать глина?

— Так только кажется, — ответил Паша. — Потому что ее прочность, как меня уверил раввин, не слабела, а, наоборот, возрастала, и…

Он сделал паузу, подбирая нужные слова.

— И как раз… как раз…

Лорд Рочестер наклонился вперед и шепнул:

— Но вы читали эту книгу? Вы проникли в мир, который открывался за ее страницами?

Паша очень долго сидел молча.

— Той самой ночью, — заговорил он наконец, — раввин стал читать свою книгу, а я читал в его разуме. Только так я был в состоянии проникнуть на ее страницы.

Роберт сделал глубокий вдох.

— И что вы смогли понять?

— Многое, — ответил Паша и прикрыл глаза, словно вглядываясь в глубины памяти. — Очень многое.

Он судорожно вздохнул и снова открыл глаза.

— Как я и говорил, — начал он негромким голосом, — раввин был прав. Это создание становилось сильнее, чем когда-либо прежде, потому что питалось злом, употребляя его и для посева нового зла. Я начал бояться, что весь мир будет уничтожен и чудовище станет править Вселенной, превращенной в дикую пустыню смерти. Я долго преследовал его, а тем временем разорение охватило Прагу, затем всю Богемию и вышло за ее пределы. Но мне никак не удавалось ни найти его, ни вызвать на борьбу. Шли годы. Война сожгла землю и обильно усыпала ее костями. Цивилизация задыхалась под зарослями сорняков и стала вотчиной волков, рыскавших в опустошенных деревнях. Но я продолжал преследовать его, не прекращал охоту на Зверя. Я начал подступать к нему все ближе, но сила его стала ужасной, и я боялся подойти слишком близко. И все же я понимал, что неминуемо погибну, если не доберусь до него, погибну вместе со всем миром. И в конце концов я настиг его, я с ним встретился…

Наше сражение… — Паша сделал паузу. — Я не хочу говорить о нем. Смертельно страшно даже вспоминать об этом ночью. И все же я надеялся, что убил в конце концов это создание, потому что видел, как глина голема глотала его кровь. И я не повторил ошибку раввина — я вдребезги разбил фигуру, раскрошил осколки и разбросал пыль, так что она смешалась с грязью на берегу Влтавы. И только потом, когда моя победа стала, как я думал, полной, дала знать о себе моя собственная ужасная боль. Я решил отправиться в Париж, чтобы найти Маркизу и немного отдохнуть у нее. Но мои раны не позволили преодолеть столь долгий путь. Я рухнул прямо на дорогу и метался в таком жару, что потерял ощущение времени. Годы и годы предстояло мне лежать в грязи, разлагаясь в полной беспомощности. Только благодаря счастливому стечению обстоятельств я оказался здесь.

Он потянулся к руке лорда Рочестера и ласково погладил ее, потом снова взглянул на Роберта.

— Милорд Рочестер, — прошептал он, — нашел меня и помог мне встать на ноги, как, я знал, он и должен был сделать, потому что уже видел все это прежде…

— Видел? — переспросил Роберт, недоуменно нахмурив брови. — Я не понимаю.

Паша крепко сжал руку Рочестера.

— В мире той книги, — тихо сказал он, — время, как я понял, может иногда сворачиваться спиралью. Проблески прошлого и будущего мелькают, сменяя друг друга. В моей памяти отложилось не так уж много, но вдруг, когда я встретился с лордом Рочестером, я вспомнил, что уже видел себя прежде искалеченным и валяющимся в грязи, и знал, — не могу сказать, каким образом, однако знал, — что меня спасет некий английский поэт и лорд. И вот лорд Рочестер в самом деле появился, и мне стало ясно, что видения, являвшиеся мне во время чтения книги, не лгали. Вот почему я могу с полной определенностью…

Он замолчал и вступил в жестокую борьбу со своими подушками, пытаясь подняться на ноги. С огромным трудом ему наконец удалось это сделать.

— …Вот откуда я знаю…

Паша сглотнул слюну и сделал один шаг, но тут же пошатнулся, вцепился в лорда Рочестера обеими руками и толкнул его вниз. Они оба рухнули на пол, и Паша оказался сидящим верхом на груди лорда Рочестера. Он наклонился и нежно поцеловал его в губы.

— Вот откуда я знаю, — прошептал Паша, — что он и есть тот первый.

Лорд Рочестер улыбнулся. Он обхватил ладонями худые щеки Паши, притянул к себе его голову и, в свою очередь, тоже поцеловал его. Теперь это был страстный и долгий поцелуй. Наконец Паша отстранился, но продолжал сидеть на груди лорда Рочестера, закрыв глаза и жадно глотая воздух.

— Первый? — медленно переспросил Роберт, все еще ничего не понимая.

Паша приоткрыл глаза.

— Первый, кто сразится с Азраилом и уничтожит его на веки вечные.

— Значит, все, что вы делали, окончилось неудачей?

— Неудачей? — переспросил Паша, сверкнув глазами. — Вы грубиян, Ловелас.

— Тем не менее вас постигла неудача, — стоял на своем Роберт.

Паша холодно улыбнулся.

— На этот раз не будет Тадеуша, который мог бы помочь спасти этот Дух из заточения в тюрьме его праха.

— Как же он делал это?

— Именно это и необходимо выяснить.

— А книга, книга раввина, где она?

— Она тоже должна быть найдена. И как можно скорее. Потому что это ужасное создание будет отсиживаться в вашей деревне только пока оно слабо, пока накапливает силы. Но как только оно оставит ее…

Его голос постепенно стихал и наконец вовсе перестал быть слышен.

Роберт тряхнул головой, словно хотел избавиться от внезапно нахлынувших воспоминаний: тень, которая поднималась перед ним в Стонхендже, раскрывавшийся у него на глазах ад, вонзавшийся в него лед… На что можно надеяться перед лицом такого могущества? Тем более на что надеяться ему, обыкновенному смертному? Роберт снова тряхнул головой. Он почувствовал взгляд Паши, проникший в глубины его мыслей, и обхватил голову руками, словно пытаясь скрыть их от него.

— Нет, — внезапно выкрикнул он. — Нет! Я не хочу этого, нет!

— Вы уверены? — пробормотал Паша.

Его глаза были ясными, в его взгляде светились сострадание и презрение.

— Вероятно, еще нет, Ловелас, — продолжил он, не скрывая насмешки. — Конечно, еще нет… Но не забывайте…

Он улыбнулся.

— Помните, что вы ничего не можете скрыть от меня. Думаю, очень скоро вы попросите об этом…

Из его уст вырвалось змеиное шипение. Оно долго не прекращалось, потом стало стихать и угасло вместе с его улыбкой. Паша выставил вперед руки. Выражение его лица внезапно стало ужасным — недоуменным и жестоким, но тем не менее несущим и печать скорби.

— Совершенно не важно, — пробормотал он, — захотите ли вы этого вообще. Ведь я слаб… слишком слаб, и моя кровь слишком жидкая, чтобы делиться ею более чем с одним.

Он вцепился в рубашку лорда Рочестера и разорвал ее, обнажив его грудь, а потом очень осторожно провел на ней ногтем тонкую линию, окрасившуюся рубиновым цветом. Потом он взглянул на Роберта.

— Отправляйтесь вместе с лордом Рочестером, — приказал он. — Разберетесь во всем, насколько сможете. И, Ловелас…

Он улыбнулся.

— Я желаю вам всяческой удачи.

Он умолк, и Роберт слышал теперь только ритмичные удары, сильные и глубокие, сотрясавшие, казалось, все вокруг него, напоминавшие удары сердца. И в то же мгновение все его чувства охватило изумительное, звенящее золотым звоном, невыносимо сладостное наслаждение. Ровную, не ослабевавшую пульсацию этого звона он ощущал всем своим нутром. Потом он услышал вопль, ворвавшийся в его сознание сильными приливами восторга и боли, и все помещение тоже, казалось, мелко дрожало под напором этого вопля и окрашивалось все более усиливавшимся красным светом. Вопль на мгновение стих и возник снова, но теперь он странным образом изменился, став криком почти ничем не омраченного экстаза. Роберт посмотрел туда, где лежал лорд Рочестер, распростертый под Пашой, который припал к его телу, словно набросившийся на жертву зверь. Он рвал и терзал его грудь, пока не содрал с нее всю плоть. Под голыми раздвинутыми ребрами обнажилось сердце. Оно еще сокращалось, но очень слабо. Его медленный, слабый ритм опустошил разум Роберта, в нем ничего не осталось, кроме золотого звона наслаждения и боли. Сердце остановилось, и боль в желудке Роберта стала невыносимой. Он с нетерпением ждал возобновления сердцебиения. Он знал, что именно сдерживает возвращение сердца к жизни. И вот сердце дрогнуло, сначала очень медленно, и это был удар сердца вампира. Сердце забилось вновь. Теперь Роберт не сомневался, что это сердце лорда Рочестера, заново рожденное, ставшее другим. И еще раз вокруг них все изменилось: золотые и красные краски стали тускнеть, сменяясь черными. Лорд Рочестер пошевелился и стал подниматься на ноги. Он был запачкан запекшейся кровью, но Роберт едва видел его. Взгляд застилал туман, боль в животе была невыносимой. Чем более ускорялось сердцебиение Рочестера, тем эта его боль отдавалась глубже и глубже, пока все вокруг не стало наконец совершенно черным и Роберт вообще перестал что-либо чувствовать.

Только спустя неделю, уже подъезжая к Дептфорду, Роберт вспомнил, где он прежде слышал о докторе Ди. Это было во время встречи отца в доме… Роберт закрыл глаза. Мистер Обри — так звали хозяина того дома. Он обнаружил труп мистера Йорка, и он же говорил тогда о докторе Ди. Роберт забыл, в связи с чем упоминалось это имя. Он помнил очень смутно, что было холодно, что он стоял на коленях на мерзлой земле, приложив ухо к оконной раме, — вспомнить что-то еще никак не удавалось. Но в тот день обсуждалось что-то важное — что-то такое, чего не осталось в памяти…

Роберт уже готов был отказаться от разрешения своих сомнений, если бы внезапно не изменилось направление его мыслей. Он знал, что у отца к мистеру Обри было дело, связанное с целым рядом убийств — убийств, совершавшихся в местах, на которых лежала печать древности. Он вспомнил слова Паши о том, что доктор Ди верил в существование невидимых лучей, вдоль которых языческие жрецы строили свои храмы. Мог ли такой луч связывать и те убийства? Не совершались ли эти убийства, чтобы пробудить скрытое могущество такого луча? Роберт решил, что отец должен был по крайней мере подозревать такую связь, потому что ожидал убийств в Олд-Саруме и Стонхендже. Кто еще мог быть его советчиком в таком деле, если не мистер Обри, собиратель древностей Уилтшира? А если это так, то что еще может знать мистер Обри?

Роберта так заинтриговал скрытый смысл этого вопроса, что он решил отправиться в Уилтшир немедленно. Но потребовалось не так уж много времени, чтобы понять, что осуществление задуманного может быть сопряжено для него с множеством трудностей. Торопясь оставить Дептфорд, он быстрым шагом направился к набережной и, только оказавшись на ней, обнаружил, что почти все причалы пусты. За наем лодки с него запросили непомерно громадную плату. Даже когда он дал согласие, возможность заработать огромную сумму не смогла разогнать признаки страха на лице лодочника. И чем ближе лодка подходила к Лондону, тем сильнее трясло лодочника, тем больше бледнело его лицо. Вскоре Роберт услышал громкий рев, доносившийся с реки впереди по ходу лодки. Он сообразил, что это шум потоков воды, рвущейся сквозь арки Лондонского моста, — звук, который он прежде никогда бы не смог услышать, потому что обычно его перекрывал шум самого города. Только после этого он начал осознавать, каким тихим стал Лондон, распластавшийся на берегу словно поверженное животное, неподвижное, скованное предсмертной агонией. Ни в домах, ни на улицах не было, казалось, ни души. Ничто не нарушало тишину, кроме редких, доносившихся издалека воплей.

Выйдя на берег на Ботольфском причале, Роберт нашел воздух отвратительным, пропитанным сладковатым запахом гниения, который становился все более тяжелым по мере удаления от Темзы. Зная, что искать наемный экипаж бесполезно, он торопливой походкой шагал по пустынным улицам, плотно прикрывая рот и нос платком. Зловоние запустения, которое ему запомнилось с той поры, когда он блуждал в предместье Сент-Джайлз, распространилось теперь по всему городу. Словно пятнами ядовитых красных водорослей, почти каждая дверь была отмечена крестом, а тут и там валялись гробы и кучи мертвых тел. Почти не было признаков того, что кто-то еще оставался в живых. Между камнями мостовых пробивалась трава. Весь Лондон, казалось, был оставлен умирать. И если сейчас умирает Лондон, думал Роберт, то недалек час гибели и целого мира.

С этими мыслями в голове он дошел до Гайд-Парка и не очень удивился, обнаружив временный военный лагерь, перегородивший дорогу, которая вела на запад. Тем не менее он приблизился к заграждениям, но, когда солдаты услышали о цели его путешествия, они рассмеялись ему в лицо, качая головами. Король, сказали они ему, устроил себе резиденцию в Солсбери, и беженцев из Лондона там не особенно жалуют. Роберт мысленно выругался в адрес лорда Рочестера. Будь он в Лондоне, не возникло бы никаких проблем, потому что лорд без труда мог вытребовать пропуск. Но лорд Рочестер, не желавший терять место при дворе, продолжал служить во флоте, хотя и поклялся, когда они расставались в Амстердаме, что возвратится на твердую землю так скоро, как сможет. Роберт посмотрел на заграждения разочарованным взглядом. Выходит, недостаточно скоро, подумал он. Он обернулся на Лондон, тихий и ужасно спокойный, как труп в склепе. Похоже, очень и очень не скоро.

И даже кляня себя за то, что вернулся в город, он не забывал о причине, которая вынудила его приехать. Повернувшись спиной к заграждениям, он побрел обратно в тишину и зловоние гибнущего города. Сент-Джеймсский парк, недавние охотничьи угодья прекрасных дам и остроумных молодых людей, лежал заброшенным, поросшим сорняками. На аллее Мол не было видно ни одного всадника. Даже дом Годолфина, хотя на нем и не был намалеван красный крест, выглядел зараженным самой атмосферой запустения. Едва войдя внутрь, Роберт внезапно содрогнулся от страха, вообразив, что Миледи тоже сбежала. Но в душе он не мог в это поверить. Дело ли вампиров бежать из угодий смерти? Он позвал ее по имени. Никто не ответил ему. Дом наполняла гнетущая тишина, и единственным признаком движения был танец пылинок в пробивавшихся сквозь занавешенные окна лучах света. Роберт позвал снова. Все та же тишина. Он стал бегать по коридорам, выкрикивая имя Миледи всякий раз, как открывал очередную дверь, и понимая, что с каждым новым выкриком в его голосе усиливаются нотки отчаяния.

— Она больна.

Роберт остановился как вкопанный. На верхней площадке лестницы стоял Лайтборн.

— Больна? — переспросил Роберт, с ужасом глядя на него. — Что вы имеете в виду, называя ее больной?

— Она повела себя как глупая девчонка и напилась зараженной крови. Чумная кровь этих смертных для нас подобна яду.

— Когда она пила ее?

— Прошло уже несколько недель. По правде сказать, Ловелас, это случилось, когда вы уехали от нас. Ее это очень расстроило.

Лайтборн слегка улыбнулся, но его пристальный взгляд показался Роберту более твердым, более отчужденным и безжалостным, чем когда-либо прежде.

— Вам стоит поспешить к ней. Возможно, вы послужите тем лучом света, который взбодрит ее дух.

Улыбка стала сползать с его лица.

— В своем беспамятстве она не перестает говорить о вас.

Роберт сразу же помчался в ее комнату. Миледи лежала, свернувшись, словно котенок, в темноте дальнего угла спальни. Ее кожа был смертельно-белой. Когда он опустился возле нее на колени, она попыталась подняться, прошептав что-то скороговоркой и крепко схватив его за руки. Казалось, только в это мгновение она наконец узнала его.

— Ловелас!

Она поцеловала его. Прикосновение ее губ было обжигающе горячим. Затем она неловко откинулась на спину, оказавшись в прежней позе. Мягкий, мелко дрожавший круглый комочек. Ее сорочка, прилипшая к потной коже, плотно обтягивала тело, и Роберта потрясло, как сильно она похудела.

Внезапно Миледи застонала и раскрыла губы, точно младенец, изголодавшийся по молоку матери. Роберт оглянулся и увидел Лайтборна, который стоял у него за спиной.

— Она… — прошептал он. — Как она облизывает губы! Но это ничем не может помочь. Ее язык сух, как песок.

Роберт бросил на Миледи взгляд отчаяния и вспомнил, как всего несколько месяцев назад точно так же смотрел на Эмили.

— Она не… не в опасности? — спросил он.

— Кто может сказать? — Лайтборн пожал плечами. — Очевидно только одно: я никогда прежде не слыхал о подобных вещах. Для меня явился полной неожиданностью тот факт, что кровь может быть опасна для нас из-за того, что принадлежит больному.

— Что же в таком случае необходимо сделать?

Лайтборн усмехнулся.

— А что, по-вашему? Ей нужна свежая пища. Так что все это время, пока вы путешествовали, мне приходилось ее кормить.

Внезапно он схватил Роберта за руку и зашипел ему прямо в лицо:

— Что скажете, Ловелас? Хватит у вас смелости услужить ей, как служил я?

Роберт не ответил, но посмотрел на Миледи и сразу же закрыл глаза.

— Не хотите ли сказать, Ловелас, что вы все тот же хлюпик, лелеющий свою плаксивую совесть? — Лайтборн иронически рассмеялся. — В чем дело? Что вас останавливает? Это не зазорнее, чем кормить змей крысами.

— У меня нет привычки, — ответил Роберт, — держать змей в качестве домашних любимцев.

— Жаль. — Лайтборн взглянул на Миледи. — Это могло бы научить вас тому, что даже самые смертоносные создания иногда заслуживают любви.

Роберт обернулся к нему, вспыхнув внезапной яростью.

— Не насмехайтесь надо мной, Лайтборн. Вы знаете, что я люблю ее, люблю всей душой.

— Вот и докажите это, — прошептал Лайтборн, еще сильнее сжав руку Роберта. — Докажите мне это прямо сейчас.

Той же ночью они вышли из дома вместе. Лайтборн повел его по темным улицам к видимым издалека громадным кострам. Чем ближе они подходили к источнику высоких языков пламени, тем удушливее становился сладковатый запах и тем отчетливее слышались вопли и стоны.

— Плоть Лондона гниет на его костях, — шепотом заговорил Лайтборн. — Если бы не опасность подхватить заразу, я по-настоящему полюбил бы это время. Посмотрите, с какой жадностью леди Смерть рвет своими когтями сердце города.

Он повернул за угол и сделал жест рукой. Роберт, последовавший за ним, увидел впереди яму, подобную той, что была вырыта возле церкви Сент-Джайлз, но в десятки раз больше. Одного взгляда на множество сваленных в нее трупов, степень крайнего разложения которых хорошо была видна в свете окружавших яму громадных костров, было достаточно, чтобы поверить в приближение Апокалипсиса. Он вспомнил рассказ Паши о том, как чума в Богемии была остановлена обдиранием плоти с костей. Теперь это уже не поможет, думал он, оглядываясь кругом. Ему показалось, что он стоит на краю общей могилы человечества.

Однако Лайтборна это, похоже, не беспокоило. Роберт увидел, что он прыгнул в яму. Там среди останков копошились люди. Одни крепко обнимали трупы некогда любимых, громко рыдая и обливаясь слезами, другие перерывали зловонные кучи так же, как Роберт рылся в останках, надеясь отыскать труп Эмили. Лайтборн подходил то к одному, то к другому из этих людей, о чем-то шептался с ними, затем наносил им легкие царапины, прижимал к ране кончик пальца и пробовал кровь. Наконец он выбрался из ямы и поспешил вернуться к Роберту.

— Эти идиоты почти поверили, что я врач, — шепнул он, — и что у меня есть надежное лекарство от чумы. Постарайтесь хорошо сыграть свою роль, Ловелас. Убедите их, что я не солгал им.

Он повернулся к женщине и паре мужчин, стоявшим за его спиной, и галантно поклонился. Их глаза были красными, взгляды обезумели от горя.

— Ваше лекарство, — крикнула женщина, — поможет оно спасти моего ребенка?

— Несомненно, — ответил Лайтборн и жестом подозвал к себе Роберта. — Вы видите, как оно помогло моему доброму другу. Скажите им, Ловелас. Скажите им, что это так.

Роберт молчал. Он смотрел на несчастную женщину. В выражении ее лица смешались страдание и надежда.

— У меня было шестеро детей, — заговорила она сквозь слезы, — теперь остался только один ребенок. Пожалуйста, скажите, сэр, докажите, что лекарство может помочь!

Роберт по-прежнему не раскрывал рта. Он закрыл глаза, и ему сразу же представилась Миледи, свернувшаяся калачиком на подушках. Потом в его воображении возникло разложившееся от долгой болезни тело, которое швыряют в яму. Он кивнул.

— Да, — медленно заговорил он, встретив взгляд женщины. — Да, клянусь вам, это лекарство, несомненно, излечит вашего ребенка.

Лайтборн ухмыльнулся.

— Браво, — шепнул он. — Вам позавидовали бы самые отъявленные лицемеры.

Он взял Роберта под руку и повел обратно. Следом за ними шли двое мужчин и женщина. Войдя в дом, он поднялся по лестнице и довел несчастных до спальни Миледи.

— Входите, — шепнул он, — там вы найдете конец всем своим бедам.

Женщина вытаращила на него широко открытые глаза, затем вбежала в комнату. Оба мужчины последовали за ней. Роберт слышал приглушенный топот их шагов по коврам, а потом все стихло.

— Войдем и посмотрим, — прошептал Лайтборн, взяв Роберта под руку. — Надо удостовериться, принимает ли Миледи свое лекарство.

Роберт вошел в спальню. Двое мужчин стояли, окаменев, обхватив руками головы, дико вытаращив глаза, словно парализованные страхом какого-то ночного кошмара. Женщина стонала, упав на колени. Миледи сверлила ее пристальным взглядом. Она уже не лежала, свернувшись калачиком, но по-прежнему походила на кошку, правда теперь насторожившуюся, следившую горящими глазами за своей жертвой. Внезапно она метнулась вперед, и Роберт увидел в ее руке кинжал. Кончик лезвия вонзился в горло женщины, из раны вырвалась рубиновая дуга. Миледи застонала от удовольствия, ощутив капли этого кровавого душа на своем лице. Она слизнула одну каплю и стала смаковать влагу на языке. Другие она стала втирать в кожу лица, легонько постукивая пальцами по щекам. Потом она обняла женщину и, зажмурив глаза, принялась лакать прямо из раны на ее горле. Кровь лилась теперь медленным густым потоком, и Миледи почувствовала, как она начала пропитывать ее сорочку. Восторг этого ощущения сделал ее дыхание прерывистым. Она дышала все чаще и чаще, извиваясь из стороны в сторону, пока груди и живот не стали липкими от загустевшей крови. Когда она подняла наконец глаза, в ее взгляде читалась ленивая истома отупения, вызванного удовольствием.

— Теперь мне лучше, — прошептала она. — Да, я чувствую себя лучше.

Она тяжело перевела дух, словно старалась удержать в себе прилив охватившего ее экстаза, и оглядела комнату. По ее лицу пробежала тень ужаса, и она ткнула пальцем в сторону Роберта.

— Вы обещали, Лайтборн… Без него… Не в таком…

Лайтборн насмешливо улыбнулся.

— Но именно Ловелас, Миледи, помог доставить вам это лекарство.

— Нет…

Миледи едва заметно тряхнула головой, потом сжала ладонями свои груди и стала осторожно массировать их. Она поглаживала пальцами запекшуюся кровь и казалась совершенно потерянной, но потом осторожно приложила один из пальцев к языку.

— Не в таком… — повторила она с тяжелым вздохом, и все ее тело напряглось, словно противясь испытываемому удовольствию.

Но обе следующие жертвы уже стояли перед ней на коленях, откинув назад головы и подставляя незащищенные горла.

— Вы обещали… нет!.. — прошептала Миледи.

Она полоснула ножом. В ее глазах горело золото ада, зубы сияли словно два безупречно ровных ряда острых как бритва жемчужин. Она вонзила их в горло одного из мужчин и стала жадно глотать его кровь. Как и прежде, восторг все больше и больше учащал ее дыхание.

— Нет, нет, — продолжала она стонать, уже снова начав извиваться, но вскоре как будто растворилась в наслаждении, и крики восторга стихли.

Но Роберт уже перестал осознавать Миледи как отдельное от себя существо. Он становился ею. Натиск ее наслаждения начинал пульсировать в нем самом, а вместе с удовольствием приходило и ощущение боли. Она казалась такой сильной, как никогда прежде. Она поднималась из глубин его живота как что-то терзавшее его изнутри, что-то стремившееся вырваться наружу. И все, что он смог, прежде чем потерялся в головокружительном, ярко-красном водовороте этой невыносимой боли, только крикнуть Лайтборну, чтобы тот пошарил в кармане его плаща. Все заволокло туманом, и этот туман не рассеялся, пока он не почувствовал прижатое к губам горлышко бутылки и отвратительный вкус мумие, которое обожгло ему горло. Он открыл глаза. Сверху вниз на него смотрел Лайтборн.

— О Всевышний, — вздохнул он. — Болезнь всюду. Как настойчиво и неотвратимо она наступает.

Роберт поднялся на ноги, хотя чувствовал еще очень сильную слабость. Он огляделся. Три трупа лежали безобразной кучей. Миледи спала среди множества подушек, снова свернувшись калачиком. Роберт подошел к ней. Ее кожа потеряла болезненный блеск. Щеки и губы, казалось, снова стали розовыми. Слабая улыбка на ее губах свидетельствовала об улучшении самочувствия. Сочетание этой улыбки со спокойным выражением лица глубоко погрузившегося в дремотное состояние человека не несло в себе ни малейшего намека на то, как опасно и жестоко заснувшее существо. Роберт снова почувствовал головокружение, и от самой этой мысли, и от осознания того, что пришедшее ему в голову противопоставление каким-то образом возвышало в его глазах красоту Миледи. Он почувствовал слабое ощущение легкости в венах, и в то же мгновение что-то внутри его вновь стало рваться наружу. Схватив мумие, он поспешно сделал глоток.

Лайтборн бросил на него заинтересованный взгляд.

— Что это? — спросил он.

— То же лекарство, которое милорд Рочестер дал Маркизе.

— У вас есть еще?

— Следует за мной в дорожном сундуке. На днях его доставят сюда.

Лайтборн медленно кивнул.

— Теперь можно сказать, — пробормотал он, — что ваше путешествие оказалось успешным.

Он заставил себя сдержаться, но не смог скрыть внезапного блеска в глазах.

— Рассказывайте, Ловелас. Расскажите, что вам удалось выяснить.

Роберт начал свой отчет, но заметил, что не перестает задаваться вопросом, какого рода заинтересованность движет Лайтборном. Хотя он и сидел совершенно спокойно, нетрудно было догадаться о его возбужденном состоянии. Когда Роберт дошел до истории раввина Льва, Лайтборн сбросил маску безразличия.

— А книга? — прошептал он по окончании рассказа. — Где теперь книга?

— Книга потеряна, — ответил Роберт. — Когда Паша очнулся после сражения, ее нигде не было.

Лайтборн кивнул, словно соглашаясь с самим собой, потом сгорбился, погрузившись в раздумья.

— Вы, несомненно, знаете, — пробормотал он наконец, — что нынешний дом Маркизы принадлежал когда-то доктору Ди?

Роберт посмотрел на него изумленным взглядом.

— Нет, — ответил он с расстановкой. — Я этого не знал.

Он сделал паузу. Призрак мрачных подозрений внезапно черной тенью лег на его разум.

— Знала ли Маркиза… и вы… Вы знали доктора Ди?

Лайтборн улыбнулся.

— Он был одним из самых славных людей.

— А его копия… переписанный текст… книги раввина Льва?

Улыбка растаяла на лице Лайтборна, его взгляд снова стал отрешенным.

— Мумие, — заговорил он, — доставленное вами из Амстердама, несомненно, предназначено Маркизе?

— Какая-то часть, да.

— В таком случае рекомендую вам, когда отправитесь в Мортлейк, задать этот вопрос непосредственно ей.

— Так я и сделаю, — ответил Роберт, — когда навещу ее. Но я намеревался сначала попытаться вылечить Миледи.

— С помощью мумие? — удивился Лайтборн, нахмурив брови. — Почему оно должно подействовать на нее?

— Потому что это лекарство, похоже, нейтрализует яд Духа Смерти — чуму в венах Миледи. Если она первоначально была занесена из Вудтона, почему же мумие не может послужить избавлению и от этой болезни?

Какое-то мгновение Лайтборн молча смотрел на него, затем слабо повел плечами и встал.

— Будем надеяться, что вы правы.

Он направился к двери, потом остановился и обернулся.

— А пока вы будете ухаживать за Миледи, — сказал он, и его губы внезапно исказила злая улыбка, — почему бы вам не расспросить и ее?

Он вышел из комнаты, прежде чем Роберт успел его еще о чем-нибудь спросить. Пару дней его не было видно нигде в доме, словно Лайтборн растворился в воздухе. Роберт остался наедине с Миледи, и ничто не нарушало их покой, не считая доставки из доков дорожного сундука. В нем было несколько флаконов с мумие, один из которых Роберт заставил Миледи выпить целиком. Он видел, что болезнь буквально изгонялась из ее вен. Вскоре появился Лайтборн, который привел очередную порцию провианта из чумных ям. Миледи уже достаточно оправилась и расцвела, чтобы подняться с подушек. Она попросила Роберта не присутствовать при ее трапезе. Ему показалось, что ее жажда и удовольствие перемежались с чувством вины. Прежде он никогда не замечал в ней этого. Оставляя ее, он терялся в догадках, что могло стать первопричиной такой перемены.

Вскоре, однако, ее здоровье полностью восстановилось, и в тот вечер, когда она впервые покинула спальню и поохотилась самостоятельно, Роберт решил рассказать ей о своем путешествии и спросить, что ей известно о докторе Ди. Прежде чем заговорить, она как-то странно и долго смотрела ему в глаза.

— Как? — тихо пробормотала она, наконец. — Что вам успел наговорить Лайтборн?

— Ничего. Он только намекнул, что вы когда-то знали доктора и, возможно, что-то знаете о его книге.

Миледи принялась играть своими непослушными локонами, непрестанно отбрасывая их назад, на обнаженные плечи.

— Что ж, я не стану отрицать это, — тихо проговорила она.

— Почему вы не рассказали мне об этом сами?

— Вы никогда не спрашивали.

Роберт бросил на нее возмущенный взгляд.

— Вы меня удивляете, Миледи.

— В самом деле?

— Неужели вы не понимаете, насколько важной может оказаться эта книга?

Она решительно тряхнула головой.

— Ее больше нет в Мортлейке. Для чего еще, по-вашему, Маркиза живет там, если не для того, чтобы обыскать каждый угол и поднять каждую доску пола? Однако, — она снова стала отбрасывать локоны на плечи, — если вы не верите мне, Ловелас, можете спросить об этом Маркизу сами.

Роберт примирительным жестом протянул ей руку, и она вложила в нее свою изящную ладонь.

— Прошу вас, — ласково заговорил он. — Вы знаете, что дело не только в моем нетерпеливом стремлении снова найти книгу.

Миледи улыбнулась.

— Думаете, Ловелас, вы один горите подобным нетерпением?

Роберт хмуро посмотрел на нее, но она вновь рассмеялась и поднялась на ноги, не отнимая руки.

— Мы должны поехать туда, — сказала она. — Пришло время вручить Маркизе подарок Паши. А по дороге я расскажу вам все, что смогу, об этой книге и о самом докторе Ди.

Они отправились в карете, запряженной шестеркой лошадей. На улицах было немноголюдно, но все глазели на них с удивлением, и Роберт попытался сообразить, когда в последний раз в Лондоне видели карету знатного человека. Возле военного лагеря в Гайд-Парке они ненадолго придержали лошадей. Одного взгляда Миледи оказалось достаточно, чтобы заставить часовых поднять заграждение, и карета продолжила свой путь по направлению к Мортлейку. Миледи высунулась из окна, чтобы удостовериться в том, что они едут достаточно быстро, потом снова откинулась на сиденье, но ей никак не удавалось взять себя в руки. Роберт вспомнил, как она тревожилась, когда они ехали к Маркизе в самый первый раз, и его стал мучить вопрос, какие же воспоминания будит в ней дом Маркизы.

— Я никогда не была близко знакома с доктором Ди, — внезапно заговорила Миледи.

Казалось, ее голос изменился, почти незаметно, и все же Роберту, который так хорошо ее знал, это было очевидно. Раз или два он замечал за ней это и прежде.

— В таких кругах вращался Лайтборн, — продолжала она. — Он завел эти знакомства за несколько лет до того, как я с ним встретилась. Он слыл другом еретиков и шпионов — опасным мужчиной. Вот почему я его полюбила. Я была очень молода, а он, как мне казалось, обещал целый мир бесконечного наслаждения.

Миледи помолчала, потом горько рассмеялась.

— Действительно бесконечного!

— Как вы с ним встретились? — спросил Роберт.

— В Саутуоркской таверне, — ответила она, — или, вернее, в борделе. Тогда я еще не носила титул Миледи. Моя мать была проституткой. Она умерла, когда я была еще очень юной. Хозяйка борделя, вместо того чтобы вышвырнуть меня на улицу, заставила прислуживать другим проституткам, убирать их комнаты и чинить их платье. Я думала, что она делала это из любви к моей матери. Только позже я поняла, каковы были ее истинные мотивы. Я…

Миледи замолчала и раскрыла веер. Она стала помахивать им, словно желая остудить разливавшийся по щекам румянец.

— Я никогда не забуду, — продолжила она свой рассказ, — тот первый раз. Я даже не понимала, что со мной произошло. Я была еще совсем ребенком. Я не могла себе представить, несмотря на то что вся моя жизнь прошла в борделе, что такие вкусы — такие странные вкусы — могут быть у кого-то из мужчин.

Роберт заглянул в глубину золота ее глаз. Теперь они были совершенно чистыми, но он вспомнил стоявшие в них слезы в тот раз, когда он вглядывался в эти глаза впервые, когда она баюкала его на своих коленях, увозя из Стонхенджа. Внезапно его охватило чувство стыда — ведь он никогда не спрашивал ее о причине тех слез. Но даже сейчас, глядя на нее, он не мог поверить, что Миледи, удивительная красавица Миледи, могла тогда догадаться, какие страдания выпали на его долю…

На ее лице появилась добродушная усмешка.

— Вам трудно это вообразить? — спросила она, словно прочитав его мысли.

Она взяла его за руку.

— Когда я была маленькой девочкой, — снова заговорила она, продолжая смеяться и в то же время едва сдерживая слезы, — мне не верилось, что взрослые когда-то были детьми.

Роберт медленно, почти оцепенело, кивнул головой.

— Такое ощущение было и у меня, — прошептал он, — когда я смотрел на вас.

Внезапно Роберт понял, что это ощущение не покидало его и сейчас. Миледи была слишком далека от той маленькой девочки, лицо которой он был не в силах вообразить хотя бы на мгновение. Он наклонился и сжал ей обе руки.

— Что случилось потом? — спросил он. — Каким образом изменилась ваша судьба?

— Лайтборн, — сухо ответила она. — Однажды вечером он пришел туда с друзьями. Я не видела его прежде. Как мне позднее стало известно, у него не было большого интереса к девицам. Полагаю, он заявился в бордель только для того, чтобы выпить. Меня заставили прислуживать ему. И все же что-то — я видела это в его глазах — что-то заинтересовало его во мне. Возможно, он разглядел детское лицо под моим макияжем взрослой женщины, и это заинтриговало его. Он всегда был большим знатоком страданий, а такому человеку было нетрудно разглядеть мой страх и стыд. Какой бы ни была причина… назавтра вечером он был там снова, пришел и на следующий вечер, а поутру увел меня из борделя. Лайтборн объяснил мне, что он поэт и что он готовит представление в доме одного патрона. Мне он предназначил в своей пьесе роль Венеры. Я спросила, почему он выбрал меня. Он поцеловал мне руку и ответил без всякой насмешки, что моя красота делает меня достойной воплотить на сцене богиню любви, что такое лицо и фигура, как у меня, могут принадлежать только бессмертному существу.

Я выучила текст, сыграла свою роль и, когда все закончилось, вернулась в бордель. На следующей неделе Лайтборн снова пришел за мной. На этот раз моей героиней была томящаяся от любви гречанка. Я подумала, что он смеется надо мной, предлагая сыграть роль девственницы штатной проститутке. Но он снова только поцеловал меня, и ничего больше. У меня создалось ощущение, что в его поведении не было ни презрения, ни настойчивости, ни принуждения. После представления меня не отправили обратно в бордель, а отвели в апартаменты Лайтборна. Он сказал мне, что теперь я работаю у него. Я знала, что ему пришлось выкупить меня, поэтому прислуживала ему верой и правдой и действительно была почти рабски предана. Он никогда не обращался со мной жестоко, никогда не опускался до низменных страстей, хотя время от времени целовал меня и ласкал, даже не пытаясь снять с меня одежду. Дальше этого его внимание ко мне не простиралось. Я продолжала принимать участие в различных его постановках. Иногда мне приходилось выступать и в совершенно ином амплуа. Мне доставляла все большее удовольствие возможность сопровождать Лайтборна в такие дома, где он не давал своих представлений. На таких сборищах я училась вести себя так, будто была его дамой сердца или женой, чтобы он мог посадить меня себе на колени и, как он говорил мне, поиграть моими локонами или как бы в задумчивости прикоснуться к моему лицу и повторить пальцем его овал.

— На таких сборищах, — спросил Роберт, — вы и встретились с доктором Ди?

Миледи кивнула.

— Да, и с Маркизой тоже, в том самом доме, куда мы сейчас едем. В тот вечер было много споров на опасные темы: о магии, душах, продаже души. Лайтборн, казалось, был одержим мыслью о бессмертии, о том, какие удовольствия оно приносит, но также и об угрозах, которые оно таит в себе. Более всего он говорил об одиночестве, о том, что бессмертие обрекает на невозможность любить и вечное пребывание наедине с самим собой. Внезапно я поняла, что он не шутил, как обычно, а действительно верил в возможность не умереть никогда. И я почувствовала, как кровь стала стынуть в моих венах от одной мысли о своей возможной роли в этой его фантазии. Я задрожала всем телом и попыталась выскользнуть из объятий Лайтборна, но он не позволил мне отойти от него, только пристально посмотрел мне в глаза, не произнося ни слова. Наконец я почувствовала, как он передернул плечами, после чего стал шептать мне на ухо, что нечего бояться, что он останется смертным и больше не будет поддаваться искушению. Позднее мне стало известно, что Маркиза действительно предлагала ему подвергнуться превращению той же ночью. Он поступил так, как обещал мне, и отказался принять ее подарок.

— Что же изменилось? — спросил Роберт. — Ведь что-то должно было последовать за этим.

— Великий день расплаты, — улыбнулась Миледи, — в одной маленькой комнате.

— Расплаты?

Миледи медленно кивнула и выглянула в окно. Карета замедляла ход, и ее сильно тряхнуло, прежде чем она остановилась. Миледи продолжала сидеть совершенно спокойно, глядя на серебряную дорожку луны, бегущую по Темзе.

— Это произошло на следующий день, — заговорила она наконец. — Во время нашего возвращения из Мортлейка он всю дорогу был холоден со мной, погрузился в размышления, держался отчужденно и высокомерно, словно я была виновна в том, что он предпочел отказаться от предложения Маркизы. Едва мы переступили порог его квартиры, он приказал мне приготовить дорожный сундук. Он заявил, что уезжает, завтра же отправляется во Францию, и отправляется туда один.

Он не стал говорить, какое у него там дело, но я знала и сама. Я уже упоминала, что Лайтборн якшался со шпионами. Довольно скоро я поняла, что он и сам — один из них. Патроны, с которыми у него были дела, финансировали не только его музу. Много раз, пока я декламировала его вирши в костюмированных представлениях, он занимался менее возвышенными материями. В общем, я знала, что готовится какой-то новый заговор и что Лайтборн, отказавшийся от своей мечты о бессмертии, подготавливал почву для того, чтобы отказаться и от меня.

Он спал в эту ночь очень мало и оставил меня одну рано утром. Несколькими часами позже явился слуга из Дептфорда с приказом доставить туда дорожный сундук. Он не принес никакого послания: ни устного, ни прощальной записки. Так что я отправила сундук и отправилась вместе с ним сама. Мы прибыли с посыльным в ту таверну, которую вы уже видели. Лайтборн был наверху, в отдельной комнате, вместе с тремя другими мужчинами. На столе были разложены карты и бумаги. Я сразу же поняла, что это люди из числа самых настоящих шпионов. Чем они там занимались, было достаточно очевидно, но кроме карт на столе стояли бутылки, и все эти люди выглядели совершенно пьяными. Едва я вошла в комнату, их взгляды загорелись вожделением. Один мужчина поднялся на ноги и попытался схватить меня за руку, но пошатнулся и едва удержался на ногах. Лайтборн оттолкнул его так резко, что тот отлетел к стене и осел возле нее на пол. Лайтборн сильно пнул его ногой, ударил головой об пол, а потом повернулся ко мне.

— Уже слишком поздно, — прошептал он злобным голосом, не очень внятно выговаривая слова. — Не следует забывать, Елена, что это вы отговорили меня. Ваши глаза смотрели на меня с таким ужасом, какой мне предстоит видеть во взгляде каждого человека, если я не сбегу от соблазна собственных желаний, не отправлюсь скитаться по миру, чтобы быть как можно дальше от того места, где их только и можно удовлетворить. Так что оставьте меня, Елена, чтобы не ввести в соблазн доказывать справедливость собственных принципов: «Что любо нам, отвергнуто судьбой».

Я замерла на месте, пораженная силой его отчаяния, а потом внезапно почувствовала, что кто-то схватил меня за волосы и потянул назад. Я громко закричала, попыталась вырваться и увидела, что поверженный Лайтборном мужчина поднялся на ноги. В его руке был кинжал, который он приставил к моему горлу. Я изо всей силы ударила его ногой. Он вскрикнул, и я успела освободиться от его хватки. Лайтборн бросился к столу за своим ножом, но было слишком поздно — он успел сделать выпад, но противник уже нанес удар. Я услышала вопль падавшего на пол Лайтборна, а потом воцарилась тишина. Во всей комнате не было ни малейшего движения, все словно оцепенело.

Лайтборн снова вскрикнул, и крик его был ужасен. Я подбежала к нему, обняла и стала утешать. Он был ранен в голову немного выше глаза. Кровь обильно заливала лицо.

— Книга… — прошептал он, а потом снова вскрикнул, на этот раз пронзительно, и у него начали стекленеть глаза.

— Книга… Мортлейк…

Голос замер, и я почувствовала, как он тяжело оседает у меня на руках.

Трое других мужчин стояли, окаменев от ужаса. Я заставила их поднять Лайтборна и накрыть его простыней, а затем отнести на набережную реки. Их потрясение и ужас были настолько велики, что они подчинились, не задав ни одного вопроса. Я и сама не вполне отдавала себе отчет в происходящем, но вскоре обнаружила, что с Лайтборном на руках сидела в лодке, которая несла меня вниз по Темзе, назад к тому дому, который мы покинули только вчера поздним вечером. Я не поняла, что имел в виду Лайтборн, дважды повторив слово «книга». Но я помнила его веру в возможность стать бессмертным и неожиданно для себя заметила, что молила Господа о том, чтобы мы смогли обрести бессмертие.

— И ваша молитва была услышана.

Улыбка тронула губы Миледи.

— Так говорится.

— Что вы хотите этим сказать?

Какое-то мгновение она смотрела в окно, потом распахнула дверцу и со свойственным ей изяществом вышла из кареты на берег реки. Роберт присоединился к ней, но она не обернулась. Ее взгляд был устремлен на дом за рекой.

— Когда мы наконец прибыли, — продолжала она, — Маркизы не было. В доме оказался только доктор Ди.

Она тихо рассмеялась.

— Наше появление его не особенно обрадовало. Он потребовал, чтобы я оставила его в покое и забрала с собой Лайтборна. Ему не хотелось, чтобы в его доме обнаружили умирающего шпиона.

— А книга? Как насчет книги? — спросила Роберт.

— Конечно, я спросила его о ней, как только он позволил открыть мне рот. Доктор Ди минуту помолчал, потом отрицательно покачал головой и сказал, что она вряд ли поможет, что шифр по-прежнему не дается ему, что он не в состоянии прочитать эту рукопись. Я и без того была в отчаянии, зная, что Лайтборн был на волосок от смерти. Я попросила доктора Ди принести книгу, и он выполнил мою просьбу. Минуту он листал страницы, сокрушенно качая головой, потом вздохнул и захлопнул книгу. В это мгновение Лайтборн застонал. Это был ужасный вздох умирающего человека. Я протянула руки к книге, сама не зная зачем: меня никогда не учили читать. Я открыла ее и обнаружила…

Она взяла Роберта за руку.

— Ловелас… Я обнаружила… Я поняла, что могу читать ее.

— Вы? — воскликнул Роберт, удивленно взглянув на нее. — Но…

Он недоверчиво покачал головой и спросил:

— Каким образом?

— Это было не… — заговорила Миледи, напряженно сузив глаза. — Не то чтобы я читала ее. Скорее… эта рукопись читала меня. Как мне описать это? Нет… Я не могу… Это невозможно описать. Это было, как если бы… Как если бы я попала в какой-то другой мир, где всюду была вода, гладь которой я могла поколебать, сделать так, чтобы она покрылась рябью.

Она опустила голову.

— В этом было что-то чуждое мне, — прошептала она, — чуждое и смертельно жуткое.

— Смертельно? — переспросил Роберт, нахмурив лоб. — И могущество этого чуждого вы смогли, в чем трудно усомниться, использовать, чтобы спасти жизнь Лайтборну?

— Да, он не умер, если вы это имеете в виду.

— Он очнулся, став таким, каким был прежде?

— За исключением шрама.

— А книга? Миледи, что случилось с книгой?

На ее лице появилась сдержанная улыбка.

— Ко мне больше никогда не возвращалась способность читать ее.

— Что это может означать?

— Рукопись… когда я вглядывалась в нее снова — на следующий день и еще через день, — ничего не значила для меня… Просто беспорядочная путаница завитков и каракулей на каждой странице.

— Как же такое возможно?

Миледи только изящно повела плечами.

— И все же, — внезапно прошептала она, — я не жалела об этом. Поэтому, как только Лайтборн был выхвачен прямо из лап смерти, я тоже…

Она не сразу смогла заговорить, потом судорожно сглотнула и сказала:

— Я тоже изменилась.

Она замолчала, но ее голос, нежный и незабываемый, продолжал звучать в сознании Роберта такой чарующей болью, что он невольно обнял ее за плечи и крепко прижал к себе.

— Вы изменились? — шепнул он ей в самое ухо. — Что это значит?

Она покачала головой, продолжая смотреть за реку, потом повернулась и прижалась лицом к груди Роберта.

— Я перестала быть прежней, — прошептала она. — Что я еще могу сказать? Возможно, все дело в том, что от моего простодушия не осталось и следа. Я чувствовала, что могла бы высоко вознестись, сбросив оковы знаний смертных, стать владычицей запретных ощущений и мечтаний. Страстные желания Лайтборна переплелись с моими собственными желаниями. Мы решили вместе бросить вызов тени смерти. Наша связь была… и остается… нерушимой.

Она глубоко вздохнула, не выпуская из рук отвороты его плаща, потом внезапно вырвалась из его объятий и отвернулась. Она отдала приказ кучеру, который поспешил вниз, к лодкам, привязанным у берега в камышах, и сел на весла. Миледи заняла свое место на носу лодки, где к ней присоединился и Роберт. Они устроились на сиденьях спинами по ходу лодки и молчали, пока кучер выводил ее из камышей на серебристую гладь Темзы.

— А Маркиза? — шепотом спросил Роберт, оглянувшись на дом. — Когда она сделала вас…

— Превратила нас в подобные себе существа? — переспросила Миледи, сидевшая неподвижно, обхватив себя за плечи. — Очень скоро после этого чудесного выздоровления Лайтборна. Ему не составило труда убедить свое начальство представить дело так, будто он умер. Это было превосходным прикрытием для выполнения его миссии, за исключением, конечно, того, что он так никогда и не довел ее до конца. Мы отправились в Париж, где и встретились с Маркизой. Каков результат?

Она улыбнулась и потрогала бриллиантовые серьги, украшавшие уши.

— Я стала леди — Миледи по имени Смерть.

— А книга? — продолжал настаивать Роберт. — Вы сказали Маркизе, что читали ее? Рассказали, что вам с ее помощью удалось сделать?

Улыбка Миледи стала еще шире.

— Почему, как вы думаете, она ищет ее до сих пор?

— А что думаете вы? Можно ли ее еще найти?

Миледи пожала плечами.

— Перед нашим отъездом я наказала доктору Ди сжечь ее, потому что знала, что это опасная вещь. И соблазнительная, еще какая соблазнительная. Поэтому я никогда не смогла бы уничтожить ее сама. И я чувствовала… — Она сделала паузу. — Возможно, доктор Ди чувствовал то же самое.

Она снова улыбнулась, но теперь сдержаннее.

— Не спрашивайте меня, Ловелас, спросите лучше себя, что сделали бы вы. Могли бы вы уничтожить вещь, сулящую такие заманчивые перспективы? Загляните себе в душу.

Ее глаза блеснули так, словно она подзадоривала его поспешить с ответом. Внимание Роберта отвлек внезапный толчок. Нос лодки ткнулся в берег. Он выбрался на него и подал руку Миледи. Они медленно пошли к дому в полном молчании. Но возле самой двери Елена внезапно остановилась и привлекла его к себе, заставив склонить голову.

— Милый Ловелас, — торопливо шепнула она ему в самое ухо, — теперь вы должны быть особенно осторожны. Не доверяйте Маркизе. Помните, если она обнаружит, что вы тоже хотите добраться до этой таинственной книги, она перестанет видеть в вас друга. Вы станете ее злейшим врагом.

В течение нескольких следующих часов Роберт ни на секунду не забывал о предостережении Миледи. Он увидел, что Маркиза по-прежнему худа, суха и морщиниста. Кожа ее пожелтела, грязно-серого цвета седые волосы редкими пучками липли к щекам и влажному лысоватому черепу. Казалось, здоровье излучал только ее взгляд. Глаза Маркизы больше не выглядели остекленелыми. Они не выпускали из поля зрения вошедших гостей и поблескивали подобно змеиным языкам. Даже беспомощно ссутулившись в кресле, она производила впечатление кошки, готовящейся к прыжку.

Роберт протянул ей флакон с мумие. Маркиза налила себе целый стакан и осушила его одним глотком, затем уставилась на юношу немигающим взглядом, полным подозрительности и нетерпеливого интереса.

— Извольте дать мне отчет, — заговорила она наконец, — как поживает Паша и что за истории он там вам рассказывал.

Роберт начал рассказ. Маркиза сидела, сложив руки, слушала очень внимательно, время от времени нетерпеливо задавая уточняющие вопросы. Когда он закончил, она удовлетворенно кивнула.

— Теперь вам понятен, — сказала она хриплым голосом, — мой интерес к этой книге. Многие годы с той поры, как она попала в руки Паши, я живу ожиданием. Потому что никто не смеет навлечь на себя даже малую толику гнева Паши. Но теперь он… слаб.

Ее лицо искривила жуткая улыбка, и она прикоснулась скрюченными пальцами к своим морщинистым щекам.

— Мне тоже, как видите, необходимо как-то привести себя в порядок. Так что остается надеяться, нет, быть уверенной, что вы будете действовать в моих интересах.

Роберт встал и поклонился.

— Несомненно, Маркиза.

Маркиза улыбнулась, обнажив свои острые неровные зубы.

— Естественно, — продолжала она, — мне не хотелось бы, чтобы вы восприняли это как угрозу. Но quid pro quo[8], Ловелас. Баш на баш. Благоволение за благоволение, помощь за помощь.

Роберт поднял на нее удивленный взгляд.

— Помощь, мадам? — спросил он, прищурившись. — Помощь в чем?

Она рассмеялась.

— Сначала доставьте мне книгу, Ловелас, вот тогда и узнаете.

— Даже самые застенчивые особы, домогающиеся мужских прелестей, мадам, знают, что соблазн необходимо сдабривать мимолетным показом обнаженной плоти.

Глаза Маркизы вспыхнули. Она окинула его изучающим взглядом, потом коротко кивнула.

— Ma chere[9], — прошептала она, подзывая к себе Миледи. — Сдается мне, вы недавно переболели, наглотавшись отравленной чумой крови?

— Да, — откликнулась Миледи, нахмурив брови, — но, благодарю вас, я уже вполне здорова.

— Чем же вы лечились? — спросила Маркиза и постукала пальцем по бутылке с мумие. — Не этим ли?

Миледи нахмурилась еще больше.

— Да, но…

— Восхитительно, — перебила ее Маркиза и с шипением повторила: — Восхитительно.

Ее лицо расплылось в жуткой ухмылке.

— Похоже, аргумент Тадеуша действительно был верным.

У Роберта возникло ощущение, что при одном упоминании имени Тадеуша на его душу упала мрачная тень.

— Скажите, — прошептал он, — какой аргумент вы имеете в виду?

Маркиза перестала улыбаться.

— Результат его наблюдений и опытов в Богемии. Они содержатся в рукописной книге, которую он подарил мне в знак уважения.

Взяв со стола, стоявшего возле ее кресла, книгу, она перелистала страницы.

— Помните это? — спросила она и повернула книгу так, чтобы ему стало видно. На открытой странице был рисунок, выполненный чернилами. Роберт его действительно помнил, потому что Маркиза уже показывала его раньше. Так же, как тогда, у него похолодела кровь. Это был портрет Первого во Зле, Азраила.

— Как видите, — прошептала Маркиза, закрыв и положив книгу на прежнее место, — у меня уже есть кое-какие книги таинств.

Она еще раз бросил взгляд на книгу, затем погладила Роберта рукой по животу.

— Если вы примете в этом участие в полном согласии со мной, Ловелас, то поймете, что должны делать.

Роберт молча посмотрел на Маркизу, потом стряхнул ее руку со своего живота.

— Мне требуется напряжение всех моих умственных способностей, — заговорил, он, — чтобы разгадать хотя бы намек на то, каково это таинство.

— Оно ужасно.

— Вы меня удивляете, — холодно откликнулся Роберт. — Вы уверены, что не можете сказать мне больше?

— Могу, но предпочитаю не говорить.

Внезапно Маркиза сдернула с себя шаль, под которой была только сорочка с низким вырезом, и обнажила свои иссохшие морщинистые груди.

— Моя плоть, увы, не так свежа, какой была когда-то. Но, я уверена, вы согласитесь, что я по-прежнему умею домогаться мужских прелестей.

— Действительно умеете, мадам, — заверил ее Роберт, задержав на ней взгляд немного дольше, чем принято, и поклонился.

Он направился к выходу и повторил на ходу еще раз:

— Действительно умеете.

Следующим вечером Роберт и Миледи во весь опор скакали по пыльной дороге на Солсбери. С въездом в город трудностей не предвиделось, потому что им удалось узнать, что королю наскучило пребывание в нем и он со всем своим двором перебрался в Оксфорд. Но, как вскоре выяснилось, не ему одному пришлось сменить место пребывания, потому что, приехав в Бродчалк, они обнаружили, что дом мистера Обри пуст. Слуга сообщил, что хозяин дома путешествует.

— Путешествует? — переспросил взбешенный от разочарования Роберт. — Путешествует где?

Слуга пожал плечами.

— Где угодно. Всюду. Он занимается исследованиями для своей работы. Когда он уезжает по таким делам, найти его невозможно.

Роберт посмотрел на слугу негодующим взглядом. Он заметил, что книжные полки пусты, и спросил, куда подевались книги.

— Они упакованы и отправлены в Лондон, потому что мистер Обри решил продать свое имение. В последнее время его доходы сильно уменьшились.

— Куда именно в Лондон?

Слуга безучастно пожал плечами, давая понять, что это ему неизвестно. Миледи взяла Роберта за руку и пронзила слугу взглядом. Его лицо мгновенно побледнело, глаза вылезли из орбит, он вздрогнул и оперся о стол, чтобы устоять на ногах.

— Итак, вы поняли? — громким шепотом заговорила Миледи. — Вы повстречаетесь с ним, как только он вернется?

Мужчина кивнул головой.

— Хорошо, — умиротворенным голосом сказала Миледи.

Она помолчала, затем вынула из сумочки монету.

— Он может написать нам в Оксфорд, — благосклонно позволила она, уронив монету на пол. — Роберту Ловеласу, адрес: Двор его величества.

Они уехали той же ночью. Ярость Миледи не утихла. Она была не просто ледяной — к ней, казалось, примешивалось какое-то лихорадочное нервное возбуждение. Она то и дело выглядывала из окна кареты, с нетерпением считая верстовые столбы. Роберт никогда прежде не видел ее такой взволнованной и терялся в догадках: что же все-таки она надеялась извлечь из книги, которую когда-то хотела уничтожить? В ее сердце определенно не осталось места для памяти об их былой любви. Прежде она время от времени брала его за руки или опускала его голову себе на колени и поглаживала волосы. Теперь он видел по ее глазам, что эта игра прекратилась, что танец закончился. Книга, только книга! Она не думала ни о чем, кроме книги. Проникаясь ее тревогой, Роберт чувствовал, что сомнения и страхи, подобно полчищам саранчи, вновь стали пожирать ростки его недавно возродившейся надежды.

Карета уже ехала по улицам Лондона, и он видел, что приметы чумы действительно уже не так заметны, что жизнь возвращается на улицы, как возобновляется ток крови в онемевших конечностях. Эпидемия явно была на исходе, но Роберта озадачивало то, что от видимых признаков улучшения ситуации на душе не становилось спокойнее. Ему не верилось, что так жутко начинавшееся шествие чумы по городу могло остановиться просто само по себе. И он вспомнил ужасные пророчества Маркизы, которые она связывала с этой чумой. Он боялся даже думать о том, чем этот обещанный кошмар может обернуться. Но он также знал, что по-прежнему не желает платить цену, которую затребовала Маркиза. Чем ближе карета подъезжала к дому, адрес которого указал мистер Обри, тем чаще он задавал себе один и тот же вопрос: если они найдут книгу, если лорд Рочестер сможет прочитать ее таинственные знаки, зачем тогда им будет нужна Маркиза?

Еще только представляясь мистеру Обри и объясняя цель своей миссии, Роберт понял, что они добудут эту книгу. Хотя мистер Обри казался немного взволнованным и смотрел на них обоих с явным испугом, он сразу сообразил, о чем идет речь. Сначала он что-то пытался сказать, нервно заикаясь, но потом отвернулся и направился в заваленную ящиками комнату.

— Прошу прощения, — пробормотал он, — я совсем недавно переехал в город. Так много предстоит сделать, а времени так мало, что я… Увы, я никогда не принадлежал к числу людей, которые могут похвалиться безупречным порядком.

Он стал рыться в ящиках, вынимая из них книги и бумаги. Вскоре он разбросал их по всей комнате, опустошив, казалось, каждый ящик до дна, но внезапно издал победный крик и поднялся с колен.

— Вот! — воскликнул он. — Не та ли это книга, о которой вы говорите?

Миледи жадно выхватила ее у него из рук.

— Да, да, это та книга!

Но, едва открыв книгу, она покачала головой и оглянулась на Роберта. Пылкое сияние ее глаз омрачилось разочарованием. Он взял протянутую ему книгу, мгновение изучал рукописные знаки, потом, как и она, покачал головой.

— Увы, — сказал мистер Обри, присевший на один из ящиков. — Боюсь, это безнадежно. Никто понятия не имеет, что это за рукопись.

Миледи сузила глаза.

— В таком случае, — заговорила она вполголоса, — вы не станете возражать, если мы… позаимствуем ее у вас… на некоторое время?

— Ну, — заикаясь, ответил мистер Обри, — я… ну, как бы сказать… не будете ли так добры…

— Конечно будем, — она сунула руку под плащ. — Мы будем рады заплатить.

Она бросила ему кошелек. Заглянув в него, мистер Обри вытаращил глаза.

— Ну… кхе-кхе… вы хотите позаимствовать ее у меня?

У него перехватило дыхание, а потом он пожал плечами, задумался и снова пожал плечами.

— Нельзя, полагаю, даже сказать… кхе-кхе… что я читал ее. Поэтому, — он снова замялся и кивнул, словно соглашаясь с самим собой. — Да! Я охотно одолжу ее вам, пожалуйста! Какую она может представлять для меня ценность? Никакой. Никакой! Хотя…

Внезапно он замолчал и нахмурил лоб.

— Хотя был, я полагаю, один случай…

Роберт перебил его:

— Какой случай, сэр?

— О, пустяки, ничего особенного… — мистер Обри замялся, потом рассмеялся. — Помнится, было совершено несколько преступлений подряд…

— И эти преступления, сэр?.. — снова перебил его Роберт, не имея больше сил бороться с возбуждением. — Один капитан милиции просил вас помочь в их раскрытии?

Мистер Обри бросил на него испуганный взгляд.

— О да, сэр, — подтвердил он, уверенно кивнув головой.

— Его звали капитан Фокс?

— Да, да, сэр, — снова согласился мистер Обри.

Роберт на мгновение замер, словно окаменев. Внезапно он почувствовал, что к глазам подступают слезы. Теперь он знал, что его отец вовсе не забыт. Этот человек вспомнил его, едва услышав имя, хотя знал его так давно, так давно. Роберт моргнул, чтобы смахнуть слезы.

— Капитан Фокс, — прошептал он, — был моим отцом, сэр.

Он шагнул вперед и схватил мистера Обри за обе руки.

— Вы не помните меня? Меня звали тогда Роберт Фокс. Однажды я удил голавлей в вашем ручье.

Мистер Обри посмотрел на него с нескрываемым изумлением, потом сморщил лоб.

— Я… вы… ну, я должен заявить, что вы очень изменились, сэр.

— В самом деле, — с улыбкой согласился Роберт. — Изменилось даже мое имя.

— Да, да, — заговорил мистер Обри, кивая головой. — Я должен был догадаться уже тогда. Слуга говорил мне. И все же… Я думал, что вы умерли… Так мне сказали… Вот почему…

Он стал рыться в карманах и вытащил ключ.

— Вот почему…

Он поспешил выйти за дверь и бегом поднялся по лестнице. В комнате наверху стал слышен непрерывный грохот. Когда он стих, каблуки мистера Обри застучали по ступеням лестницы, и он вбежал в комнату, размахивая тонкой пачкой бумаги, перевязанной ленточкой.

— Вот, сэр, — крикнул он. — Если бы я знал, что вы еще живы, клянусь, я нашел бы вас, нашел бы давным-давно.

— Зачем? — спросил Роберт и взял в руки пачку. — Что это?

— Письмо от вашего отца.

Роберт с удивлением посмотрел на листы бумаги.

— Когда он написал его?

— В тот день, когда умер, — ответил мистер Обри и густо покраснел. Казалось, он сконфузился, чувствуя, что краснеет от стыда. — Если бы только… Если бы я только знал…

Он протянул Миледи кошелек, буквально сунул его ей в руку.

— Пожалуйста… Эта книга… Я понимаю, это ничтожная компенсация…

Но Роберт взял у Миледи кошелек и снова вложил его в руку мистера Обри, а потом достал из кармана собственный кошелек. Отдав его, он приложил письмо отца к губам, нежно поцеловал пачку листов бумаги и почувствовал, что его отвага и решимость удваиваются, будто эти листы влили в него храбрость отца. Мысли об отце, его неустрашимой воле, заполнили весь разум Роберта. Он обратился к Господу, прося хотя бы часть отцовского духа передать ему. Потом он дал себе молчаливый обет в том, что, куда бы ни завел его предстоящий путь, он будет следовать по нему даже в самое пекло ада, потому что теперь он не должен и не может сворачивать в сторону.

В течение нескольких следующих месяцев Роберт, следуя рекомендации лорда Рочестера, не преставал заниматься своими исследованиями, но его страхи оправдывались: в понимании текста книги он не продвинулся ни на йоту. Еще хуже было другое. Стоило ему достаточно пристально вглядеться в ее знаки, как начинало казаться, что сама книга читала его, впитывала его мысли, кормилась его разумом, высасывая мозги так, что ему хотелось кричать. Миледи иногда пыталась отвлечь его, дать ему отдохнуть, но, если она совсем недавно перед этим пила кровь, от ее присутствия боль становилась еще нестерпимее. Роберт стал остро чувствовать каждую ее недавнюю трапезу и все последующие ощущения блаженства. И это восприятие становилось все более сладостным, даже когда его начинала пронзать боль. На самом деле боль в животе теперь уже, казалось, не оставляла его и особенно сильно давала о себе знать, когда он изучал рукопись, словно сами знаки письма пробуждали каких-то острозубых паразитов, дремавших в его внутренностях, заставляя рвать его кишки, вгрызаться в них все глубже и глубже. Только это и заставило его отказаться от дальнейших занятий, отложить книгу и дожидаться известия о женитьбе лорда Рочестера.

Проходили месяцы, а письмо от лорда так и не приходило. Когда рези в животе становились сильнее, Роберт сам писал лорду Рочестеру. Он требовал ответа, хотя бы крохотной записки. Когда его терпение, казалось, окончательно растворялось в боли, он начинал ловить себя на мысли, что согласен с той колкостью, которую Миледи бросила в адрес лорда Рочестера, когда заявила, что Паша поступил бы лучше, выбрав его, Роберта. Теперь он дал бы согласие.

— Если еще не слишком поздно, — вслух подумал Роберт.

Если бы он в самом деле стал вампиром со всем сопутствующим такому превращению могуществом, то зачем ему был бы нужен лорд Рочестер? Зачем было бы его ждать? Сейчас ему отчаянно хотелось поехать в Прагу, потому что боль становилась все острее, потому что лето уступало место осени. И все же он согласился с Миледи, что безрассудно отправляться в путешествие без уже избранного Пашой наследника. В конце концов после настойчивых увещеваний Миледи было решено, что, прежде чем нанять корабль и отправиться в Европу, они заедут в Лондон и попробуют разыскать лорда Рочестера.

Роберт очень неохотно принял это решение, потому что знал, как велика опасность их разоблачения.

— Вполне возможно, — шепнул он, когда их карета с грохотом прокатила через Гайд-Парк и дернулась, перед тем как остановиться, — что у них по шпиону на каждой дорожной заставе.

Миледи сразу же раздвинула занавески и выглянула из окна, затем снова села на место, крепко прижав книгу к коленям. Роберт прислушался к крикам часовых, и рука его невольно потянулась к эфесу шпаги. Но внезапно он услышал щелчок бича и, резко качнувшись, карета продолжила движение.

— И все же я уверен, — настаивал он, — что они охотятся за нами. — Он сжал руку Миледи. — Будьте особенно осторожны, когда приблизитесь к причалам, потому что они могут следить за судоходными конторами.

Миледи вяло кивнула и снова отодвинула занавеску.

— Мы приближаемся к Уайтхоллу, — шепнула она, в свою очередь сжав руку Роберта. — Вы тоже, милый Ловелас, будьте осторожны. Я скорее соглашусь потерять эту книгу, чем вас.

Она нежно поцеловала его в губы, а потом, когда карета стала замедлять ход, отпустила его руку. Роберт распахнул дверцу и выпрыгнул на мостовую. Он заметил, как Миледи приподняла край занавески, ее горящие глаза блеснули золотом из темноты, и карета с грохотом проехала мимо него. Он сразу же поспешил к воротам дворца, даже не обернувшись.

Его пропустили без проволочек. Он торопливо шел по бесчисленным галереям, направляясь туда, где обосновался лорд Рочестер. Но, проходя недалеко от ворот Гольбейна, он услыхал, что его кто-то окликает. Роберт обернулся и увидел леди Кастлмейн. Ее сопровождал слуга с четырьмя тявкающими собачками на поводках. Она махнула слуге рукой, повелев оставить ее, и поманила к себе Роберта.

— Ловелас, — заговорила она, оглядывая его, — у вас очень милый вид, если не принимать во внимание, что вы немного бледны.

Роберт поклонился.

— Я недавно болел, миледи.

— В самом деле? Печально это слышать. Мне казалось, что я не видела вас целую вечность.

— Я был очень занят неотложным делом.

— Не это ли дело заставило вас тайком явиться сюда сейчас?

Роберт осторожно оглянулся.

— Я пришел навестить лорда Рочестера.

Леди Кастлмейн изогнула дугой тонкие брови.

— Ах, Ловелас, вы, должно быть, в самом деле были сильно больны, если не интересовались новостями двора! Вы действительно не знаете, что мой кузен ушел в море?

— В море? — переспросил Роберт и опустил глаза, чтобы скрыть недоверие и взять себя в руки. — Зачем, миледи?

— Чтобы стать героем. Было решено, что лорд Рочестер должен задать взбучку голландцам и тем доказать свое право стать достойным мужем мисс Молит.

— Когда ожидается его возвращение?

— Как только наш флот одержит победу. Вероятно, не раньше Судного дня.

Из уст Роберта вырвалось проклятие.

Леди Кастлмейн прищурилась.

— О, Ловелас, — недовольно заметила она, — какой трогательный вздох, под стать вздохам здешних придворных дам. Ваша бледность тоже не уступает бледности всех нас, оставленных им.

Роберт мрачно улыбнулся.

— Полагаю, отсутствие милорда Рочестера действительно громадная утрата?

— О, чрезвычайно большая! Говорят, любой женщине достаточно лишь посмотреть ему в глаза, и ее репутация безнадежно пропала. Он был не только самым красивым и самым остроумным мужчиной при дворе, но и наиболее дерзким и опасным для представительниц моего пола.

Леди Кастлмейн помолчала, потом глубоко вздохнула.

— Я желала бы знать, — пробормотала она, — тайну его привлекательности. Он мой кузен, значит, и у меня должен быть такой дар.

Роберт поклонился и сказал:

— Скромность вашей светлости только подтверждает это.

— И все же… — продолжала леди Кастлмейн, едва заметно улыбнувшись, — молва не лжет: в его взглядах есть что-то магическое. Каждый хотел бы обладать таким обаянием.

Роберт не ответил. Он думал о Миледи, об ощущении ее губ на своих губах и о том, как там, в Оксфорде, она вырвалась из его объятий.

— Действительно каждый, — пробормотал он наконец.

Он еще раз поклонился, попрощался с леди Кастлмейн и ушел из дворца. Роберт был так сбит с толку, что находиться в людных местах стало невыносимо. Он большими шагами удалялся от дворца, выбирая самые пустынные, самые темные переулки. Внезапно сквозь неумолчный приглушенный шум, доносившийся со стороны Стрэнда, он услышал позади себя шлепавшие по грязи торопливые шаги. Роберт завернул за угол и затаился в нише ближайшего дома. Шаги продолжали приближаться. Как только из-за угла появилась темная фигура, Роберт выставил ногу, схватил споткнувшегося человека, и приставил кинжал к его горлу.

Из глотки незнакомца вырвался сдавленный, испуганный вопль.

Роберт нахмурился и медленно опустил нож.

— Мистер Обри? — прошептал он.

Мужчина отчаянно закивал головой.

— Господин Ловелас? — заговорил он, тяжело дыша. — Я увидел вас… когда выходил из дома… и наблюдал за вами… Ну, сэр, глупо, конечно, пускаться вдогонку за кем-то по таким опасным улицам…

— Глупо, сэр? Нет, это целиком моя вина.

Но мистер Обри отмахнулся от его извинений.

— Дело в том, сэр, что мне было любопытно… Вы понимаете?.. Хотелось спросить о книге доктора Ди… Узнать, добились ли вы успеха в переводе рукописи.

Роберт нехотя улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Это трудное дело, сэр, — сказал мистер Обри, сочувственно кивая головой, — бесспорно трудное дело. Настоящее испытание даже для самых выдающихся ученых. Я как раз размышлял об этом, когда увидел вас… Я вдруг вспомнил, что действительно есть такой ученый муж, и подумал, что вы можете пожелать с ним встретиться.

Видимо, сомнение легко читалось на лице Роберта, потому что мистер Обри стал кивать головой с еще большим жаром.

— Это самый знаменитый ученый и совершенно необычный человек, — настаивал он. — И у меня уже назначена с ним встреча завтра вечером.

Роберт неопределенно пожал плечами.

— Как его имя?

— Мистер Джон Мильтон, — ответил мистер Обри.

Роберт степенно кивнул.

— Да, — прошептал он. — Да, конечно.

Он помолчал, потом спросил:

— Но зачем откладывать, сэр? Почему бы не нанести ему визит прямо сейчас?

Роберт торопливо шел пешком через весь Лондон, направляясь к Тауэру. Было темно, но его глаза, должно быть, светились каким-то блеском беспощадной жестокости, потому что, хотя он был богато одет и шел один, никто не посмел приблизиться к нему, даже когда он проходил по самым опасным улицам беднейших кварталов. Люди шарахались от него или съеживались, стараясь казаться меньше, едва взглянув ему в лицо. Он шагал быстро и вскоре, еще не выйдя из тени стен Тауэра, увидел вход в гостиницу «Дельфин». Он бегом поднялся по лестнице и быстро нашел снятый Миледи номер. Роберт распахнул дверь, и она поднялась встретить его. Ее золотистые глаза показались ему невозможно округлившимися, в выражении лица было что-то странное, а взгляд стал таким диким, загнанным и таким смертельно холодным, что в обычной ситуации это поразило бы его не на шутку. Но он отмахнулся от возникшего было ощущения, подошел к Миледи и обхватил ее щеки ладонями. Он поцеловал ее долгим поцелуем, потом отодвинул в сторону локоны и шепнул на ухо:

— Есть вопрос величайшей важности, который мы должны обсудить немедленно.

— Действительно есть, — согласилась Миледи, взяла из его рук книгу и с большой осторожностью засунула ее под матрац. — И это вопрос не только величайшей, но и ужасной важности.

Роберт посмотрел на нее, не скрывая охватившего его удивления.

— Откуда у вас такая уверенность в результатах моего предприятия?

Миледи едва улыбнулась в ответ и отрицательно покачала головой.

— Сейчас на нас свалилась гораздо более жуткая проблема, чем все, что вам удалось вынести из своего предприятия.

Она застегнула плащ и, едва Роберт раскрыл рот, чтобы потребовать объяснений, приложила палец к его губам.

— С вашим делом придется повременить.

Он резко убрал ее палец.

— Почему, — спросил он шепотом, — что вы обнаружили?

— Настоящий кошмар, — ответила Миледи.

Не сказав больше ни слова, она взяла фонарь, другой рукой схватила за руку Роберта и повела за собой прочь из номера. Они вышли на улицу, где Миледи подозвала наемный экипаж и приказала вознице:

— Везите нас на Пуддинг-лейн.

Что-то в ее голосе заставило Роберта воздержаться от вопросов, которые готовы были целым потоком сорваться с его языка. Он сидел молча, а Миледи тревожно вглядывалась в темноту улиц, пока экипаж не остановился возле дома, в котором умерла Эмили. Роберт с той поры ни разу здесь не был, и, когда он очутился в тени дома, у него возникло ощущение, будто ледяной ветер ворвался к нему прямо в душу. Миледи схватила его за руку.

— Думаю, я выяснила, — шепнула она, — что высматривал здесь Лайтборн.

Роберт по-прежнему не решался одолевать ее расспросами. Он лишь мельком заглянул ей в глаза и последовал за ней в дом. Замок на двери был сломан, а темнота за дверью казалась влажной и неприятно приторной. Роберт подумал, что такого отвратительного смрада он не ощущал с той поры, когда стоял в подвалах дома Уолвертона. Вопреки своему желанию, он сделал глубокий вдох, потому что вообразил, что уловит присутствие примеси запаха несвежей крови. Стреляющая боль в животе мгновенно подтвердила правильность его впечатления, и он согнулся вдвое, зашатался и рухнул на пол. Миледи подбежала к нему и взяла под руку. Он поднялся, и она повела его вглубь дома.

— Мы направляемся в ту комнату, — прошептал он, пораженный внезапной догадкой, — где умерла Эмили.

Миледи оглянулась на него, в ее взгляде блеснуло что-то напоминавшее жалость.

— Туда, дорогой Ловелас, — ответила она, — именно туда.

Она остановилась у приоткрытой двери и резко распахнула ее. В то же самое мгновение Роберт ощутил усиление боли, но заставил себя справиться с ней. Он крепче оперся о руку Миледи и, пропустив ее вперед, вошел в комнату. Миледи подняла фонарь. Роберт напряг зрение.

Из темноты донеслось яростное, порожденное болью шипение. Миледи достала кинжал.

— Будьте осторожны, — проговорила она. — Вы уже видели, как они опасны не только для вас, смертных, но и для существ моей породы.

— Что… — заговорил Роберт шепотом, но вопрос замер у него на устах.

Ответ пришел сам собой, когда он увидел то, что выхватил из темноты тусклый свет фонаря. Полуразложившееся создание скорчилось в углу комнаты, сжавшись от внезапного света, но тут же напряглось, словно готовясь к прыжку. И Роберт увидел горящую жажду в его глазах. Остатки губ чудовища были влажными от сочившейся из полости рта густой липкой слюны, в его плоти копошились черви, все тело было покрыто землей вперемешку с желтоватыми выделениями из пор. И даже под этой грязью Роберт смог разглядеть остатки кожи с несомненными признаками чумных язв и бубонов. Он еще раз вгляделся в лицо этого создания, посмотрел ему прямо в глаза. Их голодный жар сразу стал гаснуть. По тем остаткам, которые еще придавали личине этого существа черты человеческого лица, Роберт понял, что перед ним Эмили.

Миледи внимательно следила за реакцией этого страшного создания.

— То же самое было в той деревне, — сказала она. — Вы помните? У вас есть власть над ними.

Роберт продолжал смотреть в глаза Эмили. Теперь они были совершенно неподвижны и выглядели мертвыми. Он потянулся к руке Миледи и крепко сжал ее.

— Где вы ее обнаружили? — шепнул он наконец.

— После того как вы уехали, — ответила Миледи, — я спустилась с моста и пошла пешком. Я увидела ее, эту отвратительную, разложившуюся тварь, прямо возле дома. Она взламывала дверь.

Роберт слегка нахмурил брови.

— Почему она стремилась проникнуть сюда?

— Похоже, это стремление заложено в самой природе этих мертвых созданий. Неужели не помните, Ловелас, как в том деревенском постоялом дворе отец девушки-служанки точно так же ломился к ней?

Роберт медленно кивнул, потом снова посмотрел на существо, которое когда-то было Эмили.

— Значит, вы уверены, — прошептал он, — что все остальные жертвы чумы выберутся из могил так же, как это сделала она?

Миледи отрицательно покачала головой.

— Сами собой — нет. Эту чуму сюда принесла Эмили. И так же несомненно, что она одна несет в себе яд, который будет поднимать из могил другие трупы.

Роберт подозрительно посмотрел на нее исподлобья.

— Откуда взялась такая уверенность?

— Потому что этот вопрос я обсуждала с Маркизой в той деревне. Я прежде не встречала тварей такой породы, и мне было интересно знать, как эти создания восстают из мертвых. Маркиза ответила мне, что для этого необходимо, чтобы первая жертва заразила всех остальных. Потом этот яд будет беспрепятственно распространяться все шире и шире.

Роберт уставился на нее полным недоверия взглядом.

— И Маркиза даже не подумала сказать вам… Сказать нам, что яд такого воскрешения из мертвых той же самой чумой и разносился? Что те, кто нес в себе одну инфекцию, приносил и другую заразу? Она должна была знать, должна была сказать. Наверняка ей было известно, и во что предстояло превратиться Эмили.

— Несомненно, — согласилась Миледи. — Вспомните, Ловелас, наш последний визит к ней. Что она говорила о тайне, записанной в книге Тадеуша?

Она помолчала, потом кивнула в сторону едва шевелящихся останков Эмили.

— Вот она, прямо перед нами, эта смертельная тайна Маркизы.

Роберт сделал глубокий вдох и заставил себя снова взглянуть на лежавшее в углу существо. Затем, не оглядываясь, он нащупал в руке Миледи кинжал и взял его. Он чувствовал, как помертвели все его конечности, но с удивлением осознавал, что такой же мертвой становилась и его печаль. В конце концов, перед ним была не Эмили, а разложившаяся тварь с мертвыми глазами. Эмили давно умерла, давно отправилась к праотцам.

Он продолжал смотреть на это существо, и оно стало хныкать, словно чувствуя нависшую над ним ужасную силу. Роберт на мгновение замер, недоумевая, не узнала ли она его, но подавил в себе все посторонние мысли и опустился возле нее на колени. Она стала в страхе отползать, забиваться все глубже в угол, но была, казалось, не в силах оторвать свой взгляд от глаз Роберта. Внезапно она снова замерла. Роберт поднялся на ноги, подошел ближе и наклонился. Испытывая отвращение, он тем не менее поцеловал существо в сочащиеся гноем десны и в тот же миг нанес удар ножом.

Он почувствовал, что лезвие пронзило что-то мягкое, снова опустился на колени и стал разглядывать грудь существа. Из раны с бульканьем вытекала, пенясь, чернильно-черная кровь. Роберт нанес новый удар. Создание уже лежало неподвижно и выглядело не более чем сморщенным мешком с костями, но он продолжал поднимать и опускать нож, пока не устала рука, пока он сам тяжело не осел вперед, уткнувшись головой в рукоятку вонзенного кинжала. Он закрыл глаза, ощущая боль и сухость в глазных яблоках, затем потер их, поморгал и медленно поднялся на ноги.

— Только отчаяние, — прошептал он, бросив взгляд на останки любимой возле своих ног, — укрепило мою решимость.

Он медленно повернулся, долгое время стоял молча, потом подошел к Миледи, провел пальцами по тыльной стороне ее ладони и осторожно взял за руку.

— Теперь все кончено, — заговорил он по-прежнему шепотом. — Кроме того дела, о котором я вам говорил. Так что, Миледи, оно все еще ждет своего часа.

Миледи не ответила, но протянула руку за своим кинжалом. Она взяла его и вложила в ножны, которые носила под плащом.

Роберт крепче сжал ей руку.

— Вы прекрасно знаете, о чем я говорю.

Она не ответила.

— Очень хорошо. В таком случае я вынужден говорить без обиняков. Миледи, я созрел для того, чтобы стать таким же, как вы.

Миледи отрицательно покачала головой.

— Сейчас еще не время.

— Когда же придет лучшее время?

— Когда мы прочитаем книгу.

— Почему не сейчас?

— Потому что, — Миледи сделала паузу, какое-то время смотрела на него изучающим взглядом, потом отстранилась, — у нас еще много дел.

— Каких?

Она не дала ответа, просто выскользнув из комнаты, а затем вышла на улицу. Роберт следовал за ней, пока они не оказались снова рядом посреди улицы, где все было совершенно спокойно. Миледи закрыла глаза, потом втянула носом запах едва заметного ветерка.

— Да, — кивнула она головой в подтверждение своей мысли. — Зараза уже распространяется.

Роберт на мгновение встретился с ней взглядом, но потом ощутил в глубине живота новое обострение боли. Он вытащил шпагу. Невдалеке, на узкой улице, он увидел булочную. Разбитая входная дверь висела на одной петле. Внезапно он услышал донесшийся из магазина грохот, и в тот же момент боль в животе стала еще сильнее. Он заспешил к источнику шума, но вдруг осознал, что едва переставляет ноги, потому что теперь ему стало еще и трудно дышать. Миледи первой вошла в магазин. Роберт миновал дверной проем следом за ней и сразу же увидел труп — явно девушки-служанки. Две твари с язвенными отметинами чумы и такие же полуразложившиеся, как Эмили, склонились над трупом и пожирали его, словно собаки. Они зашипели при появлении Миледи, но, когда к ней подошел Роберт, обе твари попятились, а их глаза помертвели.

— Поразительной властью, — пробормотала Миледи, — обладаете вы над этими тварями.

Роберт рассмеялся, но в его смехе звучало отчаяние.

— Если действие этого яда почувствуют на себе все чумные трупы Лондона, какой прок от этой моей власти? — Он шагнул вперед и сделал выпад. — Не могу же я вот так переколоть их всех в этом густонаселенном городе.

Удар он нанес верно. Мертвое существо испустило похожий на вздох тихий вопль и рухнуло. Но его приятель, ободренный смятением Роберта, внезапно прыгнул на него. Роберт пошатнулся и упал на пол под тяжестью чудовища. Он проворно увернулся, чтобы избежать челюстей навалившейся на него твари, и попытался проткнуть его шпагой. Но оживший мертвец был слишком близко, а шпага — слишком длинной. Он почувствовал, как пальцы, словно клещи, сомкнулись на горле, услышал, как они трещали, сгибаясь в суставах. И хотя он снова попытался вырваться, чудовище не выпустило его. Внезапно он услышал глухой стук, потом звон разбившегося стекла. Существо пронзительно вскрикнуло и упало навзничь. Роберт мгновенно вскочил на ноги и увидел, что его противник тоже делает попытку подняться. На мгновение ему показалось, что существо справится с этой трудной задачей, несмотря на застрявшие в его скуле осколки фонаря. Но пламя уже лизало его тело, и кости ног начали пузыриться.

— Пожар, — прошептала Миледи, отступая назад.

Жар нарастал, языки пламени казались жирными от плавившейся в ней плоти. Миледи пятилась к двери, на ее лице играла светлая улыбка.

— На что еще мы можем надеяться на такой поздней стадии?

Пламя уже выбрасывало искры в ночное небо. Роберт внимательно осмотрелся по сторонам и внезапно заметил оранжевое сияние, вырвавшееся из постоялого двора, находившегося на противоположной стороне улицы. Весь двор был завален стружкой и сеном, и огонь распространялся по нему подобно приливной волне. Вскоре языки пламени стали лизать и другие здания, а потом послышался грохот рухнувших деревянных конструкций и приглушенные испуганные вопли.

— Если это продолжится, то город сгорит весь! — закричал Роберт.

— Да! — крикнула в ответ Миледи, глаза которой полыхали золотым огнем не хуже постоялого двора. — А если будет истреблен город, то вместе с ним исчезнет и опасность!

Она показала рукой в сторону быстро распространявшегося по улице пламени. Роберт повернул голову и внезапно увидел ковылявшие под дождем сыпавшихся отовсюду искр темные фигуры. Три, четыре, пять… Когда пламя охватило одну из них, он успел разглядеть разложившееся, усыпанное следами чумных язв, лицо. Плоть существа стала шипеть, оно испустило вопль, упало и потерялось в клубах дыма.

— Так будет с ними всеми, — крикнула Миледи, — только бы пожар распространился достаточно далеко!

Роберт не сомневался, что пожар сможет распространиться. Ему пришлось отступить, потому что жар пламени стал усиливаться. Они двинулись вниз по Пуддинг-лейн, прочь от надвигавшегося пожара, ожидая того момента, когда он доберется до складов и навесов на берегу Темзы, где хранилось и масло, и колесный жир, и запасы спиртного. Внезапно Миледи схватила его за руку и подняла край плаща, чтобы защитить лицо. В тот же момент прозвучал оглушительный взрыв, и высоко в ночное небо взлетел огненный шар. Искры были такими яркими и разлетались так далеко, что Роберт тоже прикрыл лицо плащом. Когда он опустил полу, в огне уже был весь Лондонский мост.

На улицах собрались толпы людей. Некоторые с трудом тащили мешки с добром, толкали перед собой тележки с глиняной посудой и одеждой. Но жар пламени был уже таким сильным, что вокруг начали шататься и трещать здания, и люди вдруг бросились бежать, бросая поклажу прямо на мостовой. Роберт взял Миледи за руку и отчаянно потащил за собой. Он понял, что риск оказаться в кольце пожара становился слишком большим. Откуда-то сзади и сверху послышался грохот, но не было времени даже обернуться, и они едва успели отбежать, как на то место, где они только что стояли, обрушилась стена. Она разбилась, как разбивается о набережную волна, окатив противоположную сторону улицы брызгами растрескавшихся и опаленных огнем кирпичей. Миледи предостерегающе крикнула. Роберт обхватил ее обеими руками, и они вместе бросились лицом в грязь. В тот же момент зашаталась и упала вниз громадная балка. С шипением взметнулись искры, и Роберт ощутил их обжигающие укусы на щеках. Он поднялся на ноги и снова потащил Миледи за собой. Он рассмеялся, заметив, как картина Лондона, гибнущего в этой громадной топке, отражается в ее глазах искрами страсти. Он поцеловал ее, чувствуя, что и сам пьян от какого-то странного, дикого вожделения. Губы Миледи ответили ему, они дрожали от жадного и нетерпеливого желания. Внезапно она отстранилась от него, потому что жар еще больше усилился. Но, даже бросившись бегом от огня, они крепко прижимались друг к другу и продолжали смеяться. Теперь они видели, что пожар стремительно распространяется вглубь Сити. Толпы людей росли и растекались в разные стороны, словно подражая пламени. Пожар мел людей по улицам, словно мусор. Роберт и Миледи бежали вместе с другими ошалевшими от ужаса и отчаяния людьми, но в отличие от них ни его, ни Миледи не покидало странное ощущение возвышенного исступления. Они неслись, словно в танце, смеялись и целовались. Их ликование достигало тем большего накала, чем ярче разгоралось пламя. Оно уже поднималось, казалось, до самых Небес.

На востоке стало светлеть, но пожар продолжал шириться громадной дугой. В светлевшем небе не было ни единого дождевого облачка. Роберт и Миледи обогнали толпу и стали отрываться от нее все дальше. Хотя пожар бушевал еще далеко от Тауэра, Миледи внезапно встревожилась, вспомнив об оставленной в гостинице книги. Забежав в свой номер в «Дельфине» только для того, чтобы достать из-под матраца книгу, Миледи и Роберт продолжили путь к набережной Уоппинг, где стоял под погрузкой их корабль. Они поднялись на борт, заперлись в своей каюте, где нашли укромное место, чтобы надежно спрятать книгу, а затем вернулись к Тауэру, в свой гостиничный номер. Здесь почти не было заметно признаков паники, но с колоколен далеких церквей доносился тревожный звон колоколов, а на западе, высоко над Сити, вздымались облака дыма, говорившие о том, что пожар продолжает набирать силу.

Когда они вошли в свой номер в «Дельфине», Роберт снова привлек к себе Миледи. На мгновение в ее взгляде вспыхнуло отчуждение, но потом, когда он поцеловал ее, она улыбнулась и пробежала пальцами по его волосам. Он потянул ее к своей кровати и попытался опустить на подушки, но она вырвалась и приложила кончик пальца к его раскрывшимся губам.

— Один момент, — прошептала она, снова улыбнулась и выскользнула из комнаты.

Он проводил ее взглядом и прилег на постель. По всем его членам растекалась болезненная усталость, глаза начали слипаться. На мгновение он заставил их снова раскрыться, но потом подумал, что Миледи разбудит его, и смежил их снова. Усталость окончательно овладела им, и он уснул.

Когда Роберт снова открыл глаза, окружавшая темнота показалась ему странной. Он вскочил на ноги и дико огляделся. Он был в комнате один. Где Миледи? Он бросился к окну, но еще до того, как выглянул в него, услышал треск пламени. Пожар был еще достаточно далеко, но распространялся неистово. Надвигавшаяся стена огня походила своим цветом на рвавшуюся из громадной раны кровь. Роберт снова оглядел комнату, недоумевая, куда могла запропаститься Миледи. Внезапно его охватила злоба. Он вернулся к окну. И на этот раз дуга сплошного огня надолго приковала к себе его взгляд. Он беззвучно выругался, потом быстро оделся и поспешно вышел на улицу.

За спиной Роберта вставало солнце, но его свет казался слишком слабым по сравнению с жаром громадной топки впереди. Пожар был уже таким сильным, что даже голуби, отчаянно метавшиеся над горевшими голубятнями, вспыхивали на лету и падали крохотными шариками пламени в океан огня. Ничто, думал Роберт, вглядываясь в дождь этих огненных капель на внешней кромке надвигавшегося ада, не имеет шанса выжить в таком бушующем жаре. Он задумался о том ужасе, конец которому положил охвативший весь город пожар, и его лицо осветилось улыбкой удовлетворения. В то же мгновение он ощутил дрожь того ликования, которое разделял с Миледи ночью, когда они танцевали на охваченных огнем улицах, и снова стал задавать себе безрассудные, недоуменные вопросы о том, куда она могла пропасть. Он стал искать ее, но быстро понял, окунувшись в хаос охваченных ужасом многолюдных улиц, что это безнадежное дело. Не оставалось ничего другого, как вернуться в гостиницу и ждать. Он наблюдал из окна за продолжавшим распространяться пожаром, пока заходившее солнце не утонуло в его пламени. Наступила новая ночь, а пожар продолжал бушевать с таким неистовством, что, казалось, достигал звезд, которые плавились в его пурпурном огне, заменившем собой небо.

Миледи в конце концов появилась, но лишь с наступлением утра. Роберт спросил, где она была, но ответа не получил. Она взяла его под руку и стала настойчиво убеждать, что пришло время перебраться на борт корабля. Роберту не составило труда догадаться по ее горящим щекам и матовому блеску кожи, каким делом она занималась. Когда они вошли в свою каюту, Миледи обратила его внимание на стоявший в центре ее сундук.

— В таком хаосе, — пробормотала она, — всегда необходимо позаботится обо всем, что следует прихватить с собой.

Роберт бросил на нее взгляд, потом открыл крышку сундука. Он был заполнен бутылками, расставленными аккуратными рядами. По возникшей в животе боли он сразу понял, что подмешано к содержимому бутылок этого дорожного винного погреба.

— Я твердо уверена, — сказала Миледи, кивком головы подтвердив его догадку, — что, отправляясь в долгую поездку, лучше всего иметь под рукой запас средства, стимулирующего работу сердца.

— Так же как компаньона, с которым можно разделить удовольствие? — спросил Роберт.

Миледи не дала прямого ответа. Она закрыла крышку сундука и нежно поцеловала Роберта.

— Все в свое время, — тихо сказала она наконец. — Все в свое время.

Они отчалили той же ночью. Корабль выходил из гавани, оставляя позади себя крохотные, доверху нагруженные суденышки, спешившие вниз по реке в непроглядную тьму. Вода Темзы далеко за кормой так кипела отражениями горевшего города, над ней носилось такое множество искр, походивших на несметный рой огненных мух, что, казалось, даже реку пожирало пламя пожара. Только возле Лондонского моста, который первым был охвачен пожаром, вода выглядела спокойной. Вдоль берега, на который выходила Пуддинг-лейн, не осталось ничего, что могло гореть. Вместо недавно стоявших на самой улице и в прилегавших к ней переулках домов, вместо многочисленных сооружений береговой линии зияло черное сердце пожара, оставленное ненасытным пламенем. Роберт долго вглядывался в эту темноту, потом повернулся к Миледи и крепко обнял ее. Поверх ее плеча он мог видеть всю панораму Лондона: его колокольни и башни, его трубы и крыши, осыпавшиеся у него на глазах, исчезавшие в бушующей дуге пламени, рассыпавшиеся в пыль, которую подхватывали и разносили порывы огненного ветра. Только собор Святого Павла, самое высокое и самое величественное здание, продолжал, казалось, стоять неповрежденным на вершине холма, чернея над бушевавшим пламенем. Внезапно и на его крыше замелькали вспышки пламени. Корабль стал поворачивать, следуя изгибу русла Темзы, и горящий город исчез из поля зрения Роберта, словно от Лондона ничего не осталось, кроме метавшегося лихорадочного румянца отсветов пламени на сером от дыма небе. Некоторое время спустя корабль опять изменил курс, и Роберту снова стала видна громада собора Святого Павла, теперь уже целиком охваченного пламенем. Внезапно прямо у него на глазах во все стороны брызнули камни, и часть величественного здания обвалилась. Роберт повернулся к Миледи и поцеловал ее с неожиданной страстью. Потом снова отстранился от нее и стал смотреть вперед, вглядываясь в молчаливо ждавшую их темноту ночи.

 Над парком Вудсток сгущались сумерки. Слабый перезвон колоколов, сзывавших к вечерне, словно робко просил у тишины позволения вторгнуться в ее владения. На лужайках Хай-Лодж их звучание и вовсе было едва слышно; пурпурные тени не рождали ни малейшего дуновения ветерка, и в воздухе продолжала висеть послеполуденная жара. Перед окнами спальни не колыхалась ни одна ветка дуба, не шелестел ни один листочек. Ничто не нарушало покоя, ничто не вторгалось в дурные сны лорда Рочестера.

Но внезапно до его слуха донесся очень отдаленный стук конских копыт. Лорд Рочестер пошевелился и с трудом приподнял голову. Потом застонал. Боль в гноившихся пролежнях была очень сильной, спина стала такой липкой, что приклеилась к простыням. Он снова тяжело опустился на подушки. Топот копыт приближался, и со стороны переднего двора донесся шум — слуги спешили встретить неожиданного гостя. Стук копыт резко оборвался. Зашуршал гравий под сапогами соскочившего с лошади всадника, потом стал слышен низкий рокот нескольких голосов. Снова донесся топот копыт, на этот раз легкий и неторопливый: лошадь повели в конюшни. Одновременно с ним послышались шаги, направлявшиеся к главному входу.

Лорд Рочестер начал примеряться к этим шагам каждым мучительно-болезненным вдохом задолго до того, как снова услышал их приближение к его спальне по мягким ковровым дорожкам. Шаги стихли прямо перед дверью. В тот же миг он сделал глубокий вдох, чтобы удостовериться, сможет ли он узнать посетителя по его крови. Только бы не сын, думал он, не дай Бог, чтобы за дверью был сын. Он сделал второй вдох, и снова совсем ничего не почувствовал. Он нахмурился. Кровь без запаха? Он собрал все оставшиеся силы, чтобы принять сидячее положение, и на этот раз ему удалось превозмочь боль. Он крикнул посетителю, чтобы тот показался.

Дверь медленно открылась. Глаза, сверкнувшие в полумраке дверного прохода, были ясными и холодными. Взгляд вампира, сказал бы лорд Рочестер, но чего-то недоставало в этом взгляде, что-то было странным…

Он прищурил глаза, вглядываясь в лицо посетителя, и неожиданно для себя вздрогнул от удивления.

Незваный гость шагнул вперед.

Лицо лорда Рочестера расплылось в мертвенно-бледной улыбке.

— Ловелас.

— Милорд.

— По моим сведениям, вас уже четырнадцать лет как нет в живых.

— И все же я перед вами.

Он подошел ближе. Кудрявые золотистые волосы. Матовый блеск чистой кожи цвета светлой слоновой кости. Полные губы, на них довольная, но жестокая улыбка. И все же не вампир… Тогда кто же? Кто?

Лорд Рочестер не смог скрыть удивления, и это внезапно разозлило его. Он почувствовал насмешку в молчании этого непрошеного и так таинственно державшегося гостя.

— Выкладывайте, сэр, — нетерпеливо воскликнул он. — Полагаю, вы явились сюда, — восстав, как по всему видно, прямо из могилы, — не только для того, чтобы стоять вот так передо мной и ухмыляться!

Улыбка Ловеласа стала еще шире.

— Конечно нет, милорд.

— Тогда зачем же? Какое у вас ко мне дело? По вашему виду нетрудно догадаться, что вы принесли невероятные новости.

Лорд Рочестер снова посмотрел на гостя и почувствовал изумление.

— Помилуйте, Ловелас, — пробормотал он, — каким опасным и жестоким противником вы теперь выглядите. Однако во всем остальном вы совершенно не изменились. Вы, как и прежде, молоды и не утратили привлекательности.

— Тогда как ваш вид, милорд, и ваши морщины вызывают отвращение.

Ловелас рассмеялся, пододвинул к кровати кресло и сел. Через его плечо был переброшен мешок, который он снял и положил на пол возле ног, но так осторожно, словно боялся разбить его содержимое.

— Выглядите вы действительно крайне плохо, — продолжал он. — Но в чем причина? Вы жестоко просчитались, если, продав душу, продолжаете стареть.

— Требуется дополнительная плата, — сказал лорд Рочестер, пожав плечами, — на которую мне трудно решиться.

— Неужели, милорд, она настолько непосильна даже для такого мота, как вы?

Лорд Рочестер снова пожал плечами.

— Недавно к моему недомоганию добавилась какая-то желудочная инфекция. Я помню, Ловелас, вы тоже когда-то страдали от чего-то подобного.

— Верно, милорд, она превратила меня в истинного мученика.

— Не припомните ли нашу поездку по Темзе, когда мы обсуждали специфические опасности, которые угрожают существам моей породы?

— Вы прекрасно знаете, что я никогда этого не забуду.

Ловелас помолчал, потом с улыбкой спросил:

— А как мисс Молит, то есть леди Рочестер? Я уверен, она выполнила свое предназначение и наградила вас потомством?

— Да, у меня есть дети.

Ловелас наклонился к нему.

— У вас они только есть? — прошептал он. — Так еще и не отведали?

— Вы не задавали бы такого вопроса, сэр, будь вам известно то, что я сам обнаружил совсем недавно.

— И что же это?

— Причина утраты мной прежнего вида, сэр, моей морщинистой кожи, ее болезненно-желтого цвета, моего тяжелого, утомленного распутством взгляда перестает быть великой загадкой, как только приходит понимание еще одной тайны. Цена крови наших родственников гораздо выше цены ее вкуса. Без нее мы превращаемся в морщинистых стариков значительно раньше срока. Но стоит испить ее однажды, только однажды, и мы еще более привязываемся к этому драгоценному вкусу, который становится для нас единственно желанным.

Лорд Рочестер на мгновение умолк, а потом всплеснул руками.

— Всего один глоток, а потом — такое множество разнообразных путей!

Ловелас насмешливо приподнял бровь.

— И вы его еще не сделали?

Лорд Рочестер пожал плечами.

— Вероятно, осмелиться на такое по силам не любому храбрецу.

— Куда же подевалась ваша трусость там, в Амстердаме, когда вы выпили кровь своей первой жертвы и швырнули труп в Брауэр-грахт?

— Утонула в золотых потоках моего наслаждения.

— А теперь?

— Былые потоки иссякли. Мне ничего не осталось, кроме иссушающего отупения, еще более ненавистного, чем мой страх перед перспективой подобной вечности. В пепле этого отупения, словно вытащенные на свет черви, ползают и извиваются неизбывные сомнения.

Ловелас слабо улыбнулся.

— Пуританские речи, милорд. В ваших устах они звучат особенно странно и неожиданно.

Он помолчал, потом спросил:

— Не значит ли это, что дошедшие до меня при дворе слухи верны и вы действительно совсем недавно сблизились с каким-то священнослужителем?

Лорд Рочестер помолчал.

— Да, я говорил с одним из них, — признался он наконец.

— И рассказали ему… Что?

— Все, Ловелас, абсолютно все.

— Вы не боитесь, что он может нарушить тайну исповеди?

— Вам известно, что он не посмеет это сделать.

— И что же предложил этот священнослужитель для облегчения ваших мучений?

— Ничего конечно.

— Но ведь вам однажды уже удалось удостовериться, — когда мы плыли под парусами с Уайндхэмом и Монтегью, — что сам Господь и есть всего лишь молчаливое Ничто.

— И все же я желаю такого Ничто.

— И священнослужитель, как вы заявляете, может его вам предложить?

На губах лорда Рочестера промелькнула едва заметная улыбка.

— Возможно, дело даже не столько в этом. Определенно, именно благодаря его наставлениям и рекомендациям я целых три месяца не притрагивался к крови. Он называет меня и подобных мне демонов такими же противниками христианского общества, какими оказываются выпущенные на свободу дикие звери. В основном это верно, по крайней мере неопровержимо, поэтому его слова укрепляют мою прирожденную решимость. И все же…

Лорд Рочестер попытался поднять руку. Ее почерневшая сухая кожа плотно обтягивала кости, и это движение далось ему, казалось, с таким трудом, что на голос не осталось сил, и он замолк на полуслове.

— И все же… — продолжил он наконец шепотом. — Я не думаю, что обладаю достаточной решимостью. Слишком сильна боль. Цель же слишком неопределенна. Боюсь, что мое проклятие действительно вечно, что я никогда не найду свое Ничто, что я навсегда останусь таким, как есть.

Какое-то мгновение Ловелас молча смотрел на него, потом встал и направился к открытым окнам. Сумерки уже были глубокими, серебристо-синими.

— Скажите, — негромко заговорил он, — вы молитесь?

Лорд Рочестер удивленно нахмурил брови, потом нехотя кивнул.

— И как Господь отвечает на ваше бесхитростное обращение к нему?

— Помню, однажды вечером этот священнослужитель сидел здесь со мной, когда боль была особенно сильной. Мы с ним вместе молились об укреплении моей решимости.

— И?..

— Позднее, той же ночью, мне приснился сон, будто, вопреки своей воле, я поднялся с постели. Я не помню, куда направился, но чувствовал, что мое тело обдувал ветерок. В полях за парком я нашел нищего, который спал под живой изгородью, свернувшись калачиком. Я выпил его досуха. На следующий день, когда я проснулся, мне стало заметно лучше. Священник заявил, что это чудо ниспослано в ответ на мою молитву.

Ловелас улыбнулся, продолжая вглядываться в сгущавшуюся вечернюю темноту.

— А что вы скажете, — тихим голосом спросил он, — если ваши молитвы действительно могут быть услышаны?

Лорд Рочестер сузил глаза и долгое время не отвечал.

— Хотел бы я знать, — наконец прошептал он, — как достичь этого.

Ловелас холодно рассмеялся.

— О, милорд, — ответил он, — можете не сомневаться, сейчас вы услышите рассказ об этих средствах и о многом, очень многом другом. Ведь у нас впереди целая ночь.

— И я хотел бы также знать…

— Да?

— Сколько я должен буду за это заплатать.

Ловелас отвернулся от окна.

— Столько, милорд, сколько вы в состоянии себе позволить.

— В самом деле?

Ловелас улыбнулся и вернулся к его постели. Он еще ближе придвинул кресло к кровати и сел, потом наклонился и спросил шепотом:

— Неужели не можете догадаться?

Лицо лорда Рочестера осталось совершенно неподвижным, а затем он склонил голову в едва заметном утвердительном кивке и снова замер.

— Итак, я рад, что мы поняли друг друга.

Лорд Рочестер снова кивнул.

— И все же ваше безрассудство, сэр, — пробормотал он, — поразительно, если вы вправду желаете стать подобным мне.

Ловелас презрительно улыбнулся.

— Благодарю вас, но я преодолел все свои сомнения.

Лорд Рочестер пожал плечами.

— Полагаю, у вас было для этого достаточно времени.

— Четырнадцать лет, — согласился Ловелас, — которые я, милорд, использовал лучше, чем вы, и в этом трудно усомниться.

— Каким образом, Ловелас? — спросил Рочестер.

Внезапно он закашлялся, упал, задыхаясь от кашля, на подушки, но снова вернулся в сидячее положение, что стоило ему немалых усилий.

— Расскажите, — попросил он, тяжело дыша. — Что с вами произошло? Боюсь, что-то ужасное. Хотя на вашем лице эти события не оставили ни малейшего следа, ваша душа, похоже, стала совершенно черной.

Ловелас запрокинул голову и огласил спальню безудержным хохотом.

— Я уже обещал, милорд, что расскажу обо всем без утайки.

Внезапно он снова склонился к Рочестеру.

— И тогда мы, как договорились, совершим обмен?

Какое-то мгновение он помедлил, потом поднял лежавший у его ног мешок и положил его на постель возле лорда Рочестера. Ухмылка на его лице стала при этом еще шире.

— И тогда мы совершим обмен.

Теперь это был не вопрос, а просто констатация факта достижения договоренности. Он откинулся на спинку кресла, а его улыбка стала отрешенной, а затем вовсе пропала. Он вцепился в подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев, и начал рассказывать свою повесть.

— Вы сказали, милорд, что, на ваш взгляд, я сильно изменился. Но правда состоит в том, что я выбрал линию своего нынешнего поведения четырнадцать лет назад. Однако нет ничего удивительного в том, что из вашей памяти изгладилась истинная причина такого выбора, хотя именно вы направили меня на него своим пренебрежением и своей апатией. Постепенно я пришел к пониманию, что если Паше и нужен был достойный наследник, то им должен был стать я, а не вы. По той же причине я решил отправиться в Прагу, не дожидаясь вашего возвращения. По той же причине я попросил Миледи, когда мы стояли на палубе нашего корабля и смотрели на горевший Лондон, сделать меня существом, подобным ей.

— Она, очевидно, не пожелала выполнить вашу просьбу?

Ловелас пожал плечами и сказал:

— Ее отказ не удивил меня.

— В самом деле?

Ловелас снова пожал плечами.

— Она говорила мне и прежде, что сначала мы должны разгадать тайну книги. И как, сказать по правде, мог бы я осуждать ее за отказ? В конце концов, милорд, она не хотела, чтобы я стал таким же, как вы, и отказался от своей цели в угоду страстному увлечению новообретенными удовольствиями. Глядя на горевший Лондон, видя силу предсмертной агонии города, я остро ощущал, что могли бы означать такие удовольствия. Мне казалось, что мое прошлое — город, который будет уничтожен этими неистовыми удовольствиями так же, как Лондон. Но по мере того, как сияние пожара виделось нам все менее отчетливо, по мере того, как мы сами словно сливались с холодными черными водами моря, слабело и мое желание безотлагательного превращения. Я снова решил прислушаться к совету Миледи и довольствоваться ожиданием.

— Хотя по-прежнему не имели четкого представления о том, что эта книга могла бы показать вам?

Ловелас как-то странно улыбнулся.

— Той ночью перед пожаром, — ответил он, — в течение всего нескольких коротких мгновений эта книга кое-что показала мне.

Лорд Рочестер поднял на него удивленный взгляд.

— И что же она вам открыла?

Ловелас продолжал молча улыбаться.

— Достаточно, чтобы убедить меня в том, — ответил он наконец, — что ее магия реальна.

— Каким образом?

Улыбка медленно таяла на губах Ловеласа, но он, казалось, не слышал вопроса.

— Какой пыткой был для меня, — пробормотал он, — тот единственный, тот мимолетный проблеск.

Он судорожно вздохнул и прищурил глаза, словно стараясь разглядеть что-то очень далекое.

— Я говорил, что море охладило мое нетерпение, и все же, если можно так сказать, — его лицо скривилось в гримасе, — оно оставалось в моих кишках. Боль не отпускала, она грызла меня словно злобное голодное существо, даже мумие уже не давало облегчения. В рукописи, думал я, несомненно есть магические знаки, которые могут облегчить мои страдания. Но уже одно то, что книга лежала у нас в каюте, как и прежде непроницаемая, недоступная чтению, делало мою боль еще хуже. Я испытывал отвращение к этой книге. Я и любил ее, и боялся, словно она была и причиной моей боли, и в то же время лекарством от нее.

Он замолчал, едва заметно улыбнулся и сказал:

— Не сомневаюсь, милорд, вы с пониманием воспримете мое сбивчивое описание такого состояния.

Лорд Рочестер не ответил. Ловелас вздохнул, откинулся на спинку кресла и снова улыбнулся.

— Миледи тоже обуревало нетерпение. Все наше долгое путешествие она металась по каюте, словно дикий зверь в клетке… И маршрут этого путешествия был выбран так, чтобы мы достигли цели кратчайшим путем. Ведь нам предстояло раскрыть не только секрет текста книги: оставались неразгаданными и другие темные таинства, продолжавшие стоять на пути моего неизбывного стремления к мести. Вот почему мы оказались пассажирами корабля, отправлявшегося в Любек через все Северное море и далее вокруг северной оконечности Дании, потому что именно в Любек мой отец сослал сэра Чарльза Уолвертона.

Конечно, это произошло более двадцати лет назад. Мы понимали, что шанс обнаружить его след был невелик. Но наше предприятие не было и безнадежным, потому что до отъезда из Лондона мы побывали в Портсмуте и просмотрели записи обо всех кораблях, отправлявшихся в Любек. Из них мы узнали, что отец мог посадить сэра Чарльза только на один, принадлежавший купцу-англичанину из Любека. Нам сказали, что этот купец очень стар, но еще жив. К кому еще мог обратиться сэр Чарльз, прибыв в чужой город без единого пенни в кармане, как не к соотечественнику? И к кому еще было идти нам в поисках следов сэра Чарльза, как не к тому же человеку?

Он в самом деле был уже глубоким стариком, но обладал ясным умом. Заговорив с ним, я сразу понял, что он помнил нужного нам человека. Я заметил пробежавшую по его лицу тень, напомнившую мне выражение лица отца при любом упоминании имени сэра Чарльза. Мы не могли позволить этому купцу что-то от нас утаить, поэтому я оставил его Миледи, и вскоре она дочиста опорожнила все уголки его памяти.

Да, купец действительно помнил сэра Чарльза, который пришел к нему однажды утром с мольбой о помощи. Купец отнесся к нему с состраданием и дал немного золота. В благодарность сэр Чарльз ограбил купца и улизнул из города. В лесах, окружавших Любек, было много других подобных беглецов. Это были времена беззакония, милорд, о которых говорил нам Паша. Германия погрязла в бесконечных войнах, и все общественные порядки были замешаны на крови. Вполне естественно, что сэр Чарльз смог преуспеть в таких условиях. Вскоре он стал главой банды грабителей, пользовавшейся самой дурной славой. В конце концов ее набеги стали такими яростными и настолько опасными для городской торговли, что отцы города добились выделения солдат на разгром банды. Сэр Чарльз и его люди вскоре действительно оставили окрестности города, но только лишь потому, что от них откупились.

— И куда же они ушли? — настойчиво допытывалась Миледи.

Купец пожал плечами. Куда-то на юг. Он полагал, что в Богемию, где война бушевала особенно жестоко и анархия была безграничной. Но уверенности в этом у него не было. Он помолчал, а потом посоветовал:

— Поспрашивайте в доках на Унтертраве. Если в Любек вернулся кто-нибудь из банды сэра Чарльза, то найти его вы сможете только там, потому что на Унтертраве, как в сточную яму, стекаются все людские отбросы города.

Миледи отправилась туда тем же вечером. Я не сопровождал ее. Она уже много недель не пробовала вкуса свежей крови, и я хорошо видел знакомый голодный блеск в ее глазах. Возвратившись утром, она выглядела посвежевшей и удовлетворенной — не только полученным удовольствием, но и новостями, которыми поделилась со мной. В самой мрачной и самой захудалой таверне, рассказала она, ей удалось-таки напасть на след одного из бывших членов банды сэра Чарльза, древнего изувеченного старца, который сидел совсем один. Она затащила его в самый темный уголок и, так же как было с купцом, досуха высосала его память. В ней оказалось очень мало для нас полезного, потому что он получил тяжелые ранения еще до того, как банда ушла в Богемию.

Это случилось при разграблении замка на границе с Саксонией. Его оставили охранять замок, а остальная банда двинулась дальше. Шли месяцы, но ни один из его товарищей не вернулся, и раненый грабитель стал считать замок своей собственностью. И вот однажды ночью он услыхал тяжелый конский топот на дороге, ведущей из Праги. Вернулся единственный оставшийся в живых член банды, некто Конрад Хазлер, первый помощник сэра Чарльза. Он сразу же стал выставлять часовых и приказал всячески укреплять замок, словно ожидал появления врага в любую минуту. Сам он никогда не заговаривал о природе своего страха, а любые попытки изувеченного грабителя затронуть эту тему приводили его в ярость. Во время одного из таких приступов ярости Хазлер дошел до того, что приказал выгнать своего боевого товарища из замка на дорогу и оставить его там. Тому не осталось ничего другого, как ползти на своих изувеченных ногах домой. Этот разбойник опустился до нищенства, но добрался в конце концов до Любека. Не было никакого сомнения, что его память больше ничего не сохранила о вышвырнувшем его из замка товарище по оружию. Миледи, конечно, не составило большого труда выведать у него название замка. Вероятно, он догадывался, что взгляд Миледи таил в себе такую же опасность, какая довела Конрада Хазлера до состояния постоянного страха.

Тем же утром мы выехали из Любека. Хотя боль в животе по-прежнему доставляла мне массу неудобств, я согласился, что мы должны ехать верхом. Миледи держалась в седле не хуже меня, поэтому мы скакали с максимальной скоростью, на какую оказались способны лошади. Едва Любек остался позади, дорога стала очень плохой, и чем больше мы удалялись на юг, тем она становилась хуже. Окружавшая нас сельская местность тоже казалась до последней степени поруганной и опустошенной. Но на территории Саксонии нам стали попадаться на глаза развалины совершенно брошенных деревень, башни церквей, превращенные в груды камней, разрушенные здания, поросшие сорняками. С окончания войны прошло уже более двадцати лет, и меня озадачивали природа и масштабы ее разрушений, оставившие такие заметные и так долго не заживающие раны. Не покидала меня, милорд, и мысль о предостережении Паши, который говорил нам с вами, что мы будем свидетелями еще такого же опустошения. Опустошения Англии, если Ангел Смерти не будет уничтожен достаточно скоро…

Ловелас сделал короткую паузу. На его губах застыла холодная улыбка.

— Я, конечно, понимаю, что подобные соображения всегда мало значили для вашей светлости. Но для меня, при всей моей слабости, их весомость была действительно огромной. Каждая деревня, лежащая в руинах, возвращала меня в тот ужас, свидетелем которого я стал во время последней поездки в Вудтон…

Он замолк, и, казалось, вздрогнул.

— После Пирны, — продолжил он свой рассказ, — ландшафт стал более гористым. Мы уже были недалеко от границы с Богемией. И пока мы, петляя по горной дороге, поднимались все выше, окружавшая нас картина будила во мне представление о путешествии в зачарованное царство скал, где все человеческое превращено в камень. Скалы накрывали нас тенями фантастических форм. Эти тени переплетались, вздымались и опускались так, словно отбрасывавшие их скалы мучились ужасной болью. За весь тот долгий день мы не встретили ни одной живой души. Лишним свидетельством полного уничтожения всего человеческого вдоль дороги, по которой мы ехали, были волки, единственные оставшиеся в живых обитатели этого жуткого места. Время от времени мы слышали их вой, доносившийся из черных глубин леса. Вой, начавшись в одном месте, получал отклик в другом, и все горы, каждая вершина и каждое ущелье, казалось, подхватывали этот шум, повторяя многократным эхом вой каждого волка. Мы пришпоривали лошадей, заставляя их как можно быстрее выносить нас из окружения неумолимых врагов, с которыми, как мне казалось, вряд ли смогла бы справиться даже Миледи.

И все же мне не следовало беспокоиться, потому что вскоре я получил достаточное свидетельство ее могущества. Время близилось к закату, когда мы наконец увидели впереди цель нашего путешествия: изрядно разрушенные зубчатые стены замка, вздыбившиеся неровным зазубренным контуром на фоне темневшего неба. Они выглядели такими же мрачными и негостеприимными, как окружавшие их скалы. Я снова поймал себя на том, что пытался угадать, что такое увидел или сделал этот Конрад Хазлер, чтобы это заставило его бежать в такое забытое Богом место. Наверняка что-то ужасное, потому что, подъехав ближе, мы увидели недавно отремонтированные ворота, которые были крепко заперты. Миледи на мгновение придержала лошадь. На ее губах появилась едва заметная улыбка.

— Какие предосторожности, — проговорила она. — Однако хуже всего для него то, что он, вероятно, знает, что на самом деле это ему не поможет.

Она пришпорила лошадь, и мы легким галопом поскакали к воротам. С наблюдательных башен нас окликнули часовые. Миледи подняла на них взгляд, и оба замолкли на полуслове. Хотя она не произнесла ни слова, я услышал торопливый топот сапог вниз по лестнице, а затем скрежет отодвигавшихся засовов. Медленно приоткрылась одна из створок ворот, и Миледи проехала в образовавшуюся щель. Я последовал за ней. Она обернулась ко мне и кивнула в сторону башни центральной крепости замка. Ее изящные ноздри расширились.

— Туда, — шепнула она, — я чувствую его страх даже на таком расстоянии.

— Ее ощущения были обострены, и догадка оказалась, конечно, верной. Мы обнаружили Хазлера именно там, где и говорила Миледи: на самом верху башни, куда вела винтовая лестница. Он буквально прилип спиной к самой дальней стене помещения, держа в трясущихся руках обнаженный меч. Хазлер производил впечатление отважного воина, был убелен сединами и покрыт шрамами, но, встретившись взглядом с Миледи, он тихо всхлипнул и выронил меч, который с грохотом упал на каменный пол. Он метнулся в сторону, и я увидел лежавший на столе большой деревянный крест, который Хазлер тут же схватил и крепко прижал к груди.

— Он… — в страхе заговорил пожилой воин. — Это он прислал вас?

— Он? — переспросила Миледи, вскинув брови.

Размеренным шагом она подошла к единственному находившемуся там креслу, села и стала медленно снимать перчатки. Потом снова вонзила свой пристальный взгляд в дрожавшего Хазлера и спокойно повторила свой вопрос:

— Он? Не будете ли добры, сэр, пояснить, кого вы имеете в виду, говоря «он»?

— Та… Та… — заикаясь, заговорил Хазлер. — Тадеуша. Я имел в виду Тадеуша.

Миледи снова удивленно подняла брови.

— Тадеуша? — негромким голосом повторила она имя и отрицательно покачала головой. — Нет. Тадеуш умер несколько лет назад.

— Умер? — переспросил Хазлер, подняв на нее недоверчивый взгляд. — Но он…

— Был бессмертен? Да, — с улыбкой перебила его Миледи, — так он, по крайней мере, думал сам. Но этот человек, похоже, ввязался в такие дела, которые оказались выше его понимания.

Она наклонилась ближе к Хазлеру и добавила:

— Именно об этом мы приехали поговорить с вами.

— Но я никогда… Я никогда не входил в число тех, кому известно… об этом… — он замолчал, облизал губы, потом внезапно сорвался на крик: — Вам нужен не я. Вам нужны Уолвертон и тот еврей!

Миледи оглянулась на меня, многозначительно приподняв брови, а затем снова повернулась к Хазлеру и подняла руку.

— Нет, нет, нет, — замурлыкала она. — Расскажите мне все с самого начала.

Я увидел, как вспыхнули ее золотистые глаза, и в тот же миг Хазлер отчаянно вскрикнул. Падая на пол, он выронил крест и схватился за голову, словно взгляд Миледи был взглядом ядовитой змеи, проникавшим сквозь его глазницы глубоко внутрь черепа. Потом Миледи улыбнулась и откинулась на спинку кресла. Сияние ее глаз снова подернулось дымкой умиротворения.

— Все, — прошептала она. — Нам необходимо знать все.

Хазлер застонал. Он потянулся к распятию, поднял его и снова крепко обнял крест.

— Это Уолвертон, — пробормотал он. — Первым с ним познакомился Уолвертон.

— Познакомился с Тадеушем, хотите вы сказать.

Хазлер кивнул.

— Каким образом?

— Мы ушли… После того как было разграблено все и вдоль этой дороги, и вдоль всех ее ответвлений, мы ушли в Богемию, где повстречались с армией шведов и наемников, которая шла маршем на Прагу. Мы присоединились к шведам, потому что видели, как мало осталось в сельской местности того, что еще можно было разграбить, и подумали, что, если будет предпринят штурм города, мы сможем хорошо поживиться. Но осада оказалась трудной, погибли многие члены нашей банды, а потом был подписан мир, и армия завоевателей отошла от стен города. Люди, оставшиеся в живых, пожелали уйти вместе с ней, но Уолвертон отказался. Он всегда горел желанием побывать в Праге, потому что она имела скверную репутацию колдовского города и это влекло его туда.

Хазлер поднял крест и приложился к нему губами.

— Вы должны понимать, — проговорил он, — что Уолвертон всегда держал всех нас в страхе, потому что был знатоком тайн черной магии. Он никого не принимал в банду, пока под пыткой новобранца не умирал какой-нибудь священник, кровью которого совершалось его обращение в веру Первого во Зле. В обмен за такую преданность он получал щедрое вознаграждение. Во всяком случае, следуя за ним, мы богатели, и, когда Уолвертон решил остаться в Праге, у меня не было охоты уходить от него. Вместе со мной остались и еще несколько человек. Все мы, я полагаю, чувствовали, что он затевает какое-то невиданное предприятие.

Что это было за предприятие, он говорить отказывался, по крайне мере несколько месяцев, в течение которых мы даже видели его редко, а тем временем награбленное добро таяло на глазах. Я уже подумывал, не оставить ли нам его, чтобы вернуться на большую дорогу, но как-то ночью, словно прочитав мои мысли, Уолвертон пришел ко мне и бросил небольшой мешочек с золотом. Я спросил, откуда оно взялось. Уолвертон улыбнулся, потом взял меня под руку и повел вниз по лестнице. На улице нас ждал Крёгер, один из самых активных членов нашей с Уолвертоном банды. В тени рядом с ним стоял человек, похожий на священника. Это удивило меня, потому что, как я уже говорил, Уолвертон обходил церковь стороной. Потом этот священник сделал шаг вперед, и я встретился с ним взглядом: моя кровь, казалось, мгновенно превратилась в лед. Потому что этот взгляд, мадам…

У Хазлера от волнения перехватило горло; он помолчал, а потом едва слышно выдавил из себя:

— Его взгляд, мадам, был таким же, как ваш.

Миледи холодно кивнула.

— И этот священник? — тихо спросила она. — Это, конечно, был Тадеуш?

Хазлер кивнул.

— А что ему было нужно от вас?

— Он предложил работу.

— Какую работу?

Хазлер сделал глубокий вдох и долго молчал, прежде чем ответить:

— Он хотел заполучить одного еврея.

— Зачем?

— Он не сказал нам, просто назвал имя одного раввина: Самуил бен Йегуди Лев.

— Когда он произнес это имя, — продолжил свой рассказ Ловелас, — я бросил на Миледи взгляд. Я был поражен, наверное, точно так же, как сейчас вы, милорд. Я почти не сомневался, что этот раввин был сыном того знаменитого раввина, о котором нам говорил Паша. Но Хазлер, казалось, не заметил моего удивления, и я постарался сдержаться, чтобы не прерывать его рассказ.

— Конечно, — рассказывал тем временем Хазлер, — мы спросили, как нам узнать этого Самуила. В ответ отец Тадеуш схватил меня за подбородок, а затем пронзил взглядом, который, казалось, проник в мой мозг. В моем воображении сразу же возникло гетто, где я стоял в узком переулке, ведущем к синагоге. Я увидел идущего ко мне согбенного седовласого мужчину в долгополых одеждах раввина. Тут Тадеуш отпустил меня, и видение исчезло.

— Это, — проговорил он, — и был Самуил.

Я отшатнулся от него, потом стал недоверчиво мотать головой и наконец осмелился спросить:

— Зачем вам моя помощь, если вы обладаете таким неземным, таким волшебным могуществом?

По лицу Тадеуша пробежала тень. Мне стало страшно оттого, что я разозлил его, но он просто пожал плечами.

— Не я один, — ответил он, — обладаю подобным могуществом. Я хочу, чтобы Самуил поделился со мной той мудростью, которая препятствует моему проникновению в его мысли. Во всем остальном он слаб. По крайне мере, его физическая сила… — Он сделал паузу, ехидно улыбнулся и закончил с насмешкой в голосе: — Не идет ни в какое сравнение с вашей.

Хазлер решительно мотнул головой.

— Он, конечно, был прав, — произнес он, помолчал, потом ухмыльнулся и заговорил снова: — Самуил достаточно стар, а для нас с Крёгером справляться с людьми, которые не желают идти к нам по доброй воле, всегда было любимой забавой. Мы встретили Самуила возле синагоги, как раз в том месте, где он привиделся мне под колдовским взглядом Тадуеша. Потом мы отнесли его, перебросив, словно свернутый ковер, через плечо Крёгера, в развалины монастыря, довольно далеко от Праги. Был теплый летний вечер, но в тот момент, когда мы ступили в пределы бывшего монастыря, я вдруг почувствовал такой холод, будто полуразрушенные стены были сделаны из льда. Все они были исполосованы и вымазаны кровью. Я узнал некоторые намалеванные знаки, потому что видел их прежде. Уолвертон часто украшал такими кровавыми надписями стены разграбленных и оскверненных им церквей. Ждал он нас и теперь. Мы подошли к нему, и он повел нас по нефу к алтарю. Отец Тадеуш был уже там. Он стоял в тени громадного распятия, которое, как и стены, тоже было разрисовано кровавыми знаками. Он приказал привязать Самуила к кресту, а потом взял с алтаря молоток и гвозди. Страшно улыбнувшись, он поднял гвоздь так, чтобы он был виден раввину.

— Я хочу знать, — прошептал он, — где был сделан голем.

Потом он приставил гвоздь к ладони Самуила и быстрым ударом забил его. Самуил огласил церковь громким воплем.

— Голем, — повторил Тадеуш шепотом, но Самуил только стонал, отрицательно мотая головой.

Тадеуш пожал плечами, затем прибил к кресту его вторую ладонь и обе ступни.

— Хазлер, Крёгер! — внезапно крикнул он.

Мы торопливо подошли к нему. Тадеуш мотнул головой в сторону раввина и проворчал:

— Мне говорили, что вы оба большие мастера в подобных делах. Буду весьма признателен, если вы продемонстрируете мне, чего можно добиться с помощью вашего мастерства.

Ловелас помолчал, словно что-то вспоминая, потом продолжил рассказ:

— Хазлер говорил все тише и тише. После этих слов его совсем не стало слышно. Он снова изо всех сил прижимал к себе распятие, словно боялся, что не удержит его. Но я понял, что угрызения совести его не мучили — он не чувствовал ничего, кроме страха. Я шагнул вперед и прикрикнул на него:

— Ну же? Оправдали вы свою репутацию?

Хазлер задрожал.

— Мы были очень… опытны в таких делах, — ответил он. — Самуил держался лучше, чем большинство других, но… — Он пожал плечами. — Это был старик.

— А потом? — спросил я.

Хазлер снова затрясся.

— Мы сняли Самуила с креста, дали ему бренди, а потом приказали вести нас на то место.

— Что он и сделал?

Хазлер кивнул.

— Той же ночью.

Ловелас снова замолчал, долго вглядываясь в темноту за окном, а потом повернулся, остановил взгляд на лорде Рочестере и сказал:

— Самуил привел их в карьер на берегу Влтавы.

Он, не отводя взгляда, утвердительно кивнул на молчаливый вопрос лорда Рочестера и добавил:

— Да, милорд, в тот самый карьер, который нам описал Паша.

Лорд Рочестер выдержал его взгляд, но нахмурился и недоверчиво покачал головой.

— Нет, — пробормотал он. — Прошло… Сколько?.. Более шестидесяти лет после смерти раввина Льва.

— Как я говорил, милорд, Самуил был его сыном, — напомнил Ловелас.

— Да, но, даже если это так, — запротестовал лорд Рочестер, — откуда ему было знать? Ведь у него не было книги.

— У евреев есть традиция передавать знания из поколения в поколение.

Ловелас отвернулся и снова уставился в темноту, а потом продолжил свой рассказ.

— Когда я слушал Хазлера, меня не оставляла мысль, что раввин Лев мог показать Самуилу ту книгу и научить читать ее, потому что у него не было уверенности в возвращении Паши. Полагаю, Тадеуш тоже пришел к тому же выводу. Иначе зачем ему было утруждать себя пыткой Самуила, не имей он подозрений, что этот еврей может знать то, до чего ему самому было необходимо докопаться?

— В самом деле, Ловелас?

— Да, милорд. Ему было необходимо найти место, где раввин сделал голем. Место, где линия власти обладает наибольшей силой.

Лорд Рочестер молчал, но становился все мрачнее.

— И все же, если Тадеуш уже так много знал, — заговорил он наконец, — зачем он тянул с допросом Самуила?

— В самом деле, зачем? — повторил вопрос Ловелас, пожимая плечами. — Меня это тоже озадачило. Но, как только Хазлер продолжил свое повествование, загадка разрешилась. Ему показалось, что всю дорогу, пока они шли к карьеру, Уолвертона трясло как в лихорадке и он без умолку болтал, неся сущую околесицу. Он говорил Хазлеру о множестве странных вещей, смысл которых остался для него почти непостижимым. Но когда он пересказал мне то, что услышал… Вот тогда я и понял.

— В самом деле?

— О да, милорд. Уолвертон недвусмысленно хвастал тем, что его плоть предназначена быть покрывалом для Властелина Мира.

— И он назвал…

— Азраила, Ангела Смерти…

Произнеся это имя, Ловелас помолчал, потом перешел на шепот.

— Но тот, кого он имел в виду, лежал, развеянный в прах. Как вы помните, милорд, война в Германии только что закончилась. Наступали мирные времена. Сражение Паши было жестоким, но он в конце концов одержал победу. Однако не окончательную… — не договорив, Ловелас сделал паузу. — И Тадеуш взялся доказать это…

В спальне воцарилась тишина. Казалось, внезапно затрепетали и стали еще темнее тени. Лорд Рочестер подался вперед, превозмогая боль, и хриплым шепотом спросил:

— Каким образом? Как ему это удалось?

Ловелас пожал плечами и криво улыбнулся.

— У евреев существует миф, будто душа способна переходить из одного тела в другое, становясь призраком, которого они называют гильгул. Это, конечно, языческая легенда, и все же в Праге, похоже, тайком верили, что в ней скрыты намеки на какую-то более высокую и еще более жуткую правду. Потому что, милорд, чем мог быть тот голем, если не плотью от плоти мифического гильгула, ссохшаяся пыль которого заключала в себе переселившегося духа? Тадеуш явно тоже проникся духом этой премудрости, хотя, согласно его толкованию, для создания голема нужен был другой материал, да еще и пропитанный кровью.

— И что же он предпринял? — прошептал лорд Рочестер. — Он создал голем из плоти сэра Чарльза?

— Дух восстал из праха благодаря совершенному жертвоприношению, — ответил Ловелас. — Тадеуш очаровал своим взглядом Крёгера, а потом полоснул ножом по обнаженному горлу. В его намерение, несомненно, входило также убийство Самуила и Хазлера, однако пролитой крови Крёгера оказалось достаточно, чтобы от одного ее соприкосновения с глиной карьера вокруг его безжизненного тела все внезапно зашевелилось. Увидев это, сэр Чарльз упал на колени. Из его горла вырвался крик ликования, и он приник к земле. Глиняная пыль сразу же поползла по нему, словно полчище голодных мух, ее становилось все больше и больше, пока сэр Чарльз не оказался целиком погребенным под бурлившим облаком этой непроглядной тьмы. Самуил отвернулся от этого зрелища, и Хазлер не сразу заметил, что старый еврей пустился наутек. Он бросился в погоню, но поскользнулся. Поднявшись, он с трудом выбрался из карьера. Самуила нигде не было видно. Хазлер оглянулся. Весь карьер был, казалось, охвачен бурей. Он смутно видел Тадеуша, который простер руки и обращался с какими-то словами к глиняной фигуре, лежавшей на том месте, куда недавно упал сэр Чарльз. Хазлер поспешил прочь, не оглянувшись ни разу.

— Выходит, он не видел, что произошло дальше?

Ловелас пожал плечами.

— Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы представить себе дальнейшие события. Тадеуш должен был надежно запаковать тело сэра Чарльза, несомненно прихватив с собой достаточно сухой глины и ила с берега реки. Вы читали письмо моего отца, милорд, и, вероятно, помните, что он обнаружил в подвалах дома Уолвертонов землю, которая, казалось, присасывалась к его сапогам.

— Вы полагаете, что какие-то частицы этого духа могли оставаться в ней?

— Конечно, иначе зачем Тадеушу понадобилось привозить с собой так много этой земли?

— Но почему в Вудтон, Ловелас? Зачем так далеко?

— Потому что Вудтон ближе всех к Стонхенджу. Тадеуш многое знал от сэра Чарльза. И не следует забывать, милорд, что Тадеуш переписывался с мадам Маркизой, а та, в свою очередь, поддерживала связь с доктором Ди. Когда сэр Чарльз описывал достопримечательности неподалеку от своего дома, Тадеуш, несомненно, понял, что речь шла о древних вехах могущественной линии власти. Он знал, что найдет эту линию без помощи книги, и для этого ему не потребуется пытать какого-нибудь английского еврея.

Лорд Рочестер скривил губы.

— Когда этот Хазлер убежал из карьера, он больше не встречался с Самуилом? — спросил он.

Ловелас улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Охвативший его ужас был так велик, что он не был способен ни на что другое, кроме отчаянного бегства.

— В свое горное убежище?

— Да, туда, где он безвылазно сидел много лет и постепенно превращался в развалину, не переставая думать о том ужасе, свидетелем которого оказался, и дрожа от страха перед неизбежностью появления в его крепости существа, подобного Тадеушу.

— Было бы воистину милосердием положить конец такому существованию.

— Воистину.

Наступило молчание.

— Полагаю, вы сразу же направились в Прагу, — спросил наконец лорд Рочестер, — чтобы выяснить, жив ли еще Самуил?

Ловелас кивнул, помолчал и снова улыбнулся.

— Перед тем как мы оставили Германию, у Миледи пробудилось и все время нарастало такое же, как у вас, милорд, стремление к милосердию. Проявлялось это, конечно, совершенно по-женски, но с теми же повторявшимися приступами тошноты. И все же, как вы только что обмолвились сами, таково уж свойство милосердия, если оно к тому же время от времени позволяет еще и удовлетворить аппетит. Такого вот сорта милосердие и проявила Миледи к Конраду Хазлеру.

Произнеся последнюю фразу, он в злобной улыбке обнажил зубы. Когда она исчезла с его лица, Ловелас стал разглядывать свои ногти, а потом спокойно сказал:

— Да, когда с этим было покончено, мы продолжили свой путь в Прагу.

— Мы приближались к городу, — продолжил свой рассказ Ловелас, — не питая больших надежд на то, что раввин еще жив. Он уже был стариком, когда с ним встречался Хазлер, а это произошло более двадцати лет назад. Его страдания в ночь этой встречи тоже были ужасными. Я был склонен, как только мы въехали в Прагу, направиться прямо в гетто, чтобы сразу же выяснить, каковы наши надежды. Когда я предложил этот план Миледи, она со мной не согласилась. Наверное, вы помните, милорд, каким неистовым было ее желание проникнуть в тайну той книги, поэтому вам нетрудно понять мое удивление: Миледи настойчиво требовала, чтобы мы прежде всего нашли себе жилье. Я стал пристально разглядывать ее лицо и внезапно подумал, что она слишком измотана и что ее нервы напряжены до предела. Я знал, что она голодна, и все же опасался, оглядывая улицы, по которым мы ехали, не действие ли это какой-то неизвестной духовной заразы в самом воздухе этого города. Вся Прага была, казалось, погружена в апатию и угрюмость, словно ужас продолжал висеть над ее улицами. Красота города выглядела мертвенно-бледной, какой-то поруганной. Это была красота такого рода, словно обожаемая вами женщина увядает на глазах, теряя свою привлекательность, да и саму жизнь.

Мы подыскали себе квартиру в каком-то особняке, стоявшем в тени замка. Миледи сразу же ускользнула на улицу. Я не пошел с ней. Боль в животе становилась все острее. И все же, когда я свернулся калачиком в постели, дожидаясь возвращения Миледи, мое нетерпение тоже стало нарастать. В конце концов оно одержало верх, и у меня не осталось сил ее дожидаться.

Подавив свою боль, я отважился окунуться в унылые сумерки города. Я пересек мост и углубился в гетто, а потом точно так же, как когда-то Паша, попал в лабиринт его кривых, грязных улочек. Они привели меня к дверям синагоги, хотя я и не ставил перед собой такую цель. Я услышал доносившийся изнутри жалобный голос и бормотание нескольких ответных голосов. Зайдя внутрь, я посмотрел через какое-то окошко на собравшийся совет. Я сразу узнал это место — его показывал мне в своем воображении Паша. Но воздух был тяжелым, пропитанным смрадом масляных ламп. В их свете все выглядело таким блеклым и мутным, что я едва различал фигуры находившихся там людей. Однако я смог разобрать слова, которые они повторяли нараспев. Это была скорбная песнь о том, как был разрушен Иерусалим, и о том, что тогда, накануне разрушения, тоже появлялся Странник. И теперь я стоял там, где он появился во второй раз, с приготовленной в дар книгой в руках. Меня бросало в дрожь от одной мысли об этой книге и тайнах, которые она могла в себе содержать.

Я отвернулся от окошка. Передо мной была лестница. Одного взгляда на нее оказалось достаточно, чтобы мое сердце начало учащенно биться. Я подошел к ней и стал подниматься по ступеням. В темноте перед собой я смог различить темный прямоугольник двери. Я открыл ее, вошел внутрь и сразу ощутил такую боль, словно наткнулся на стену ножей. В тот же момент все мои мысли утонули в непроглядном облаке полного замешательства. Какое-то мгновение я не сомневался, что меня охватил страх. Все, что я мог видеть вокруг себя, это сундуки и кучи книг. Под толстыми слоями пыли их контуры вырисовывались нечетко. Я наклонился и прикоснулся рукой к полу. Моя боль сразу же резко усилилась, ток крови в венах потрясла какая-то мощная приливная волна. Я задрожал всем телом, потом, едва передвигая ноги, попятился и вышел за дверь. Оказавшись на верхней площадке лестницы, я снова услышал донесшиеся снизу жалобные звуки песнопения. Внезапно они показались мне настолько горестными, наполненными таким отчаянием, что к моему ощущению ужаса добавилось ощущение крайнего одиночества. Оно казалось мне таким безысходным, что я в полном смысле слова задыхался, не находя способа избавиться от него. Я спустился с чердака, вышел на улицу и окунулся в прохладу ночи. Я жадно глотал воздух и внезапно почувствовал в нем запах свежей крови. Меня снова охватила паническая дрожь. Я резко повернулся и увидел перед собой улицу мясных лавок. Дрожь сразу же прошла, меня стал душить смех облегчения. Я торопливо зашагал прочь, всеми силами стараясь изгнать остатки ужаса, застрявшего где-то внутри. Но воздух был отвратительным, куда бы я ни повернул. Тесным зловонным переулкам, казалось, не будет конца. Рядом с каким-то публичным домом я едва не угодил в колодец для замачивания кожи. За ним было множество самих кожевенных лавок. В их расположении относительно друг друга не было никакого порядка, кривые переулки оказывались тупиками. Все же мне удалось выбраться из лабиринта. Позади этих лавок я обнаружил узкие ворота, прошел через них и совершенно неожиданно для себя оказался на открытом месте.

Я огляделся. Передо мной смутно вырисовывались странной формы плиты. Они, казалось, торчали из земли повсюду. Я двинулся вперед и понял, что шагаю среди беспорядочно разбросанных могил, расположенных группами, в которых плиты чрезвычайно близко примыкали одна к другой. Эти отдельные группы могильных плит образовывали округлую линию, напоминавшую челюсть старика с остатками зубов. У меня не было иного выбора, и я пошел петлявшей между могилами тропинкой, потому что земля по обе стороны от нее была высоко вздыблена неровными буграми. Меня не удивило, что узкие щели между камнями были затянуты тускло серебрившейся паутиной. Я сделал глубокий вдох. Воздух, казалось, стал удивительно чистым. На мгновение остановившись, я еще раз глубоко вдохнул, а потом закрыл глаза и прислонился к одному из надгробий, стараясь успокоить все еще сильно бившееся сердце.

— Хотя это место смерти, оно тем не менее называется Бет-Чайм, что значит Обитель Жизни.

Я испуганно открыл глаза и увидел перед собой мужчину. По его бороде и одеждам я догадался, что это раввин. Какое-то мгновение я мучился догадкой, не столкнулся ли я с Самуилом бен Львом, но быстро сообразил, что ошибся, потому что он был очень молод.

— Несомненно, это верное название, — ответил я, медленно подбирая слова. — Я давно нахожу, что жизнь и смерть порой так легко переплетаются…

— Легко? — переспросил раввин, нахмурив брови. — В таком случае мне даже страшно подумать, свидетелем чего вам довелось быть.

Он нахмурился еще сильнее, и я понял, что раввин с величайшим вниманием вглядывается в мое лицо.

— Зачем, — негромко спросил он, — вы забирались на чердак синагоги?

— Это запрещено?

— Это просто невозможно. Никто со дня смерти предыдущего раввина не набрался храбрости открыть ту дверь и перешагнуть ее порог.

Я облизнул губы.

— Да, — прошептал я. — Мне на собственной шкуре пришлось убедиться в том, что… тень того голема по-прежнему обитает на чердаке.

— Вы слышали о раввине Льве?

— Конечно. Я приехал в Прагу, чтобы встретиться с его сыном.

На лице раввина промелькнула едва заметная грустная улыбка.

— Значит, вы находитесь в нужном вам месте.

Он взял меня за руку и повел по тропинке, а затем остановился возле могилы, которая была много больше всех других по соседству с ней. Она имела форму ковчега длиной в человеческий рост. Мой спутник склонил голову.

— Это могила раввина Йегуди Льва. А здесь, — он кивнул головой в сторону соседней с ковчегом могилы, — покоится его сын.

Он посмотрел мне в лицо, оценивая степень моего очевидного отчаяния, потом наклонился, словно кланяясь, и собрал пригоршню камней. Он положил по небольшой кучке возле каждой могилы, потом выпрямился и поклонился еще раз.

— Когда, — хрипло пробормотал я, — умер Самуил?

— Одиннадцать лет назад…

— Всего одиннадцать? — воскликнул я. — Значит, это не Хазлер…

Я мгновенно заставил себя прикусить язык.

Наше молчание становилось все более глубоким, оно окутывало нас словно туман. Подняв наконец взгляд на раввина, я увидел, что он снова хмуро разглядывает меня, но теперь в выражении его лица смешались подозрение и озадаченность. Он открыл рот, но, прежде чем заговорил, отвернулся и снова показал на могилу Самуила.

— Видите, — внезапно спросил он, — какая она узкая?

Я посмотрел и согласно кивнул. Могила действительно выглядела узкой, как если бы ее с трудом втиснули между соседними захоронениями.

Раввин прерывисто вздохнул, а когда снова заговорил, его голос прерывался, и он как-то странно заикался.

— У Самуила было одно заветное желание: быть похороненным рядом со своим отцом. Он был уверен, — так сильны были его угрызения совести, — что отрешение от отца ждет его в наказание за предательство, совершенное несколько лет назад. Но когда он умер, могила его отца каким-то чудесным образом сместилась, как раз настолько, чтобы дать место могиле Самуила.

— Трогательная история, — согласился я, бросив взгляд на могилу. — И все же я рад, что этот раввин не был наказан за то, что выдал тайну, завещанную ему отцом. То, что он сделал, не могло быть и не было грехом, потому что его мучители были слугами демона. Этот демон Тадеуш действительно умел смешивать то, что называется жизнью, с тем, что есть смерть.

Раввин ответил не сразу. Над могилами начал дуть леденящий ветер, и он закутался в плащ.

— С какой целью вы здесь? — спросил он наконец тихим голосом.

— Она похоронена, — ответил я и сопроводил свой ответ жестом в сторону узкой могилы Самуила.

— Книга, где она? — неожиданно спросил раввин.

Я повернулся к нему и не смог скрыть удивления.

— Говорите, сэр, — прошептал он. — Речь идет о книге, которую Странник принес раввину Льву.

— Откуда вы знаете, что она у меня?

Раввин схватил меня за руку.

— Потому что я потомок их обоих, — шепотом ответил он, мотнув головой в направлении могил. — Я — Аарон Симон Спира, главный раввин Праги. Я изучил писания раввина Льва. Да-да, он оставил тайные записи. Полный отчет обо всем, что сделал… И еще предостережение… Описание того, что может произойти, и руководство к действию.

— И это руководство?.. — спросил я, даже не пытаясь скрыть внезапно возникший интерес. — О чем в нем говорится?

— О том, что он видел вас.

Раввин еще сильнее сжал мою руку и повел обратно по кладбищенской тропинке.

— Да, вас, чужеземца из далекой страны, которому угрожает опасность гораздо более серьезная, чем он, возможно, подозревает. И все же этот чужеземец принес с собой тайную книгу Странника.

— А вы можете читать ее? — продолжал я свои настойчивые расспросы. — Вы в состоянии понимать ее таинственные знаки?

Раввин помолчал, потом отрицательно покачал головой.

— Но ведь есть кто-то… или какой-нибудь способ… Это должно было быть предусмотрено…

Мой голос стих. Раввин продолжал молча вести меня по тропинке, пока мы не остановились возле узких ворот кладбища. Только здесь он обернулся ко мне.

— Записи оканчивались, — заговорил он шепотом, — описанием чужеземца, стоявшего посреди кладбища. Но дальше, между двумя пустыми страницами было что-то еще.

Он сделал паузу и посмотрел мне в глаза.

— Засохший давным-давно цветок.

Я нахмурил брови и спросил:

— И что это означало?

Раввин грустно улыбнулся.

— Я надеялся, сэр, что об этом мне расскажете вы.

Я глубоко вздохнул и окинул взглядом могилы.

— Значит, все потеряно.

— И все же, как говорится, — с расстановкой возразил раввин, — даже в самом крохотном, самом невзрачном цветке можно обнаружить величайшие таинства и секреты.

— Выражайтесь яснее, сэр, — попросил я его, сузив глаза. — Какой смысл может таиться за этими словами?

— У вас есть эта книга?

— Да, но она не при мне.

— Тогда сходите за ней и принесите ко мне в синагогу. Я подожду вас там.

— И все же, — крикнул я ему вслед, — на что вы надеетесь?

Но он уже был далеко, пропал в темноте. Я позволил ему уйти, хотя еще слышал его шаги. Еще несколько мгновений я не мог оторвать взгляд от могил. Наконец я взял себя в руки и отправился в обратный путь.

Но когда я вернулся в нанятое нами жилище, книги не оказалось. Я смотрел на то место, где она лежала, и чувствовал, отказываясь верить собственным ощущениям, как немеют мои конечности, словно меня накормили болиголовом. Миледи… Где Миледи? Еще не вернулась. Я стал дико кричать, звать ее. Потом я обшарил каждый угол наших комнат, хотя знал, яростно переворачивая все вверх дном, что не найду книгу, что Миледи или кто-то другой унес ее с собой. В конце концов я снова вышел на улицу. Я занялся поисками Миледи, посетил самые отдаленные уголки Праги, побывал во всех местах, куда имела обыкновение наведываться Миледи. Но так и не нашел ее. Один раз, когда я выкрикнул ее имя, две шедшие впереди меня фигуры приостановились, затем обернулись. Их глаза горели, казалось, так же, как горят глаза вампиров. Они сразу же отвернулись и исчезли в темноте. Я помчался следом, но не смог отыскать их. Вскоре я заблудился среди особняков Малой Страны и побрел наугад, пока не оказался на берегу реки. На востоке загорался рассвет. Охота за Миледи продолжалась всю ночь. Внезапно я снова ощутил тяжесть во всех конечностях, а боль в животе стала отдаваться тяжелыми пульсирующими ударами по всему телу. Я повернул назад, к своему пустому жилищу…

Однако оно уже не было пустым. Миледи сидела на краю своей кровати. В руках у нее была книга.

Я подошел к ней. К моему негодованию прибавилось подозрение.

— Где вы были? — обратился я к ней очень холодно.

— Занималась делом, — ответила она не поднимая глаз.

— Делом? — переспросил я, и мой голос прозвучал недоверчиво.

— Я размышляла, — пробормотала она, по-прежнему не отрывая взгляда от книги, — спорила сама с собой всю эту долгую ночь, должна я или не должна уничтожить эту вещь. Уничтожить окончательно, Ловелас, уничтожить так, чтобы ничего не осталось. Потому что чем больше я надеюсь на нее, тем сильнее меня одолевает страх.

Она оторвала наконец глаза от книги и посмотрела на меня. Мой гнев растаял от одного взгляда на ее лицо. Оно показалось мне непостижимо нежным и хрупким, взгляд был пустым и мутным, и было заметно, что Миледи явно нервничала. Я взял ее за руку и очень осторожно поцеловал ее, потом наклонился и шепнул на ухо:

— Мы должны сейчас же идти в синагогу.

Я почувствовал, как она встрепенулась, а когда отступил на шаг, чтобы еще раз посмотреть ей в глаза, увидел, что они загорелись прежним блеском.

— Вам удалось что-то выяснить? — спросила она.

— Возможно.

— Что?

Я пожал плечами.

— Скажите мне! — внезапно закричала она.

Ее глаза вспыхнули, бледное лицо утратило прежнее спокойствие, непрестанно искажаясь какой-то незнакомой мне ненасытной страстью.

— Что вам удалось обнаружить?

— Мы ничего не узнаем, — холодно ответил я, — пока, как я уже сказал, не отправимся в синагогу.

Миледи встретила мой взгляд, и довольно долго ни один из нас не говорил ни слова. Потом она едва заметно повела плечом, а по ее лицу пробежала тень усталости.

— Очень хорошо, — согласилась она и крепко прижала книгу к груди, — пойдемте.

Ловелас сделал паузу. Его губы тронула полунасмешливая улыбка.

— Я не знаю, чего мы ожидали. Как только мы вошли в синагогу, раввин привел нас не в хранилище древних бумаг и не в какое-то опасное, тайными силами населенное место, а к старухе, прикованной к постели. Ее лицо каким-то непонятным образом еще хранило следы увядшей в незапамятные времена красоты, но разум, казалось, почти покинул ее, прихватив с собой и слух. Раввин, должно быть, прочитал мои мысли по выражению лица, поэтому улыбнулся мне, направляясь к постели пожилой женщины.

— Это Джемайма, — сказал он, придвигая к постели стул, — внучка раввина Льва и племянница раввина Самуила.

На лице Миледи я увидел словно отраженную в зеркале вспышку своего собственного интереса.

— Значит, вы полагаете, — спросила она, подходя ближе к постели, — что они могли научить ее читать таинственную рукопись?

— По правде сказать, — ответил раввин, — я не очень-то в это верю. И все же из всех, кто знал раввина Льва, в живых осталась только Джемайма.

Он склонил голову в молчаливой молитве, потом потянулся к книге. Однако Миледи не пожелала выпустить ее из рук и ревностно оберегала, даже когда переворачивала страницы и раскладывала на постели. Джемайма продолжала смотреть перед собой, словно совершенно не осознавала присутствия книги рядом с ней, а потом положила трясущуюся руку на раскрытые страницы. Она опустила на них взгляд, и ее губы стали шевелиться. Какое-то короткое мгновение я чувствовал прилив надежды, но потом старуха моргнула и отрицательно покачала головой, продолжая бормотать себе под нос непонятные слова. Миледи захлопнула книгу, и я увидел гримасу неистовой ярости и горького отчаяния, застывшую на ее красивом лице.

Я тут же вспомнил, что раввин Лев рассказывал о том, что его тоже когда-то охватило отчаяние, а именно в тот момент, когда он тоже потерял веру в то, что сможет прочитать книгу. И словно по волшебству в один жаркий день после полудня — возможно, в этой самой комнате, где мы сейчас собрались — от его отчаяния не осталось и следа при появлении ребенка, его внучки. Я повернулся к раввину.

— Вы говорили мне о книге, о той книге, где раввин Лев предсказал мое появление.

— Да…

— Можете вы найти ее?

Он бросил на меня удивленный взгляд, потом слабо улыбнулся.

— В этом нет необходимости.

Он сунул руку под мантию, достал тоненький томик в кожаном переплете и протянул его мне. Я жадно выхватил у него книгу и стал быстро перелистывать страницы, пока не дошел до той, которая была заложена цветком. Он все еще был в книге. Какое-то мгновение я сидел, словно окаменев и не отрывая от цветка взгляда, потом осторожно протянул томик Джемайме. Она взяла его, нахмурилась, тоже опустила глаза и уставилась на цветок.

— Я помню… — внезапно заговорила она и зажмурилась, чтобы стряхнуть слезу. — Я помню тот день, когда сорвала этот самый цветок.

Она поднесла его к носу.

— Запах давно пропал.

Слезы ручьем потекли из ее глаз, она стала вытирать щеки и в тот же миг внезапно рассмеялась.

— Я помню, — заговорила она снова, кивая головой. — Я отдала его дедушке. Да. Моему дедушке.

Она закашлялась, потом снова засмеялась.

Я бросил взгляд на Миледи. Она ответила медленным кивком головы, словно только что начала понимать, потом разгладила страницы книги и снова дала ее Джемайме. Старуха уронила томик, который держала в руках, и цветок рассыпался на мелкие кусочки, которые разлетелись по воздуху розовой пылью. Но Джемайма, казалось, даже не заметила этого, потому что все ее внимание было обращено теперь на книгу, на ее магические, недоступные пониманию знаки. Я видел, как ее глаза удивленно расширились, потом лицо внезапно озарилось бледным серебряным блеском, который шел, казалось, из каких-то неведомых глубин. И в тот же миг я услыхал тяжелый выдох Миледи, а затем свистящий, победный вдох. Я видел искры в ее глазах и понял, что она уже вцепилась в мысли Джемаймы. Внезапно Миледи тихо застонала и закрыла глаза, потом снова открыла, и мне показалось, что их золото охватил пожар. Она торопливо потянулась к книге.

— Да, — тяжело дыша, заговорила она, опуская взгляд на рукопись. — Да, Ловелас, теперь я могу читать ее!

— Я рад, — ответил я, заставив себя улыбнуться.

Не прекращавшаяся боль в животе выплеснулась громадной волной, которая поглотила всего меня. Она окунула меня в густой тяжелый туман, комната поплыла перед глазами… Я почувствовал, что падаю на пол.

Сквозь кроваво-красные волны боли, сокрушавшие все мое нутро то в одном, то в другом месте, то сразу в нескольких местах, я смутно осознавал свое состояние, хотя и не мог знать, как долго это продолжалось. Я потерял счет часам, ощущение времени и места растворилось в непреходящей боли. Время от времени, словно мелькание призраков в сплошном тумане, в моем сознании проносились сны. Я видел Миледи, ее лицо было перекошено ужасом, а руки вдавливались в живот трупа с такой силой, что плоть раздавалась в стороны и кишки змеились наружу из образовавшейся полости. Потом мне виделось, что этот труп — я сам. В другие моменты мне слышался плач новорожденного ребенка, и я видел самого этого ребенка. Его тело тускло поблескивало еще не смытой кровью. Это маленькое, свернувшееся калачиком существо было вырвано из утробы Ханны, а потом найдено моим отцом. Он завернул его в свой плащ, поэтому, как я ни вглядывался, мне не удавалось разглядеть лицо младенца, и я начинал подходить ближе. Но по мере моего приближения картина сна расплывалась, становилась неясной, и я вдруг обнаруживал, что блуждаю в долине Солсбери. Сильный ветер обжигал мне лицо густыми хлопьями снега, но я должен был найти Стонхендж, потому что только от этого места мог правильно определить дорогу к дому. Потом я понимал, что ошибался, что был вовсе не возле Стонхенджа, а на каком-то далеком и бесплодном горном склоне. Впереди себя я видел могучую скалу, контуры которой напоминали голову старика. Как страстно мне хотелось до нее добраться!

Ловелас замолчал на некоторое время.

— Моему страстному стремлению было объяснение, — продолжил он свой рассказ. — Чем пристальнее я вглядывался в это подобие головы, тем активнее начинала слабеть моя боль. Я изо всех сил устремлялся вперед, но снег слепил меня, его хлопьев становилось все больше, они превращались в сгустки крови, залеплявшие мне глаза, и боль возвращалась. И каждый раз эта последняя картина сна заглушалась мощным приступом боли, поднимавшейся из глубин живота. Промежутки между повторением этих чередовавшихся картин сна удлинялись, а приливы новой боли возникали все реже и реже, пока видения не прекратились вовсе и я наконец очнулся.

Возле меня сидела Миледи. Я увидел у нее на коленях закрытую книгу. Она потрогала рукой мой лоб.

— Вы еще очень больны.

Ее улыбка показалась мне отрешенной и чрезвычайно грустной.

— Вы читали книгу?

Она нехотя кивнула головой.

— Что вы увидели в ней?

По ее лицу пробежала тень сожаления и в то же время отвращения.

— Я видела, — прошептала она, — много странных вещей…

Миледи замолчала, будто у нее пропал голос, и положила книгу на пол.

— Я боюсь, — зашептала она снова, — боюсь власти этой книги. Боюсь, что так никогда и не узнаю, как управлять этой властью. И все же, дорогой мой Ловелас…

Внезапно Миледи поцеловала меня.

— И все же… — повторила она и отвернулась.

— И все же что, Миледи?

Отрицательно покачав головой, она поднялась на ноги и приказала приготовить мне еду. Я поел. Мы не разговаривали, но оба все время помнили, что книга ждет нас там, куда положила ее Миледи, ждет на полу возле кровати.

— Я боюсь.

Ее голос продолжал звучать у меня в голове, о чем бы я ни думал. Что она увидела? Чего она боялась?

— Вам необходимо поспать, — сказала она наконец. — Вы долго были больны.

Она оставила меня одного. Я лег и закрыл глаза. Прошел час, и вдруг я услышал, как она осторожно приближалась ко мне, уловил шуршание ее платья, когда она склонилась к моему лицу. После минутной тишины она выпрямилась, и раздались ее удалявшиеся шаги. Осторожно открылась и закрылась входная дверь, и снова воцарилась тишина. Я вскочил с постели. Книги на полу не было. Я огляделся. Ее не было нигде. Меня это не удивило, потому что я точно знал, куда она делась. Я торопливо натянул сапоги и накинул на себя плащ. Потом следом за Миледи, но гораздо быстрее, чем она, я спустился по лестнице и вышел на ночную улицу.

— Я видел идущую впереди Миледи, но и только. Единственное, что мне оставалось, — не отставать от нее. Не замедляя шага, она спустилась с холма к реке. Но потом, подойдя к мосту, остановилась перед башнями у входа и что-то шепнула, обращаясь к тем, кто скрывался в тени. Из глубин тени появились две фигуры. Они, как и Миледи, были в плащах, а когда они подходили к ней, я успел заметить блеск их глаз. И я вспомнил, что уже видел эти фигуры предыдущей ночью. Одна из этих таинственных личностей обняла Миледи, и в тот момент, когда незнакомец откинул капюшон, чтобы поцеловать ее, я увидел лицо Лайтборна. Потом он сунул руку под ее плащ и что-то вытащил оттуда. Хотя было очень темно, я догадался, что книга оказалась в его руках. Миледи сразу же выхватила ее, но Лайтборн успел поднести книгу к губам и поцеловать. До меня донесся его радостный смех триумфатора. Спутник Лайтборна что-то шепнул, и я подумал, подкрадываясь к ним в темноте, что это голос Маркизы. Она повернулась ко мне спиной и пошла по мосту; Лайтборн и Миледи последовали за ней рука об руку.

Я мог следовать за ними не дальше входных башен, потому что на самом Карловом мосту не было никакого укрытия. Тени этих башен были единственной гарантией того, что я останусь незамеченным. Миледи остановилась в центре моста. Она достала книгу и раскрыла ее. Я понял, что она начала читать, потому что внезапно ощутил боль в животе, поднявшуюся, как и прежде, волной, которая начисто лишила меня способности мыслить. Но я понимал, что не могу позволить боли свалить меня с ног. Я видел, что Лайтборн и Маркиза закрыли глаза, видел, как их лица приобрели выражение отрешенного восторга, точно такое же, какое появилось на лице Миледи, когда она начала жадно пожирать мысли Джемаймы. И я знал, что теперь так же жадно вдвоем пожирали ее собственные мысли Маркиза и Лайтборн. Потом эти двое стали тяжело дышать, содрогаясь, казалось, всем телом, и Маркиза внезапно выхватила из рук Миледи книгу. Она уставилась на раскрытые страницы, и мне показалось, что я заметил — хотя и не могу сказать, каким образом — вихри чистого, как бы невидимого потока света, бежавшего по прямой линии вдоль моста. Эти вихри как будто проникали внутрь меня и соединялись с болью в животе. Я почувствовал, что вместе с болью плавились и мои мысли, теряясь в вихрях этого света. Потом так же внезапно, как и возникла, боль стала утихать, а могучий поток света поднялся, казалось, до самых звезд и угас среди них.

Я качнулся вперед, с трудом хватая ртом воздух. Миледи что-то кричала, обращаясь к Маркизе. Я напряженно вслушивался, стараясь разобрать слова, но она уже показывала на что-то далеко впереди, а потом вдруг выхватила из рук Маркизы книгу и торопливо пошла по мосту в направлении противоположного берега реки. Лайтборн последовал за ней, а потом и Маркиза. Теперь мне стало видно, как ей трудно идти, как по-прежнему горбится ее спина, как сильно она хромает. Ей потребовалось несколько минут, чтобы дойти до противоположного берега. Когда она скрылась из виду, я тоже перешел мост и стал красться за ней по улицам.

Ее медлительность позволила мне следить за ней до тех пор, пока, уже в предместье Праги, я не увидел Миледи и Лайтборна, поджидавших Маркизу, сидя верхом на лошадях. Они помогли ей сесть в седло третьей лошади. Я видел, как она тряхнула поводьями, и все трое галопом ускакали прочь. Я побежал за ними. Дорога, по которой они умчались, утопала в грязи, и отпечатки копыт были видны достаточно отчетливо. Но, даже бросившись по их следу, я чувствовал, как меня охватывает ощущение тупой безнадежности. Мне было даже страшно подумать, как далеко могут завести эти следы копыт. Я пробовал бежать, но был еще слишком слаб. Оставалось только шлепать по грязи, стараясь не поскользнуться и не упасть. Казалось, грязи становилось все больше. Скоро она налипла на сапоги, и мне с трудом удавалось переставлять ноги. За поворотом дороги я увидел впереди Влтаву, лениво катившую свои воды. По ее берегу вилась тропинка, которая поднималась к росшей на холме группе хилых деревьев, а ниже по склону темнели оспины карьеров. Я отказался от соблазна взбежать на холм и стал продвигаться вперед, стараясь не выдать своего присутствия. Боль снова усилилась. Это не удивило меня, потому что я отдавал себе отчет в том, что меня ожидало впереди. Но я понимал, что для меня не может быть пути назад. Превозмогая боль, я продолжал подниматься по тропе. Около деревьев стояли три стреноженные лошади, а еще дальше я увидел их всадников, тесно сгрудившихся на дне карьера неподалеку от берега реки. Они разговаривали, отчаянно жестикулируя, — видимо, о чем-то спорили. Всюду вокруг них простиралось лишенное растительности месиво грязного ила и глины.

Я напряг все свои силы. Я знал, что приближался к тому месту, где был вылеплен голем, где Дух Зла был развеян Пашой в прах. Но мне не терпелось понять, почему Миледи предала меня. Спускаясь в карьер, я скрежетал зубами от злости. Боль грызла меня теперь с удвоенным остервенением, но я изо всех сил старался не обращать на нее внимания. Я добрался до ближайшего к реке дерева, и невыносимая боль заставила меня спрятаться в переплетении его обнаженных корней. Из этого укрытия отчетливо слышались голоса споривших внизу вампиров. Миледи, казалось, отказывалась отдавать книгу.

— Вы обещаете, — по-змеиному шипела она, — вы обещаете, мадам, строго следовать условиям соглашения, которое мы заключили?

Маркиза презрительно рассмеялась.

— Я уже сказала вам, Миледи, что все ваши низменные желания станут реальностью.

Ее голос прозвучал хрипло и надтреснуто. Я украдкой выглянул из-за дерева. Капюшон Маркизы упал на плечи, открыв лицо. Я увидел, что оно так же безобразно, как прежде. Даже еще безобразнее, потому что теперь оно тряслось от нетерпеливой алчности, а глаза горели, словно угли, охваченные голодным пламенем.

— Ну же, Миледи, — прикрикнула она жутким от вожделения голосом, — отдайте ее мне.

— Как я могу вам доверять? — прошептала Миледи. — Откуда мне знать, что вы действительно сдержите слово?

— Конечно не можете, конечно вам неоткуда знать, — ответила Маркиза. — Но есть ли у вас выбор? Вы ведь помните, Миледи, что произошло, когда вы попытались найти способ управлять этой книгой? Вы еще тогда поняли, что это вам не под силу.

Эти слова напугали меня. Я терялся в догадках, что они могли означать. Было очевидно, что Миледи нечего возразить, но она опустила взгляд на книгу. Видимо, в этом взгляде не было ничего, кроме отчаяния, потому что она долго молчала, а потом сказала:

— И все же я боюсь, Маркиза, что вам тоже предстоит понять, что и вы слишком слабы, чтобы совладать с ней.

— Мои знания и силы значат много больше ваших способностей.

— Да, так же как ваша алчность.

Маркиза вяло пожала плечами и вздохнула.

— Я повторяю свое обещание, Миледи. Перед тем как я использую книгу для удовлетворения своих помыслов, будут исполнены ваши, о чем мы договорились еще в Лондоне.

Она подошла к Миледи ближе, протянула руку и сказала:

— Итак, пора. Дайте мне книгу.

Миледи глубоко вздохнула. Глядя на нее, я подумал, что она никогда не выглядела более миловидной, хотя и не могу объяснить, почему с такой внезапной силой почувствовал это именно в тот момент, несмотря на очевидное доказательство ее вероломства. Я наблюдал, как она медленно протянула книгу. Маркиза схватила ее, раскрыла и тут же стала читать. И сразу же точно так же, как прежде, моему существованию, казалось, пришел конец.

Ловелас помолчал.

— Как описать это? — задал он сам себе вопрос, тряхнув головой. — Появилась мощная линия власти, в вихревом токе которой оказались все мы. Но она была еще чище, еще менее видимой, чем на мосту. Возникло ощущение, будто мир вокруг нас становился все менее различимым, превращался во что-то нереальное, и я чувствовал, что исчезаю из него, тогда как моя боль начала слабеть и плавиться в этой власти. Я осознавал, милорд, что не мог уловить смысл происходившего, и все же то, что я чувствовал и видел, не могло уместиться в рамки мира смертных. Все время, все сущее, казалось, растворялось, сливаясь в единое мгновение таким образом, что за одну секунду я постигал мириады самых разных вещей. Однако сейчас, рассказывая о них, я вынужден делить их на части, разбирать по косточкам, тогда как на самом деле эти знания представляли собой нечто целое.

Он прищурил глаза и заговорил шепотом:

— Моя боль… О раны Господни, это была моя боль! Как только она начинала раздирать меня, я видел проблески кошмаров, которые являлись мне, когда я лежал в беспамятстве. Я был трупом, из которого вырывались наружу кишки. Крохотное дитя, обмазанное кровью. Но теперь, милорд, я смог разглядеть лицо этого ребенка. У него были выпученные мертвые глаза, одутловатые щечки личинки и жадные, прожорливые челюсти. Едва взглянув на эти челюсти, я снова согнулся пополам от вонзившейся в меня боли, потому что в моем воображении они вгрызались в мягкую плоть моих внутренностей. Я истекал кровью, она хлестала изо рта, ушей и ноздрей, она сочилась из всех отверстий и пор. Мне виделось, как она подхватывалась тем могучим вихрем света, который, совсем недавно казавшийся таким чистым и невидимым, теперь темнел, становился густым и безостановочным водоворотом устремлялся в единственную точку тьмы. И я знал, что этой точкой было то место, где лежал голем, где Паша превратил своего врага в прах. И это место находилось в самом сердце могучей линии власти, там, где тьма омывалась ярким пожаром ледяного холода. Как раз на этом месте стояла Маркиза, воздев руки к небесам. И она смеялась.

— Смотрите! — кричала она. — Смотрите!

Маркиза сбросила плащ, и я увидел, что ее лицо светилось возвратившейся миловидностью, не только восстановившейся, но и ставшей лучше прежнего, потому что на ее нынешнюю красоту было жутко смотреть.

— Вы обещали! — услышал я крик Миледи.

Маркиза вздрогнула и, казалось, по всей ее фигуре пробежали вспышки прожорливой тьмы.

— Вы обещали!

— Нет! — откликнулась Маркиза.

Она снова покрылась мерцавшими вспышками, словно какая-то ее часть уже была охвачена черным пламенем.

— Что вы можете понять? Вы не в состоянии ни видеть, ни чувствовать то, что я смогла сделать, чем смогла стать!

Ее продолжали охватывать все новые вспышки, она уже почти растворилась в них.

— Передо мной промелькнула вечность, — кричала она, — она там, она здесь, я держу ее в руках!

Она держала в руках книгу, а потом книги не стало, не стало и Маркизы. Темное пламя унеслось прочь, словно подхваченное неистовым порывом ураганного ветра. Там, где только что стояла Маркиза, зияла прореха тьмы, и я чувствовал, что моя боль, я сам и весь мир устремились в эту дыру. Я увидел, оказавшись по другую сторону этой дыры, контуры лица и понял, что это скала-стена из моих бредовых снов. Но теперь это лицо смотрело на меня, и я увидел, что оно вовсе не из камня. Лицо нахмурилось, встретив мой взгляд, и темноту внезапно залил ослепительный свет. Потом снова воцарилась тьма, и я растворился в пожаре разбушевавшейся боли. Ни вокруг меня, ни во мне не было ничего, кроме боли. Потом вообще ничего не стало.

Как и прежде, я не чувствовал хода времени. Только когда между моих зубов с силой протиснулось горлышко бутылки, когда я ощутил вкус мумие, которое обожгло мне горло, я вообразил, что начал приходить в себя, что боль понемногу отступает. Но облегчение оказалось временным, мои ощущения оставались нечеткими. Я смутно осознавал тряску кареты и вспоминал, как когда-то давным-давно я точно так же лежал, уткнувшись лицом в закутанные шелком колени, и ощущал нежные пальцы какой-то леди, поглаживавшей мне волосы. Убаюканный их прикосновениями, я и теперь погружался в сладкое забвение, дарованное милосердием этих пальцев. Но боль снова, и очень скоро, стала вмешиваться в мой сон, опаляя его вспышками жжения, которые распространялись подобно языкам пламени на поверхности озера из разлившегося масла. Я оставался бесчувственным ко всему, кроме этой боли, но время от времени в моем воображении возникало лицо склонившейся надо мной Миледи и чудился холодный, насмешливый взгляд Лайтборна. Смутно помню, что потом стал ощущать ветерок, обдувавший мне щеку, и покачивание из стороны в сторону, вперед и назад, как это бывает, когда сидишь в плывущей по волнующемуся морю лодке. И все же это происходило за порогом моих ощущений, казалось совершенно непреодолимым вызовом моей воле, моим способностям принимать решения, пытаться перестать быть тем, чем я стал: жертвой и жалким рабом собственной боли.

Потом я снова ощутил на губах вкус мумие. Проглотив лекарство, я подумал, что очень и очень давно ощущал его вкус в последний раз. Над головой раздавались крики чаек. Я лежал на чем-то таком, что почти незаметно и очень плавно покачивалось, а когда пошевелился, мне показалось, что подо мной голые доски. Я открыл глаза. Меня окружала почти полная темнота, но возле себя я смутно разглядел человеческую фигуру. По матовому холодному блеску кожи я понял, что это Лайтборн. Я посмотрел ему в глаза, и он ответил мне улыбкой, хотя в его взгляде не было дружеского участия.

— Наконец-то очнулись!

— Где мы? — пробормотал я.

— На борту прекрасного корабля «Праведный пилигрим».

— Где мы пришвартованы?

— В Дептфорде.

Я поднял на него взгляд. Его ответ так удивил меня, что я едва не потерял дар речи.

— Мы в Лондоне? — прошептал я. — Наше путешествие было таким далеким?

— Таким далеким и таким долгим. Я много дней провел в седле, после того как мы покинули Прагу…

— Я вспоминаю…

Лайтборн вопросительно вскинул брови.

— Я вспоминаю мрачное зияние тьмы…

Он сдержанно кивнул головой.

— Вам ли не помнить…

— В самом деле?

— Она поглотила Маркизу.

— Маркиза умерла?

— Умерла, и ее не стало, так же как не стало книги.

Я снова уставился на него и ощутил возвращение боли.

— Значит, все потеряно.

— Это так.

Лайтборн помолчал, задумчиво улыбаясь.

— Похоже, дело настолько безнадежно, что вы этого пока не сможете понять.

Я нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

Лайтборн протянул руку к бутылке с лекарством и подал ее мне со словами:

— Глотните-ка еще раз.

— Сначала ответьте мне.

— Выпейте!

Мгновение я лежал не шелохнувшись, потом взял бутылку и поднес ее к губам. Лайтборн наблюдал за мной.

— Вас, несомненно, несколько удивило, — заговорил он, — что я и Маркиза оказались в Праге.

Я отставил бутылку.

— Несколько удивило.

— Вам не следует проклинать Миледи. Увы! Верно говорят, что коварство свойственно самой природе женщины. Довольствуйтесь тем, Ловелас, что проделка Миледи — это всего лишь последствия ее великой любви к вам.

— Последствия любви? В самом деле? И каким же семенем зачат сей плод?

— Ну, в ее чрево заползло несметное полчище страхов.

Я посмотрел на него с недоверием.

— Страхов, Лайтборн?

— Боязни потерять вас.

Я горько рассмеялся.

— В таком случае ее проделка, как вы выражаетесь, действительно отзвук овладевшего ею страха.

— Тем не менее на карту было поставлено нечто большее. Да, нечто большее, чем вы.

Я снова нахмурил лоб.

— Я не понимаю.

Лайтборн широко улыбнулся.

— За много месяцев до всех этих событий Маркиза предупредила Миледи о своем возвращении в Лондон и о том, что вы оба должны к этому времени сделать. Но она ничего не сказала ей о молитвах. Поэтому, когда Миледи заметила меня на Пуддинг-лейн, она была готова согласиться на встречу с ней, без вас конечно, потому что горела естественным желанием узнать больше. Вскоре были оговорены условия. Миледи обязалась научиться читать знаки, а потом передать нам книгу, а Маркиза должна была разузнать для Миледи местонахождение Эмили и подсказать средство для уничтожения погибших от этой чумы мертвецов. Стоящая сделка, сэр, вы не находите?

Я некоторое время молча смотрел на него, потом недоверчиво покачал головой.

— Почему же Миледи не рассказала мне обо всем этом?

Лайтборн пожал плечами.

— Дать ответ может только она. Однако, — он сделал паузу, — я рискну высказать догадку.

— Так почему?

— Ей, несомненно, не хотелось повергнуть вас в ужас.

Он бросил взгляд на черневшее за стеклом бутылки лекарство.

— Дело в том, что там, на Пуддинг-лейн, Маркиза обнаружила еще кое-что.

— Что-то касавшееся меня?

— О да.

Лайтборн умолк, словно хотел позабавиться моим страхом.

— Кое-что касавшееся причины… — он заговорил почти шепотом: — Причины вашей боли.

Я схватился за живот, превозмог боль и сел.

— Говорите, — сказал я.

— Природа вашей боли такова, что ее могла излечить, скорее всего, только книга. Поэтому Миледи и Маркиза договорились: как только ее таинства будут прочитаны, Маркиза прежде всего употребит полученные знания на избавление вас от нависшей опасности. Увы, — Лайтборн пожал плечами, — она не сдержала слово…

Его голос умолк. Я знал, что он пристально наблюдал за мной, и повернулся к нему лицом. Я не мог позволить себе унижаться перед ним, не мог позволить ему видеть себя молящим о милости.

— Ответьте мне, — внезапно потребовал я, — почему Миледи сама не могла воспользоваться книгой?

Я почувствовал, что Лайтборн напрягся.

— У нее не было на это сил, — пробормотал он наконец.

— Да, — согласился я. — Теперь я вспомнил, как Маркиза насмехалась над ней, напоминая о чем-то, что произошло очень давно, еще тогда, когда она нашла способ прочитать книгу и благодаря этому вернула вас к жизни.

Я снова пристально посмотрел ему в глаза.

— Как вы думаете, что Маркиза могла иметь в виду?

Лайтборн лишь усмехнулся.

— На вашем месте, я не стал бы сейчас принимать слишком близко к сердцу заботы Миледи. У вас достаточно и собственных проблем.

— В самом деле? — спросил я, всем своим видом давая понять, что по-прежнему не намерен просить милости.

Внезапно Лайтборн расхохотался.

— Значит, я должен поведать вам о них? — спросил он.

— Мне бы этого хотелось, сэр.

Он наклонился ко мне и зашептал:

— Семя того… существа… того, с которым вы познакомились в Стонхендже… Оно надежно спрятано глубоко внутри вас.

Я уставился на него в немом удивлении, но знал, даже недоверчиво качая головой, знал, что он сказал мне правду.

— Вы беременны, — продолжал он, — носите в себе громадный груз зла. Потому что это семя… Оно зреет и скоро должно выйти из чрева.

Я снова недоверчиво замотал головой.

— Выйти?

Лайтборн рассмеялся, внезапно обнаружив явное презрение.

— Да, сэр, причем без посторонней помощи. Потому что, Ловелас, когда придет время появиться младенцу, вашему милому, сладкому чаду, этот ребенок просто вышвырнет вон ваши кишки, в которых он укрывался и набирался сил все эти долгие годы. А что же еще, по-вашему, значат эти ваши боли, что они такое, как не предвестники родовых схваток, которых вам так недолго осталось ждать?

Я закрыл глаза, положив руки на свой живот.

— Боже милостивый, — прошептал я. — Что же можно сделать?

— Не можно, а нужно отослать вас прочь отсюда.

— И нет никакой надежды?

— Никакой. Перед тем как книга была уничтожена, когда вы метались в жару, преследуемые кошмарами в своей комнате в Праге, Миледи читала рукопись, прибегнув к собственным силам. Она видела у вас внутри плод и убедилась, что Маркиза говорила правду. Миледи узнала это существо, хотя оно еще не вполне сформировалось.

Лайтборн замолчал и снова наклонился к самому моему уху.

— Разве вы не заметили, сэр, когда ездили в усадьбу Уолвертонов, как те мертвые твари, что копошились там, в подвалах, улыбались вам, смеялись вам в лицо?

— Заметил, — прошептал я.

— Улыбались, потому что, несомненно, узнали.

— Вы действительно верите, что я могу носить в себе такое чудовище?

— Дело не во мне, но в этом уверена так же и Миледи.

— Значит, я… — у меня перехватило горло, и я закрыл глаза. — Я должен… убить…

Я сжал свой живот.

— Я должен… заколоть это существо, это создание, прикончить его прямо там, где оно лежит.

— Сомневаюсь, сэр, — возразил Лайтборн, — что вы могли бы убить его сейчас. Просто подумайте. Все ваше могущество все ваши приметы, которые так отличают вас от прочих смертных, не подчинены ли одной единственной цели — сохранить ваше чадо живым?

— И все же у вас не может быть полной уверенности. Не стоит ли попытаться, чтобы обрести ее?

— Да, сэр, стоит, но не здесь.

— Почему?

— Потому что существо, которое вы носите… Оно появляется на свет со смертельным исходом для своего родителя. Природа обретения им способности дышать губительна, например, даже для меня, даже для Миледи. Неужели вы не допускаете, что, убив себя, вы тем не менее не убьете его? Нет, сэр, нет… — Лайтборн энергично мотал головой. — Я не могу позволить вам оставаться рядом с нами.

Я ему не ответил.

Внезапно он улыбнулся и похлопал рукой по балке над головой.

— В ближайшие полчаса этот корабль поднимает паруса и отправляется в Америку. Это достаточно дикое место. Я тешу себя надеждой, что вы затеряетесь там вместе с вашим ублюдком. А если этому не суждено случиться, что ж… все американцы набожны и свято чтят христианские традиции. Кто сможет лучше противостоять порождению дьявола, чем Богом избранные?

— Нет, — решительно возразил я. — Я не поеду. Я не поеду в Америку.

Лайтборн фыркнул.

— У вас нет выбора.

— Миледи…

— Миледи? — переспросил Лайтборн и рассмеялся. — Но она со мной согласна, Ловелас. Это во всех отношениях наилучший выход.

— Ее здесь нет?

— Вы же знаете, как она вас любит. Она не выдержала бы зрелища вашего отплытия.

— Сначала я хочу увидеться с ней.

— Вы не сможете это сделать.

С этими словами Лайтборн вытащил нож. Я попытался увернуться, но был слишком слаб, и он приставил мне лезвие к горлу.

— Вы отправитесь в Америку, сэр, — прошипел он.

И в тот же миг с палубы послышались крики. Лайтборн склонил голову набок, прислушиваясь, потом засунул нож за пояс.

— Позднее, чем я думал, — беспечно изрек он, — но все-таки ваш корабль отплывает.

Он поднялся на ноги, потом внезапно остановился и сунул руку под плащ.

— Вот, — пробормотал он, вытаскивая очередной флакон с мумие. — Это все, что осталось.

Он положил бутылку возле моих ног.

С палубы над головой донеслись новые крики, и я почувствовал, что корабль закачался на волнах и поплыл.

— Скажите ей…

Он кивнул головой, уже уходя от меня. Я видел только его спину.

— Вы скажете ей? — крикнул я.

Но он был уже далеко и, если даже слышал, не обернулся. Я крепко вцепился в бутылку с лекарством. Я остался один. Тут приступ боли настиг меня, и я рухнул на голые доски.

Благотворного действия мумие хватило на несколько следующих дней. По крайней мере, я смог подняться и осмысленно воспринимать что-то еще, кроме терзавшей, безостановочно терзавшей меня боли. «Праведный пилигрим» был небольшим кораблем, но все же на его борту оказалось до сотни душ — все пуритане, направлявшиеся на поиски Нового Света. Их предводителем был поджарый, одетый во все черное мужчина, сравнивавший своих людей с израильтянами, а Лондон с Египтом, обреченным погибнуть в чуме и пожаре. Имя этого человека, провозгласившего себя новым Моисеем, было мистер Шелдон-Стойкий, и он чем-то напоминал мне одного уроженца Уилтшира, которого я когда-то знал: старинного друга отца, мистера Уэбба. Однако мистер Шелдон занимал лучшую каюту на корабле, чего друг отца никогда бы себе не позволил, а в неистовстве его ненависти и жестокости суждений было, казалось, мало сострадания, которым запомнился мне мистер Уэбб.

Не стало его сострадание сколько-нибудь заметным, и когда моя боль снова усилилась. Скорее наоборот: чем очевиднее становилась для него моя слабость, тем более властными делались его манеры, пока он не взял за правило командовать мной как своим слугой или ребенком. Возмущенный его наглостью, я ударил его. Удар получился слабым, однако он пошатнулся и его худое лицо сильно побледнело. Он осыпал меня громогласными проклятиями, а потом повелел своей братии схватить меня и связать. С меня сорвали одежду и швырнули ее в море.

— Эти шелка развратного Вавилона, — распалялся Шелдон, — годятся только для борделя. Им не место на этом Господом благословленном судне.

Потом он увидел мою обнаженную грудь и с рыданием затянул какую-то молитву, а собравшаяся братия огласила палубу единым стоном. Я опустил взгляд и впервые увидел, что мои соски сочились водянистой кровью.

— Остерегайтесь! — кричал мистер Шелдон. — Остерегайтесь! Чем могут быть эти знаки, если не знаками Зверя? Пусть плеть погуляет по его спине, и хорошо погуляет, чтобы оставленные плетью полосы могли стать свидетельством нашей самой преданной любви к Господу.

Приказ мистера Шелдона был выполнен незамедлительно. Потом на меня надели черную домотканую одежду, какую носила вся братия, приволокли в каюту мистера Шелдона и швырнули к его ногам. Мистер Шелдон окинул меня благочестивым одобрительным взглядом.

— Вам предстоит трудный путь послушания, — сказал он, — пока не будет смыт весь позор вашей прежней жизни и вы не станете так же чисты, как Нааман, омытый водами Иордана.

Я схватился за живот и рассмеялся, несмотря на боль.

— Вы не понимаете того, что говорите.

Он хмуро посмотрел на меня.

— Вы так погрязли в пороках, что действительно не можете быть очищены?

— Я знаю, сэр, — ответил я ему, — что не могу быть спасен ни вашим Богом, ни каким-нибудь другим.

Его лицо сильно побледнело, как и в тот раз, когда я его ударил.

— Я вижу, сэр, — злобно прошептал он, — что вы, подобно змию, тайно заползли в самое сердце нашего святого братства. Что же… — Он наклонился ко мне, продолжая шипеть: — Ваши намерения должны быть пресечены. Посмотрим, останется ли какой-то тяжкий труд, который минует вас, благословенный тяжкий труд и исправление молитвой. И если вы покажете себя никчемным мусором, ну, тогда, сэр, придется смести вас и бросить в огонь!

Ловелас замолчал и криво улыбнулся.

— Конечно, — продолжал он, едва заметно поведя плечами, — я легко мог снова его ударить, но предпочел не делать этого, и действительно неделями тянул ярмо его благочестивой тирании, выполнял тяжелую работу и молился по его указке, пока он едва не поверил, что меня действительно можно спасти от окончательного превращения в мусор. Знаком для него могло быть то, что, даже погружаясь в глубины боли, я находил силы улыбаться шутке Лайтборна, остроумной и жестокой, которую непременно услышал бы от него, доведись ему увидеть меня в моей былой домотканой одежде, на коленях молящегося своему прежнему Богу, в то время как изнутри меня раздирало это адское бремя. Мог мистер Шелдон обмануться и тем, что с течением времени мне становилось все приятнее произносить знакомые строки из Писания, повторять слова, которые я заучил в родительском доме и в которые когда-то действительно верил. Однако все это было не так уж и важно. Мне хотелось только одного: чтобы мистер Шелдон не приступил выполнению своих угроз. Мне не хотелось умирать.

Лорд Рочестер рассмеялся.

— Я всегда говорил: будь у нас мужество, мы все выглядели бы трусами.

Ловелас пожал плечами.

— Возможно. И все же не одна только трусость заставляла меня цепляться за жизнь.

— Как вас понимать?

Ловелас прикрыл глаза.

— Не могу определенно сказать, — заговорил он. — Однако помню, что в тот самый момент, когда началась моя порка, я смотрел на штормовое море и думал, как легко потерялся бы я в его волнах, окажись за бортом… Зачем стремиться в дикость гор и лесов, думал я, когда прямо передо мной куда более безнадежная дикость? И все же, когда я уже решил, что прыгну в море, память рисовала мне ненавистное лицо, которое являлось мне в кошмарных снах в Праге. Высеченное из горной породы, оно поворачивалось ко мне, пристально смотрело на меня, встречалось со мной взглядом. И я воображал, что все это происходило снова, и понимал, вглядываясь в бушевавший шторм, что вовсе не хочу погибнуть в пучине океана.

— Почему же? — мрачно подал голос лорд Рочестер. — Я не понимаю.

— Я чувствовал… — Ловелас замолчал.

Его взгляд был отчужденным и странным, направленным куда-то очень далеко.

— Это могло быть ощущением… Провидения… Какого-то порядка вещей, очень тонко переплетенных невидимыми нитями… Такого строгого порядка, что мне вдруг страстно захотелось понять, куда эти нити не велят мне идти. И тогда я понял.

— И все же откуда вам было знать, что Провидение не желает, чтобы вы отправились именно в океанские глубины?

— Я не мог знать этого, милорд. И действительно стал бояться, что это и есть моя судьба. Потому что проходили недели, а юмор мистера Шелдона становился невыносимым, все более яростным и ледяным, как зимние штормы, сулящим, казалось, почти неминуемую гибель. Что касается порок, удовольствие которых мне довелось вкусить первым, то теперь они проводились все чаще и становились все более жестокими. Зачастую мистер Шелдон предпочитал размахивать плетью сам. Для него стало особенно важным докапываться до корней супружеской неверности. Достаточно было одного брошенного греховного, как ему казалось, взгляда или щек, зардевшихся краской стыда, как неотвратимо выносился приговор о наказании за провинность. Однажды, когда мы уже были в море более девяти недель и со дня на день ожидали появления берегов Новой Англии, за прелюбодеянием застали обнаженных мужчину и женщину. Гнев мистера Шелдона был ужасным. Им, казалось, овладела жесточайшая лихорадка. Его глаза блестели, все его тело судорожно тряслось. В безумии своей ярости он даже приказал подвергнуть публичной порке женщину, нарушившую супружескую верность, и сам отхлестал ее своей сильной богобоязненной рукой. Точно так же он обошелся с прелюбодеем-мужчиной, а потом приказал опустить его за борт на веревке.

— Посмотрим, — закричал мистер Шелдон, — не охладит ли такое крещение распутство, которое жжет его чресла!

Можно было не сомневаться, что подобная ванна могла заморозить самые жаркие сердца. Была середина зимы, и нам, стоявшим на палубе, снег и ветер слепили глаза. Мы услышали крик мужчины, оказавшегося в воде. Потом он стал молотить по воде руками и ногами. Внезапно державшие его люди поскользнулись, их потащило за борт, и они тоже оказались в воде. Ни прелюбодея, ни двух его мучителей мы так и не нашли.

После того случая прелюбодеянием больше никто не занимался. Для меня было настоящим счастьем отсутствие на корабле мало-мальски привлекательных женщин. И тем не менее, несмотря на воздержание, меня не покидало ощущение, что я все еще могу утонуть, правда вместе с кораблем, потому что в последующие дни шторм усиливался и усиливался, а надежды добраться до берега оставалось все меньше и меньше. Но наступил день, когда ветер стал стихать, и вскоре палуба огласилась криками, возвестившими о нашем прибытии в залив Массачусетс. Я поднялся наверх и увидел, что мы приближались к берегу, но с севера надвигались тучи, чернее которых мне прежде не приходилось видеть. Было ясно, что оказаться в безопасности мы могли бы, лишь обогнав время. Путешествовавшая на корабле братия надеялась высадиться в Салеме, где, как говорили, обитали Божьи Избранники. Но, едва впереди показались едва заметные огни города, нас вынесло обратно в залив. Ветер развернул корабль, а потом изменил направление и понес его на скалы. Наша судьба, казалось, была предрешена. Потом мы снова увидели огни и дома на берегу. Вскоре показалась гавань, и я понял, что мы спасены.

Оказавшись на суше, мы узнали, что попали в рыбачий городок под названием Марблхэд. Однако сразу стало ясно, что моя братия надолго в нем не задержится. В этом месте не было и намека на святость, все дышало жестоким варварством, таким же грубым, как скалы, к которым лепились невзрачные домишки, и таким же яростным, как ветры, которые окатывали эти скалы брызгами вздымавшихся выше домишек волн. Братия провела в Марблхэде одну бессонную ночь, дрожа от холода и непогоды, но еще больше от благоговейного ужаса, который не позволил эти людям ступить на твердую землю, где было много таверн, а на улицах полно пьяных. На следующий день шторм утих, и корабль братии продолжил свой путь. Однако я с ними не остался, улизнув с корабля сразу же, как только заметил на берегу подвыпивших гуляк.

Я провел в Марблхэде несколько дней, обосновавшись в комнатушке на втором этаже мрачной вонючей таверны. Я постарался наилучшим образом позаботиться о запасах, однако у меня еще не было реальных планов в отношении того, куда идти и когда отправиться в путь. Была некоторая надежда дождаться весны, потому что штормы становились все более жестокими, и ветры наметали все более глубокие снежные сугробы. Я сомневался, что смогу далеко уехать при таких погодных условиях. Моя боль тоже снова усилилась. Кровь, сочившаяся из сосков, становилась гуще, а живот покрылся пятнами, цвет которых походил на синяки, нанесенные ударами изнутри. Все, что я мог заставить себя делать, это как можно реже прикладываться к горлышку бутылки с мумие. Это была последняя и уже почти пустая бутылка. Я знал, что не должен выпить остатки эликсира в таверне, потому что без мумие у меня не оставалось никаких шансов добраться до глубин этого сурового континента. Я валялся в своей комнатушке, скорчившись на кровати, и сожалел о том, что не стал жертвой кораблекрушения.

Однажды вечером я задремал, и мне снова привиделось лицо в горах. Как и во время прошлых видений, глаза старика медленно открылись, и в то же мгновение до моего слуха донесся пронзительный крик. Я сразу проснулся. Снизу, из таверны, слышался приглушенный гул, а потом снова раздался крик. Я закрыл глаза. Видения не было, крики, казалось, тоже смолкли. Я поднялся с постели и с трудом спустился вниз по лестнице, То, что творилось в таверне, было, казалось, пропитано буйством и жестокостью. Люди обменивались колкостями, дико смеялись и глядели на открытую дверь, через которую в помещение таверны врывался ветер. В дверях стоял высокий поджарый мужчина. Он кутался в плащ, а шляпу натянул так низко на лоб, что я не смог разглядеть его лицо. Увидев меня, он, казалось, сделал движение в мою сторону, но потом повернулся спиной и сразу же исчез в ночи. Я последовал за ним на улицу. Шел сильный снег, но сквозь порывы метели я заметил его фигуру, удалявшуюся в направлении холма за поселением. Мне стало не по себе. Я знал, что на этом холме не было ничего, кроме могил. И вдруг неведомо как, но я почувствовал, как меня что-то дернуло, потянуло назад… Да, словно какие-то невидимые нити…

Ловелас снова умолк, а потом нахмурил лоб и покачал головой.

— Это трудно описать, — пробормотал он. — Чем бы это ни было, мне это казалось реальностью, милорд, очень странной, но подлинной реальностью… Помимо собственной воли я повернул обратно, не имея ни малейшего представления, зачем мне это надо, и стремглав поднялся по лестнице в свою комнату. Я собрал все свои запасы, потянулся к бутылке с мумие, мгновение помедлил, потом схватил ее и осушил до дна, после чего бросил бутылку и снова выбежал на улицу.

По-прежнему густо валил снег, но я смог разглядеть, правда не очень отчетливо, следы, оставленные на снегу, причем несколькими парами ног. Все они вели к кладбищу на холме. Я дошел до холма и стал подниматься по его склону. Внезапно мне показалось, что сверху раздались одобрительные возгласы и смех, и я остановился. Потом снова двинулся вперед. Я мысленно благодарил судьбу за то, что снег, лежавший на земле и на покосившихся надгробиях, заглушал мои шаги. Внезапно впереди я увидел фигуры людей, собравшихся в кружок под деревом. Перед ними на могиле лежала девушка. Один из них насиловал ее. Я решил, что это та девушка, крики которой были слышны в таверне, но сейчас она молчала, сжав зубы. Ее глаза были закрыты, руками она вцепилась в боковые грани могильного камня. Я подкрался ближе. По одежде и темным волосам девушки я понял, что она — индианка. Девушка была очень миловидна, что-то в ней, при всей дикости наряда и вида, напомнило мне Миледи. Я наблюдал, как первый насильник закончил с ней и вперед выступил второй. В тот же миг я снова подумал о Миледи, о бесчисленных лье океана между нами, о том, как ее использовали из ночи в ночь точно так же, как использовали теперь эти мужчины индейскую девушку.

Почти не задумываясь, я сунул руку в свой мешок, где у меня был двуствольный пистолет. Я осторожно зарядил его, взвел курки и выступил вперед. Никто не слышал моих шагов и не обернулся. Все они насмехались над мужчиной, который стоял в центре круга. Он стоял над девушкой и дрожал от ярости, крепко сжав кулаки. Я узнал в нем того человека, которого видел на пороге таверны. С тяжелым стоном он пробормотал молитву, сорвал с головы шляпу и упал на девушку. Его бедра тяжело заходили вверх и вниз под плащом. И внезапно, наблюдая за ним, я понял, кто передо мной. В тот же миг я нацелил пистолет ему в голову и выступил вперед.

— Отпустите ее!

Мужчина замер на девушке, но не оглянулся, однако остальные повернулись ко мне.

— В этом нет ничего плохого, — быстро сказал один из них. — Вам не понять.

— Неужели? — со смехом спросил я.

— Здесь всюду демоны.

Я снова рассмеялся.

— Так кругом и кишат?

— Нет, сэр. Я же сказал, вам не понять. Здесь всюду находят обескровленных мертвецов. На них раны, которые наносят только индейцы.

Меня это заинтересовало, и я взглянул на девушку. На какое-то мгновение мне показалось, что она могла быть вампиром, но вскоре я понял, что ошибся, и отрицательно покачал головой.

— Она не демон.

— Зато она язычница, поклоняющаяся демонам и питающая их зло.

— А вы, как я вижу, все до единого — добрые христиане, — усмехнулся я, снова покачав головой. — И поэтому сейчас же отпустите ее.

Мистер Шелдон-Стойкий медленно поднялся на ноги и повернулся ко мне лицом. Он встретился со мной взглядом, потом наклонил голову, словно творя молитву. В то же мгновение девушка тоже вскочила на ноги, выхватила нож и всадила его в спину священника так молниеносно, что никто не успел опомниться. Он поднял на меня взгляд широко раскрытых глаз, потом пошатнулся и рухнул в снег. Пока он падал, девушка молниеносно прошмыгнула мимо меня, и я побежал следом за ней вниз по склону холма. Я слышал у себя за спиной крики яростного возмущения и мягкий топот ног по снегу, понимая, что наверняка буду схвачен, несмотря на то что у меня есть оружие. Облегчающее действие мумие внутри меня еще продолжалось, но я сомневался, что смогу убежать далеко. Внезапно впереди в темноте мелькнули силуэты лошадей, привязанных к дереву у подножия холма. Девушка уже сидела верхом на одной из них. Она обрезала ножом поводья своей лошади, потом еще одной и, когда я подбежал, протянула мне руку. Я вскарабкался на вторую лошадь. Не медля, мы галопом помчались по дороге прочь от Марблхэда в непроглядную тьму.

Мы торопили лошадей, потому что в свете огней рыбацкого поселения, которое должны были обойти стороной, могли различить вдалеке преследователей, мчавшихся по нашему следу. Но больше на нашем пути не было ни одной деревушки, не попадались даже обрабатываемые поля. Вскоре кончилась и дорога. Мы ехали по узкой лесной тропе. Я понял, что мы наконец-то оторвались от преследователей. Впереди лежали бесконечные мили тьмы, первобытные дикие просторы. Но мы продолжали скакать галопом, а лес становился все более густым. Картины моего воображения так лихорадочно менялись, что я стал думать, что даже само царство Смерти не могло бы выглядеть более мрачным или более холодным…

Наконец сквозь ветви заснеженных деревьев начал пробиваться рассвет, тусклый и водянистый, как жидкая кашица. Действие лекарства окончательно прекратилось, и, едва моему взгляду предстали безграничные лесные пространства, меня стало трясти и боль внезапно напомнила о себе. Девушка-индианка придержала лошадь. Она окинула меня хмурым взглядом, потом сняла свою накидку и предложила ее мне. Но я отрицательно покачал головой и жестом показал на свой живот. Девушка понимающе кивнула, спрыгнула с лошади и скрылась в тени деревьев. Вскоре она появилась снова с пригоршней кореньев, которые заставила меня съесть. На некоторое время боль действительно притупилась, но довольно скоро возобновилась с еще большей силой, и лес поплыл перед моими глазами, хотя я продолжал скакать. Должно быть, я свалился с седла, потому что, очнувшись снова, обнаружил себя на спине лошади девушки и в ее объятиях. Вторая лошадь шла в поводу с моим мешком на спине. Мне показалось, что уже опять стемнело. Я смутно помнил, что девушка снова дала мне коренья, а потом лошади шлепали по воде. Но я не имел представления, как долго мы ехали и как далеко, потому что, так же как в Праге, не чувствовал ничего, кроме боли.

Боль не оставляла меня ни на минуту, поэтому я по-настоящему и не спал. И вот я снова очнулся от осознания чего-то большего, чем внезапный ток золота в моих кишках. Боль была поистине изнуряющей, но еще и приятной. Я сразу же понял, что где-то поблизости от меня находился вампир.

Я открыл глаза…

Он наблюдал за мной. Мы были с ним только вдвоем в какой-то меховой палатке. На его плечах была волчья шкура, голова волка скрывала волосы. Лицо было раскрашено ярко-красными круговыми линиями. Не было сомнения, что передо мной краснокожий, и все же лицо его под краской казалось очень бледным. Его глаза, милорд, горели так же ярко, как ваши.

— Вижу, — произнес он, — вы знаете, кто я.

Он говорил по-английски с небольшим и очень музыкальным акцентом.

— Однако, — сказал он, нахмурив лоб, — я не знаю, кто вы.

Он отвернулся и протянул руку к чему-то такому, что сразу же заставило меня вздрогнуть, потому что я одновременно ощутил усиление удовольствия и боли в животе. Краснокожий вампир поднес к моим губам чашку. Я понял, что это кровь, и отрицательно покачал головой.

— Вы должны выпить, — пробормотал он, — потому что внутри вас что-то сидит. Оно вопит, требуя этого напитка.

Он наклонился и заставил меня выпить содержимое чашки. Кровь была холодной и очень густой. Я поперхнулся, ощутив ее соленый вкус, но заставил себя проглотить все. И сразу же, правда совсем немного, боль утихла. Краснокожий окинул меня бесстрастным взглядом.

— Есть предания, — неторопливо заговорил он, — о породе человека, подобного вам. В этих преданиях говорится, что следом за такими, как вы, приходит погибель.

— Тогда убейте меня, — прошептал я. — Убейте. Я буду только рад смерти.

Но краснокожий отрицательно покачал головой.

— Вы должны найти Кетана.

— Кетана?

— Вы в большой опасности. Мстительные Духи Тьмы и Смерти грозят вам. Только Кетан может направить вас. Только Кетан может предложить вам помощь.

— И где я найду этого Кетана?

— Он живет одиноко, в Мире Духов.

Я рассмеялся смехом обреченного.

— Тогда вы должны рассказать мне, как его можно отыскать.

Краснокожий тоже рассмеялся, и в его смехе была слышна горечь.

— Я не могу.

Я наклонился вперед. Его лицо внезапно стало таким же бесстрастным, как прежде.

— Я не божество, хотя и верно, что я старше самых старых деревьев в этом лесу, смертоноснее и проворнее волков и кажусь моему народу божеством, а не человеком. В действительности я ничтожнее мудрецов моего племени, потому что так никогда и не смог повстречаться с Кетаном.

— Тогда позвольте мне поговорить хотя бы с этими мудрыми людьми.

— Они умерли, давно умерли.

Я бросил на него полный отчаяния взгляд.

— Что же мне делать?

Глаза краснокожего вспыхнули. Он поднялся на ноги и подошел к пологу, закрывавшему вход в палатку. Отодвинув его в сторону, он посмотрел на небо.

— Сейчас, — пробормотал он, — луна сильного холода. Насколько я помню, как раз в такую пору те мудрецы объявили, что отправляются на встречу с Кетаном. Они должны были пройти пешком большое расстояние — туда, где поднимаются холмы, и ждать его в одиночестве, среди снегов. Если Дух был с ними, они не чувствовали холода. И потом, по прошествии многих дней, многих лун…

— Кетан приходил?

Краснокожий пожал плечами.

— Иногда приходил, как они говорили.

— А потом? Что он им показывал?

Краснокожий снова пожал плечами. Некоторое время он смотрел на меня, затем отвернулся и снова стал вглядываться в ночь за пологом. Я почувствовал, что вот-вот снова окажусь в бредовом беспамятстве, и сам схватил чашку с кровью и вылизал ее досуха. Потом я с трудом поднялся на ноги, подошел к краснокожему и тоже выглянул за полог. Луна в самом деле выглядела очень холодной. Ее свет покрывал серебристой рябью широкую реку. Я увидел и другие палатки, разбросанные по берегу реки. Их было, наверное, более двадцати, а среди них виднелось и несколько очищенных от деревьев пустых площадок.

— Девушка, — внезапно вспомнил я. — Она в безопасности?

Мой собеседник утвердительно кивнул и жестом показал на одну из палаток.

— Что она делала так далеко от дома?

— От дома?

Краснокожий рассмеялся с неожиданной горечью.

— У нее нет здесь дома. Ее домом был Массебеквэш, который белые люди называют теперь Марблхэдом и считают своим поселением. Иногда я охочусь там на них. Как любому волку, вынужденному покидать прежнее место охоты, мне нелегко отказаться от своих древних владений. Эта девушка вынуждена следовать моему примеру, потому что в ней тоже иногда просыпается душа волка.

— Трудно потерять дом, когда ты молод, — согласился я.

Краснокожий бросил на меня испытующий взгляд и прищурил глаза. Я знал, что ему не дано читать мои мысли, но сейчас почувствовал, что он понял меня правильно.

— Встреча с вами, — проговорил он, — ее большая удача.

— Удача? — переспросил я, пожав плечами.

Потом я вспомнил свое видение. Видение, которое прервали крики девушки-индианки и которое привело меня в лес. Я описал краснокожему гору с каменным лицом. Едва начав говорить, я заметил, как изменилось выражение его лица, в нем странным образом смешались ужас и благоговение. Взгляд краснокожего дико блуждал по разбросанным на берегу палаткам, а затем он повернулся ко мне спиной и выскользнул наружу, оставив меня одного. Всю ту ночь я терялся в догадках, что он мог знать о моем видении.

На следующий день, едва забрезжил рассвет, краснокожий повел меня прочь из лагеря. Перед уходом он принес мне чашку крови только что убитого оленя и приказал выпить ее. Он объяснил это тем, что нам предстоял долгий путь. Больше он ничего не сказал, но теперь я не сомневался, что он знает, где искать ту гору. Мы все время шли вверх по реке, и наступил день, когда сквозь деревья стали видны заснеженные вершины. Я надеялся, что не слишком ослабею, прежде чем доберусь до них. Хотя мой провожатый охотился каждую ночь и приносил мне свежую кровь, это давало все меньшее облегчение моей боли.

— Нужна человеческая кровь, — говорил он, прикасаясь к моему животу. — То, что у вас внутри, жаждет человеческой крови.

Но вокруг не было ни людей, ни человеческих поселений — только звери и птицы обитали в этой дикой местности. Однажды утром мы оставили русло реки, которая в этом месте была уже просто небольшим ручьем, и по громадным валунам стали карабкаться вверх по склону горы. Вскоре, казалось, остались позади даже звери и птицы.

Среди этих заснеженных безжизненных пространств ко мне вернулись приступы беспамятства, я почти не чувствовал под собой ног. Я не знаю, как и где я продолжал брести по горам. Полагаю, мой проводник много миль нес меня на себе, потому что помню, как однажды пришел в сознание у него на руках с ощущением вкуса его крови на языке. Он сделал надрез на своем запястье и прижал рану к моим губам. Ощутив вкус новой крови, я подумал, что снова поперхнусь, но заставил себя проглотить ее и не дать боли взять надо мной верх. Но она не стихала, а когда я сунул руку под меховую одежду, о которой краснокожий позаботился перед нашим выходом из индейского лагеря, я почувствовал, что моя рубашка стала липкой от пропитавшей ее крови. Кровь сочилась теперь не только из груди, кровоточил весь мой живот. Я посмотрел на свои влажные пальцы, потом тревожно огляделся вокруг.

— Далеко ли, — крикнул я, — далеко ли еще идти?

— Недалеко, — ответил краснокожий.

Он помог мне встать на ноги, потом повел из укрытия, где мы прятались от ветра, снова в снежные просторы. Я слышал рев, напоминавший непрестанные раскаты грома, а потом, когда мы обогнули стену скалы, увидел перед собой водопад — свирепый и ослепительно белый. Он показался мне развевающимся хвостом белого коня самой Смерти. Мой спутник остановился и указал рукой вперед, в темноту, видневшуюся за водопадом.

— Там, — сказал он. — Там вы найдете каменное лицо гор, являвшееся вам во сне.

Я двинулся вперед, потом оглянулся. Меня удивило, что мой провожатый не трогается с места.

— Вы не пойдете со мной?

Краснокожий отрицательно покачал головой.

— Дальше этого места — нет, — сказал он. По его лицу, как тогда в лагере, промелькнула тень жадного интереса и не менее сильного страха. — Я не желаю встречаться с Кетаном.

— Почему, — спросил я, — что в этом страшного?

— Я помню, — ответил он, — что говорили мудрецы моего племени. Они искали встречи с Кетаном, чтобы он открыл им истинную природу всего сущего.

Я нахмурил брови, не понимая его.

— Какое же зло в том, чтобы узнать правду?

Борьба страха и жажды знания на его лице стала еще более заметной.

— Если я встречусь с Кетаном, — тихо заговорил он наконец, — то задам ему один вопрос. Я спрошу его, оправдан ли мой страх. Должен ли умереть весь мой народ, должен ли исчезнуть во тьме Наумкьег, действительно ли разбросанные всюду кости моих сородичей будут погребены под мостовыми поселений белых людей? Обо всем этом я должен буду спросить его, и Кетан должен будет ответить мне.

Индеец помолчал, потом внезапно задрожал всем телом и крикнул, обращаясь к небесам:

— Но я не хочу его слушать! Я не хочу знать!

Эхо его голоса прокатилось над бесчувственными снегами, но он кричал что-то еще, полагаю, на своем родном языке, потому что я не понимал слов. Эхо этих непонятных слов тоже разнеслось над снегами и ущельями, но потом замерло, словно скованное холодом, и все снова погрузилось в молчание.

— Возможно, — сказал он, кивнув мне на прощание, — вы найдете наконец то, что ищете.

Индеец повернулся ко мне спиной и быстро двинулся прочь. Вскоре он превратился в едва заметную темную точку среди сплошной белизны снега.

— Я долго, очень долго стоял не шелохнувшись. Крик краснокожего продолжал, казалось, эхом отдаваться в моих мыслях. Внезапно я ощутил руку на своем плече и стремительно обернулся. Воображение нарисовало мне оказавшихся рядом родителей: улыбавшуюся и протягивавшую ко мне руки мать, отца, такого же внушительного и серьезного, каким он всегда был. Потом пошел снег, и, как только первый порыв ветра бросил мне в лицо горсть снежных хлопьев, видение исчезло. Я пошел вперед, в том направлении, где они стояли, но там, конечно, никого не было. Я продолжал идти, ориентируясь по грохоту водопада, а потом миновал его и пошел туда, где сквозь пургу мне виделась гряда скал.

Действие крови краснокожего вскоре стало ослабевать, и под вой ветра вернулись мои бредовые видения. Я воображал, что слышу пульсацию в ушах, сначала очень слабую, потом усилившуюся, напоминавшую биение крохотного сердца, которое становилось все громче и громче, пока я не перестал слышать даже шум бури. Это биение почти лишило меня слуха, и я рухнул в снег, громко закричав. Стук в ушах сразу же прекратился, и я огляделся. Было темно. Я понял, что мне суждено умереть, потому что краснокожий забрал с собой наши одеяла, оставив мне только тыкву-горлянку с каким-то крепким отваром и два мешка с едой. На что мне было надеяться в таком месте и на таком холоде? Но я продолжал брести вперед, ожидая возобновления сокрушительных ударов в животе.

Я шел всю ночь и не слышал ничего, кроме воя метели. Но — странное дело! — я не валился с ног, продолжая идти, словно подгоняемый ветром, как будто все мое существо стало бестелесным духом, а ноги двигались сами, попеременно превращаясь в быстрые порывы воздуха. Забрезжил рассвет. Тени на снегу растаяли; все вокруг казалось сделанным изо льда золотисто-голубого цвета. Я обернулся на восток, чтобы взглянуть на встававшее солнце. До этой минуты меня не покидала мысль, что оно не взойдет для меня никогда. Внезапно мне показалось, что в поле зрения попала двигавшаяся точка. Я прищурился и еще немного повернул голову. Точка становилась все больше, и, вглядевшись пристальнее, я увидел, что она движется по моим следам на снегу. Первой моей мыслью было то, что краснокожий шагает за мной по пятам — ведь он мог передумать и вернуться. Приближавшаяся фигура была одета в меха, какие носили аборигены, в волосах были перья, лицо ярко раскрашено. Но когда расстояние между нами уменьшилось, я заметил, что взгляд его глаз был ярче любого, какой мне приходилось встречать прежде. Глаза горели подобно алмазам, а лицо, хотя и без единой морщины, казалось необыкновенно старым. По всему моему телу пробежала дрожь удовольствия, и я вспомнил, милорд, видение Странствующего Еврея, с которым встречался Паша. Я понял, что это тот же самый человек, что мне явилось то же самое существо. Еще когда он подходил ко мне, моя боль начала стихать, а потом я почувствовал, что она исчезла вовсе. Я готов был броситься ему навстречу, даже закричать, но как будто совершенно окаменел. Однако Странник продолжал идти, не замедляя шаг. Я наблюдал за ним, но он вдруг пропал, и я снова обрел способность двигаться. Я побежал по снегу, но там, где он был, не осталось даже следов его ног. Я огляделся. По одну сторону от меня раскинулось озеро, по другую были утесы, но ни на глади озера, ни на скалах не было заметно никакого движения. Я споткнулся и вскрикнул, но мне ответило только насмешливое печальное эхо. А потом, совершенно неожиданно, я увидел его — лицо старика.

Как и в моих снах, это был контур выпиравшей из склона горы. Я пошел вперед, и лицо, казалось, исчезло. Тогда я вернулся на то место, где споткнулся, и лицо появилось снова. Я прижал руки к животу, потом поднял их. Они были выпачканы густой кровью и ярко блестели.

— И что теперь? — закричал я. — Где вы?

Никакого ответа. А потом, очень приглушенно, я услыхал стук сердца — крохотного, беспощадного, колотившегося глубоко в моих внутренностях.

Я не мог двинуться с места и опустился в снег. Не могу сказать, как долго я оставался в таком положении, потому что не ощущал ничего, кроме окончательной потери надежды. Были только холод и бившееся сердце, да еще лицо на склоне горы, каменный профиль. Возможно, как те мудрые люди из индейского племени, я вглядывался в него много дней или даже недель. Я мог быть уверен, что время не остановилось, потому что сердце внутри моего живота звучало все громче и громче, отдаваясь в ушах, напоминая о пробуждении к жизни младенца. Но каким-то образом, чему я не могу дать объяснения, этот ход времени, казалось, замер, предвещая мертворожденное дитя. В моем воображении это маленькое сердце остановилось в одну секунду. Удар, пауза, и время остановилось. В наступившей тишине моя боль бесконечно усилилась, но я не впал в обморочное состояние, как это обычно случалось со мной со времени последнего пребывания в Праге, — скорее, сама боль и весь мир вокруг меня впали в забытье вместо меня. И концом этого мира было каменное лицо. Не осталось ничего, кроме этого лица.

Оно медленно повернулось, как я уже много раз видел в своих снах. Теперь оно было живым, перестало быть каменным. Я встретил взгляд Странника. На нем не было меховых одежд и перьев в волосах, и лицо его не было раскрашено. Одеянием он походил, скорее, на нищего, каких можно встретить на любой английской дороге. Его черный плащ был грязен и засален, остальная одежда ветхая и вся в заплатах. В зубах была зажата тонкая кривая трубка.

Он долгое время смотрел на меня немигающим взглядом, выпуская струйки лилового дыма. Наконец вынул изо рта трубку, но выражение его лица не изменилось. Оно казалось замершим на веки вечные, каким и должно быть каменное лицо.

— Почему, — медленно проговорил он, — я должен дать вам то, чего вы хотите?

Его голос отличался волшебной мелодичностью, еще более удивительной, милорд, чем ваш голос. Звук его заставил меня онеметь. Я позабыл те слова, которые собирался сказать ему, и прерывисто вздохнул, силясь заставить себя заговорить.

— По той же причине, — прошептал я, — которая привела вас к раввину Льву.

Странник поднял брови и сделал глубокую затяжку из своей трубки.

— Так ли? — спросил он, выпуская дым.

Я схватился за живот. Он все еще сочился кровью, однако прикосновение к нему каким-то образом вернуло мне уверенность.

— Вы знаете, что там, — сказал я. — Семя наихудшего зла. Не для того ли явились вы тому еврею, чтобы спасти его и целый мир от болезни, которую распространяет то существо, что у меня внутри?

Странник так пожал плечами, словно мой вопрос развеселил его.

— Нынешний мир и без того уже достаточно болен, — сказал он.

Он махнул рукой, и там, где прежде, казалось, совсем ничего не было, я увидел снова гору, озеро и громадное пространство, занятое лесами.

— Долго ли, — спросил он меня, — будут еще приходить сюда краснокожие, чтобы найти меня, как сделали это вы? Нет, не долго. Так же как туман перед лучами утреннего солнца, они отступят, а потом совсем исчезнут. Таков порядок вещей, такова болезнь мира.

Я отрицательно замотал головой и еще крепче обхватил свой живот.

— И все же вы приходили к тому еврею.

Странник откинулся назад и снова пожал плечами.

— Что из того?

— Вы дали ему книгу.

— Ну, и о чем она, по-вашему, говорила?

— Она предлагала путь в тайный мир, потому что, как я узнал, мир, в котором живут люди, не более чем тень истинного мира. Тайный мир, ваш мир, населяют существа из снов. Я не знаю, кто вы: ангел, бог или демон, — но некоторые из вас действительно демоны. Я достаточно насмотрелся на все это.

Странник насмешливо улыбнулся.

— Демоны? Говорите, кого вы имеете в виду?

— Вы знаете.

Он отрицательно покачал головой, не переставая улыбаться. Потом поднялся на ноги, подошел ко мне и взял за руки.

— Верно, — тихо стал он шептать мне на ухо, — что в этом мире есть необыкновенные силы, обладающие полнотой власти. Силы эти настолько необычны, что вам даже незачем знать это. Мы непостижимы для смертных, так же как и для вампиров, которые сами когда-то были смертными. Тот, о ком вы говорите… Он очень велик и могуществен, но не сильнее меня. И он не существо из снов, как вы его называете. И все же он нашел, как…

Я почувствовал, как ужас расползался в моей крови, но одновременно меня охватил какой-то восторг.

— И это желание, — прошептал я, — эти его честолюбивые помыслы… Они и сделали его тем, что он есть?

— Как ночных бабочек губит пламя свечи, так чернеют и души, приблизившись слишком близко к нашему миру.

— Когда-то он был смертным?

— Смертным, который стал вампиром, а теперь и существом, не имеющим названия.

— И все же, как я сам видел, способным уничтожать вампиров.

— Тогда будьте осторожны: ведь вы даже не один из них. Не подбирайтесь слишком близко.

— Я, так или иначе, должен умереть, если вы не дадите мне власть, которую дали раввину Льву.

Странник посмотрел на меня, потом рассмеялся.

— Дайте мне власть, — зловеще проговорил я, — и я умерщвлю его, как он лишил жизни моих родителей и разрушил мой мир…

Он снова рассмеялся.

— Почему меня должно интересовать, что именно вы сделаете?

— Я не могу вам ответить, — сказал я, потом нахмурился и добавил: — И все же это уже заботит вас.

Улыбка растаяла на лице Странника, и он так близко наклонился ко мне, что его щека коснулась моей.

— Почему вам понадобилось являться тому еврею, — спросил я, медленно выговаривая каждое слово, — если так много других в этом мире, который, как вы говорите, болен? Зачем вы дали книгу именно ему? Зачем вы дали ему власть?

Он ничего не ответил.

— Чтобы уничтожить демона, — продолжал я, словно отвечая самому себе. — Это совершенно ясно. И все же зачем? Почему это должно было вас заботить? Правда, возможно…

Я помолчал и снова взглянул на него.

— Вероятно… — тихо сказал я. — Не лежит ли ответственность за его падение каким-нибудь образом на вас?

Взгляд Странника стал, казалось, неизмеримо глубоким.

— Кто он был? — прошептал я. — Как он пал?

— Это, — пробормотал Странник, — особая история.

— И все же не совсем особая, — возразил я. — Если вы дали повод к его падению, значит, причиной моего падения тоже стали вы.

Странник еще какое-то мгновение смотрел на меня, потом внезапно поднялся на ноги.

— Вы не в состоянии понять, чего вы от меня требуете!

Я сделал глубокий вдох.

— Пусть так, но я прошу все того же.

— Тогда, — сказал он, согласно кивнув головой, — поостерегитесь, как бы самому не уподобиться тому существу, которое тщитесь уничтожить.

— У меня достанет отваги пойти на такой риск.

Странник слабо улыбнулся.

— Так было… и так будет… — прошептал он. — Запретный плод всегда будет сорван.

Он наклонился надо мной, нажал руками на мой живот, потом поднес ладони к моему лицу.

Я посмотрел на сгустки крови на его пальцах, моей собственной крови.

— Что, — прошептал я, — вы намерены со мной сделать?

Его улыбка стала широкой.

— Неужели, — спросил он, — ваше Писание не научило вас тому, что Кровь это Жизнь?

Потом он повернулся и пошел прочь от меня. Я смотрел ему вслед. Он, казалось, исчезал прямо на глазах.

— Что мне делать? — крикнул я.

Он не остановился. Теперь он таял в тени облака.

— Что я должен делать? — изо всех сил крикнул я во второй раз.

Он продолжал растворяться в воздухе, даже не обернувшись. Казалось, от него уже ничего не осталось, кроме дымки горного тумана. А потом, словно неясное эхо, до меня долетел его голос:

— Кровь это Жизнь.

И от него не осталось даже тумана.

В тот же момент я услышал биение сердца, снова поднимавшегося из глубин моих внутренностей. Поры моей кожи стали сочиться ледяной влагой. Я потрогал ее. Моя кровь густела, она казалась почти черной. Я раскрыл рот и высунул язык, а потом поднес к нему палец, облизнув самый его кончик.

Казалось, сразу же содрогнулись горы. Влаги становилось все больше, она теперь была всюду вокруг меня. Звуки сердцебиения стали оглушительными. Когда я с трудом заставил себя приподняться и сесть прямо, мне показалось, что я сижу в луже густой крови. Кровь хлестала отовсюду, словно из открытых ран.

— Нет! — завопил я. — Нет!

Я откинул назад голову. Казалось, рвались все мои мышцы. Сердцебиение становилось все быстрее и быстрее, все громче и громче, словно эти удары выплескивались из меня на волнах боли. Я схватился за живот. Он тоже пульсировал вверх и вниз и был влажным от крови. Я стал неистово облизывать руки, сосать сгустки крови. Как только я начал делать это, горы снова задрожали — они меняли очертания, таяли, исчезали. Я огляделся и заметил стоявшие торчком громадные камни, но и они сразу же пропали. Казалось, не осталось ничего, кроме света. Его прямые пылающие лучи омывали мои мысли, сходясь как раз в том месте, где я лежал. Мне стало понятно, что этот свет излучал я сам и мог управлять им по собственному желанию.

— Уменьши боль, — произнес я, и боль мгновенно уменьшилась.

— Очисти меня, выброси все!

Я, казалось, весь превратился в мерцание и покинул собственную плоть.

Теперь я мог видеть перед собой свое тело и решил анатомировать его. Мне не нужен был нож: было достаточно захотеть, и все происходило по моему желанию. Мой живот был рассечен надвое. Там, глубоко в кишках, лежал терзавший мою плоть зародыш. Он извивался всем своим мертвенно-бледным, как у трупа, тельцем, крутил головой на жилистой шее, а потом зашипел и брызнул слюной, словно потрясенный моим взглядом. Взгляд, наверное, действительно того стоил, потому что я никогда и ни на что не смотрел с такой ненавистью. Я выдрал его оттуда, окровавленного и бесформенного. Мой слух сразу же поразил неистовый вопль, но это кричал не я сам, хотя и понимал, что снова оказался в оболочке собственной плоти. Вопль повторился еще раз, но вновь не был моим.

А потом он стих, вокруг воцарилась тишина, а очень скоро не осталось даже тишины.

— В конце концов я снова очнулся. Меня разбудило солнце, светившее прямо в лицо. Моргнув, я ощутил его болезненно-яркий свет. Небо было знойно-голубым. Ниже меня по склону теснились деревья, манившие к себе живительной прохладой зелени. От снега не осталось и следа. Я еще раз поморгал, не веря своим глазам. Сколько дней, сколько месяцев я пролежал здесь?

Вскочив на ноги и едва начав подниматься, я понял, что одежда пропитана влагой. Я сбросил с себя толстые накидки, потом потрогал у себя между бедрами: они были влажными и липкими от крови. Я помрачнел. Как могло случиться, если уже настало лето, что кровь осталась свежей? Я огляделся. Среди камней виднелись лужи крови. Я видел, что они пестрят прожилками желеобразной массы, а потом позади себя обнаружил широкий след, оставленный движущейся массой. Он тянулся к небольшому холмику, напоминавшему какое-то покрытое слизью существо. Его положение говорило о том, что это существо тщетно пыталось уползти прочь. Я подошел ближе и ткнул его носком сапога. А потом подумал, что меня вот-вот вырвет от отвращения: я увидел, что этот слизистый холмик был новорожденным ребенком.

Я сделал глубокий вдох и перевернул трупик. То, что я увидел, вызвало новый приступ тошноты. Мертвое существо скорее походило на взрослого карлика, чем на ребенка. Это было вполне сформировавшееся крохотное чудовище с острыми зубами, оскаленными в ухмылке, а выражение его лица, запечатленное смертью, не оставляло сомнения в неописуемой жестокости и алчной жажде, обуревавшей это существо при жизни. Я сразу вспомнил, где видел подобные лица: во тьме подвалов дома Уолвертонов, — и произнес благодарственную молитву за то, что этой твари, валяющийся сейчас у меня под ногами, не суждено воссоединиться с их полчищем.

Я опустился на колени, а потом дотронулся до существа пальцем. Густая кровь, покрывавшая мертвое создание, медленно потекла от моего прикосновения, и в тот же миг воздух, казалось, просветлел, а горы содрогнулись.

Кровь это жизнь.

Я прикоснулся к пальцу кончиком языка. Сияние, разлившееся в воздухе, сразу же стало более жарким, я почувствовал, как оно рябило и ласково поглаживало мое воображение и мысли. И я знал, что, если захочу, смогу сделать власть этого сияния своей. Но я помнил предостережение Странника не использовать его дар с чрезмерной расточительностью. Поэтому я поднялся на ноги и почувствовал, что сияние стало гаснуть. Я достал из-под кучи тряпья, на которой лежал, когда очнулся, тыкву-горлянку и мешки с едой, перегрузил все, что могло потребоваться, в один из двух мешков, полностью освободив второй, потом наполнил тыкву из лужи крови, сгреб останки зародыша и бросил их в пустой мешок. Покончив с этим, я стал спускаться по склону горы в направлении дивной зелени, деревьев и видневшегося вдали серебристого ручья, ощущая в себе незнакомую мне, дававшую радость силу. Меня не оставляло чувство, что все мои вены наполнены светом.

Вскоре я дошел до ручья и двинулся вниз по его течению, прыгая с валуна на валун, огибая громадные обломки горной породы. Я помнил, что во время путешествия вверх по реке у подножия холмов мы наткнулись на индейское поселение. Добравшись до него, я смог пополнить запас провизии и обзавестись лодкой. После этого я смог передвигаться гораздо быстрее. Но, как выяснилось, к моему великому огорчению, больше никаких поселений мне не повстречалось; не было видно и самих индейцев. Правда, попадались расчищенные от леса участки, но на всех буйно разрослась молодая поросль, а почва местами выглядела обугленной. Я снова начал недоумевать, сколько прошло времени, как долго я находился без сознания. Однажды вечером я с удивлением увидел впереди на берегу реки частокол, а сразу за ним — заброшенные, полуразвалившиеся бревенчатые дома. Я причалил к берегу и прошелся по пустым улицам. Так же как попадавшиеся мне раньше расчищенные участки, они были засыпаны пеплом и зеленели молодой порослью. И все же я был совершенно уверен, что на пути вверх по реке нам не попадался подобный форт. Здесь не было никого, кроме живших в лесах индейцев, — я был уверен в этом.

Уже было недалеко до того места, откуда мы с вампиром отправились в путешествие к холмам. Когда я доплыл до него, меня не удивило, что это поселение оставлено так же, как и все другие. Было поздно, и я вытащил каноэ на берег, намереваясь устроиться на ночлег. Но прежде чем лечь, я развязал мешок и положил его у кромки берега. Дул легкий ветерок, едва колыхавший траву. Я надеялся, что он способен донести любой запах.

Краснокожий пришел ко мне на исходе ночи. Внезапно проснувшись, я обнаружил его, как и в прошлый раз, сидевшим возле меня. Он смотрел на меня сверху вниз.

— Так вы встретились с ним? — тихо спросил он. — Повидались с Кетаном?

Я привстал, потом жестом показал на мешок.

— Много времени прошло с тех пор, как я оставил вас среди снегов.

— Сколько? — прошептал я.

Он окинул меня взглядом.

— Миновало, — негромко ответил он, — двенадцать зим. И с этими зимами ушло так много других вещей.

Он набрал в руку горсть земли и развеял ее по ветру, наблюдая, как вода реки покрывалась оспинами падавшей грязи, и бормотал непонятные мне слова. Потом снова взглянул на меня.

— Я мог бы сказать и больше, — прошептал он, — если бы вы понимали мой родной язык, но я вынужден говорить на нем с самим собой.

Он помолчал.

— Теперь я жалею, что не пошел вместе с вами на встречу с Кетаном.

Я ничего не сказал ему о том, что Странник говорил о будущем его расы, но протянул ему мешок.

— Попробуйте это, — потребовал я.

Он хмуро взглянул на меня и спросил:

— Зачем?

Я объяснил ему тайную природу власти этого мешка.

— Запах гнили, — пробормотал он, но погрузил палец в кровь совершенно так же…

Голос Ловеласа неожиданно прервался, и он улыбнулся. Он протянул руку к мешку, который лежал на постели, и поставил себе на колени, потом прищурился и продолжил:

— Вкус содержимого этого мешка, милорд, заставил его поперхнуться. Затем он оскалил зубы от внезапной боли и неверия, застонал, зашатался и упал к моим ногам. Он все время царапал себе горло, словно хотел разодрать его и подставить холодному ветерку.

— Неужели? — усомнился лорд Рочестер, глядя на мешок. — Мне кажется, самым простым снадобьем в данном случае ему могла послужить кровь!

— Естественно, — согласился Ловелас, пожав плечами. — Я попытался избавить его от мучений кровью. Как когда-то краснокожий сделал это для меня, я надрезал запястье и прижал руку к его губам. Однако ему необходимо было нечто большее. Он, задыхаясь, успел шепнуть мне на ухо, до того как потерял способность что-либо ощущать, что в нескольких милях вниз по реке есть форт, а затем его конвульсии снова возобновились.

— Вам удалось раздобыть для него лекарство?

— Я решил позаботиться об этом, но, когда я вернулся к краснокожему, которого оставил в лодке, его жар достиг такого неистовства, что я был уверен в его скорой… смерти.

Последнее слово, казалось, осталось висеть в воздухе, а лорд Рочестер продолжал пристально смотреть на мешок. Потом он внезапно тряхнул головой и насмешливо улыбнулся.

— И все же он не умер, Ловелас. Или в конце концов умер? Ведь он был бессмертен, был вампиром, которому не суждено умереть!

— Вы не можете этого знать, милорд. Я видел его конвульсии и его крайнюю слабость собственными глазами. Если бы я вовремя не принес ему кровь, он был бы мертв.

Лорд Рочестер презрительно рассмеялся.

— И это заявление, Ловелас, является основой всей вашей похвальбы?

— Да, это заявление, милорд, и еще то, что находится у меня в мешке.

Он поднял его вверх, очень нежно поцеловал и опустил на пол возле своих ног.

— Ведь мне не надо рассказывать вам о таинственном содержимом этого мешка.

— В одном ваш варвар был прав: воняет оно действительно гнилью.

Ловелас насмешливо улыбнулся.

— В таком случае не соблазнитесь ли вы испытать иные его свойства?

— О, наверняка, если только вы дадите мне ручательство, что сами видели смерть кого-то из подобных мне от одного только вкуса того, что там у вас спрятано.

— Я сказал, милорд, что краснокожий выжил, но могу поклясться, несмотря на это, что вас этот вкус уничтожит.

— Откуда вам знать?

— Даже не окажись этот яд смертельным… — Ловелас пожал плечами, — есть и другие способы.

— А за эти другие способы вы можете поручиться?

— Несомненно, милорд. Но… терпение, — ответил он и поднял руку, требуя внимания. — Ведь я еще не закончил свою историю.

— Что же, — не удержался от колкости лорд Рочестер, опускаясь на подушки, — к нашим услугам мир и все его время. Продолжайте. Так вы говорите, краснокожий, как я и предполагал, не умер?

— Нет, не умер, — подтвердил Ловелас с едва заметной улыбкой. — Но не забывайте, милорд, что он едва прикоснулся к яду, поэтому основой для его выздоровления мог послужить какой-нибудь житель форта… В конце концов он поднялся на ноги и вскоре сам добыл себе свежую кровь. Пока он кормился, я сказал ему, что отбываю на следующий день, потому что горю нетерпением немедленно вернуться в Англию, к Миледи. Краснокожий понимающе кивнул, а потом посоветовал мне быть осторожным, потому что за мной якобы все еще охотились какие-то люди. Когда я спросил, что он имел в виду, он ответил, что недавно в форт приехал мужчина из Нью-Йорка и спрашивал, не видел ли кто-нибудь меня или не знает ли, какова моя судьба. Меня озадачили эти новости, потому что я не мог себе представить, какой интерес могло представлять для этого мужчины убийство, совершенное в поселке Марблхэд более десятка лет назад. Я спросил краснокожего, куда подевался тот мужчина. Он только улыбнулся в ответ, потом закончил свою трапезу и отвел меня на дорогу, пролегавшую недалеко от реки. На другой ее стороне в небольшой пещере был спрятан труп.

— Вот куда он подевался, — с прежней широкой улыбкой на лице сказал краснокожий. — Теперь ему не найти вас никогда.

— Я присел возле трупа. На его шее был тощий кожаный мешочек, покрытый толстым слоем плесени, но хорошо сохранившийся. Я снял мешочек с трупа. Внутри оказался листок бумаги, сложенный втрое и скрепленный печатью. Когда я вскрыл письмо, оказалось, что от сырости чернила расплылись. Я оставил письмо и снова пошарил в мешочке. Там больше не было ничего, кроме колечка. Я вынул его и поднял так, чтобы на него падал свет, и тут меня охватило изумление, едва ни лишившее сил. Сначала я был уверен, что ошибся, но снова поднес кольцо к свету. Ошибки не было. Смысл того, что означало это кольцо, не мог исчезнуть так же легко, как чернила на отсыревшей бумаге. Оно блестело не менее ярко, чем на пальце Миледи, когда я целовал его в последний раз.

Лорд Рочестер вздрогнул при внезапном упоминании этого имени.

— И на трупе не оказалось никакого другого ключа к разгадке дела, которым занимался тот парень? — спросил он мрачным голосом.

— Ничего, кроме этого кольца и печати на письме.

— Что же вы предприняли?

— А что, милорд, надо было, по-вашему, делать? Я сразу же отправился в Нью-Йорк.

— И многое вы смогли там выяснить?

— Для меня явилось большим облегчением, что это поселение мало походило на город. Я слышал массу хвастливых отзывов о его достоинствах и боялся, что действительно окажусь в громадной столице. На деле город состоял всего из нескольких улиц, застроенных великолепными домами, очень похожими на те, что мы видели в Амстердаме, но расположенными на оконечности скалистого острова. В таком немноголюдном месте не составило большого труда найти нужный мне адрес по штемпелю на письме. Не прошло и часа моего пребывания в этом Нью-Йорке, как я уже знал имя человека, носившего на груди письмо, предназначенное мне. Мало того, к истечению первого часа я уже входил в его дом. Как я выяснил, он был голландцем всего двадцати лет от роду, сыном богатых родителей, которые, казалось, совершенно спокойно отнеслись к известию о судьбе своего чада. Он сбежал от них, сказали они, чтобы жить со своей шлюхой, и они решили, что больше не желают ни видеть его, ни слышать о нем. Они не знали, что он мог делать в далеких северных лесах. Не имели они представления и о том, почему его интересовала моя персона. Когда я спросил их, где можно найти его возлюбленную, оба разом вздрогнули и возмущенно отказались отвечать на этот вопрос. Однако, когда я вышел из дома, меня догнала миловидная девушка-служанка. Она была в слезах.

— На острове Лонг-Айленд, — шепнула она, — за деревушкой Брюкелен есть ферма с персиковым садом. Там и живет его возлюбленная.

Тем же вечером паром перевез меня на Лонг-Айленд. Воздух еще хранил тепло дня, а звезды выглядели серебристыми каплями пота, покрывшего небо. Они омывали меня призрачным светом на пути через Брюкелен, а потом, когда я миновал невзрачную церквушку, осветили персиковый сад, ветви деревьев которого гнулись под тяжестью плодов. Я торопливо углубился в тень этою сада и внезапно увидел впереди контуры дома, перед которым простиралась лужайка. Я замедлил шаг. Подойдя ближе, я услышал приглушенные голоса. Я остановился. До моего слуха донесся низкий тихий смех. Он мог принадлежать только Миледи. Я снова стал осторожно красться вперед. Не выходя из тени деревьев, я оглядел лужайку.

Миледи стояла, сжимая руки молодому человеку. Она поцеловала его долгим поцелуем, потом отступила назад и расстегнула замочек ожерелья. Я сразу узнал его. Мы вместе покупали его на ярмарке в Лондоне.

— А когда вы встретитесь с ним, — заговорила она, видимо, продолжая объяснять молодому человеку свое поручение, — не забудьте отдать ему это.

Она протянула ему ожерелье и добавила:

— Только получив его, он поверит, что вас действительно послала я.

Она еще раз поцеловала его и направилась к дому. Молодой человек сделал несколько неловких шагов следом за ней, и только тогда я увидел, как он изможден и бледен, как широко раскрыты глаза.

— Пожалуйста! — взмолился он. — Еще один, один последний поцелуй!

Но Миледи отрицательно покачала головой и отмахнулась от него веером.

— Только когда вы приведете ко мне Ловеласа, — прошептала она и улыбнулась. — А теперь ступайте.

Молодой человек странно поперхнулся, потом внезапно низко поклонился, отвернулся от нее и стремглав бросился прочь. Миледи проводила взглядом убегавшего юношу, а потом неторопливо продолжила свой путь, вглядываясь в ночь, в далекое мерцание огней Нью-Йорка, в громадную и пустую тьму, лежавшую за ним.

Я невольно улыбнулся и достал ее кольцо. Выйдя из-за деревьев, я бросил его так, что оно описало дугу над ее головой и упало в траву прямо перед ней. Она замерла, потом шагнула вперед и подобрала кольцо. Миледи мгновенно узнала его и обернулась. Ее глаза были широко раскрыты. Она снова замерла на месте, потом рассмеялась, задыхаясь от волнения.

— Ловелас! — крикнула она, а потом, когда я сделал шаг ей навстречу, проговорила более спокойно: — Ловелас.

Я протянул ей руки, ее губы встретились с моими губами. Я обнимал ее, ощущал ее, наслаждался, осязая мягкие линии ее тела. Она продолжала смеяться, смеялась даже целуя меня, и одновременно рыдала. В конце концов я отстранился, чтобы смахнуть слезы с ее щек. Она моргала, глядя на меня, выражение ее лица при этом трудно даже описать — так много в нем было разнообразных эмоций.

— Вы совершенно не изменились, — заговорила наконец Миледи.

Потом она снова рассмеялась, но тут же нахмурилась и недоверчиво покачала головой.

— Как это возможно, Ловелас? — прошептала она, погладив мои волосы. — Вы такой же молодой и красивый, каким я видела вас в последний раз.

Я окинул ее пристальным взглядом. Роскошные черные волосы, очень мягкие губы, глаза ослепительнее самого яркого золота.

— Вы тоже, Миледи, — шепнул я ей на ухо, — вы тоже не изменились.

— Да, Ловелас, — ответила она, — но вам известно, что я такое.

Я заглянул ей в глаза, потом посмотрел через ее плечо на лежавшую впереди тьму.

— Я видел много чудес, — тихо ответил я ей наконец. — Обрел много неведомой власти.

Она едва кивнула и сказала:

— Так много, что это просто бросается в глаза.

Я улыбнулся.

— Теперь вся эта власть ваша, Миледи.

Я попытался повести ее с лужайки в направлении к дому, но она воспротивилась и снова обхватила меня руками. Она вглядывалась в мое лицо, и ее глаза сияли, но губы были плотно сомкнуты, выдавая терзавшее ее недоумение.

— Что вас смущает? — спросил я.

— Мне необходимо знать, что произошло. Я должна быть уверена, что передо мной действительно вы.

— Как вас понимать? — удивился я, пожав плечами. — Кем я еще могу быть, если не самим собой?

— Не могу сказать, — ответила она, криво улыбнувшись. — И все же я была уверена, милый Ловелас, уверена, что вы умерли.

Я взглянул на кольцо, которое она снова надела на палец.

— Делились ли вы своей уверенностью с теми, кого отправляли искать меня?

Миледи откинула назад волосы, как если бы этот вопрос возмутил ее.

— Конечно нет. Ведь я, как вам известно, привыкла быть обожаемой дамой сердца. В самом деле, Ловелас, только представьте, насколько более жестоко было бы держать их при себе. Они бы давно окончательно спятили. Я же отвращала их от себя, когда любовь только еще начинала их терзать.

Я улыбнулся, потом снова взял ее под руку и на этот раз решительно повел к дому.

— И все же вы смогли бы гораздо проще уберечь себя от сердечной боли, а своих любовников от дальних странствий, если бы сразу отправились сюда вместе со мной на «Праведном пилигриме».

Я почувствовал, что Миледи вздрогнула.

— Как вы могли поверить, — прошептала она, — что я знала, куда вы отправились?

Я нахмурил брови.

— Лайтборн сказал мне об этом.

— Значит, Лайтборн солгал вам. Как солгал и мне.

Я остановился и повернулся к ней лицом.

— Что он вам сказал? — спросил я, медленно выговаривая слова.

— Что вы умрете, если мы не достанем свежее мумие. Мы вдвоем решили, что отыскать это лекарство можно только в доме Маркизы. Вот почему я отправилась в Мортлейк, как только мы прибыли в доки.

— Думаю, вы поступили бы мудрее, просто заглянув в дорожный сундук Лайтборна, — возразил я ей со смехом. — Он оказался не настолько черствым мужланом, чтобы отказать мне в бутылке. А когда вы вернулись, он, должно быть, сообщил вам, что я уехал?

— Он не хотел, чтобы я вас искала, поэтому только сказал, что вы отплыли в Новый Свет.

— Неужели? — тихо пробормотал я и задумался.

Я пощупал свой живот, потом поднял руку и без какой-либо определенной мысли потрогал висевший на плече мешок.

— А это так далеко, — заговорил я снова. — По крайней мере, он сказал вам правду.

Миледи проследила движения моей руки. Она опустила взгляд на мой живот, потом провела по нему рукой, очень ласково, самыми кончиками пальцев.

— Каким образом? — прошептала она.

Внезапно она протянула руку к мешку, но я отдернул его и отступил на шаг.

— Каким образом? — снова спросила она.

Ее лицо, казалось, вмиг стало хищным, исполненным вожделения, а взгляд таким же нетерпеливым, как тогда в Праге, где она впервые следила за чтением книги таинств. Я схватил ее за запястья.

— У нас будет достаточно времени, — прошептал я, — для того, чтобы я рассказал вам об этом, что бы ни крылось за вашим страстным нетерпением. Но сначала…

Я провел ее рукой по своей щеке.

— Сначала, Миледи, мы должны довести до конца еще одно дело.

Мне показалось, что она почти готова уступить, но я почувствовал, как она напряглась. Тогда я грубо поцеловал ее, раздвинув ставшие твердыми губы, и подхватил на руки, надеясь таким образом справиться с ее непонятным сопротивлением. Напряжение ее тела стало ослабевать, а поцелуи внезапно обрели прежнюю жадность. Я почувствовал на губе укус ее зубов. Она облизнула кровь и застонала, откинув назад голову. Ее жарко горевшие глаза были полузакрыты. Она так крепко прижалась ко мне, что я споткнулся и упал. Я засмеялся и снова сжал ей запястье, поднялся и опять подхватил на руки. Я поднялся по лестнице, потом пошел по коридору, нашел открытую дверь и внес Миледи в комнату. Там не было кровати, но всюду на полу были разбросаны подушки, пользоваться которыми Миледи всегда любила. Дверь на балкон была распахнута в летнюю ночь. Я положил Миледи на подушки у самого края балкона.

— Нет, — услышал я тихий стон.

Потом она снова поцеловала меня. Я стал целовать ее шею, потом опустился ниже и, разорвав лиф платья, обнажил безупречные округлости ее грудей. Миледи вся дрожала, пока я стягивал платье с ее плеч и высвобождал из рукавов руки. Потом моя рука стала забираться под ее нижние юбки. Мышцы бедер Миледи снова мгновенно напряглись.

— Нет, — внезапно сказала она, — нет, Ловелас, еще нет.

Она поспешно приподнялась, потом натянула на себя платье, чтобы спрятать обнаженные груди.

— Ну, милорд… — Ловелас хмыкнул и пожал плечами. — Что я должен был думать? Конечно, я смотрел на нее в крайнем удивлении, а мои руки оставались там же, где и были: на округлостях ее бедер. Потом я спросил ее, очень холодно, каким таким целомудренным сокровищем она продолжает, по ее глубокому убеждению, владеть. Миледи не ответила, но рассмеялась смехом отчаяния и пожала своими грациозными плечиками. Тем временем я еще немного поводил руками по ее бедрам, а потом сказал ей, что вряд ли ей стоило становиться таким, как она, существом, так расцвести на крови и смертном грехе, чтобы разыгрывать из себя недотрогу, позволяющую мужчине все, что угодно, кроме совокупления.

— И что же она ответила на столь красноречивую жалобу? — спросил лорд Рочестер.

— Потребовала, чтобы я немедленно убрал руки с ее бедер.

— И вы подчинились?

— Я джентльмен, милорд, поэтому подчинился, но неохотно.

— А потом?

Она напомнила о моем обещании поделиться с ней обретенной мною властью. Я сверлил ее взглядом, чувствуя, что еще больше сбит с толку.

— Как пожелаете, — холодно согласился я. — Я предпочитаю, Миледи, быть верным своим обетам.

Я схватил ее за волосы и потянулся за мешком, потом развязал его и подтащил поближе, чтобы голова Миледи оказалась над ним, чтобы она смогла лучше разглядеть его содержимое. Она сделала глубокий вдох, потом закрыла глаза.

— Мне никогда не приходилось вдыхать такое ядовитое зловоние, — заговорила она наконец. — Что я должна сделать? Присосаться к ранам этой дохлой твари?

— Лучше вам ничего не делать, — ответил я. — Этот вкус может принести вам смерть.

Она нахмурилась.

— Я не понимаю.

— Расскажите мне, чего вы хотите, и я сделаю это для вас.

— Нет, — возразила она, внезапно улыбнувшись какой-то покорной улыбкой обреченного человека. — Нет, это невозможно.

— Уверяю вас, если вы желаете испытать безграничную власть, то это ваш единственный шанс. Понюхайте еще раз.

Я подтолкнул мешок еще ближе к Миледи, потом рассказал ей о том, как краснокожий попробовал содержимое мешка на вкус и чудом остался жив.

Миледи отвернулась, ее лицо было маской страдания. Она долго вглядывалась в ночь, а я — несмотря на охватившее меня огорчение и гнев, — глядя на неподвижный профиль, думал о том, как она мила даже в печали. Я прикоснулся к ее руке, на этот раз нежно.

— В чем дело? — шепотом спросил я. — В чем вы так сильно нуждаетесь?

Она не пожелала встретиться со мной взглядом.

— Я надеялась, — пробормотала она, — что та книга поможет мне так, чтобы вы никогда не узнали об этом.

— Книга уничтожена.

Миледи рассмеялась с горькой иронией.

— В самом деле? — переспросила она, повернувшись наконец ко мне лицом. — Вы знаете, почему я предала вас? Почему я так и не рассказала вам о своем соглашении с Маркизой?

Эти вопросы не вызвали у меня удивления.

— Да, знаю. Лайтборн рассказал мне.

— Но, могу поклясться, не все.

У меня возникло ощущение, будто по моей спине провели холодным как лед пальцем.

— Что вы имеете в виду?

На ее лице снова появилась та же пугливая улыбка.

— Видите ли, я верила в хваленые чудеса Маркизы, верила и полагалась на них, когда она заявила, что овладеет таинственной властью книги. Потому что, Ловелас, я уже выяснила, что не в состоянии овладеть этим сама.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Вам уже было это известно?

Она неохотно кивнула.

— И уже много лет. С того самого случая в Мортлейке, когда я спасла Лайтборну жизнь.

На мгновение она замолчала и с отсутствующим видом провела пальцами по округлостям своих грудей.

— Я уже рассказывала вам о том, как Лайтборн забрал меня из борделя, чтобы использовать в качестве актрисы в представлениях своего театра масок. В основном это правда. И все же, милый Ловелас, я рассказала не все.

Ловелас замолчал. Его собственная улыбка тоже вдруг стала кривой и странной.

— Естественно, — продолжил он свой рассказ, — я попросил ее поделиться со мной утаенной правдой. Она ответила, что играла также и на сцене, что Лайтборн писал не только для театра масок, но еще и сочинял пьесы.

Ловелас снова замолчал и некоторое время искоса изучал лицо лорда Рочестера.

— Он выбрал ее для труппы актеров, актеров, милорд, а вовсе не актрис.

Словно у змеи, выходящей из дремотного состояния в жаркий день, губы лорда Рочестера едва заметно дернулись и зашевелились.

— Простите? — переспросил он, демонстрируя предельную учтивость.

— Вы прекрасно слышали, милорд, то, что я сказал.

Внезапно лорд Рочестер разразился смехом.

— Конечно, — зашептал он, сопровождая свои слова насмешливым шипением. — Тогда не было актрис, ни одной женщине не позволялось играть на сцене. Их не было там вплоть до правления нашего любвеобильного монарха. Конечно. Конечно!

Он снова залился смехом, и чем дольше не отводил взгляд от лица Ловеласа, тем безудержнее веселился, пока по его дряблым, морщинистым щекам не потекли слезы. Ловелас же откинулся на спину кресла и делал вид, что внимательно изучает свои ногти.

— Я рад, милорд, — тихо заговорил он наконец, — что ухудшение здоровья не сказалось на вашем врожденном чувстве юмора.

Лорд Рочестер ухмыльнулся.

— Не сами ли вы не смогли отказать мне в простом удовольствии посмеяться над вами, Ловелас, и вволю поиздеваться? Правда, этот анекдот мог бы оказаться еще забавнее. Будь я на вашем месте, скорее предпочел бы возлюбленную, которая оказалась мальчиком, чем пошел по стопам тех идиотов, которые доводят дело до того, что делают дам своего сердца женами без проверки. Ваше заблуждение, по крайне мере, менее вопиющее, чем могло бы оказаться, последуй вы их примеру.

— Вы всегда были основательным и высокообразованным моралистом, милорд, и ваше суждение, конечно, абсолютно верно, — ответил Ловелас, пожав плечами. — Но я ничуть не сожалею. Даже будучи мальчиком, Миледи оставалась милейшей из всех женщин, каких я когда-либо знавал.

— Ее груди, сэр, — Рочестер приподнялся на подушке. — Ее чертовы груди. Какая дьявольская сила помогла ей обзавестись ими, и когда они у нее появились?

— Думаю, мой интерес к разрешению этой загадки возник как раз в тот момент, когда она пробежала по ним пальцами, прежде чем приступить к своим откровениям. Но ответ на этот вопрос, кажется, достаточно ясен.

— Книга?

— Совершенно верно.

— И как же произошла эта метаморфоза?

— Возможно, вы помните, что отец Тадеуш, появившись в доме усадьбы Уолвертонов, присвоил себе вымышленное имя Фауст?

— Да, — подтвердил лорд Рочестер и нахмурил брови. — Но я не улавливаю…

— Существует пьеса под тем же названием. Возможно ли, милорд, что вы не видели ее на сцене? Значит, вы должны помнить, как Фауст, большой ученый, продал душу дьяволу, получив взамен громадную власть. Уверен, вы согласитесь, что это было глубоко продуманным шагом, подсказанным тщеславием, особенно в свете того, кто именно…

— Неужели?

— Ее автором, милорд, был не кто иной, как Лайтборн, но тогда его знали под именем Марло. Было ли это навязчивой идеей, которую он внушил Миледи, или их разумы каким-то образом переплелись — не берусь судить. Но Миледи, когда она читала книгу, а Лайтборн умирал возле нее на полу, обнаружила, что открывшийся ей мир ускользал из-под ее контроля. Она видела его узоры чистого света, не такого сильного и мощного, как свет, явившийся нам в Праге, однако это был тот же самый свет. А Лайтборн, тогда еще Марло, скрючившись, лежал полу, и его омывала одна из линий света. Миледи подошла к нему. Тогда она, конечно, была еще мальчиком, а не Миледи, несмотря на женскую одежду и завитые локоны. Она… вернее, он опустился перед Марло на колени. Марло повернул к нему лицо и ужасно ухмыльнулся. Он скалился, а плоть морщилась и сползала с его лица.

— Прекрасная Елена, — прошептал он.

В тот же миг мальчик вообразил, что он стоит на коленях на сцене, и ход его мысли, казалось, направляется самим сценическим действием. В его воображении он был в костюме, который часто надевал, играя роль Елены Троянской, и ему слышался из преисподней зов одержимого страстью Фауста, требовавшего подсластить удовольствием его страх перед вечным проклятием.

— Прекрасная Елена, — снова прошептал Марло.

Его ухмылка казалась теперь еще больше похожей на оскал черепа, потому что десны полностью отвалились, а на костях оставались только прилипшие к ним кое-где клочья плоти.

— Прекрасная Елена… — прохрипел он в третий раз и замолчал.

Его глаза вращались в лишенных плоти глазницах. Потом он прошептал, словно испуская дух:

— Дай мне бессмертье… бессмертье поцелуем…

Мальчик наклонился. Как только его губы коснулись зубов черепа Марло, поток света начал сужаться и преломляться, а его чистота рассыпалась мириадами цветов, перемещавшихся и менявшихся перед его удивленным взглядом. Он заметил, что их изменение происходит в зависимости от образа его мыслей. Он лихорадочно размышлял, как приласкать Марло, как вернуть его к жизни, — и сразу же свет стал свиваться в бесконечные двойные кольца, убегающие спирали. Мальчик каким-то образом почувствовал, что должен подчинить эти спирали своей воле.

Он так и сделал. Как он видел это в своем разуме, так все и произошло у него на глазах. Плоть на голом черепе Марло восстановилась, зиявшая над его глазницей рана затянулась, а потом свет стал тускнеть, словно убывая под натиском возвращавшегося дыхания Марло. Мальчик поморгал и снова увидел комнату и доктора Ди, выражение лица которого искажали ужас и благоговейный страх. На столе было зеркало. Доктор Ди протянул к нему руку и, не говоря ни слова, поднял его так, чтобы мальчик увидел свое отражение. Он замотал головой, не веря своим глазам, потом издал вопль…

— Он?..

Ловелас ухмыльнулся.

— Больше не он. Тем не менее и не… не вполне, простите за каламбур, не вполне она.

— Выходит, от мужских прелестей она и хотела излечиться с вашей помощью?

— Кто же лучше меня мог бы исполнить это ее желание?

Лорд Рочестер нахмурился.

— Но не хотелось ли ей?..

— Снова стать мальчиком? Нет, — Ловелас отрицательно покачал головой, — потому что она слишком долго оставалась почти женщиной, чтобы желать такого возврата.

Он замолчал и пожал плечами.

— В конце концов, зачем отказываться от уже обретенной привычки к ношению юбок?

— Значит, у нее не было ни малейших сожалений о былой жизни в мужском обличье?

— За исключением одного.

Лорд Рочестер дугой выгнул брови.

— В самом деле?

— Да.

Ухмылка некоторое время продолжала кривить губы Ловеласа, но затем с удивительной внезапностью покинула их.

— Она хотела… — сказал он наконец, но сделал еще одну паузу, — снова стать смертной.

Лорд Рочестер во второй раз удивленно вскинул брови.

— Неужели?

Он поразительно медленно произнес это единственное слово, потом кивнул, как бы соглашаясь с самим собой.

— И вы преуспели в этом, сэр? Говорите! Расскажите мне о своем успехе.

Ловелас потянулся, потом медленно встал. Он подошел к окну и больше минуты стоял молча, вглядываясь в темноту ночи.

— Поразительно, — прошептал он, не оборачиваясь. — Я сделал всего один полный глоток крови зародыша, и мне сразу же открылись тайные линии власти, а в ночи за балконом возникли странные и величественные видения. То, что прежде казалось непроглядной тьмой, теперь испещряли точки света, а над островом Манхэттен, по всей его длине, насколько я мог видеть, возвышались башни невозможной красоты и такие высокие, что, казалось, достигали небес. Меня переполнял восторг, потому что, созерцая их, я чувствовал незнакомую дотоле могущественную власть, вливавшуюся прямо в душу. Я оторвал взгляд от этого дарящего восторг видения и посмотрел на Миледи. Я увидел, как засияли ее золотистые глаза, словно предвкушая удовольствие. Я сделал с ней то, что она когда-то сделала с Лайтборном. Я соединил свои губы с ее губами в пропитанном медом магии поцелуе. Потом моя рука снова была под ее юбками, снова поднималась вверх по ее бедрам, а затем… И на этот раз… Да, на этот раз она не остановила меня…

Ловелас повернулся наконец лицом к собеседнику.

— Итак, милорд, все, как видите, возможно.

— Значит, Миледи…

— Сейчас она беременна, — перебил его Ловелас и внезапно восторженно засмеялся. — Да, милорд, да, она носит моего ребенка.

Лорд Рочестер кивнул, но в его глазах читались недоумение и страх. Потом он приподнялся в постели и с трудом перевел дыхание.

— А ее второе желание? — прошептал он. — Стать смертной? Было выполнено и оно?

Ловелас презрительно хмыкнул.

— Естественно, — заговорил он, пожав плечами, — я мог бы легко сделать и это, так что, пожалуйста, отбросьте страхи. Однако никакой ценности такое превращение для нее не представляло, как не имеет теперь смысла и для вас. Так что я просто отговорился, по крайней мере постарался убедить Миледи, что это невозможно…

Он широко улыбнулся, потом внезапно быстрыми тяжелыми шагами пересек комнату и опустился в кресло, пододвинув его так, чтобы тихо шепнуть в самое ухо лорду Рочестеру:

— Потому что для пребывания в вечности мне потребуется компания, и я не хочу, чтобы Миледи стала такой же высохшей и безобразной, как вы, сэр.

Лорд Рочестер холодно улыбнулся.

— Значит, вы решились?

— Безусловно, — ответил Ловелас и откинулся на спинку кресла. — Зачем бы еще, по-вашему, мне потребовалось заводить с Миледи ребенка? Он поможет мне оставаться молодым и цветущим.

Улыбка сбежала с лица лорда Рочестера.

— А Миледи?

— Что вы еще хотите о ней узнать?

— Что думает она?

Ловелас пожал плечами.

— Она не желает, чтобы я становился вампиром, что достаточно справедливо, — ответил он, снова пожав плечами. — Но почему это должно меня заботить? Это ее новоиспеченная женская мягкость… Вероятно, она проистекает из мягкости новообретенной прорези между ног. Хотя, какой бы ни была причина, в конечном счете рано или поздно она согласится, что мой выбор совершенно естествен.

Ловелас задумчиво помолчал.

— Бог знает, когда это произойдет, — со смехом продолжил он свою мысль, — но у нас впереди достаточно веков и многого другого.

— Она не пожелала изменить вас сама?

— Я уверен, что мог бы… убедить… ее и в этом. Но нет, милорд… — Ловелас поднял мешок и покачал его на руках, словно младенца. — Это должны сделать вы.

— Почему?

— Потому что вы наследник Паши.

— Вы по-прежнему, сэр, ищете возможность унаследовать его могущество?

— Я больше подхожу для этой роли, чем вы, милорд.

— Значит, вы все еще намерены…

— Сразиться с моим главным врагом? Уничтожить его? — отрывисто перебил его Ловелас.

Он наклонился вперед. Его лицо внезапно затряслось от ярости и жуткого возбуждения.

— Каждая частица силы, какая у меня только есть, — злобно зашипел он, — каждая крупица власти, каждая моя мысль посвящены этой единственной цели — моему реваншу. Вы, милорд, потерпели неудачу, так позвольте теперь мне добиться успеха. Дайте мне то, что я хочу, а я…

Он остановился и улыбнулся.

— Я гарантирую вам смерть.

Он очень осторожно положил мешок на постель, развязал и раскрыл его так, чтобы стало видно, что лежало внутри.

— Можете ли вы не вдохнуть это? — прошептал он. — Этот запах прекращения вашего существования?

Он еще ниже склонился к лорду Рочестеру, а потом внезапно лег на него и очень крепко поцеловал.

— Я знал, что вам это понравится, — пробормотал он. — Понравилось бы и много лет назад, когда ваши губы были, вероятно, менее морщинистыми и сухими. И все же, милорд, все же ваше обаяние по-прежнему очень велико.

— Вам приличествует думать именно, так, — откликнулся лорд Рочестер, — поскольку все, что у меня есть, и все, что есть я сам, скоро станет вашим.

Он обхватил Ловеласа за щеки и еще раз прижал его губы к своим губам. Не прекращая поцелуя, он стал рвать рубашку Ловеласа, а потом и его обнаженную золотистую кожу. Ловелас завопил, и в крике его смешались экстаз и боль. Он задрожал, тело его изогнулось. От ощущения собственной крови из его груди вырвался тихий стон.

Ловелас повернул голову, почувствовав, что мир плавится в потоке крови из его ран. Ему хотелось, чтобы это произошло одновременно, хотелось, чтобы его вечная жизнь родилась из мгновения смерти лорда Рочестера. Он запустил пальцы в мешок, затем обсосал с них спекшуюся кровь и тихо рассмеялся, потому что теперь чувствовал, теперь точно знал, что желанный успех обеспечен. Под грохот собственного обнаженного сердца он снова прижался губами к губам лорда Рочестера. Какое-то мгновение он слышал второе сердце, бившееся в унисон. Потом звучание сердец стало утихать, пульсация замедлилась и пропала вовсе. В конце концов наступила тишина, не осталось ничего, кроме тишины, — невероятный покой. Казалось, сама Вселенная потускнела до небытия, словно в наступившей тишине умерло все сущее.

И вот наконец из глубин этой тишины снова донесся звук — биение сердца.

Но теперь только одного сердца — одного и одинокого.

 — Сегодня первое мая, и уже вторая половина дня. Мне кажется, Миледи, вы могли бы ехать быстрее.

Миледи улыбнулась, демонстрируя холодную учтивость.

— Знай, я, как вам не терпелось насладиться моей компанией, сэр, я примчалась бы на ваш зов гораздо быстрее.

Ловелас усмехнулся.

— Вы прекрасно понимаете, Миледи, как я сожалею о каждой секунде этих долгих месяцев, в течение которых вы были далеко от меня. И по правде сказать, — он открыл дверцу кареты и забрался внутрь, — очень приятно видеть вас снова.

Он заключил ее в объятия и долго целовал, до тех пор пока не почувствовал, что она сдалась. Потом он отпустил ее и, откинувшись на сиденье, взял ее руки в свои и стал по очереди целовать каждый изящный пальчик.

Миледи какое-то мгновение наблюдала за ним, потом отдернула руки.

Ловелас поднял взгляд, в котором читался укор за причиненное огорчение, и сказал:

— Недаром говорят, что любовь женщины мимолетна и нереальна, как сон.

— Не я предала нашу любовь.

— Неужели? — Ловелас широко улыбнулся, явно рисуясь. — Вы не находите, что превращение сделало меня еще лучше?

— Вы теперь выглядите таким же смертельно опасным и жестоким, как я сама.

— О, Миледи, страшнее, гораздо страшнее. Теперь мне предстоит такое дело, что… Ну, скоро вы сами все увидите.

Он многозначительно кивнул головой, потом далеко высунулся из окна кареты, уцепившись рукой за боковину рамы. Карета загрохотала по улицам Солсбери, но он продолжал внимательно смотреть на дорогу и непрестанно оглядывался назад, проверяя, не отстал ли следовавший за ними крытый фургон. Он снова сел на место, только когда ворота города остались позади.

— Погружено все, о чем я просил? — спросил он, кивнув в сторону окна кареты.

— До последней мелочи.

— Кроме…

Миледи наклонила голову и вся превратилась в слух.

— Что-то я не чувствую присутствия еще кое-кого, почему-то не взятого вами с собой.

Миледи не ответила и отвернулась.

Ловелас наклонился к ней и, взяв за подбородок, повернул ее лицом к себе.

— И как она? — прошептал он. — Как наше маленькое дитя?

— Я сделала так, чтобы она не попадалась мне на глаза, — прошептала Миледи отрешенным голосом. — Сразу же после родов. И так соблазн был уже достаточно велик, когда я ощущала запах ее присутствия в собственном чреве. Но вы, Ловелас, если бы вы не изменили себя, вы могли бы позаботиться о ней.

Она посмотрела на него широко открытыми глазами.

— Вы могли остаться единственным родителем нашего ребенка.

Ловелас удивился.

— Наслаждение ощущением ее крови, — тихо спросил он, — действительно так опасно?

— Оно непреодолимо.

— И вы прекрасно знаете, что я не намерен преодолевать его. Есть только один совершенно очевидный способ избавиться от этого соблазна — поддаться ему.

Миледи отстранилась от него, но Ловелас еще ближе склонился к ней и снова взял ее за подбородок.

— Почему вы не подпускаете меня к ней? — спросил он, подчеркнуто медленно произнося слова. — Что-то я не замечаю прибавления у вас морщин, Миледи.

— Нет! — Миледи снова попыталась освободиться, но Ловелас держал ее крепко.

— Я хочу быть, как и вы, вечно молодым.

— Ценой крови нашего ребенка, Ловелас, плода нашего брачного союза? Почему вы не можете, так же как делала это я, обзавестись ребенком от какой-нибудь жестокосердной шлюхи, которой нет дела до того, что вы сотворите с ее ублюдком?

— Ваша чувствительность, Миледи, скорее подошла бы монахине, — сказал Ловелас.

Он наклонился к ней ближе, еще крепче сжав подбородок.

— Где она сейчас? — прошептал он.

— С Лайтборном.

На лице Ловеласа заиграла неприятная улыбка.

— О, какое для него огорчение, что этот ублюдок оказался не мальчиком.

— И все же он будет лелеять ее точно так же, как своих мальчиков, потому что она моя дочь. Потому что он по-прежнему любит меня, а вы, похоже, больше нет.

Она оттолкнула его руку, и на этот раз Ловелас не стал удерживать ее. Она отвернулась к окну кареты и долго молчала.

— Я хотела, — тихо заговорила она наконец, — хотела всем сердцем, чтобы вы отказались от своего визита к лорду Рочестеру.

— Вы знаете, что у меня не было выбора.

Она снова повернулась к нему и прищурилась.

— Я удивлена.

— Нет, Миледи. Будьте честны с самой собой. В глубине души вы должны понимать, что, коль скоро я надеюсь добиться успеха в деле отмщения, мне необходимы вся власть и вся сила, какими предоставляется возможность овладеть.

— И все же…

Ловелас заставил ее замолчать, взяв за руки. Как и несколько минут назад, он стал целовать каждый ее палец, а потом их пальцы переплелись.

— Подождите, пока мы не прибудем в Вудтон, — прошептал он. — Там вы увидите плоды всех моих приготовлений. Тогда вы поймете, что мое превращение не было напрасным.

Миледи попыталась что-то возразить, но Ловелас остановил ее поцелуем. Он пересел на сиденье рядом с ней и, поцеловав во второй раз, стал ласкать ее своими многоопытными руками.

— Давайте проверим, — тихо сказал он, — хорошей ли платой за проезд покажется вам этот мой дар.

Дыхание Миледи участилось и стало тяжелым. Ловелас ухмыльнулся. Как легко, подумал он, задирая ее нижние юбки. Миледи дрожала и раздвигала ему навстречу бедра, одновременно распахивая руками полы его плаща. Так легко, думал он, так же просто, как и все остальное после превращения. Он выглянул в окно. Они были еще на достаточно большом расстоянии от Стонхенджа. Времени более чем достаточно. Ему незачем дожидаться прибытия в Вудтон, чтобы продемонстрировать широту своей новой власти. Пусть Миледи ощутит ее прямо сейчас. А когда он закончит с ней… ну… Пусть тогда и выражает свое недовольство!

— И как? — спросил он, отдышавшись, у лежавшей на его коленях Миледи. — Сравнится ли с этим совокупление со смертным?

Она слабо улыбнулась, глядя на него снизу вверх.

— Я не почувствовала разницы.

Ловелас рассмеялся и отвернулся. Он знал, что она лгала. Выглянув в окно, он увидел, что карета уже миновала Стонхендж и приближалась к тем последним деревьям, за которыми скрывался Вудтон.

— Мы почти дома.

Миледи заворочалась на его коленях. Ей удалось принять сидячее положение как раз в тот момент, когда карету тряхнуло и она остановилась.

— Где мы?

— Возле ворот. Их надо открыть.

— Ворота все еще охраняются?

— Да, но теперь моими солдатами.

— Вашими собственными?

— Я не могу позволить жителям деревни разбежаться.

— Почему? Зачем они вам нужны?

Ловелас многообещающе кивнул и широко улыбнулся.

— Вы это увидите сами нынче вечером.

Миледи не ответила на улыбку Ловеласа. Карета тронулась, миновала ворота и выехала из-за деревьев на открытое место. Она не увидела никаких изменений. Всюду по-прежнему были разбросаны булыжники, поля и деревня представляли собой заросшую сорняком пустошь. Она обратила на Ловеласа изумленный взгляд.

— Где же следы ваших великих преобразований?

Он показал рукой на господский дом, силуэт которого был виден в дальнем конце деревушки.

— Это тот дом, где выросла Эмили. Где вместе со своими охранниками квартировал сэр Генри Воэн.

Миледи пристально посмотрела ему в глаза.

— Но он стоял там и прежде.

— Верно, — согласился Ловелас, снова широко улыбнувшись. — Но теперь есть одно небольшое изменение.

Миледи прищурилась и разглядела, что строение брошено, его балки обуглены пожаром, окна темны и пусты. Она снова повернулась к Ловеласу, чтобы спросить, что произошло, но он высунулся из окна кареты и давал указания кучеру. Пока карета замедляла ход, он показал на второй дом, возвышавшийся на краю деревенской лужайки, на том самом месте, где в их прошлый приезд стояли три виселицы. Карета остановилась возле дома. Ловелас выпрыгнул из нее, подождал пока появится Миледи, и подал ей руку. Пройдя мимо двух охранников, они вошли внутрь дома.

Оглядевшись, она увидела несколько знакомых вещей Ловеласа, украшавших комнату.

— Что это за место? — тихо спросила она.

— Дом моих родителей. Таким я знал его мальчишкой.

— Но, Ловелас… — она повернулась к нему. — Все это было уничтожено.

— Как видите, — он развел руки, — я отстроил дом заново.

— Каким образом?

— Я поставил такое условие.

— Условие?

— Я стал благодетелем этой деревушки. Пойдемте.

Он взял ее за руку, подвел к входной двери и указал рукой во двор. Люди выгружали из фургона ящики и расставляли их в ряд вдоль кромки зеленой лужайки. За ними наблюдали охранники в изодранной униформе с ржавыми нагрудниками.

— Если вы действительно все сделали так, как я просил, и доставили сюда наилучшие деликатесы, которые может себе позволить Лондон, скоро я смогу потребовать еще большей благодарности от местных жителей. Вы видите, — он показал рукой на работников, — хотя они и располнели по сравнению с тем, какими были тогда, на их костях все еще мало плоти.

— Это те несчастные, которых мы видели в тот раз на полях?

— И в бараках возле усадьбы Уолвертонов.

— Вы освободили их?

Ловелас криво усмехнулся.

— Можно назвать это и так.

— Что вы имеете в виду?

— Лучше сказать, что я купил их. Потому что понял, когда впервые приехал сюда после ночи, проведенной с лордом Рочестером, что эту деревенщину легко соблазнить не богатством, как это сделал Фауст, а гораздо проще — едой. Они не могут покинуть эту деревню, никто не может войти в нее. Только я обладаю властью ездить сюда и обратно. Вот почему все в конце концов свелось к необходимости контролировать доставку пропитания.

— Не вы ли сказали, что купили жителей этой деревушки?

— Так оно и есть. Ведь они когда-то сами показали мне, что каждый имеет свою цену.

— И что вы потребовали взамен?

Ловелас прищурил глаза. Тень ненависти пробежала по его лицу.

— Сэра Генри Воэна.

— Он еще жив?

— О да. Он и некоторые из его людей.

— Ведь они были вооружены.

— Верно. — Ловелас широко улыбнулся. — Для рабов это была, конечно, трудная борьба. Борьба врожденного ужаса с хищной алчностью. В конце концов некоторые достаточно расхрабрились — они пришли ко мне, я снабдил их оружием, и они взяли дом сэра Генри штурмом. Он и все его люди были схвачены. Я отдал брошенную ими форму своим сторонникам.

Он сделал жест в направлении окна, из которого были видны солдаты.

— Полюбуйтесь на них сами.

— А другие рабы?

— Они тоже были освобождены. Из всего того, что я узнал, у меня возникло предположение, что этот Дух Тьмы питается страданиями смертных. Значит, если я смогу их облегчить, это ослабит могущество моего врага.

— Только это и было вашим мотивом?

— Достаточно резонным мотивом. Или вы так не считаете?

Некоторое время Миледи медлила с ответом и просто смотрела в окно на костлявых работников, сгибавшихся под тяжестью ящиков.

— А это ваше предположение… — тихо заговорила она. — Откуда вам известно, что оно справедливо?

— Я уверен, что это так.

Победные нотки в голосе Ловеласа заставили ее отвернуться от окна и посмотреть на него удивленным взглядом.

— Неужели, — спросила она, — у вас есть доказательства?

Ловелас кивнул. На его лице появилась едва заметная улыбка.

— Разве я не рассказывал, как сэр Генри и его люди стали моими пленниками?

— Значит, они еще все живы?

Улыбка Ловеласа стала широкой.

— Да, но в живых осталось не так уж много. Точнее сказать, всего трое.

Миледи нахмурилась.

— Остальные пошли вам на корм?

— Да, им посчастливилось умереть именно так. Но я запомнил тех, кого Фауст соблазнил золотом первыми. Думаю, они и стали руководителями заговора против моего отца. Их судьба оказалась более жестокой и вполне соответствующей их преступлениям. Первого из них я убил под Рождество в самом сердце древнего поселения, которое носит название Кольцо Клирбюри.

Потрясенная Миледи смотрела на него с ужасом. Заметив выражение ее лица, Ловелас в бешенстве хмыкнул.

— Пожалуйста, Миледи, не надо таращить глаза так, будто в пролитии крови есть что-то преступное.

Миледи сдержанно спросила:

— Даже в том, сэр, что вы проделывали это точно так же, как и ваш великий враг?

— Но именно так, Миледи, он обретал свое величие вновь. И я тоже следом за ним увеличивал свою силу.

— Как вы можете это знать?

— Оставив обескровленное тело в Кольце Клирбюри, я, напоенный кровью этого недоноска, сразу же почувствовал такой прилив власти, какого никогда прежде не знал, и поскакал прямо к дому Уолвертонов. Я впервые вошел в него после того, как был там вместе с вами. Я нашел библиотеку, как и прежде заполненной тварями. Я стал убивать их. Я умертвил их столько, Миледи, сколько не удалось бы ни вам, ни Маркизе. Затем освободил их жертвы, а потом, не желая больше тратить силы, оставил этот дом и сжег его дотла, хотя знал, что они оставались еще в подвалах. И поэтому в День избиения младенцев я умертвил второго пленника и оставил его тело в часовне Богоматери. Потом я снова вернулся в подвалы. И снова резал этих тварей, пока были силы и власть убивать. Я понял, что придется нанести им новый визит. Наступил день Сретенья. На этот раз я оставил тело возле Олд-Сарума, а по возвращении в подвалы завершил резню. Я уничтожил абсолютно всех тварей, которые кормились Тьмой, так что не осталось ни одного из этих созданий. Их теперь там нет вовсе.

— А… Дух Тьмы?

Ловелас пожал плечами.

— Чем были создания, которых я умертвил, если не порождениями его зла или даже его самого? Я знаю, в конце концов, только то, что носил одну из этих тварей в глубинах собственного тела. И теперь с ними покончено. Насколько, как вы думаете, должен теперь стать слабее их создатель?

— Во всяком случае, он все еще там.

— Верно, — согласился Ловелас и ненадолго замолчал. — Но не забывайте, что наступил День первого мая.

Он на мгновение встретился взглядом с Миледи, потом резко повернулся к ней спиной и вышел из комнаты.

— Что вы собираетесь делать? — крикнула она ему вслед.

— Пойдемте со мной, и вы увидите, — ответил он. — Близок закат, а дел еще много.

Она последовала за ним. Ловелас подошел к охраннику и сказал ему несколько слов. Тот поклонился и сразу же отправился выполнять приказание. Вскоре зеленая лужайка огласилась беспощадным грохотом барабана. На лужайке стали собираться разрозненные группы деревенских жителей, постепенно и, казалось, совершенно инстинктивно окруживших ее со всех сторон. Их изможденные лица тряслись от напряжения, горя алчностью, ноздри раздувались в стремлении уловить доносившиеся ветерком запахи. Миледи подошла к Ловеласу и увидела, что выгруженные из фургона ящики открыты. Они были доверху наполнены разнообразными продуктами, вином и деликатесами. Ловелас улыбнулся ей, потом щелкнул пальцами. Им сразу же подвели двух оседланных лошадей.

— Прошу вас, Миледи, — сказал Ловелас и сделал приглашающий жест.

Он посмотрел, как она садилась в седло, затем сам вскочил на лошадь. Бок о бок они поскакали вперед.

Едва они тронулись с места, барабан умолк. При их приближении жители деревни разом опустились на колени.

— Не бойтесь, — сказал Ловелас, подняв руку. — Вы же видите, что я привез вам.

Он сделал жест в направлении ящиков. Люди поднялись с колен, и по их рядам пробежал глухой рокот.

— Помилуйте! — внезапно донесся отчаянный тонкий голосок. — Что вы намерены с нами сделать?

К этому крику присоединился хор других голосов. Ловелас улыбнулся и снова поднял руку.

— Вам всем хорошо известно, — ответил он, — что я должен увидеть приметы, определенные доказательства вашего раскаяния в преступлении, которое вы или ваши родители совершили, когда более двадцати лет назад сожгли на этом месте мою мать.

Он выдержал паузу, потом внезапно возвысил голос:

— Ну же? Покажите мне их! Покажите мне доказательства!

Какое-то мгновение ответом ему было гробовое молчание. Лица стоявших кольцом людей выражали лишь крайнее отчаяние и усталость. Потом вперед выступила пожилая женщина, что-то стаскивая со своей шеи. Сверкнуло золото, и она швырнула ожерелье, которое упало в центре зеленой лужайки. Ловелас пришпорил лошадь, склонился с седла и поднял упавшее в траву ожерелье, после чего дико рассмеялся, развернул лошадь и рысью вернулся к Миледи. Пока он скакал, лужайка заиграла блеском полетевших со всех сторон украшений и монет. Они дождем падали в траву в самом ее центре. Ловелас остановился возле Миледи, поднял руку с ожерельем и приложил его к ее обнаженной шее.

— Я отдам вам его, — сказал он, — как отдам и весь мир, моя несравненная любовь, но…

Он снова поднял ожерелье вверх, подставив его лучам солнца. В свете заката оно окрасилось кроваво-красным цветом.

— Оно, как и прежде, — прошептал он, — запачкано кровью… Словно слезы, пролитые по невинным…

Снова воцарилась гробовая тишина. Ловелас кивнул головой, и барабан загрохотал вновь. Но теперь его дробь была неторопливой, и толпа, словно чувствуя, что предвещала эта дробь, снова опустилась на колени. В одном месте несколько человек отступили от края лужайки, и в образованный ими проход вошла колонна охранников. Миледи тронула поводья лошади, заставив ее пройти несколько шагов вперед, и увидела, что охранники вели двух скованных цепью людей. Они тяжело ступали, направляясь к центру зеленой лужайки. Сквозь проход в толпе, из которого они появились, ей была видна громадная куча дров. Над ней возвышались два столба.

Охранники толкнули пленников, и те упали к самым копытам лошади Ловеласа. Они щурились от света и озирались кругом, словно были так голодны и напуганы, что даже не соображали где находятся. Ловелас ткнул ближайшего к нему мужчину носком сапога.

— Верно ли, — спросил он звеневшим металлом голосом, — как говорят собравшиеся здесь люди, что вы первыми из всей деревни приняли от Фауста золото?

Оба пленника по-прежнему только моргали, словно совершенно не понимая, о чем идет речь, тогда как толпа разразилась градом насмешливых проклятий. Ловелас долго сидел в седле неподвижно, а потом внезапно наклонился и ударил второго мужчину ожерельем по лицу.

— Отвечайте мне, — прошипел он сквозь зубы. — Я хочу услышать признание вины из ваших уст. Первыми ли вы взяли золото Фауста?

Мужчина поспешно кивнул и что-то пробормотал.

Ловелас снова ударил его по щеке.

— Громче!

— Да, — заикаясь, ответил тот, — да, это правда, мы были первыми.

Другой мужчина всхлипнул, потом зарыдал в голос.

— Да, — словно эхо, повторил он. — Мы оба взяли золото.

Ловелас удовлетворенно кивнул, потом выпрямился в седле и обвел взглядом толпу.

— Как наказать их? Какого они заслуживают наказания? Решайте!

Снова наступила тишина. Потом три или четыре голоса разом крикнули:

— Сжечь их! Сжечь их!

Ловелас улыбнулся и сделал знак охранникам. Двое из них выступили вперед и потянули цепь. Оба приговоренных к казни сразу рухнули наземь, а потом с трудом поднялись на ноги. Пленников поволокли через зеленую лужайку к двум ожидавшим их столбам. Толпа расступилась и стала образовывать новый круг, теперь уже вокруг погребального костра. Ловелас довольно ухмыльнулся.

— Возможно, — внезапно закричал он, снова обращаясь к жителям деревни, — это поможет вам предать огню и собственную вину. Тот, кто первым запалит костер, пусть это будет он или она, получит и право первого на предстоящем пиршестве!

Он замер в седле, наблюдая, как волна его возбужденных односельчан бросилась к дровам, на ходу вытаскивая из карманов трутницы. Потом он развернул лошадь и взглянул на Миледи.

— Милое зрелище, — со смехом сказал он, — вполне подходит в качестве наглядного пособия к ставшим вам приятными, как мне кажется, урокам морали.

Она подняла на него взгляд, полный печали, потом сокрушенно покачала головой.

— Это не тот путь.

— Путь? — переспросил Ловелас. — Нет, это всего лишь небольшое отклонение от него. Путь, Миледи? Путь лежит впереди!

Он снова рассмеялся, потом пришпорил лошадь и галопом поскакал по дороге прочь из деревни. Миледи оглянулась. Крики умиравших людей были едва слышны на фоне одобрительных возгласов жителей деревушки, но облако дыма, поднимавшегося над толпой, уже начало закрывать солнце. Губы Миледи искривила тонкая задумчивая улыбка, потом она поскакала по дороге следом за Ловеласом. Она увидела, как он скрылся в лесу, и поняла, что, сидя в дамском седле, не может себе позволить такую же быструю скачку. Но она и не пыталась его догнать, потому что уже догадалась о том, куда он поскакал, и о том, что ее ждет в конце этой лесной дороги.

Она миновала деревья и оставленные теперь без присмотра ворота. Выехав на открытое место, Миледи увидела впереди силуэт Стонхенджа. Камни выглядели совершенно черными на фоне ставшего багровым неба. Казалось, они были окружены пожаром. Приближаясь к камням, Миледи увидела кольцо охранников с факелами в руках и Ловеласа, освещенного их ярким светом. Он уже спешился, направился мимо охранников внутрь каменного круга и потерялся среди теней. Миледи тряхнула поводьями и поскакала в направлении факелов. Вскоре и она оказалась в их ярком свете. Охранники, казалось, задрожали при ее появлении, но один из них шагнул вперед и взял ее лошадь под уздцы. Миледи соскользнула с седла и углубилась в тень камней следом за Ловеласом.

У его ног лежал обнаженный мужчина, уткнувшийся лицом в траву. Несчастный неудержимо дрожал и корчился, но никакие усилия не позволили бы ему сбежать: между его лодыжками поблескивал металлический крюк, привязанный к веревке. Миледи увидела, что сама веревка перекинута через перемычку, соединяющую два вертикальных камня, а второй ее конец находился в руках у охранника. Ловелас подал знак, и охранник начал тянуть веревку. Лежавший мужчина заскользил по траве, а потом стал подниматься вверх, пока не оказался висящим в воздухе. Он извивался и изгибался, словно вытащенная из воды рыба. Ловелас подошел к нему и схватил за волосы. Они были длинными, спутанными и совершенно седыми. Ловелас дернул так, что голова повернулась. Миледи не удивилась, узнав сэра Генри Воэна.

— Он дьявольски состарился, — сказал Ловелас.

Он выпустил из руки волосы, пожал плечами и после недолгой паузы заговорил снова:

— Посмотрите, Миледи, на эту жесткую сухую кожу. Если в нем и осталось сколько-то крови, она потечет очень вяло и будет холодной. И все же, я уверен, она сыграет свою роль.

— Ловелас, — промолвила Миледи, подошла к нему и взяла за руку выше локтя. — Не делайте этого.

— Почему?

Блеск его глаз явно не предвещал ничего, кроме сухой отповеди, однако голос, когда он заговорил, показался ей таким, будто она поймала его с поличным. Он на мгновение встретился с ней взглядом, потом снова повернулся к сэру Генри.

— Вы знаете, что он сделал.

— Что он сделал?

Дыхание Ловеласа стало тяжелым, его стало неистово трясти, а потом он разразился смехом.

— Что он сделал? — словно эхо повторил он вопрос Миледи.

Она взяла его за вторую руку. Он продолжал смеяться, и она с силой тряхнула его.

— Неужели вы не понимаете, — крикнула она, не сдержав нараставшую ярость, — что с вами происходит?

— Я прекрасно это знаю.

— Значит, вы готовы стать вторым Тадеушем?

— Нет. Потому что я мудрее, сильнее, значительнее, чем он.

— И все же, Ловелас, послушайте меня, потому что я очень много размышляла над всем этим. Власть книги…

— Власть?

— Да, ее власть, которую вы обрели в крови этого создания, в крови того, кого носили…

Внезапно она замолчала, потому что Ловелас поднял руку, угрожая силой заставить ее замолчать. Его лицо, казалось, тряслось от презрения и отвращения.

— И вы осмеливаетесь, — злобно зашипел он, — давать мне советы в подобных вещах? Вы, Миледи? Вы, которая не смогла даже приблизиться к таинственной власти, так и оставшись после превращения шлюхой?

Он громко рассмеялся. Она старалась удержать его, но он стряхнул ее руки, а потом ударил по лицу. Миледи упала, стукнувшись головой о землю, и некоторое время лежала неподвижно, потом потрогала пальцем губы. На них была кровь. Она облизнула ее и посмотрела снизу вверх на Ловеласа. Он стоял не шелохнувшись, а лицо его словно окаменело. Миледи прищурилась.

— Вы действительно прокляты, — прошептала она, — во всяком случае, несомненно, будете прокляты, так же как был проклят Тадеуш.

Ловелас напрягся, словно не был уверен, в какую сторону двинуться. Потом он тряхнул головой и отступил на шаг.

— Нет, — прошептал он. — Я не буду проклят. Потому что я не иду по стопам Тадеуша, этого немощного просителя. Я здесь, чтобы использовать могущество власти для своих целей. Дух, который его уничтожил… На этот раз я уничтожу его.

Он снова напрягся и оглянулся на сэра Генри. Тот больше не извивался, а неподвижно висел, подобно туше в лавке мясника.

— Пожалуйста, — прошептала Миледи.

Она видела какую-то дрожащую тень, пробежавшую по его лицу. Но он снова тряхнул головой.

— Нет, — ответил он внезапно ставшим ласковым голосом. — Оставьте меня, Миледи. Я отправлюсь туда, где для вас нет дорог. Пожалуйста, уйдите, и как можно дальше, отсюда, потому что вы — все, что еще осталось в моей жизни.

Он сунул руку под плащ и достал флакон, потом откупорил его, и Миледи почувствовала, как вырвавшееся из его горлышка зловоние обожгло ей горло. Сквозь жгучую боль в глазах она увидела грустно улыбнувшегося ей Ловеласа. Он поднял бутылку, словно провозглашая тост, а потом поднес ее к губам и запрокинул голову, торопясь осушить ее. Когда бутылка опустела, он бросил ее в траву. В тот же миг Ловелас поднял руки, обхватил ими голову и закрыл глаза. Его дыхание становилось все более учащенным, все более тяжелым.

Едва жидкость оказалась у него во рту, Ловелас понял, что видение власти, которое она открывала ему, эта сияющая стена бесконечного света, будет громаднее, чем прежде. Даже громаднее, чем в самый первый раз, когда это был свет Странника, способствовавший исторжению из недр его тела недоноска — той самой твари, останки которой он сейчас глотал. Он делал глоток за глотком и видел свет, мерцавший тысячами цветов, вспыхивавший и меняющийся внутри линии темного огня, спокойного и яркого по краям, янтарного в самой сердцевине. Стоявшие торчком камни, точно какой-то мрачный фасад, заставляли линию света изгибаться, но Ловелас моргнул, и камни начали тускнеть, а потом их не стало вовсе. Он покончил с жидкостью и теперь знал, что эта линия, ее власть, занятое светом пространство принадлежат ему. Он стал тяжело дышать, ощущая, как линия проходит сквозь него, уже почти став частью его самого. Он сжал себе голову руками и закрыл глаза. Он чувствовал, как весь мир покрывался рябью, чутко откликаясь на ход его мыслей.

Но все же не в полной мере. Он просто созерцал глубинами разума палящий свет Вселенной, всего сущего, но также ощущал и тьму, порождающую неизбывный ужас и бросающую тень на чистоту языков пламени. Он знал, откуда исходила эта тьма: от существа, которое питалось, как и он, на той же линии, искало способ связать своей волей яркий свет ее власти. Какое-то мгновение Ловелас безучастно ощущал разум этого существа, но потом осмелился встретиться с ним, вступить в сражение, не допустить его распространения по линии власти. Тьма сразу же хлынула в его мысли, тяжелая, как густой туман. Этот туман был таким плотным, что прежде яркое сияние превратилось в беспорядочное мелькание маленьких серебряных точек, а все кругом заволокли призрачные безвольные тени. Ловеласа охватил страх, ему показалось, что скоро в этом тумане исчезнут и последние проблески света. Он стал искать, как защитить их, и тьма, казалось, сразу ослабела. Ободренный этой победой, он напрягся еще сильнее. Сияние снова обозначило контуры линии, и по мере того, как их четкость усиливалась, пространство тьмы уменьшалось и отступало все дальше. Ловелас не стал преследовать тьму до конца — всему свое время. Он удовольствовался тем, что отодвинул ее тусклое присутствие на самый край своего разума, туда, где она дала о себе знать еще до начала этой первой стычки. Он мысленно улыбнулся самому себе. Теперь он знал определенно, совершенно определенно, что готов к бою. Линия власти была в его полном распоряжении.

Он снова открыл глаза, желая вернуться в тесный мир повседневности. И этот мир явился ему, расплывчатый, но не изменившийся. Ловелас резко обернулся. Сэр Генри по-прежнему висел на крюке для мясных туш. Ловелас поднял руку. Это был сигнал охраннику. Сверкнул нож, полоснувший сэра Генри по горлу. Обильным дождем на траву полилась кровь. В этот момент Ловелас снова ощутил сгущение тьмы. Она поднималась колеблющимся темным пятном из травы, кружила хищной дымкой жестоких намерений. И Ловелас понял, что наступал момент истины, что Дух Тьмы приближался. Снова, как и в тот раз к Фаусту, его потянуло на запах крови в это древнее средоточие таинственной власти. Ловелас уже мог различить его фигуру перед собой, еще похожую на тень, но уже видимую. И он приготовился к нападению. Линия власти, напомнил он себе, в его полном распоряжении. Он собрал все свои силы, все резервы воли и ненависти. Он закрыл глаза, намереваясь соединить себя в одно целое с таинственным светом.

Внезапно он ощутил нападение. Все вокруг говорило о присутствии врага, и он увидел его. Перед ним была фигура из самых холодных глубин его памяти. Неправильной формы лицо, тускло поблескивавшая кожа, широко раскрытые челюсти, глаза, как и прежде горевшие безмерной и безжалостной силой. Существо издало вопль, ощутив себя омываемым светом, и Ловелас почувствовал хватку его рук на своем горле. Но эта хватка не была крепкой, а свет становился все ярче, и чудовищу пришлось отпустить горло. Фигура отшатнулась назад, снова превратившись в силуэт. И тогда Ловелас увидел кровь на его теле. Призрак издал вопль, который жутко было слышать, его конечности стали на глазах отсыхать и осыпаться прахом. Кровь струилась прямо по линии могучего света, танцуя в нем облаком багровых ночных мотыльков. И Ловелас улыбнулся, потому что это было новым свидетельством его полного обладания могуществом света. Он поднял взгляд на труп сэра Генри Воэна — облако крови впитывалось в его плоть. Существо Тьмы снова издало ужасный вопль, и Ловелас тоже закричал. Свет начинал жечь его разум. Его яркость становилась слишком невыносимой, поток его власти иссушал мысли Ловеласа. Но теперь он не мог расслабиться сам и ослабить свои усилия, потому что существо распадалось, его кровь уже почти полностью вытекла из потока света. Ловелас бросил взгляд на голем, которым стал теперь труп сэра Генри. Он резко, безудержно, безостановочно дергался. Еще немного, думал Ловелас, успех очень близок. Однако боль, которую он ощущал в собственном черепе, стала невыносимой, единение со светом начало ослабевать. Внезапно он ощутил настоящий взрыв боли и снова завопил громко, истошно, понимая, что линия света перестает принадлежать ему. В то же мгновение конечности оторвались от трупа. Кровь, черный дождь крови заслонил свет, и Ловелас еще раз увидел перед собой лицо врага.

Оно маячило перед ним всего мгновение, виделось далеким отпечатком на фоне невозможной тьмы, а потом тоже исчезло, и все стало абсолютно черным. Ловелас закрыл глаза. Он попытался снова овладеть потоком света, но тьма продолжала давить, нигде не было видно ни единого проблеска. Свет не возвращался.

И тут ему показалось, что он услышал громкий смех.

Он прислушался.

В воображении зазвучал его собственный смех.

— Неужели вы не понимали, сэр, что все эти ваши приготовления к мести только укрепляли меня, помогали обрести целостность?

Ловелас открыл глаза. Тьма была такой же полной, как прежде, но прямо перед ним возвышалась еще более темная тень, по форме похожая на человеческую фигуру. Потом эта фигура повернулась, и Ловелас увидел ее лицо. Так же как услышанные им смех и голос, оно походило на его собственное лицо.

И это лицо одарило его насмешливой улыбкой.

— Вы действительно так и не уразумели, что злоба и ненависть как раз и есть то, чем я питаюсь? О, какое блюдо, какое роскошное блюдо вы приготовили для меня из того и другого.

Ловелас снова закрыл глаза. По-прежнему тьма, по-прежнему ни проблеска света.

Он ощутил прикосновение чего-то холодного, что-то остро отточенное пробежало по его горлу, а потом его сдавила тонкая влажная петля, и он почувствовал прикосновение языка. Ловелас попытался уклониться, но понял, что не в состоянии двигаться. Он мог пошевелить только веками и разомкнул их. Фигура склонилась над ним. Это была почти точная его копия, стоявшая на коленях и пившая кровь из раны. Двойник выпрямился, его губы были влажными, улыбка холодной.

— В самом деле прелестное блюдо.

Ловелас вгляделся в представшее перед ним собственное лицо. Оно было неприятным, даже мерзким. Он видел, что при одной этой мысли сила зла, исходившая от этого лица, стала еще больше. Теперь ему отказались служить даже веки, и он не смог закрыть глаза. Ему оставалось только глядеть на эту расплывавшуюся в улыбке маску. Он попытался унять свою ненависть, очистить разум от всяких мыслей, но понял, что теперь уже слишком поздно. Эта новая мысль вызвала на представшем перед ним лице еще более жестокую улыбку.

Но Ловелас продолжал искать способ, чтобы избавиться от своей ненависти.

— Слишком поздно, — шептали улыбавшиеся губы. — Слишком поздно, слишком поздно…

Ловелас знал, что это правда.

Он силился вытеснить из головы и эту мысль.

Улыбка делалась еще шире.

И вдруг откуда-то, из каких-то дальних глубин донеслись звуки шагов.

Улыбка не изменилась.

— Все и вся, — шепнула она, — должно полагаться только на себя.

Снова шаги, все ближе.

Улыбка разомкнула губы, они искривились, обнажив зубы.

Стук каблуков по каменным плитам стал повторяться эхом, доносившимся теперь откуда-то извне, хотя достаточно близко.

Внезапно Ловелас пошевелился и обнаружил, что бессилие, парализовавшее его, прошло. Он сразу же отстранился от склонившегося над ним лица и почувствовал под собой землю, почти сухую и очень рыхлую. Он вскочил на ноги и прямо перед собой увидел грубую кирпичную кладку. Ловелас огляделся и понял, где находился. Перед ним были руины дома Уолвертонов, позади него подвалы, из которых несло зловонием мертвых тварей, искромсанных много недель назад его мстительной рукой, а впереди и вокруг него — логово и пристанище его врага. Тот последний подвал, в который он так и не осмелился войти. Теперь его враг был здесь вместе с ним. Ловелас догадался, что в этом пристанище зла и власти Тьмы его собственная власть не больше могущества мухи, которая тщится уничтожить паука в его собственной паутине. И он напрягся, чтобы биться до конца, понимая, что конец, несомненно, близок. Конец — или начало чего-то еще более жуткого.

Внезапно он снова услышал шаги. Он оглянулся, но звуки шагов замерли, словно тот, кто приближался к нему, остановился. В проеме входа он разглядел фигуру, скорее едва различимую тень, такую же, какими ему всегда виделись любые фигуры, когда он искал их проблеск, вглядываясь в слепящую завесу власти. Но его власть, казалось, слабела, потому что, даже продолжая наблюдать, Ловелас видел, как вихрился ее тусклый свет, уходя спиралями прочь. Фигура в проеме входа в подвал стала еще менее различимой, но ему показалось, что он узнал Миледи, хотя уверенности у него не было. Он просто не мог себе представить, какой силой могла она обладать, чтобы одним своим присутствием поколебать власть его противника. И в подтверждение своих сомнений, еще не успев оторвать взгляд от этой загадочной фигуры, возле самого уха он услыхал шипение. Обернувшись, он увидел собственное лицо, с которого исчезла улыбка, но зато широко раскрылись челюсти. Ловелас отчаянно дернулся в сторону и упал в грязь. Челюсти лязгнули в воздухе. Он изловчился и вскочил на ноги. К его удивлению, существо, казалось, внезапно замерло. Ловелас увидел, как его собственные черты пропадали с жуткого лица. Кожа становилась пепельно-бледной, а глаза не выражали ничего, кроме затаившейся в глубине боли. Это лицо стало худым и еще более деформированным, чем прежде, и он недоумевал, что могло причинить ему такие страдания. О, подумал Ловелас, как он близок наконец-то к успеху.

Так же внезапно, как в его разуме промелькнула эта мысль, он понял, что слышит звук капающей воды. Это были звуки мира, лежавшего за стенами подвалов. А потом он снова уловил шаги у себя за спиной. Помимо своей воли он обернулся. Миледи. Это были ее шаги. Он замер от удивления, а потом почувствовал боль в спине. Что-то тяжелое и холодное как лед повалило его на каменный пол у самого входа. В тот же миг он услыхал пронзительный вопль и ощутил, как напряглась навалившаяся на него грузная масса. Напряглась, но не ослабила своей хватки. Как и в прошлый раз, Ловелас метнулся в сторону и обернулся. Над ним стояла Миледи с кинжалом в руке. С лезвия капала кровь. Она занесла его и снова вонзила в существо, на этот раз в грудь. Существо напряглось от нанесенного твердой рукой удара и качнулось назад, когда Миледи вытащила кинжал из раны. Потом снова покачнулось, потому что Миледи мгновенно нанесла режущий удар по его горлу. Струя крови брызнула ей в лицо. Она закричала и подняла руки, чтобы прикрыть глаза, а кинжал со звоном покатился по каменному полу. Существо схватило ее за волосы, запрокинуло ей голову назад и прокусило изящный изгиб горла. Зубы чудовища глубоко впилось в него, глубоко и очень грубо, а потом существо отпрянуло назад, и Миледи рухнула в грязь.

— Нет! — закричал Ловелас. — Нет!

Он подбежал к ней. Она лежала скорчившись, похожая на крохотный неподвижный мячик, а ее кровь растекалась по каменному полу. Она тихо стонала, продолжая прижимать руки к лицу. Ловелас опустился возле нее на колени, нежно отвел руки и низко наклонился, чтобы осмотреть лицо. Все оно было в отвратительных пятнах. Всюду, куда попала кровь существа, плоть была разъедена до кости. Миледи наконец пошевелилась и попыталась улыбнуться изуродованными губами.

— Ловелас… — еще раз прошептала она.

Он поднял взгляд в темноту, потом ласково приложил палец к ее губам.

— Ловелас… — еще раз прошептала она.

— Молчите.

Но она отрицательно покачала головой.

— Власть… — снова заговорила она, но поперхнулась.

Он стал успокаивать ее, но взгляд Миледи говорил, что ей надо сказать что-то крайне важное, не терпящее отлагательства. Он сглотнула пузырившуюся на губах пену.

— Власть, — шепотом повторила она. — Ловелас, она рождается… Неужели не видите?.. Эта власть рождается из любви.

— Из любви? — переспросил он и уставился на нее изумленным взглядом.

Она закрыла глаза.

— Пожалуйста, повторите, — взмолился он. — Я не понял.

Миледи приоткрыла мутные, словно после глубокого сна, глаза.

— Любовь, — пробормотала она снова. — Она застает врасплох, это потрясающий… вернейший путь к власти…

У нее снова начался приступ удушья, теперь еще более мучительного. Внезапно ее вырвало кровью. Ловелас беспомощно смотрел на нее, заключив в объятия, а она дрожала всем телом. Ему показалось, что его прикосновение сделало ее еще более беспомощной.

— Любовь? — прошептал он. — Врасплох?

Он нахмурил лоб и задумался. Но вдруг в его голове поднялся рой мыслей сразу обо всем. О том, что рассказывал Паша о раввине Льве, которому его крохотная внучка принесла цветы. О мистере Мильтоне, узнавшем его, своего давно потерявшегося товарища по несчастью, с которым они вместе переживали опасности. О том, как и тот и другой внезапно смогли почувствовать и понять знаки рукописи и окунуться в тайны ее скрытой власти. А потом он подумал о Миледи. О том, как при ее приближении тьма подвала светлела. И теперь он знал, что она тоже пришла вооруженной, только ее оружием была не ненависть, а любовь.

Ее потряс новый позыв к рвоте.

— Нет, — прошептал Ловелас, — покачивая ее на руках. — Миледи, нет… Что я должен сделать?

Превозмогая душившие ее спазмы, она слабо улыбнулась.

— Наше дитя… — прошептала она. — Ловелас, пожалуйста… наш ребенок… нет.

— Никогда! — быстро ответил Ловелас. — Никогда, клянусь вам!

Она снова улыбнулась и потянулась к его руке.

— Но вы останетесь в живых, — прошептал он.

— Нет, — ответила она. — Я ухожу…

Она попыталась сцепить свои и его пальцы.

— С миром, Ловелас. С миром…

Он смотрел на нее, не веря собственным глазам.

— Но вы же бессмертны, Миледи. Вы никогда не умрете.

Она по-прежнему улыбалась, но, глядя на нее, он чувствовал, как слабеют ее пальцы.

— Вы никогда не умрете, — снова прошептал Ловелас.

Он поцеловал ее. Губы Миледи дрогнули и раскрылись, но он не ощутил дыхания. Он снова поцеловал ее, а потом поднялся, не выпуская из объятий Миледи.

— Вы никогда не умрете! — внезапно крикнул он. — Вы не можете умереть!

Он вгляделся в черное молчание глубин подвала, потом осторожно опустил голову Миледи со своих колен на пол. Протянув руку к ее кинжалу, он увидел, что кровь Миледи продолжала растекаться по полу. Она текла и соединялась с другой лужей, образовавшейся от притока крови из черных теней. Эта была громадная лужа черной крови. Ловелас снова вгляделся во тьму, но из нее не доносилось ни звука. Он спрятал кинжал под плащ, повернулся к выходу и поспешил из подвала. Он прошел между трупами, поблескивавшими в подвальных переходах, поднялся по лестнице и вышел в ночь, оказавшись посреди обугленных развалин дома Уолвертонов. Он бегом помчался в Вудтон. Запах гари все еще висел над зеленой лужайкой, но Ловелас даже не остановился, лишь на бегу окинув взглядом группы забывшихся в пьяном сне односельчан. Он вбежал в дом, открыл сундук и достал из него крохотный, оставленный на самый крайний случай флакончик с кровью. Он поднял его к лунному свету и некоторое время разглядывал, а потом помчался в обратный путь, к дому Уолвертонов.

Перед лестницей, ведущей в подвал, он остановился и достал нож. Даже для его зрения вампира тьма казалась слишком густой. Ничего не видя, он стал на ощупь спускаться по лестнице, потом миновал заваленные трупами подвальные переходы. Перед входом в последнее подвальное помещение он снова остановился. Впереди не было видно ничего, кроме сплошной тьмы и бледного холодного блеска обнаженной кожи Миледи. Он взглянул на лезвие ее кинжала. Такое изящное, такое элегантное оружие. Он очень нежно поцеловал холодную сталь, потом достал флакончик и одним глотком осушил его.

Тьма, казалось, сразу же заклубилась вихрями и стала еще плотнее. Ловелас вошел в подвал, взглянул на лежавшую на полу Миледи и внезапно ощутил просветление, которое обожгло его вены. Тогда он стал вглядываться во тьму впереди. Она ждала, такая же непроглядная, как прежде. Он напрягся и шагнул в нее.

Он почувствовал, что стоит в луже черной крови, и замер на месте, вспомнив, что ее прикосновение оказалось смертельным для Миледи, потому что власть этой крови сильнее бессмертия вампира. В то же мгновение до его слуха донесся хриплый стон, а потом тьма затрепетала так же, как в самом начале сражения, и он увидел тень врага и разглядел его руки, зажимавшие раны. Раны ярко поблескивали. Ловелас не сомневался, что они были очень глубокими и причиняли его противнику жестокие страдания. Теперь он был почти уверен, что смерть Миледи оказалась не напрасной. Он ощущал в себе дрожь наслаждения и отчаянной надежды. Шагнув вперед, он направил кинжал в сердце стоявшего перед ним существа.

В тот же миг существо озарилось вспышками и стало разрастаться, словно превращаясь в языки черного пламени. Ловелас отшатнулся, почувствовав, как эти языки лизнули его, казалось превратив кровь в лед. Конечности стали такими неуклюжими и тяжелыми, словно сделались железными. Он начал пятиться и споткнулся, однако устоял на ногах. Посмотрев вниз, он увидел труп Миледи. Миледи! Он постарался освободить разум от всех других мыслей. И по мере того как это ему удавалось, ощущение просветления все более усиливалось. Сначала оно пробежало легкой рябью, превратившись затем в ослепляющий поток. В тот же миг он услыхал вопль существа и увидел, как и тогда, среди камней, внезапно пробежавшие по темному силуэту искры, а потом в воздухе появился блеклый кровавый туман. Ловелас ощутил вторую приливную волну наслаждения и надежды, а следом за ней новое прикосновение существа — такое же холодное, как прежде — и удушье от сжимающих горло челюстей.

Он закричал и попытался освободить горло из сдавивших его тисков, но напавшее чудовище прилипло к нему, словно ледяной пот, и, как Ловелас ни извивался и как ни дергался изо всех уже покидавших его сил, он снова ощутил вонзившиеся в его горло зубы. На этот раз они, похоже, прокусили его до крови. Ловелас неловко попятился и оказался за пределами прохода в последний подвал. Он понял это, ощутив под ногами трупы искромсанных им мертвецов, но враг был по-прежнему на нем. Он придавил его к земле, а потом стал рвать горло, одновременно высасывая кровь из раны. Все вокруг Ловеласа стало исчезать и расплываться. Продолжая лихорадочно соображать, как бы освободиться и сбросить с себя навалившуюся тяжесть, он чувствовал, что движения его становились все более неуклюжими. В конце концов, руки и ноги вовсе перестали слушаться, и ему оставалось только неподвижно лежать под массой тьмы, которая становилась все более тяжелой, все более холодной.

С того места, где он лежал, ему еще были видны стены подвала… Но они тоже начинали расплываться. Он следил за исчезновением узоров кирпичной кладки с ощущением странной, рассеянной концентрации внимания, прекрасно понимая, что это, несомненно, последнее, что ему суждено видеть в своей жизни. Он проследил взглядом длинную поблескивавшую грязную полосу, которая тянулась вверх от пола по стене рядом с проемом входа в последний подвал. А потом вдруг возле того места, где кирпичная кладка начинала искривляться, образуя арку проема, он увидел начертанный мелом крест.

Ловелас впился в него взглядом, все его существо наполнилось благоговейным страхом, в котором смешались восторг и удивление.

Теперь он снова мог двигаться, несмотря на давившую тяжесть, и перевел взгляд на противоположную стену арки. Там был нацарапан мелом второй крест.

Откуда могли взяться эти знаки, подумал он. Кто и для чего нарисовал их в таком адском месте?

Давившая на его грудь тяжесть стала ослабевать, возвращался свет.

Ловелас еще некоторое время изумленно глядел на два меловых креста, и внезапно ему все стало понятно. Он увидел перед собой фигуру мужчины в милицейской форме с капитанской перевязью. Наклонившись к стене, эта фигура чертила кусочком мела крест.

— Отец, — прошептал Ловелас. — Отец!

Капитан Фокс выпрямился и медленно обернулся. Он улыбался, хотя уже начал таять в воздухе. Ловелас закрыл глаза, и его сразу же ослепил поток света. Он мог только чувствовать, но не видеть, как вонзил кинжал в цель. Но потом, когда он открыл глаза и его зрение восстановилось, в воздухе стало ясно различимо облако крови. Он наблюдал, как оно уплывало под арку входа в последний подвал, уплывало и падало мелкой моросью. Падало и садилось на рыхлую землю, которая тут же поглощала его.