This translation published by arrangement with Alfred A. Knopf, an imprint of The Knopf Doubleday Group, a division of Penguin Random House, LLC.

© 2020 by Tom Shone

© И.О. Глазков, перевод, 2023

© Издательство АСТ, 2023

Нолан в Кардингтоне на съемках «Темного рыцаря» (2008).

Человек просыпается в совершенно темной комнате. Не разглядеть даже руку, которую он подносит к своему лицу. Как долго он спал, где он и как сюда попал – неизвестно. Человек знает только то, что рука у лица – это его правая рука.

Он спускает ноги с кровати и касается пола, холодного и твердого. Возможно, он попал в больницу. Ему стало плохо? Или же это барак. Тогда он солдат? Пальцами он касается своей кровати: железный каркас, ткань из грубой шерсти. К нему возвращаются воспоминания: холодные ванны, грохот звонка, бесконечный страх опоздать… но эти образы тут же оставляют его, а на их место приходит уверенность. Выключатель. Где-то на стене есть выключатель. Надо лишь найти его, и тогда человек включит свет и поймет, где находится, и вспомнит все.

Его нога осторожно скользит вперед. Носок цепляется за пол: грубая древесина. Значит, пол устлан досками. Человек делает несколько шагов, выставив руки вперед. Пальцев касается холодная, твердая поверхность: железный каркас другой кровати. Он здесь не один.

На ощупь обходит вторую кровать, определяет ее положение относительно собственной кровати, затем прикидывает планировку комнаты. Дюйм за дюймом, пригнувшись и намечая свой путь руками, человек продвигается дальше. Через несколько минут (комната гораздо больше, чем он думал) он касается холодной штукатурки стены. Человек вжимается в нее и широко расставляет руки, на пальцах остаются отколовшиеся хлопья штукатурки. Левая рука нащупывает выключатель. Вот он! Один щелчок – и свет озаряет комнату, а человек тут же понимает, кто он и где находится.

Этого человека не существует. Он – лишь абстрактная фигура из мысленного эксперимента немецкого философа Иммануила Канта. В своей статье «Что значит ориентироваться в мышлении?» (1786) Кант попытался понять, как человек воспринимает пространство: просто фиксирует реальность, «внешний мир», или рисует картину априори, на основе своей интуиции и «мира внутреннего». С этим вопросом философ знаком не понаслышке – ранее он преподавал географию.

За несколько лет до статьи Канта его соотечественник Уильям Гершель изобрел телескоп. Это событие привело к открытию планеты Уран и появлению понятия глубокого космоса. Тем временем изобретение аэростата подтолкнуло картографов к развитию метеорологии и помогло понять процесс формирования облаков. К их открытиям Кант обращается в первую очередь.

«Если я вижу на небосводе солнце и знаю, что сейчас полдень, то я смогу найти юг, запад, восток и север, – размышляет философ. – Даже астроном, если бы он принимал во внимание лишь то, что видит, а не то, что одновременно и чувствует, неизбежно потерял бы всякую ориентацию»[3]. В качестве примера Кант приводит ситуацию, когда человек оказывается в незнакомой обстановке без четких ориентиров в пространстве. «Для ориентировки во тьме знакомой комнаты мне достаточно дотронуться рукой хотя бы до одного предмета, местоположение которого я знаю, – пишет он. – И если бы кто-то в шутку переставил все предметы, сохранив их прежний порядок, так, что слева оказалось бы то, что ранее находилось справа, то я совершенно не смог бы ориентироваться в комнате, стены которой в остальном остались бы без изменения».

Понятия «право» и «лево» мы постигаем без помощи опытов и учителей. Это априорное знание, с которым мы просыпаемся каждый день. Оно происходит от человека, а не из вселенной – однако же «право» и «лево» определяют все наше понимание пространства, вселенной и нашего в ней местоположения. Но стоит какому-нибудь шутнику дорваться до выключателя, как правила будут нарушены.

Карьера режиссера Кристофера Нолана приходится на время не менее значимых технологических потрясений, чем в эпоху Канта. В августе 1991 года, пока Нолан учился на втором курсе Университетского колледжа Лондона, Тим Бернерс-Ли впервые запустил «Всемирную паутину» на компьютере NeXT в Европейской организации по ядерным исследованиям. «Отныне наше время задает интернет», – сказал в 1996 году президент компании Intel Эндрю Гроув. А в 1998 году, когда Кристофер Нолан выпустил свой первый фильм «Преследование», вице-президент США Эл Гор заявил о намерении модифицировать GPS-спутники, чтобы они могли передавать два новых сигнала для гражданского пользования. В том же году была основана компания Google, взвалившая на себя труд, достойный Фауста: «организовать всю информацию в мире».

Год спустя Нолан выпустил свой второй фильм, «Помни», а в мире были запущены широкополосный интернет, беспроводная технология Wi-Fi и файлообменный сервис Napster. Пока режиссер работал над третьим фильмом, «Бессонницей», в 2001 году появилась первая онлайн-энциклопедия «Википедия». В 2003 году стартовал анонимный форум 4Chan, за ним в 2004 году последовал Facebook – первая социальная сеть, выстроенная вокруг своих пользователей. За ней пришли YouTube и Reddit в 2005 году.

«Скорость и масштаб происходящих перемен просто ошеломляют», – писал Курт Андерсен[4]. В начале 1990-х интернетом пользовались менее 2 % американцев; но не прошло и десяти лет, как в 2002 году большинство жителей США уже были в сети. На их глазах само понятие расстояния сужалось со скоростью, невиданной со времен изобретения парового двигателя. Интернет существовал повсюду и одновременно, раскалывая принципы евклидова пространства. Новым мерилом доступности стало время, что, однако, не привело к единению людей. Наоборот, теперь каждый из нас как никогда четко осознает границы субъективного восприятия времени, словно изнутри персонального пузыря. «Мы стримим музыку и видео. Смотрим прямую трансляцию теннисного матча – но прямую ли? На своем экране мы видим повтор момента, который зрители на трибунах пересматривают на большом экране стадиона, а сами они в это время находятся в ином часовом поясе. Возможно, даже во вчерашнем дне, – пишет Джеймс Глик в книге «Путешествия во времени. История». – Мы перебираем слои времени в поисках воспоминаний нашей памяти».

Можно сказать и проще: наша жизнь стала фильмом Кристофера Нолана. Его кино подобно лабиринту с логотипа его компании Syncopy: все входы четко обозначены. Вы наверняка видели рекламные ролики по телевизору или ходили на эти фильмы в ближайший мультиплекс. Их сюжет выстроен по законам классических жанров, вроде фильма-ограбления или шпионского триллера. Часто их первый, довольно простой кадр – пробуждение человека ото сна, как в гипотезе Канта. Героя окружает мир, полный деталей и твердый на ощупь; пленка IMAX и обволакивающий звук придают этому миру гранулированную текстуру и усиливают эффект погружения. Мы верим в то, что видим и слышим, – в реальность героя и его мира. А тем временем вокруг них знакомые жанровые ходы (ограбления, погони, перестрелки) складываются в причудливые, невиданные комбинации. Улицы Парижа изгибаются, будто оригами. Восемнадцатиколесный тягач переворачивается, подобно жуку. Самолет вдруг начинает лететь крышей вперед, пока пассажиры цепляются за спинки кресел, чтобы не упасть. Похоже, какой-то шутник решил поиграть с выключателем.

Структура истории закольцовывается, а второй акт приводит к сокрушительному повороту – все это дополнительно выбивает почву из-под ног. Вроде бы жесткая конструкция фильма становится эфемерной и мерцающей, уходит в метаповествование. Все, что казалось нам нерушимым, развеивается по ветру на радость ошарашенной публике.

Фильмы Нолана бесконечно далеки от пошлой помпезности обычных голливудских блокбастеров. Они будоражат нас предчувствием большой детективной игры, приглашают зрителей к соучастию в увлекательном заговоре, который автор плетет против низкопробных побасенок, заполонивших экраны под видом развлечения. После сеанса мы выходим на улицу словно в трансе и продолжаем спорить о неоднозначности концовки и головокружительных эшеровских парадоксах сюжета. В кинолабиринты Нолана легко зайти, но вот выбраться из них изуверски трудно. Подобно капле чернил в воде, они бесконечно растут и ветвятся в голове зрителя. Просмотр фильма изменил нас, обратно не вернуться. Однако путешествие еще не окончено. В каком-то смысле все только начинается.

Впервые я познакомился с Ноланом в феврале 2001 года в ресторане «Кантерс» на севере Фэрфакс-авеню, неподалеку от Бульвара Сансет в Лос-Анджелесе. Незадолго до этого на фестивале «Санденс» был с восторгом принят «Помни» – второй фильм режиссера, который целый год провел в напряженных поисках прокатчика. Этот дьявольски хитроумный неонуар напоминает тревожный, ослепляюще четкий сон, и речь в нем идет о мужчине, который страдает от амнезии и расследует убийство своей жены. Герой помнит все, что случилось до ее смерти, а вот дальнейшие события каждые десять минут стираются из его памяти. Такое состояние смятения отражено в самой структуре: история показана задом наперед, и зрителям постоянно приходится схватывать сюжет на ходу.

«Помни» был почти до неприличия умным. Кто на такое пошел бы в 2000 году, когда в репертуаре царили фильмы наподобие «Где моя тачка, чувак?». «Помни» быстро обрастал поклонниками, но отпугивал дистрибьюторов. После воскресного показа, приуроченного к вручению премии «Независимый дух», все в Голливуде знали, что Нолана не поддержал ни один из местных прокатчиков. Ему отвечали что-то вроде: «отличный фильм», «нам все нравится», «с удовольствием с вами поработаем в будущем» и «но это не наш формат». Дошло до того, что режиссер Стивен Содерберг написал колонку для портала Film Threat, где он представил «Помни» как «сигнал того, что независимое кино мертво. Еще до того, как я увидел фильм, я знал, что все в Голливуде уже посмотрели его, но отказались прокатывать… После показа я вышел из зала с мыслью: уж если настолько отличное кино не может попасть в прокат, то нам точно конец».

В таком подвешенном состоянии фильм провел год, и в итоге Newmarket Films, студия-производитель «Помни», отважилась самостоятельно организовать прокат. Так что к моменту нашей встречи на красных диванах «Кантерс» Нолан уже мог позволить себе расслабиться. Впрочем, на публике он был сама уверенность. Из-под светлой челки, падавшей ему на глаза, он рассказывал об источниках вдохновения «Помни» – рассказах аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса, романах Рэймонда Чандлера и фильмах Дэвида Линча. Нолан походил на один из знакомых мне английских типажей: сын обеспеченных родителей откуда-нибудь из пригорода Лондона, которому стоило бы работать брокером в Сити, а по выходным играть с коллегами в регби. Однако вот он, приехал в Голливуд со своим перевернутым фильмом про мужчину, который пытается убежать от непонятных ему эмоций и не доверяет своей изменчивой памяти. Образ был парадоксальный: словно Говард Хьюз взялся спонсировать стартап во славу Эдгара Аллана По.

Нолан в период нашего знакомства в 2000 году, незадолго до премьеры «Помни».

Пока Нолан изучал меню, я заметил, что он листает его с конца. Режиссер объяснил, что он левша и привык просматривать журналы и тому подобную литературу задом наперед. Я спросил, не с этим ли связана обратная последовательность сцен в его фильме. Нолан ответил, что я, возможно, близок к правде: его давно интересуют идеи симметрии, отражения и инверсии. Пока мой собеседник говорил, в его светло-голубых глазах мелькал далекий огонек; он будто решал в уме арифметические задачи на три недели вперед. Тогда я понял, что, несмотря на изощренный солнечно-геометрический стиль фильма, «Помни» – чрезвычайно личное кино для Нолана, и в этом он не уступает типичным «санденсовским» дебютам про переходный возраст или жизнь в гетто. «Помни» вырос из одержимости, его явил в мир голос, требующий самовыражения; и не иметь такой возможности для автора просто немыслимо. Нолан не мог не снять этот фильм.

Дизайн для постера «Помни» (2000). Совсем как в шутке: «Чтобы понять рекурсию, сначала нужно понять рекурсию».

«Я постоянно думал: а такое вообще возможно? Я собираюсь снять фильм задом наперед, – рассказывал мне Нолан. – Мне казалось, что рано или поздно кто-нибудь должен меня остановить: “Ну это же бред!” Когда я снимаю кино, то зарываюсь в него с головой и окапываюсь. Погружаюсь настолько, что уже не вижу сам фильм, он как бы перестает существовать. Приходится себе напоминать: “Так, ага, этот сценарий я написал шесть месяцев назад, и тогда он выглядел вполне прилично…” Мне очень близок главный герой “Помни”, он полагается лишь на записки, которые оставляет сам себе. Я доверяю только собственному природному чутью. Нужно стоять на своем: “Вот мое кино. Вот мои решения. Вот зачем я написал этот сценарий. Все сложится. Верь в материал”».

Пару недель спустя, 16 марта, «Помни» наконец-то вышел в прокат в одиннадцати кинотеатрах и собрал 352 243 доллара США за первую неделю показов. На второй неделе фильм расширили до пятнадцати кинотеатров, в которых он собрал еще 353 525 долларов. Компания Miramax – один из тех дистрибьюторов, что изначально отказали Нолану, – спешно попыталась выкупить права у Newmarket Films, но в итоге прокатчикам оставалось лишь наблюдать с обочины за тем, как разрастается слава фильма. На третьей неделе «Помни» показывали уже в 76 кинотеатрах, сборы в которых составили 965 519 долларов. Четыре недели лента продержалась в кассовом Топ-10, шестнадцать – в Топ-20. Сеансы проходили уже в 531 кинотеатре – больше, чем было летом 1975 года у «Челюстей». К концу проката «Помни» собрал свыше 25 миллионов долларов в Северной Америке и еще 14 миллионов по миру, что в сумме дало почти 40 миллионов; фильм стал главным «спящим хитом» лета 2001 года. На премии «Оскар» картина получила две номинации, за лучший оригинальный сценарий и лучший монтаж, а «Независимый дух» отметил Нолана как лучшего режиссера и сценариста. Церемония прошла ровно через два года после провального показа для прокатчиков.

С тех пор Нолан поднимался на все новые высоты, почти по вертикали. Из всех ярких дебютантов конца 1990-х, что имели успех у зрителей и/или критиков, – Пол Томас Андерсон, сестры Вачовски, Дэвид Финчер, Даррен Аронофски – «ни один режиссер этого поколения не сделал настолько головокружительной карьеры», писал историк кино Дэвид Бордуэлл. Всего за пару десятилетий уроженец Британии прошел путь от короткометражек, снятых за три копейки, до многомиллионных голливудских блокбастеров: «Темный рыцарь» (2008), «Начало» (2010), «Интерстеллар» (2014) и «Дюнкерк» (2017). Суммарно фильмы Нолана собрали свыше $4,7 миллиарда в мировом прокате, что сделало его самым успешным режиссером Великобритании со времен Альфреда Хичкока. В глазах продюсеров ему практически гарантирован успех: Нолан – один из немногих режиссеров, кто может представить студии оригинальную идею (то есть не часть франшизы, не сиквел и не адаптацию популярной интеллектуальной собственности) и тут же получить бюджет в 200 миллионов долларов. Подобно своим предшественникам Спилбергу и Лукасу, сам Нолан стал своего рода франшизой.

Даже трилогия «Темный рыцарь», формально снятая в рамках финансовой логики Голливуда, выражает личное видение Нолана: это история общества на краю хаоса, тревожный отклик эпохи Буша – точно так же, как нуары Фрица Ланга и Жака Турнье запечатлели Америку тридцатых и сороковых. На сегодняшний день Нолан выступил сценаристом или соавтром сценария всех своих фильмов, так что его по праву можно считать одним из немногих настоящих «авторов» блокбастеров. Это очень узкий круг: помимо Нолана в нем находятся только Питер Джексон и Джеймс Кэмерон, причем в отличие от них Нолан продолжает снимать оригинальные фильмы, а не курирует развитие своих наиболее успешных франшиз.

«Он знает, как взять голливудскую систему под свой контроль, – говорил о Нолане режиссер Майкл Манн, автор триллера «Схватка», вдохновившего трилогию «Темный рыцарь». – Его идеи амбициозны. Он придумал героя для эпохи постгероизма. Он придумал фантастический фильм-ограбление, действие которого разворачивается в изменчивых контурах спящего разума. Он проявил отвагу и наглость, чтобы донести свое авторское видение до экрана. Полагаю, его фильмы настолько откликаются у зрителей и пользуются таким успехом потому, что Нолан снимает кино про наши дни, про настоящее время. Ему удалось отразить нашу реальность, наши мечты, нашу культуру, наш образ мысли и характер жизни. Нас окружает постмодернистский, постиндустриальный мир с разваливающейся инфраструктурой. Многие чувствуют себя обездоленными. Уединение затруднительно, частная жизнь – невозможна. Мы стали подобны губкам, плавающим в море информации и социальных связей. И к этим тревогам – неуловимым, но очень реальным – фильмы Нолана обращаются напрямую. Я думаю, им движет желание разобраться в нашем мире и использовать его как основу для своих историй».

В 2018 году, незадолго до своей смерти, мне дал интервью британский режиссер Николас Роуг, чьи фильмы «Представление» (1970), «А теперь не смотри» (1973) и «Человек, который упал на Землю» (1976) вдохновили Нолана на смелые эксперименты со временем и кинопространством. «Есть такой термин, «коммерческое искусство», и обычно его используют в негативном ключе, – размышлял Роуг. – Но, хотя Нолан работает в коммерческом поле, его фильмы по-своему поэтичны. Они чудесно обманчивы. События «Помни» разворачиваются в обратном порядке, однако каким-то странным образом зритель легко может взглянуть под таким углом на себя и свою жизнь. Ускользающая природа времени (особенно в том, что касается памяти), субъективное восприятие, ощущение того, что «так и было… но случилось совсем иначе» – все это Нолану как-то удалось запечатлеть на пленке. Такое кино встречается невероятно редко».

В кругу коллег Нолан известен своей пунктуальностью, собранностью и скрытностью. Над «Дюнкерком», драмой о событиях Второй мировой войны, работали свыше шестисот человек, но лишь примерно у двадцати из них был доступ к сценарию. Все копии либо хранились на площадке, либо несли на себе водяной знак с именем актера, чтобы в случае пропажи тут же вычислить нерадивого владельца. Чтобы пригласить Майкла Кейна на роль в фильме «Бэтмен: Начало», режиссер лично отвез копию сценария в поместье актера в графстве Суррей. Впоследствии Кейн участвовал в каждом из фильмов Нолана и стал для него своего рода талисманом, но в момент их знакомства актер принял голубоглазого светловолосого юношу на своем пороге за курьера.

– Меня зовут Крис Нолан, – представился режиссер. – И у меня для вас есть сценарий.

Кейн спросил, в какой роли его видит Нолан. Тот ответил:

– Я хочу, чтобы вы сыграли дворецкого.

– И что я буду говорить: «Кушать подано»?

– Нет. Дворецкий, по сути, является приемным отцом Брюса Уэйна.

– Ладно, почитаю сценарий и свяжусь с вами.

– Нет-нет, могли бы вы прочитать его сейчас?

Нолан настоял на том, чтобы подождать у Кейна в гостиной и выпить чаю, пока тот изучает сценарий, после чего он уехал и забрал текст с собой. «Я читал, а он сидел рядом и пил чай, – рассказывал Кейн. – Затем я вернул сценарий ему. Нолан – очень скрытный человек. Он заработал на своих фильмах миллионы, но богатство никак на нем не сказалось. Он не изменил себе. Не обзавелся «роллс-ройсом», золотыми часами, алмазными запонками и тому подобной роскошью; он всегда носит одни и те же часы, одну и ту же одежду. На вид и не скажешь, что он режиссер. Это очень тихий, спокойный и уверенный в себе человек. Без ложного пафоса. В любую погоду стоит на площадке в длинном пальто с фляжкой чая в кармане. Я его как-то спрашиваю: «У тебя там водка?» – «Нет, это чай». И вот он его пьет день напролет. Это помогает ему решать свои задачи».

Нолан предпочитает классический визуальный стиль: избегает мониторов и снимает с высоты человеческого роста, чтобы видеть сцену так же, как ее видит камера. Потоковый материал он по старинке отсматривает вместе с командой. Каждую сцену снимает самостоятельно, не прибегая к помощи вспомогательной группы. По словам актера Мэттью МакКонахи, «на площадке у Нолана не отвлечешься». Работа идет быстро, с семи утра до семи вечера, плюс один перерыв на обед.

Режиссер любит использовать пленку IMAX, изображение на которой отличается чрезвычайно высоким уровнем детализации и охватывает поле зрения целиком, – эту технологию поначалу использовали в документальных фильмах про космос. По возможности Нолан избегает компьютерной графики и предпочитает спецэффекты, которые можно снять вживую, а не добавлять постфактум на монтаже: миниатюры, рисованные задники, декорации и проекции. Координатор постпродакшена, работавший с Ноланом над фильмом «Темный рыцарь: Возрождение легенды», заявил, что там от него понадобилось меньше графики, чем на иных романтических комедиях, – всего 430 кадров из 3000.

Парадоксальным образом приверженность магии аналогового кино лишь сильнее расположила к фильмам Нолана поколение, воспитанное на перегруженных графикой блокбастерах. Столь пылкой любовью обычно пользуются авторы культовых, а не коммерческих фильмов – скажем, Пол Томас Андерсон или Тарантино. Критикам, посмевшим написать отрицательный отзыв, фанаты Нолана угрожают смертью. В 2014 году газета The New York Times отметила, что роман «Бесконечная шутка» теперь выглядит просто инструкцией по установке тостеров в сравнении с анализом концовки «Начала» на сайте IMDb[5]. Интенсивность и глубину сетевых дискуссий автор этой статьи сравнивает с черной дырой: «Воинственные адепты Нолана прокладывают и сталкивают друг с другом межпространственные тоннели, <…> пересматривают его фильмы по два-три раза, с дрожью в теле встречают их сумрачный свет своим затуманенным взором, рисуют в воображении все более сложные конструкции и прерываются лишь для того, чтобы записать отдельные мысли в блоге. <…> Если белый фургон падает с моста на первом уровне сна, и это создает невесомость в отеле на втором уровне, то почему тогда в альпийском замке на третьем уровне гравитация работает нормально???»

О самом Нолане известно немного: режиссер давно отточил искусство говорить о своем творчестве, не разглашая подробностей личной жизни. На откуп авторам биографических статей он оставил лишь несколько общих фактов. Нолан имеет двойное гражданство, рос в Лондоне и Чикаго. Отец-англичанин работал в рекламе, мать-американка была стюардессой, а затем учительницей. Свои подростковые годы Нолан большей частью провел в школе-интернате в Хартфордшире, после чего поступил в Университетский колледж Лондона, где встретил свою будущую жену и коллегу-продюсера Эмму Томас. У них четверо детей.

Все остальное – за завесой тайны, которой Нолан окружает себя, словно герой Хью Джекмана в фильме «Престиж». Волшебник, испарившийся со сцены и принимающий овации в подвальном помещении. «Я слышал, публика в сети просто одержима “Началом” и “Помни”, – рассказал мне Нолан в самом первом нашем интервью, которое легло в основу этой книги. – И от меня все время ждут реакции, как будто в этом есть что-то ненормальное. Да я сам несколько лет был одержим этими фильмами! Искренне одержим. Так что меня это не удивляет. В каждый свой фильм мы вкладываем уйму усилий. Пару лет назад меня пригласил на обед один успешный продюсер (мы с ним еще не сотрудничали), и он очень хотел разузнать, как именно я работаю. В какой-то момент я сказал: “Во время работы над каждым фильмом я должен верить в то, что снимаю самое лучшее кино в истории”. Продюсера это повергло в шок. Он просто представить себе не мог, что кто-то способен так думать. А его слова повергли в шок меня, ведь фильмы невероятно сложно снимать. Возможно, это и не самая трудная профессия в мире (не знаю, я в шахте не работал), но она заполняет всю твою жизнь. На несколько лет кино подчиняет себе все, включая твою семью. Я как-то не думал, что люди могут работать в этой сфере, даже не пытаясь снять лучший фильм в мире. Тогда зачем этим заниматься? Необязательно, чтобы фильм на самом деле был лучшим, но режиссер должен верить, что такое возможно. На каждой картине я выкладываюсь на полную. И когда зритель становится одержим фильмом, я прихожу в восторг – в высшую степень восторга. Это значит, что мне удалось погрузить публику в кино так же глубоко, как погружаюсь в него я сам».

* * *

Когда я впервые предложил Нолану поработать вместе над книгой, он усомнился в том, что снятых им фильмов хватит для полноценной ретроспективы. Тогда он как раз завершил работу над «Интерстелларом», своей девятой картиной. Прошло три года. Мы снова встретились за день до премьеры его фильма «Дюнкерк» в офисе производственной компании Syncopy – двухэтажном бежевом бунгало на студии Warner Bros., совсем недалеко от Malpaso Productions Клинта Иствуда. Я заявил Нолану, что теперь для книги о нем стало на один повод больше.

Нолан раздает автографы на премьере «Интерстеллара» (2014) в Нью-Йорке. Имя режиссера само стало брендом, а его слава часто затмевает славу его звездных актеров.

Мы продолжили общение через его ассистентку – сам Нолан не пользуется электронной почтой или мобильным телефоном. Наконец режиссер согласился на личную встречу в Манхэттене, где его ждали на заседании Гильдии режиссеров США по вопросу о лишении Харви Вайнштейна членства в организации: расследование о том, как всесильный продюсер злоупотреблял своей властью, как раз вышло в журнале The New Yorker. «Дюнкерк» тем временем собрал почти 527 миллионов долларов в прокате и полным ходом шел к восьми номинациям на «Оскар», включая категорию «Лучший режиссер» – ранее премия проигнорировала личные заслуги Нолана в работе над «Темным рыцарем» и «Началом».

«Отныне я не снимаю кино просто для того, чтобы что-то снять, – сказал мне Нолан. – Я так больше не могу. Съемки даются мне огромным трудом. Меня это по-прежнему захватывает, но сам процесс – чрезвычайно выматывающий. Он бьет по семье и близким отношениям, требует физических сил. Так что теперь я хочу снять что-то прекрасное. Что-то, что мне действительно нравится. Вот только проблема в том, что я еще и сценарист, и мне не хотелось бы это забрасывать.

Когда меня впервые номинировали на премию Гильдии режиссеров, я познакомился с Ридли Скоттом, и кто-то спросил, как он выбирает свой следующий фильм. Скотт ответил, что после двадцати лет в кино он оглянулся на свою карьеру и понял, что успел снять всего десять фильмов. Это, конечно, хороший темп, но он все равно решил: “Зачем тянуть?” Впрочем, Скотт работает по чужим сценариям – и в этом большая разница. Я не хочу, чтобы мне просто бросили на стол готовый текст. Такого со мной не было ни на одном моем проекте. И я не хочу отказываться от этой части работы. Вот Стивен [Содерберг] для себя решил: он больше не будет писать, и работа пойдет быстрее. Так он сможет снимать более легковесное, небольшое кино. А мои фильмы всегда отнимают много времени. Даже если они станут меньше, процесс не пойдет быстрее. Съемки закончатся раньше, да, но сценарий, обдумывание замысла, всегда требует от меня времени».

Нолан сказал, что как раз обдумывает идею для сюжета, но он не уверен, вырастет ли из нее что-то стоящее. «Такое со мной уже пару раз случалось, и это ужасная трата времени, – заявил он. – Несколько лет потратил впустую». Так что, пока затихает наградной сезон, а Нолан изучает материал, который, возможно, станет основой его следующего сценария, режиссер согласился на серию личных интервью, которые должны были занять у нас примерно год. Мне показалось, он был рад возможности отвлечься.

«В своем вступлении к печатной версии сценария «Дюнкерка» я опрометчиво упомянул о том, как пришел к Эмме [Томас] и сказал: “Думаю, этот фильм я смогу снять без сценария”, – вспоминает Нолан. – А она меня тут же оборвала: “Не будь идиотом”. И правильно сделала. Но, конечно, с тех пор меня постоянно спрашивают: “Как же вы собирались снимать без сценария?” Идея была безумная, но она выросла из ощущения, что текст на бумаге и отснятое кино отнюдь не равноценны друг другу. Сценарий едва ли способен показать, каким станет законченный фильм. Режиссеру сложно изложить свои визуальные идеи письменным языком, не заплутав в стилистике. Мне нравится писать потому, что мои сценарии – это функциональные, простые документы. И чем проще, тем лучше. Чем меньше в них литературности, тем точнее они передают ощущение просмотра фильма. Я всегда стараюсь как-то это обойти и дать себе более полное представление о повествовании. Когда курсор начинает свой путь по экрану, когда ты погружаешься в мир слов и шаг за шагом последовательно продвигаешься вперед, ты попадаешь в самую настоящую западню. Пока не найдешь выход, останешься в лабиринте».

Логотип-лабиринт Syncopy, производственной студии Нолана.

Похоже, единственный способ понять Кристофера Нолана и его фильмы – пройти этот лабиринт вместе с ним.

* * *

Эта книга – не биография, хотя она и начинается с рассказа о молодости Нолана, а затем проходит по всем его фильмам в хронологическом порядке. Режиссер с удовольствием впервые рассказал о своем детстве по обе стороны Атлантики, о жизни в интернате и обо всем, что влияло, обучало и вдохновляло его до того момента, как он взял в руки кинокамеру. Однако он испытывает почти физическое отвращение к биографической трактовке своих работ. «Не хочу сравнивать себя с Хичкоком, но я боюсь, что, как и его, меня начнут превратно толковать. Мои фильмы многое связывает – это очевидно, и я это признаю, – но эта связь обусловлена скорее техническим мастерством, нежели внутренними порывами. То же я думаю и про Хичкока. Он – великий мастер своего дела, но фрейдистского подтекста в его фильмах нет. Да, в анализ его кино всегда можно углубиться, но тогда вы рискуете потерять из виду их более наглядную суть.

Я полагаю, в основе моих фильмов лежат технические уловки, абстракции и условности. Я искренне считаю себя скорее ремесленником, чем художником. И это не ложная скромность. Среди режиссеров есть настоящие художники: таковым я, например, считаю Терренса Малика. Возможно, вся разница в том, что для кого-то кино – способ выразить нечто очень личное, что рвется из твоего сердца наружу; а для других – способ общения и коммуникации с людьми, возможность отразить их ожидания и переживания. Во многом мои фильмы определяет сам кинематограф».

Удивительно, что мнение Нолана о самом себе перекликается со словами его наиболее суровых критиков, для которых он – всего лишь педантичный трюкач, который мастерит головоломки-стереограммы в мире кино. Умелые, но пустые безделушки, холодные за неимением реального творческого самовыражения и запертые в клетке своих идеально отшлифованных граней. Вопрос лишь в том, насколько ценны эти ограненные конструкции сами по себе. Критики упрекают режиссера за безликость, сам же Нолан гордится умением исчезать в своих фильмах, будто фокусник.

Я взялся за эту книгу, потому что уверен: Нолан и его критики неправы. Возможно, эти фильмы не настолько автобиографичны, как, например, «Злые улицы» или «Инопланетянин», но все равно это очень личное кино. На съемках Нолан часто использует для своих проектов кодовые имена, отсылающие к его детям: «Темный рыцарь» был «Первым поцелуем Рори», «Начало» – «Стрелой Оливера», «Возрождение легенды» – «Магнусом-Рекс», а «Интерстеллар» – «Письмом Флоры». Жизнь Нолана отражена в локациях и мифологии его фильмов ничуть не меньше, чем жизнь Скорсезе – в грязных кабаках, а Спилберга – в уединенных пригородах.

Города и страны, в которых Нолан жил, задают место действия. Места, где он взрослел и учился, отражены в архитектуре его картин. Книги и фильмы, которые сформировали его личность, теперь вдохновляют его истории. В сюжетах Нолана переплетаются темы из его собственного пути к взрослой жизни: изгнание, память, время, самоопределение, отцовство. Его кино – глубоко личные фантазии, остросюжетные и убедительные как раз потому, что режиссер не относится к фантазиям как к второсортной кальке с реальности. Наоборот, они равноценны друг другу; для Нолана фантазии важны, как воздух. Он грезит с открытыми глазами и приглашает нас с собой.

В то же время эта книга – не сборник интервью, хотя в ее основе лежат многочасовые беседы, которые мы вели с Ноланом в его голливудском доме. Процесс растянулся на три года: за это время режиссер написал сценарий, провел препродакшен, отснял и смонтировал свой новый фильм «Довод».

Есть ли у него правила? Как отличить крутой сюжетный поворот от просто хорошего? Насколько личное у него кино? Что его мотивирует? Чего он боится? Сколько недель, дней и часов в идеале должна охватывать история? Каковы его политические убеждения? Бессмысленно задавать Нолану прямые вопросы о происхождении его любимых тем и маний – это я понял с самого начала. Спроси его о том, как он впервые открыл для себя лабиринты, и скоро сам заплутаешь: «Я честно не помню. И это не кокетство. Полагаю, интерес к лабиринтам и тому подобному развился у меня по мере того, как я начал рассказывать истории и снимать кино».

Попытки докопаться до сути его маний открывают лишь новые мании, складываются в длинную рекурсивную цепь. Допустим, Нолан ответит: «Мое увлечение темой идентичности, пожалуй, происходит из увлечения субъективным повествованием» или «мое увлечение темой времени продиктовано увлечением кино». Нолан привык выстраивать разговор так, чтобы ни в коем случае не нарушать границы между своими фильмами и личной жизнью. Его мании (или «увлечения», как я впоследствии стал их называть) витают в пространстве, будто кинетические скульптуры Александра Колдера, сплетаются друг с другом и в итоге возвращаются к первому и главному интересу Нолана – к кино. Все дороги ведут в Рим.

Вскоре я также понял, что Нолан обожает слово «увлекательно». Вот лишь неполный список вещей, которые он счел «увлекательными» в ходе наших интервью:

• деформированные головы на портретах Фрэнсиса Бэкона;

• отсутствие подвигов в фильме Дэвида Лина «Лоуренс Аравийский»;

• смерть родителей Говарда Хьюза;

• работа Кубрика с миниатюрами в фильме «2001 год: Космическая одиссея»;

• сцена из «Схватки», в которой банда Де Ниро разрезает герметичный пакет с деньгами;

• произведения Хорхе Луиса Борхеса;

• Брандо, декламирующий стихотворение Томаса Элиота «Полые люди» в финале «Апокалипсиса сегодня»;

• фильм «Пинк Флойд: Стена»;

• спецэффекты студии Industrial Light & Magic;

• рекламный проект, созданный отцом Нолана для Ридли Скотта;

• иллюзия масштаба в кино;

• готическая архитектура;

• мысленный эксперимент Эйнштейна о разлученных близнецах;

• «Большая игра» между Британской империей и Россией за господство в Юго-Восточной Азии;

• роман Уилки Коллинза «Лунный камень»;

• то, как этика выражена через архитектуру в фильме Мурнау «Рассвет»;

• тот факт, что никто не понимает, как работает iPad;

• фильмы Дэвида Линча;

• влияние GPS-спутников на восприятие относительности;

• Википедия;

• документалка о природе, которую шестнадцатилетний Нолан посмотрел задом наперед;

• корабли на подводных крыльях.

Само слово «увлекательно» в устах Нолана звучит несколько архаично, напоминая о своей этимологии: fascinating, от латинского fascinatus, второе причастие от глагола fascinare («околдовывать, зачаровывать, завлекать») и существительного fascinus («колдовство, чары»). Я не сразу понял, о чем мне напоминает это слово, но позднее все-таки нашел нужные литературные источники. В «Дракуле» Брэма Стокера профессор Ван Хельсинг боится, что «красота и прелесть порочного «живого мертвеца» увлечет его», и вскоре его действительно «стал одолевать сон: я словно спал с открытыми глазами, постепенно поддаваясь сладостному влечению»[6]. Окровавленную морду собаки Баскервилей из романа Конан Дойля доктор Ватсон описывает как «омерзительное, ужасное и в то же время влекущее зрелище».

В викторианской литературе это частый мотив: рациональный ум поддается натиску одержимости, чьи истоки сложно назвать рациональными. Также и фильмы Нолана подрагивают, ходя по самому краю объяснимого. Это кино травмированного рассудка. Стоит только закопаться в картины Нолана – и обнаружишь викторианскую эпоху. Тень «Фауста» Гёте простирается над «Престижем» и трилогией «Темный рыцарь». «Возрождение легенды» переосмысливает «Повесть о двух городах» (1859) Диккенса. В «Интерстелларе» можно обнаружить на удивление много мотивов из работ Томаса Роберта Мальтуса, а также церковный орган на 382 регистра и полное собрание сочинений Конан Дойля. Ботик из «Дюнкерка» называется «Лунный камень» в честь романа Уилки Коллинза, а музыка Ханса Циммера отсылает к «Энигма-вариациям» Эдварда Элгара.

«Я видел, как огромные великолепные здания появлялись и таяли, словно сновидения»[7], – рассказывает путешественник из романа Герберта Уэллса, сотворивший машину времени из никеля, слоновой кости, меди и кварца на основе 18-килограммового велосипеда; как раз по типу того, каким пользовался сам Уэллс, с удовольствием катаясь по долине Темзы. Герой «Машины времени» переносится на 30 миллионов лет в будущее, однако представим, что прибор забросил его в ресторан «Кантерс» в 2000 году и следующие двадцать лет наш путешественник снимал кино для Голливуда: пожалуй, его фильмография не сильно отличалась бы от карьеры Кристофера Нолана. Критикам еще предстоит определиться со статусом режиссера в истории, но Нолан уже вправе считать себя величайшим из ныне живущих кинематографистов викторианской эпохи.

У Нолана найдется немало художников-предтеч, чьи работы питают его фильмы: от Рэймонда Чандлера, Фрэнка Ллойда Райта и Хорхе Луиса Борхеса до Томаса Элиота, Фрэнсиса Бэкона и Иэна Флеминга. Однако по-настоящему понять его кино при написании этой книги мне помогла музыка. Название его студии, Syncopy, отсылает к синкопе[8] – эту идею Нолану предложил его отец Брэндан, поклонник классической музыки, который до самой своей смерти в 2009 году любил заглядывать к сыну во время записи саундтреков к его фильмам. По мере того как проекты режиссера приобретали все больший размах и эпичность, музыка становилась ключевым инструментом их структуры. Нолан принимал настолько активное участие в работе над саундтреком, что на «Дюнкерке» композитор Ханс Циммер назвал его своим «соавтором». «Музыка “Дюнкерка” – заслуга Криса в той же степени, что и моя», – рассказывал Циммер об их совместной работе над саундтреком, который по сути представляет собой фугу, несколько вариаций на одну тему. Иногда мотив инвертирован или сыгран в обратном порядке, но их гармония создает у зрителя ощущение беспрестанного движения.

Черновик «Энигма-вариаций» Эдварда Элгара. Композитор Ханс Циммер переработал их для своего саундтрека к «Дюнкерку» (2017).

«Музыка – фундаментальная и все более важная часть моих фильмов, – размышляет Нолан. – Помню, много лет назад мне встретилась цитата Анджело Бадаламенти о том, как Дэвид Линч просил его “сыграть куски пластмассы”. Забавно, но поначалу я подумал: вау, какой бред! А сейчас я его прекрасно понимаю. Хорошая киномузыка создает нечто, что просто не выразить другими словами. Хотелось бы, да не выйдет. В последнее время, когда мне требуется более масштабный саундтрек, я собираю своего рода музыкальный механизм, а затем использую его, чтобы нащупать сердце фильма, облечь эмоции в форму.

Для “Интерстеллара” это был крайне важный момент. Мне не хотелось переходить к музыке в последний момент, полагаясь на удачу. Так что я попробовал вывернуть процесс создания фильма наизнанку: начать с эмоций, нащупать сердце истории, а затем возвести вокруг него механизм. В этом я все больше полагаюсь на Ханса, с каждым новым фильмом, и самый яркий тому пример – “Дюнкерк”, чей замысел родился из музыки. Я и сам до конца не понимаю, почему я теперь настолько зависим от саундтрека, но так уж случилось, и меня это устраивает. Музыка помогает мне выразить себя, и иначе я просто не умею».

Аналогичная задача и у этой книги. В каждой главе я рассматриваю тот или иной фильм Нолана, привожу историю его создания и мнение самого режиссера, подробно разбираю аспекты сценария, дизайна, монтажа и музыки – этапы, на которых автор картины оттачивает свое видение. В отличие от многих других трудов о кино, меня не волнуют закадровые интриги: главная сила фильмов Нолана – концептуальная. Конечно, в них найдется немало ярких, иногда ошеломительных актерских работ: достаточно вспомнить Гая Пирса в «Помни», Ребекку Холл в «Престиже», Хита Леджера в «Темном рыцаре» или Марка Райлэнса в «Дюнкерке». Однако прежде всего успех картин Нолана опирается на его идеи. «Какой самый живучий паразит? – спрашивает Кобб, герой Леонардо ДиКаприо в «Начале». – Бактерия? Вирус? Кишечный глист? Идея. Она живуча и крайне заразна. Стоит идее завладеть мозгом, избавиться от нее уже практически невозможно»[9]. Нолан – главный заступник идефикса; мыслей, которые не дают человеку заснуть.

Каждая глава постепенно выводит читателя на свою главную тему – время, восприятие, пространство, иллюзии, – отступает от хронологии и погружается в увлечения самого Нолана, будь то фильмы и книги, вдохновившие его, или музыкальная тема, намертво засевшая у него в голове.

«Я не стану объяснять “Энигму”, – писал Элгар о секретной мелодии, которую он, по слухам, ввел в свои «Энигма-вариации», каждая из которых посвящена одному из друзей композитора. – Ее темное изречение должно остаться неразгаданным». Некоторые толкователи (среди них Джеррольд Нортроп Мур, биограф Элгара) полагают, что речь здесь идет вовсе не о музыкальной теме, а об идее – идее саморазвития через контакт с другими людьми: «Истинная задача “Вариаций” заключается в воплощении самого себя через музыку». Так же и фильмы Нолана – вариации на несколько тем, разыгранные в разных голосах и регистрах, то инвертированные, то замедленные или ускоренные, создающие ощущение беспрестанного движения. Подобно «Энигма-вариациям», все их мотивы ведут к центральной фигуре произведения: скрытой у всех на виду, отчетливой в каждом кадре. Эта фигура – Кристофер Нолан.

«Наша семья обожает самолеты, обожает путешествовать, – говорит Нолан. – Мое детство во многом связано с авиацией, мы постоянно куда-нибудь летали. Мама была стюардессой United Airlines, так что мне часто доставались бесплатные билеты на посадку: приходишь в аэропорт – и летишь, куда хочешь. Папа же много путешествовал по работе. Он был креативным директором, создавал ролики для известных рекламных агентств, в 1960-е немало времени провел в Лос-Анджелесе. Случалось, прилетал туда и снимал по пять роликов за раз. Впоследствии он двадцать лет руководил собственной рекламно-консалтинговой фирмой. Там он работал уже не столько над промороликами, сколько над раскруткой брендов и дизайном упаковок. Вот, скажем, батончик “Старбар” от Cadbury – это как раз его проект. Помню, он приносил нам маленькие шоколадки на пробу».

Одним из своих первых воспоминаний о походах в кино Нолан называет мюзикл Алана Паркера «Багси Мэлоун» (1976) с Джоди Фостер в главной роли. Когда мальчик заметил анонс в газете, родители сказали: «О, этот фильм снимал один из папиных друзей». Слегка преувеличили: отец Нолана, Брэндон, работал с Паркером над одним из своих роликов. Вскоре родители устроили Крису экскурсию на студию Pinewood, которая в 1976 году отмечала свое сорокалетие, и там Нолан заметил педальные машинки из «Багси Мэлоун». «Для меня это было очень важно, – объясняет он. – В те годы в британском кино работали пять режиссеров, пришедших туда из рекламы. И отец рассказывал, что со многими из них он был знаком. Эта пятерка – Ридли Скотт и Тони Скотт, Эдриан Лайн, Хью Хадсон и Алан Паркер. По мнению папы, Хадсон был интереснее всех. Отец всегда с нетерпением ждал его новых фильмов, еще даже до выхода “Огненных колесниц”. Увлекательный момент: позднее я узнал, что папе довелось поработать с Ридли Скоттом. Накоротке они не были, но отец пару раз сотрудничал с его студией».

Немало времени Брэндон Нолан проводил в странах Африки и Юго-Восточной Азии, откуда он возвращался с подарками и рассказами обо всем, что видел. А мальчики – старший Мэтью, Крис и Джонатан (для родных просто Джона) – играли друг с другом, пытаясь угадать, куда отец отправился на этот раз. С их матерью Кристиной Брэндон познакомился во время командировки в Чикаго. Брак обернулся для нее увольнением, так как по правилам United Airlines в 1960-е стюардессами могли быть только незамужние девушки. Несколько лет спустя коллективный иск сотрудников вынудил компанию изменить устав, это позволило бы Кристине вернуться на работу; впрочем, к тому моменту она уже благополучно сменила профессию и работала учительницей английского языка. Детство Нолана прошло на два дома – семья жила то в Лондоне, то в Чикаго, а иногда выбиралась в Огайо к бабушке по материнской линии. Именно там семилетний Крис застал премьеру «Звездных войн» Джорджа Лукаса в 1977 году.

«Этот фильм я впервые увидел в небольшом пригородном кинотеатре в Огайо, – рассказывает Нолан. – Мы тогда были в гостях у бабушки. В те годы для Америки и Англии печатали общие копии фильмов – то есть пленки добирались до Британии лишь несколько месяцев спустя, по завершении американского проката. То, что в США выходило летом, за океан попадало только к Рождеству. Помню, осенью я вернулся в школу Хайгейт и пытался рассказать друзьям о том, как провел лето и как посмотрел один фильм, а там мужик в черной маске и штурмовики в белых доспехах, но на самом деле они злодеи… А однокашники вообще не понимали, о чем я говорю! Но затем под Рождество фильм вышел в Британии, и все на нем просто помешались.

“Звездные войны” дали каждому из нас собственный повод для бахвальства. Один приятель уверял, что его отец играл в оркестре на записи музыки к этому фильму. А я, стало быть, посмотрел его раньше всех. А потом и чаще других его пересматривал. Это кино, его технологии и находки, меня чрезвычайно увлекло. Помню, я достал выпуск журнала о студии Industrial Light & Magic, и зачитал его до дыр. Я увлекался всем, что связано с историей и процессом создания таких фильмов».

Вскоре после знакомства со «Звездными войнами» Нолан с отцом отправились в лондонский кинотеатр на Лестер-сквер, где в повторном прокате шел «2001 год: Космическая одиссея» (1968) Стэнли Кубрика. «Событие было значительное. Отец хотел, чтобы мы увидели этот фильм на по-настоящему огромном экране. Кажется, он заранее предупредил меня, что “Одиссея” совсем не похожа на “Звездные войны”. Но кадры полета “Дискавери”, спецэффекты с использованием миниатюр – все это было для меня невероятно увлекательно. Есть в этом фильме что-то первобытное: например, горящие глаза гепарда в прологе или образ звездного младенца в финале. “Одиссея” ускользала от понимания, но при этом не раздражала. Позже, уже в Чикаго, я пересмотрел ее с друзьями, и мы стали обсуждать, что все это значит. В оригинальном романе Артура Кларка (до него я добрался уже после просмотра) было чуть больше объяснений и конкретики. А фильм Кубрика, как мне кажется, я гораздо лучше понимал, когда был ребенком. Это эмоциональный опыт – и дети такому больше открыты. Там ощущается настоящее, чистое кино, чистое переживание. “Космическая одиссея” показала мне, сколь многоликим может быть кино. Это панк-рок от мира фильмов».

Кир Дуллеа в фильме Стэнли Кубрика «2001 год: Космическая одиссея» (1968).

Летом 1978 года Ноланы перебрались в Чикаго, чтобы жить поближе к семье Кристины. Предполагалось, что они пробудут там всего год, но в итоге остались на три. Они осели в Эванстоне, зажиточном и зеленом пригороде на северном побережье Чикаго. Каменные, увитые плющом особняки в псевдотюдоровском стиле, припаркованные на улочках универсалы, двор с видом на густой лес – волшебная Страна Подростков, которую вскоре обессмертят фильмы Джона Хьюза. «Пригород стал всей моей жизнью, – вспоминает Нолан. – Все было совсем как в “Выходном дне Ферриса Бьюллера” или “Дядюшке Баке”. Джон Хьюз как раз снимал свои комедии на северном побережье Чикаго, в городках вроде Эванстона. Мы жили прямо напротив школы, а рядом был небольшой парк, изрезанный дорожками заповедник, где можно было вволю пошалберничать. Полная свобода. Мы с друзьями все там объездили на велосипедах. Летом погода в Эванстоне была лучше, чем в Британии, зимы же были невероятно снежными. До сих пор помню, как примерно через год после переезда в Америку мы вернулись в наш лондонский съемный дом – и мне все казалось таким маленьким. В США вообще иной размах: дома больше, улицы намного шире. К тому же я и сам стал на дюйм-другой выше. Рос я очень быстро. Это я помню отчетливо. Стою в холле, смотрю на лестницу и думаю: “Почему все такое крошечное?”»

Огромными были и американские кинотеатры. Крупнее всех – старый «Иденс»[10] в Нортбруке, величественное здание в футуристичном стиле 60-х, стоявшее близ шоссе Иденс. На момент открытия в 1963 году кинотеатр считался «самым большим гиперболическим параболоидом в мире». Тем, кто ехал вдоль шоссе по Бульвару Скоки, «Иденс» тут же бросался в глаза: гофрированные бетонные стены с прожилками из изогнутого стекла, устремленная в небо крыша – словно космический корабль из «Звездного пути» Джина Родденберри или что-то из «Джетсонов». Холл был украшен ультрамодернистской мебелью в бело-золотых тонах. Гигантский экран обрамляли красный занавес и небольшая сцена, которую отделял от первого ряда покрытый ковром проход. «Красота была невероятная, – говорит Нолан. – Помню, мы пришли туда с мамой смотреть “В поисках утраченного ковчега”. Зрителей битком. Экран громадный. Пришлось взять места поближе, возможно, даже в первом ряду – помню только, что слегка сбоку. Мы сидели так близко, что картинка казалось необъятной и слегка искаженной, можно было заметить зерно пленки. Это я запомнил на всю жизнь: то нереальное ощущение, когда словно проваливаешься по ту сторону экрана».

В восьмилетнем возрасте Крис получил от отца новую игрушку – камеру Super 8. Аппарат несложный, картриджей с пленкой хватало лишь на две с половиной минуты, и те без звука. Но для Нолана эта камера стала окном в совершенно новый мир. В третьем классе мальчик подружился с Адрианом и Роко Беликами, детьми иммигрантов из Чехии и Югославии, а в будущем – успешными документалистами. Вместе они собирались в подвале дома Ноланов и снимали самодельные космические эпики с примитивной покадровой анимацией. Их героями становились пластиковые фигурки из «Звездных войн». Декорации они мастерили из рулонов туалетной бумаги и коробок из-под яиц. Чтобы создать эффект взрыва, Нолан бросал муку на стол для пинг-понга, а зимой отправлялся снимать чикагские сугробы, напоминавшие ему заснеженные пейзажи планеты Хот из фильма «Империя наносит ответный удар» (1980).

ВЫШЕ И СЛЕВА: Старый кинотеатр «Иденс» в Нортбруке, штат Иллинойс. Там Нолан смотрел все подряд: от «В поисках утраченного ковчега» (1981) Стивена Спилберга до «Лестницы Иакова» (1990) Эдриана Лайна.

«Один из наших фильмов назывался “Космические битвы”, – вспоминает режиссер. – Безусловно, “Звездные войны” сильно на меня повлияли. Тогда же в эфире шел документальный телесериал Карла Сагана “Космос”, и я просто бредил звездами и космолетами. Уже взрослым я пересмотрел свои ранние эксперименты и понял, какие они были примитивные, – пожалуй, это одно из главных разочарований в моей жизни. Искусство кино я постигал очень постепенно. В детстве мне хватало уже того, чтобы собрать интересные картинки в единую историю, – тем более что Super 8 не записывала звук. Сегодня звук находится в полном распоряжении детей, которые любят снимать, мы же работали с чистым изображением. На днях я читал “Форму фильма”[11] Эйзенштейна, и там он пишет, что если поставить рядом Кадр А и Кадр В, то в сумме они дадут совершенно новую Мысль С. Даже забавно, что когда-то эта идея казалась весьма смелой. А я, выходит, самостоятельно постигал ее через свои детские фильмы».

Сергей Эйзенштейн был сыном рижского зодчего и изначально учился на архитектора в Петроградском институте гражданских инженеров, но со временем он увлекся оформлением декораций и кинематографом, стал первым большим теоретиком структуры кино. Искусство киномонтажа он сравнивал с японскими иероглифами: простейшая последовательность из двух символов рождает новый смысл. И если на одном кадре мы видим женщину в пенсне, а на другом – ту же женщину, но уже в разбитом пенсне и с окровавленным глазом (как показал Эйзенштейн в фильме «Броненосец Потемкин»), то создается совершенно новый образ – глаз, пробитый пулей.

Однажды дядя Тони подарил маленькому Крису пленки с записью космических экспедиций «Аполлон». «Я проигрывал их на телевизоре, записывал картинку на свою Super 8, а затем вставлял эти фрагменты в свое кино – чтобы думали, будто это я снимал. Когда вышел трейлер к “Интерстеллару”, мой товарищ по детским фильмам Роко Белик позвонил мне и сказал: “Да это же совсем как те кадры, классическая хроника со статичной камерой!” Мы стремились к полному реализму, а получилось совсем как в детстве».

Над сценарием «Интерстеллара» Кристофер работал с Джоной. Как-то раз братья встретились в павильоне № 30 на студии в Калвер-Сити, где проходили съемки актеров внутри полноразмерной модели космического шаттла. Чтобы создать иллюзию межзвездного полета, кабину окружал большой экран размером 90 × 24 метра, на который команда по визуальным эффектам выводила изображение космоса, подготовленное другой студией в Лондоне. «Джона тогда сказал мне: “Неудивительно, что мы взялись за этот фильм. Мы готовились к нему с детства!” – рассказывает Нолан. – Рано или поздно мы бы взялись за такой проект. Даже удивительно, что этого не случилось раньше. В каком-то смысле мы вернулись домой».

* * *

Домом для Нолана стало кино, поскольку его семья продолжала курсировать через Атлантический океан. В 1981 году, когда Крису исполнилось одиннадцать, Ноланы вернулись в Англию: Брэндон хотел, чтобы сыновья пошли по его стопам и получили образование в католической школе. Отец Брэндона был пилотом бомбардировщика «Ланкастер» и погиб на войне, так что дисциплину мальчику с Божьей помощью прививал интернат. «Нас воспитывали в идеологии католицизма», – вспоминает Нолан свои годы в старшей школе Бэрроу-Хиллз близ городка Уэйбридж в графстве Суррей. Руководили этим учреждением монахи-иосифиты, чья сеть интернатов и семинарий раскинулась по всему миру, вплоть до Демократической Республики Конго. Бэрроу-Хиллз расположилась в усадьбе начала XX века с треугольными крышами в баронском стиле. Место это было мрачное и неприветливое: учителя вечно талдычили о своей службе на Второй мировой, а за малейшую провинность – например, за разговоры после отбоя – полагалось два удара тростью. Есть местную стряпню было невозможно, так что ученики нередко голодали и с нетерпением ждали следующего похода в ближайший деревенский магазинчик. «В те годы мир разделился на своих и чужих, детей и врагов-взрослых, – продолжает Нолан. – Они пытались приучить нас к серьезности и молитве, а мы естественным образом этому сопротивлялись. Не то чтобы это было осознанным решением; хотя в 70-е, годы моей юности, считалось, что наука вот-вот отменит религию. Сейчас я уже не так в этом уверен. Кажется, нравы несколько переменились».

Рутгер Хауэр в роли репликанта Роя Бэтти.

Режиссер Ридли Скотт с Харрисоном Фордом на съемках «Бегущего по лезвию» (1982).

Ридли Скотт с Сигурни Уивер на съемках «Чужого» (1979). Два этих фильма определили взгляд Нолана на профессию кинорежиссера.

Колледж имперской службы и Хэйлибери в Хартфордшире, Англия, где Нолан жил и учился с 1984 по 1989 год.

Киноклуба при школе не было, однако раз в неделю ученикам показывали военные фильмы вроде «Там, где гнездятся орлы» и «Моста через реку Квай». Однажды заведующий интернатом разрешил Нолану посмотреть на своем телевизоре видеокассету с пиратской копией «Бегущего по лезвию» (1982) Ридли Скотта. «Мы собирались у заведующего дома и смотрели фильм урывками по полчаса», – вспоминает Нолан. Уже позднее он познакомился с «Чужим» (1979) и сопоставил его с историей о репликантах, которую он по частям смотрел у заведующего. «Я отчетливо помню, как почувствовал, что два фильма чем-то похожи друг на друга, и пока еще не понял, чем именно, но очень хотел это понять. Какой-то звук, низкий гул, характерный свет и атмосфера – было очевидно, что некоторые элементы у этих картин одинаковые. Позднее я узнал, что их снял один режиссер. Две абсолютно разные истории, у них разные сценаристы и разные актеры – разное все, что в глазах ребенка определяет суть фильма: мы-то в детстве думали, что актеры сами придумывают кино. Итак, все разное, но еще есть какая-то связь, и эту связь задает режиссер. Помню, как я подумал: вот кем я хочу стать».

У каждого режиссера случается такой момент озарения: Ингмар Бергман все понял, когда открыл для себя «волшебный фонарь», а Скорсезе – когда увидел долгий план с Гэри Купером в «Ровно в полдень» и осознал, что у кино есть свой постановщик. Прозрение Нолана было небыстрым и потребовало от него терпения, смекалки и даже детективных навыков. Впоследствии эти же качества он будет воспитывать у зрителей своих фильмов.

Отучившись три года в Бэрроу-Хиллз, Нолан перевелся в Колледж имперской службы и Хэйлибери[12] – интернат к северу от лондонской кольцевой дороги M25. Хэйлибери была основана в 1862 году для подготовки сынов империи к гражданской службе в британских колониях Индии, и к началу 1980-х она казалась реликтом несуществующей державы. На обширных школьных землях, где зимой лютовали ветра с Урала, тут и там возвышались памятники юным храбрецам, жертвам Англо-бурской войны и кавалерам креста Виктории – их традиционные ценности и идеалы героического самопожертвования теперь должны были перенять дети среднего класса из северных пригородов Лондона. Когда-то полковник Королевских ВВС Питер Таунсенд сказал: «Тем, кто пережил два года в Хэйлибери, уже ничто не страшно», – и, хотя с тех пор обстановка в школе несколько наладилась, атмосфера здесь по-прежнему отличалась консервативным аскетизмом: общежития-бараки почти без штор и ковров, батареи отапливают вполсилы. Как заметил журналист Джон Маккарти, в конце 80-х попавший в плен к «Хезболле», жизнь в Хэйлибери сполна подготовила его к трудностям заключения, и это лишь отчасти была шутка. «Когда я такое слышу, то иногда задумываюсь: что же это за мир, которым я здесь управляю? – писал Ричард Роудс-Джеймс, старый заведующий Маккарти. – Я полагал, что мои принципы управления общежитием прививают ученикам ответственность, однако методы моей работы могли быть весьма жестокими». Именно к нему в общежитие Мелвилл определили Нолана осенью 1984 года.

«Мне кажется, Маккарти говорил с иронией, – рассуждает Нолан. – Помню, Стивен Фрай так же сказал в одном интервью, когда его спросили о жизни в тюрьме: “О, я учился в интернате, мне не привыкать”. Но у меня все сложилось иначе. Мне нравилось в Хэйлибери, хоть я и понимал, что другим ученикам было сложнее, так что это вопрос неоднозначный. Там действовал очень странный контраст между ощущением личной независимости и правилами самой школы, подчас суровыми и жесткими. Это жизнь вдали от дома, обособленная и немного одинокая, но зато ты сам себе хозяин. Такая особая форма свободы. В моем понимании, интернат существует по законам Дарвина. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Обстановка армейская. Дисциплина в руках самих учащихся. Студенты шестого курса становятся префектами и отвечают за младших мальчишек. В школе царит консервативный иерархический уклад – ну или, по крайней мере, так было в мои годы. Ты либо подстраивался, либо страдал. Я был довольно крупным подростком и неплохо играл в регби; а тех, кто играет в регби, особо не трогали».

Своих гостей школа в первую очередь поражает размахом: Хэйлибери занимает 500 акров земли в хартфордширской глубинке. Уже по дороге из Лондона можно разглядеть террасу с ее коринфскими колоннами из белого известняка и портиками в духе афинского Эрехтейона. Основной комплекс занимает территорию в 100 квадратных метров и размерами может потягаться с Большим двором Тринити-колледжа в Кембридже. Здание призвано пробуждать в учениках «думы о былом и бессмертные надежды, над которыми не властно время», как выразился в 1862 году первый директор Хэйлибери. Спроектировал школу архитектор Уильям Уилкинс, которому также принадлежат проекты Национальной галереи и Университетского колледжа Лондона. Так уж совпало, что именно туда Нолан поступит по окончании школы. «Скажу не в укор мистеру Уилкинсу, но по сути это одно и то же здание, – отмечает Нолан. – Думая о Хэйлибери, я прежде всего вспоминаю эту прекрасную террасу Уилкинса, поле для регби перед ней и огромный четырехугольный двор. Оба здания очень красивы. И оба кажутся больше, чем есть на самом деле. В этом весь смысл такой архитектуры: человек на ее фоне кажется маленьким, но при этом одновременно ощущает себя частью чего-то большего».

Один из фонарей, которые освещали школьный двор ночью.

В Хэйлибери время было превыше всего – в прямом и переносном смысле. Жизнь учащихся была тщательно расписана по минутам, а двор замыкал большой дом с часами, которые отбивали каждые полчаса и час, начиная с 7:30 утра, когда обитатели общежития вставали под громкий звон электрического звонка. Затем примерно сорок семь мальчишек наперегонки бросались умываться, натягивали брюки с пиджаками и спешили заправить постели перед проверкой. Далее – короткая служба в часовне, куда под сень витражей набивалась вся школа, словно сельди в бочку; ученики делали вид, что молятся, и шевелили губами под аккомпанемент гимнов. Затем все семьсот с небольшим учащихся направлялись в трапезную – огромное помещение с куполом и стенами из орехового дерева, пропахшее маслом и вареной капустой. Разбившись по двадцать четыре человека на стол, юноши уплетали овсянку или хлопья под написанными маслом портретами бывших выпускников, вроде премьер-министра Клемента Эттли. Из-за особенностей акустики можно было расслышать разговоры даже на другом конце зала. Очередной удар колокола созывал ребят на четыре часа уроков, с 9:00 до 13:00. Под перемены было выделено всего пять минут, так что мальчишкам часто приходилось пересекать необъятный двор бегом, держа книги под мышкой и по прибытии унимая одышку и острую боль в боку.

Школьная церковь Хэйлибери – настолько большая, что немецкие летчики ориентировались по ней при бомбежках Великобритании в годы Второй мировой войны.

Послеобеденное время занимали коллективные спортивные игры – зимой регби, летом крикет – после чего ребята отправлялись отмывать с себя грязь в уютный, похожий на пещеру банный корпус, заполненный длинными рядами душевых, ванн и умывальников. По средам (на обязательной основе после второго триместра) проводились занятия Объединенного кадетского корпуса – молодежной военной организации, изначально созданной для подготовки учащихся к армейской службе[13]. Нолан попал в военно-воздушную секцию Корпуса: «В основном мы просто шагали строем в неудобной форме и учились правильно читать карты. Вернее, складывать карты. Я так этого до сих пор не освоил: карту нужно складывать определенным образом, чтобы можно было быстро ее перевернуть, разложить и сложить заново. А раз в год нас сажали в тренировочный самолет “Чипманк” и обучали фигурам пилотажа – вот это была красота! Я садился прямо позади пилота; так близко, что на шее под шлемом были видны все складки. У тех, кто раньше не бывал в воздухе, полет проходил довольно скучно. Но если сказать пилоту, что ты не новичок, то тогда тебе показывали трюки: мертвую петлю, поворот на горке, бочку. Это было потрясающе. Мальчишки постарше, уже опытные, нам так и советовали: мол, сразу говорите им, что вы раньше летали, тогда вам покажут трюки. В небе не задавали лишних вопросов, пристально глядя в глаза. Все разговоры велись только криком по рации».

Занятия во второй половине дня завершались ужином в главном зале: на каждом столе – по большому электросамовару с заранее заготовленным чаем, а болтовню лишь ненадолго прерывала молитва на латыни, к которой ребят призывал звук гонга, выплавленного из старой артиллерийской гильзы времен Второй мировой. Затем все брались за самостоятельную работу, то есть «домашку», и постепенно расходились по своим спальням – длинным, холодным общежитиям-баракам, где на одинаковых койках со стальным каркасом размещались сорок семь мальчиков от тринадцати до восемнадцати лет. Те, кто помладше, шли в кровать к девяти вечера, ребята постарше – к десяти, префекты – когда захотят. Когда день подходил к концу, сил у утомившихся мальчишек хватало лишь на то, чтобы свалиться в кровать.

Нолан вспоминает, как лежал в своей кровати после отбоя и слушал саундтреки «Звездных войн», «Космической одиссеи» и музыку Вангелиса к «Огненным колесницам» на своем мини-кассетнике Walkman. Чтобы выжать из батареек для плеера побольше энергии, их приходилось отогревать на больших комнатных батареях. «Если, конечно, это позволял дежурный префект, – дополняет Нолан. – Как правило, нужно было заранее у них спросить. Существовал целый подпольный рынок. На пальчиковые батарейки всегда был спрос. Их постоянно приходилось менять, заряд быстро заканчивался. Часто батарейки не подходили по размеру. Кстати, если на разряженных CD- и DVD-плеерах все сразу отключается, то на кассетниках звук просто замедлялся. Так что мы берегли заряд: вручную перематывали пленку карандашом и прогревали свои запасы на батарее».

Подчас работы Нолана ругают за излишне помпезную музыку Ханса Циммера, но настолько тотальный сплав звука и изображения помогает режиссеру воссоздать чувство освобождающего внутреннего полета, которое он проживал, слушая саундтреки после отбоя. Новаторская комбинация синтезатора и оркестра, придуманная Вангелисом для «Огненных колесниц», в дальнейшем послужит основой музыки Циммера к фильмам Нолана. «Сейчас я вижу, как мои дети, когда их что-то интересует, тут же погружаются в свои увлечения как можно глубже при помощи медиа. А в мое время было иначе. Наш эскапизм требовал огромных усилий. Слушая саундтрек, приходилось достраивать картинку у себя в голове. Киномузыка всегда оставляет тебе некоторый простор для воображения. Мне она давала возможность подумать, служила своего рода фоном. Слушая музыку в темноте, я попадал в бесценный космос воображения: думал, мечтал, представлял себе фильмы и истории. Для меня это было чрезвычайно важно».

* * *

Такие вылазки в мир фантазий были не просто надежным и быстрым способом уйти от реальности. С их помощью Нолан отвоевывал себе небольшое, но столь важное личное пространство в комнате, где под одной крышей всегда спали не меньше пятидесяти мальчишек, а любое отступление от правил грозило встречей с заведующим. Как писал сам Роудс-Джеймс, школа была «закрытой средой внутри закрытого мира», изолированной микровселенной, созданной по лекалам классовой системы, для которой она растила новое поколение офицеров.

Иные ученики ни разу за триместр не покидали пределов Хэйлибери, чьи ворота еженощно запирались на замок: летом в семь часов вечера, зимой – в шесть. За дисциплиной следили старшие мальчишки-префекты, которые обо всем докладывали заведующему и были вольны штрафовать виновников на месте. Незначительные нарушения вроде захода на газон карались уборкой мусора, физическими упражнениями и «игрой в даты»: ученик должен был три, пять или десять раз повторить даты известных событий из британской истории, вроде битвы при Гастингсе или подписания Хартии вольности. Ребята, не желавшие подстраиваться под путаные правила и армейские порядки школы, долго там не выживали. «Это был сущий кошмар, дедовщина везде и всюду», – рассказывал однокашник Нолана комик Дом Джоли, который каждое воскресенье писал родителям и умолял их забрать его домой («Милые мама и папа, как же мне здесь осточертело, спасите меня!»), однако эти письма тут же перехватывали: «Не надо маме с папой такое читать и расстраиваться, правда?» Позднее Джоли перечитал те письма, что все-таки добрались до дома, – они были выдержаны примерно в таком духе: «Милые мама и папа, в воскресенье смотрели “Там, где гнездятся орлы”, наши победили в регби, я очень рад…» А те, кто был не рад, остро ощущали свою беспомощность и изоляцию.

«Нас погружали в систему и приучали жить в ее рамках, – рассказывает Нолан. – Я до сих пор храню в себе атмосферу школы, ее особое мироощущение. Знаешь, мы даже пели “Иерусалим”[14], совсем как в “Огненных колесницах”. Впервые этот фильм я посмотрел в двенадцать лет, уже когда меня определили в Хэйлибери. Через него я впитал в себя мифологию британской системы, имперское величие и все такое, бла, бла, бла. Кстати, пару лет назад я вновь пересмотрел “Огненные колесницы” уже со своими детьми, – вообще-то это очень бунтарский фильм. Автор сценария в Итоне не учился. Режиссер – да, выпускник Итона[15], но автор сценария – нет. Фильм очень радикальный, бросает вызов истеблишменту. Я так же сделал в “Темном рыцаре”. Думаю, мое образование – очень консервативное, в рамках системы – во многом повлияло на то, как сложился мой путь в Голливуде и его идеологии. Интернат научил меня быть частью системы: бунтовать подспудно, но не нарушая границ. Многие режиссеры воюют с Голливудом или, наоборот, даже не пытаются с ним воевать. Раз есть структура, нужно пробовать ее на прочность. Играть в заданных рамках, но по своим правилам. Вот что мне дало обучение в интернате».

Иэн Чарлсон в фильме Хью Хадсона «Огненные колесницы», который, по словам Нолана, точнее всего описывает его школьную жизнь.

Нолан преуменьшает: это как если бы Фред Астер сказал, что Бродвей дал ему чувство движения. Структура – главная константа и одержимость его фильмов, нерушимая основа его стиля. Структура архитектуры, структура повествования, структура времени, структура музыки. Даже психология у режиссера тоже работает на структуру: персонажи распадаются надвое и на четыре части, как мозаичные гравюры Эшера.

Как отмечает Нолан, перед учеником интерната есть два пути – конформизм или восстание. Однако открытый бунт будет быстро подавлен: так в фильме-победителе Каннского фестиваля «Если…» (1969) режиссер Линдсей Андерсон расстреливает своих героев-подростков оружием из школьного арсенала. Нет, выбор между восстанием и конформизмом – ложный. Благоразумный школяр совмещает внешнюю покорность с внутренней свободой мысли. «Держи свой мир у себя в голове», – такой урок выносит восьмилетний Магнус Пим в «Идеальном шпионе» (1986), отчасти автобиографическом романе Джона Ле Карре о юности будущего суперразведчика в школе-интернате. В основу книги легли воспоминания самого Ле Карре, который учился в школах Сент-Эндрю и Шерборн, чья агрессивная пробританская пропаганда подтолкнула его к тайному сочувствию немцам, «ведь их все так ненавидели». Ле Карре скрывал крамолу за показным конформизмом: он постигал язык своего врага, носил его одежду, поддакивал его убеждениям и соглашался с его предрассудками. Как сказал сам писатель, интернат «до конца жизни привил мне потребность бороться с теми, кто хочет загнать меня в рамки», и научил его быть шпионом.

Такую же двойную жизнь ведет Брюс Уэйн в фильме «Бэтмен: Начало». Семь лет его тело и разум были во власти жестокой Лиги теней, но в итоге он дает отпор их тлетворной идеологии, обращает боевые приемы ниндзя против них самих и взрывает их логово. Эта сцена живо напоминает концовку романа «Живешь только дважды» из похождений еще одного выпускника Итона – Джеймса Бонда: «Первым обрушился верхний этаж, за ним следующий, и еще один, и через мгновение огромная рыжая струя огня взвилась из преисподней до самой луны, по ветру прошла горячая волна, а затем – раскатистый грохот грома…» Вот и конец школе.

С определенной точки зрения фильмы Нолана рассказывают о тех, кто поначалу нашел в структуре спасение, но после разочаровался и утонул в ней, словно в «волне» парижских улиц, которая накрывает героя Леонардо ДиКаприо в «Начале». «Так бывает. Однажды наступает момент, когда система подводит тебя, – говорит Джим Гордон (Гэри Олдман) в фильме «Темный рыцарь: Возрождение легенды». – Когда законы перестают быть орудием, они связывают руки, позволяют преступнику уйти»[16]. Армированный костюм сковывает Бэтмена, а солдаты из «Дюнкерка» оказываются в ловушке на борту кораблей и самолетов, которые должны были спасти им жизнь. Они должны вырваться на волю – или погибнуть. Географическая изоляция во многом питает трилогию о Темном рыцаре, ее персонажи заперты в Готэме, который, подобно Хэйлибери, является «закрытой средой внутри закрытого мира»: немногочисленные герои сами следят за порядком, жестоко карают нарушителей и устанавливают систему тотальной слежки, удерживая город на краю хаоса. «Суровая система, которой управляют хорошие люди», – охарактеризовал интернат один ученик-голландец. Емкое описание и для Готэма.

Проявив мастерство на поле для регби, Нолан постепенно вошел в число «первых пятнадцати» – престижной команды, защищавшей честь Хэйлибери в соревнованиях с другими школами. По словам одного из учеников, «если ты стал одним из пятнадцати, ты был все равно что бог». Но для Нолана успехи в школе поставили на паузу его карьеру режиссера; пусть даже изначально он поступил в Хэйлибери по художественной стипендии, выданной юноше в том числе на основании его короткометражек. На каникулах Крис и его брат Джона вместе отправлялись в «Скалу»[17] – роскошный кинодворец в районе Кингс-Кросс с залом на 350 мест, мраморными лестницами и мягкими спинками кресел. Там они смотрели «Синий бархат» (1986) Дэвида Линча, «Охотника на людей» (1986) Майкла Манна, «Сердце ангела» (1987) Алана Паркера, «Цельнометаллическую оболочку» (1987) Кубрика, киберпанк-аниме Кацухиро Отомо «Акира» (1988) и «Черный дождь» (1989) Ридли Скотта. Однажды, когда ему было около шестнадцати лет, Нолан провел каникулы в Париже, чтобы подтянуть французский язык. Там он жил у друга семьи, сценариста и переводчика, который в тот момент работал над документальным фильмом для телевидения – кажется, что-то про природу. Как-то раз юноша увязался за ним в монтажную, где переводчик занимался озвучанием закадрового текста. «Процесс занимает целую вечность, пленку гоняли туда-сюда, – вспоминает Нолан. – Но для меня все это было очень увлекательно, потому что картинка прокручивалась назад, а звук шел вперед. У нас в то время был проигрыватель для видеокассет, но, если отматывать на нем пленку назад, качество выходило не очень. А в монтажной – редкая возможность посмотреть на обратное движение в высококачественной проекции. Этот визуальный эффект меня просто потряс. Я провел там, наверное, два или три часа, пока они не закончили, и увлеченно смотрел на то, как пленка движется туда и обратно. Раньше человек и представить себе такое не мог. Но камера воспринимает время иначе, чем мы. И в этом суть кино. В этом, как я считаю, его волшебство. В способности увлекать».

* * *

У тех, кто прошел через интернат, часто устанавливаются особые личные отношения со временем. Энтони Пауэлл в «Танце под музыку времени» представляет ход десятилетий как один большой вальс. Образ часов пронизывает трилогию Филипа Пулмана «Темные начала». Клайв Льюис в 1920-х прошел через несколько колледжей-интернатов и подметил там любопытное искажение времени:

«Задание по геометрии заслоняет вожделенные каникулы точно так же, как ожидание серьезной операции может заслонить самую мысль о рае. Однако каждый раз неизменно наступал конец семестра. Нереальное, астрономическое число – шесть недель – постепенно сменялось обнадеживающими подсчетами – через неделю, через три дня, послезавтра, – и, наконец, в ореоле почти сверхъестественного блаженства к нам являлся Последний день»[18].

У этого эффекта, признавал Льюис, есть и «обратная, не менее важная и грозная сторона»:

«В первую же неделю каникул приходилось соглашаться с тем, что учебный год наступит вновь. Так здоровый юноша в мирное время готов признать, что когда-то он умрет, но самое мрачное memento morі не убедит его, что это в самом деле случится. И опять же, невероятное все же наступало. Усмехающийся череп проступал под всеми масками, несмотря на уловки воли и воображения, бил последний час, – и снова цилиндр, итонский воротничок, штаны с пуговицами у колена и – хлоп-хлоп-хлоп – вечерняя поездка в порт».

По схожей христианской символике можно догадаться, что эффект искаженного времени напрямую вдохновил книжный цикл о Нарнии, чья реальность с упоением растягивается: дети из семейства Певенси долгие годы правят волшебной страной, а затем возвращаются в Англию как раз к послеобеденному чаю. «Наш мир должен когда-нибудь прийти к концу, – говорит Джил единорогу в финале «Последней битвы». – Возможно, у этого мира конца не будет. Алмаз, разве не прекрасно, если Нарния будет продолжаться вечно, и все будет, как ты рассказываешь?»[19] Похожее ощущение восторженной меланхолии, где каждую минуту счастья оттеняет осознание его конечности, можно найти (хотя и без христианской теологии) в многофигурных кульминациях «Начала» и «Интерстеллара»: время замедляется и растягивается, обрывает дружбу, разлучает детей и родителей. «Я вернулся за вами, – говорит Кобб (Леонардо ДиКаприо) бизнесмену Сайто (Кэн Ватанабэ), который в финале «Начала» стал девяностолетним стариком. – Пойдем, и мы снова станем молодыми». В сюжетах Нолана время крадет людей друг у друга, и режиссер проводит тщательную опись преступления.

Карта Нарнии – фантастического мира из книг Клайва Льюиса.

«В юности мы воспринимаем время эмоционально, – говорит Нолан. – Молодежь любит ностальгировать, потому что ее жизнь стремительно меняется. Отношения с друзьями и знакомыми теперь совсем не те, что были в одиннадцать или двенадцать лет. Все расходятся. Все меняется так быстро, так скоро. А уже в двадцать-тридцать лет, мне кажется, ощущение времени у человека выравнивается, становится более объективным. Но затем наступает средний возраст, и мы вновь одержимо хватаемся за эмоциональные аспекты уходящего времени, становимся его заложниками. Мы не понимаем времени, однако можем его прочувствовать. Мы чутко ощущаем время, находимся под сильным его влиянием, но так точно и не знаем, что оно такое. Все пользуются часами, и при этом каждый воспринимает время по-своему. Возможно, тебе знаком роман Л.П. Хартли “Посредник”: “Прошлое – это чужая страна, там все иначе”. Позднее его адаптировал Гарольд Пинтер для экранизации Лоузи. И это – самая первая реплика в фильме. В книге она тоже стоит в начале. Слова запали мне в память, потому что я рос в 1970-е и, господи, с объективной точки зрения это было не лучшее время».

В своем романе Хартли с тревогой исследует влияние времени на память и то, как события прошлого мертвой хваткой удерживают настоящее. «Теперь уже не так, но в детстве мое воображение увлеченно стремилось к иерархии», – вспоминает рассказчик-подросток из книги Хартли, для которого время циклично, «подобно восходящей спирали: круг за кругом, ярус за ярусом». Это ощущение вдохновлено обучением самого автора в интернате Хэрроу, где тот жил в «бесконечном страхе опоздать». По его словам, «этот опыт оставил на моем сознании синяк, фрейдистскую рану, так до сих пор не затянувшуюся». На Нолана интернат повлиял противоположным образом. В Хэйлибери его приучили к пунктуальности, дисциплине и выносливости в холодную погоду, которая так впечатляет его коллег по площадке. Колледж запустил внутри Нолана неустанный хронометр, который задает темп его фильмам. В небольшом белом календаре, который легко умещался в нагрудном кармане, ученики вели отсчет триместра и отмечали важные события школьной жизни: матчи, встречи со священниками, экскурсии в музеи, ежегодные инспекции Кадетского корпуса, ужасный кросс с препятствиями. Но сколько бы дней они ни отсчитывали, конец триместра всегда казался бесконечно далеким. В последние два года обучения для Нолана растянулось не только время, но и пространство: семья вернулась в Чикаго, а он остался готовиться к экзаменам в Англии. Между ними – 6349 километров и шесть часовых поясов.

Гарольд Пинтер и Джули Кристи на съемках фильма Джозефа Лоузи «Посредник» (1971).

«Мне нравилось в Англии. Нравилось играть в регби. Нравилось, что здесь все так непохоже на Америку. Я обожал летать туда-сюда и менять обстановку. Однако адаптироваться по возвращении домой было непросто. Я думал, что в Америке мне снова удастся встретиться со старыми друзьями, но на деле все однокашники уже разъехались по миру, и теперь у них своя жизнь». Так же и с семьей: как это обычно бывает с учениками интернатов, Нолан чувствовал, что домашние все сильнее отдаляются от него – в данном случае даже территориально. Его младший брат Джона учился в старшей школе в США и понемногу американизировался, а сам Нолан, курсируя между двумя странами, в какой-то момент перестал понимать, какую из них считать своим домом. «Новые знакомые часто удивляются, что Джона говорит с чистым американским акцентом, а я – нет, – рассказывает Нолан. – На этот вопрос человек должен ответить еще в детстве. Определиться, какой станет его речь в дальнейшем. Я же принадлежал двум разным странам, разным культурам, и постепенно эта тема стала вызывать у меня дискомфорт. Я пребывал в замешательстве. И иногда чувствовал себя чужим по обе стороны океана».

В этот период тотальной неприкаянности Нолан открыл для себя сразу несколько важных источников вдохновения, каждый из которых по-своему исследовал, как психологическая травма переходит в травму структурную и как они способны друг друга замещать. Изучая историю живописи, Нолан познакомился с работами М.К. Эшера – нидерландского художника-графика, на чьих бесконечных пейзажах мир кажется одновременно бескрайним и клаустрофобным. «Гравюры Эшера определенно на меня повлияли, – вспоминает режиссер. – Помню, я сам пытался зарисовать его инвертированные и сферические отражения». Готовясь к экзамену по английскому языку, Нолан прочитал «Четыре квартета» – поэтический цикл Томаса Элиота о времени и памяти. «Часто вспоминаю оттуда: “Шаги откликаются в памяти // До непройденного поворота // К двери в розовый сад, // К неоткрытой двери[20]”. Очень кинематографичный образ. Как и все у Элиота. Впервые я столкнулся с его творчеством через “Апокалипсис сегодня”, где Брандо зачитывал отрывки из “Полых людей”. Помню, при первом просмотре меня страшно увлекло это сочетание загадки и безумия. Уже позднее я прочитал “Бесплодную землю”, и она меня просто потрясла. Обожаю эту поэму».

Однажды летом Нолан посмотрел фильм Николаса Роуга «Человек, который упал на Землю» (1976) с Дэвидом Боуи в главной роли.

Николас Роуг на съемках фильма «А теперь не смотри» (1973).

Также Нолан прочитал роман Грэма Свифта «Земля воды» (1983), в котором школьный учитель забрасывает историю Французской революции и вместо этого увлеченно рассказывает ученикам байки о своей юности в низинах Норфолка. «Мы стали узниками времени, – говорит герой. – Снова и снова оно сворачивается кольцом, как бы мы ни пытались его распрямить. Оно петляет. Оно ходит кругами и возвращает нас на исходную позицию». За постоянными отступлениями от темы учитель скрывает травму: словами он забалтывает чувство вины, пытается избежать ответственности за соучастие в аборте, после которого его жена похитила чужого ребенка и попала в психиатрическую лечебницу. Так Нолан впервые открыл для себя идею ненадежного рассказчика. «У этого романа совершенно потрясающая структура, – говорит он. – Она чрезвычайно сложная, но все параллельные и пересекающиеся сюжетные ветки подхватывают друг друга. В какой-то момент начинаешь проглатывать концы предложений, потому что понимаешь, к чему все идет. Просто блеск».

Как-то летом Нолан несколько недель гостил у дяди и тети в Санта-Барбаре и обнаружил у них лазердиск[21] с фильмом Николаса Роуга «Человек, который упал на Землю» (1976). В нем Дэвид Боуи – бледный, изящный, ранимый и блистающий на пике своей звездной рок-карьеры – играет инопланетного гостя, который приводняется на удаленном озере на западе США и со временем выстраивает целую бизнес-империю, чтобы переправлять воду на свою засушливую родную планету. Возвратившись в Англию, Нолан нашел другие фильмы Роуга: «Эврика» (1983) и его дебют, «Представление» (1970) – историю жестокого лондонского бандита (Джеймс Фокс), который скрывается от погони в богемном общежитии посреди Ноттинг-Хилла, где его соседом становится угасающая рок-звезда (Мик Джаггер). «Фильм был выдающийся, – вспоминает Нолан. – “Представление” увлекло и шокировало меня. Там была совершенно неожиданная структура и ритм. Я посмотрел этот фильм еще школьником, и нас с однокашниками просто взвинтил пролог, история гангстера. Затем история становилась все более странной и неумолимо клаустрофобной, в духе того времени. Все фильмы принадлежат своей эпохе; в начале семидесятых кино было очень экспериментальным и пробовало самые разные приемы, чтобы волновать, потрясать и удивлять зрителей. Я считаю себя наследником тех режиссеров-авангардистов, потому что они пытались привнести в киноязык что-то новое, раскрыть его потенциал».

В 2011 году Роуг охарактеризовал кинематограф как «волшебный и таинственный сплав из реальности, искусства и мистики. Возможно, это первый ключ к разгадке тайны того, для чего мы вообще живем на земле».

Джеймс Фокс в фильме Роуга «Представление» (1970).

Тогда же Нолан добрался до «Pink Floyd: Стена» (1982) – величественной психоделической рок-оперы Алана Паркера с анимацией Джеральда Скарфа[22]. В самом известном ее эпизоде класс безмолвных школьников с бесстрастными лицами-масками марширует под звуки анархистского гимна Another Brick in the Wall[23], пока не проваливается в мясорубку. Сцена подходит к кульминации… и оказывается лишь фантазией юного ученика, который потирает руку после удара учительской указкой. На съемках «Начала» Нолан показывал «Стену» членам команды как пример переплетения памяти и воображения, грез и реальности. «Мне очень хотелось донести до них этот сплав воспоминаний и фантазии, настоящего времени и придуманного прошлого. Пожалуй, своей структурой фильм обязан альбому, однако авторы придумали все эти безумные параллельные реальности, которые затем чередуются и увязываются друг с другом. Помню, что “Стену” я посмотрел примерно тогда же, когда прочитал “Землю воды”, и обнаружил между ними много общего. Структура фильма напоминала то, что я видел на страницах книги. В те годы я много думал о кино: чего в нем можно добиться, какие истории и структуры меня привлекают. И я осознанно провел параллели между “Стеной” и “Землей воды”. Помню, у меня был очень хороший (и прямодушный) учитель литературы, который однажды сказал мне: “Относись к книгам так же, как относишься к кино”. Совет отличный, но уже тогда я всем сердцем знал, что мне такое не под силу. Как только он это сказал, я понял: этому не бывать. Значит, придется симулировать».

Фильм Алана Паркера «Pink Floyd: Стена» (1982), вдохновивший «Начало» Нолана своим переплетением личного опыта, воспоминаний и фантазий.

* * *

«Симуляция» довела Нолана до курса литературы в Университетском колледже Лондона, но сначала он взял год передышки: путешествовал, снимал короткометражные фильмы и работал, где придется. «Я взялся за изучение английского и гуманитарных наук, потому что меня интересуют люди и истории, однако в детстве мне неплохо давалась математика, – рассказывает Нолан. – Но математика – наука сухая, и мне она наскучила; не хватило дисциплины. Я больше тяготею к людям и всему, что с ними связано. Впрочем, меня по-прежнему увлекают геометрические узоры, фигуры и числа. Бывало, мне задавали вопрос (не знаю, почему, но в начале карьеры об этом часто спрашивают): чем бы вы занимались, если бы не стали режиссером? Наверное, был бы архитектором – так я чаще всего отвечал. Мама считала, что это очень классная профессия. Мне кажется, в архитектуре (а уж тем более в лучших ее образцах) есть элемент повествования. Там все очень конкретно. Пару лет назад мы провели отпуск в Камбодже, посетили Ангкор-Ват[24]. Для богатых туристов у них особые условия: на рассвете вас проводят с черного входа, чтобы была полная приватность. Но я быстро понял, что это ошибка. Подобно Тадж-Махалу в Индии, Ангкор-Ват спроектирован так, чтобы последовательно раскрывать свою историю. К храму нужно подходить спереди, а не пробираться тайком с тыла и “престижно” стоять в одиночестве. Это все равно что смотреть фильм задом наперед. Мы лишили себя задуманного эффекта – сюжета, который выстроил архитектор, продумывая пространство. Так же и режиссер продумывает мизансцены и связь между кадрами, определяет географию истории – все это во многом перекликается с архитектурой. Режиссер создает мир фильма. Для меня очень важна геометрия сюжета, и я каждый раз держу ее в уме, готовясь к съемкам».

Не случайно герой ДиКаприо в «Начале» встречается с профессором архитектуры в исполнении Майкла Кейна перед доской, где начерчена схема самонесущего восьмиугольного купола кафедрального собора Флоренции. Филиппо Брунеллески возвел его поверх уже готовых стен, сложив «елочкой» четыре миллиона кирпичей по методу, который ученые так до сих пор не могут объяснить. Это невозможная конструкция, загадка архитектуры. «Иногда я просто полон почтения перед достижениями Брунеллески, – сказал недавно итальянский исследователь Массимо Риччи в интервью National Geographic. – А иногда мне хочется послать его к черту, настолько он сводит меня с ума».

Этот купол вполне можно считать метафорой всех фильмов Нолана: таких же невозможных конструкций, которые пленяют и возвышают своих героев, притягивают и околдовывают зрителей. Более того, нагляднее всего его кино раскрывается как попытка связать друг с другом два очень разных здания, проложить курс длиной в 6350 километров между двумя архитектурными стилями, воплощающими две различные социальные системы и два различных человеческих состояния. Их связь дает нам ключ к фильмографии Нолана.

Самонесущий купол флорентийского собора, возведенный часовщиком Филиппо Брунеллески по методу, который ученые до сих пор не могут полностью объяснить.

Первое здание – его общежитие в Хэйлибери. Длинный и строгий одноэтажный барак с деревянными полами и деревянными же арками, которые поддерживают низкий потолок над двумя параллельными рядами одинаковых коек с железным каркасом и полосатыми шерстяными одеялами; друг от друга кровати отделяют низкие деревянные перегородки, через которые перекинуты белые школьные полотенца. Обстановка, «располагающая к надзору за учениками», как сказал первый директор школы, преподобный А.Г. Батлер. Системная однотипная планировка общежития отражает иерархию школы: младшие ребята спят в одном конце помещения, старшие – в противоположном, и с каждым годом учащиеся продвигаются дальше по комнате, наглядно иллюстрируя место каждого мальчишки на социальной лестнице.

Один из обитателей Хэйлибери подметил схожую структуру власти в ранней короткометражке Нолана «Жук-скакун» (1997). Эта история занимает всего три минуты и повествует о мужчине (Джереми Теобалд), который охотится за носящимся по полу жуком. Наконец герой загоняет бестию в угол и заносит над ней ботинок, но тут мы понимаем, что насекомое – это сам мужчина в миниатюре. Расплющив своего микродвойника, герой оглядывается и видит другую, гигантскую версию себя, которая уготовила ему такую же судьбу. Каждый охотник является жуком для тех, кто стоит выше его, – и эта рекурсивная цепь тянется до бесконечности. «Возможно, это парафраз жизни в Общежитии Мелвилл в конце 1980-х годов? Решать вам», – шутил (но лишь с долей шутки) школьный капеллан отец Люк Миллер в своем блоге, когда «Жук-скакун» появился на YouTube.

«Меня невероятно впечатлил образ барака из “Цельнометаллической оболочки”; да я и сам тогда жил в бараке, так что ассоциация была вполне буквальной», – рассказывает Нолан, который непроизвольно повторил планировку своего общежития в «Начале», где в общей комнате на одинаковых кроватях с железным каркасом рядами лежат и грезят люди. Напоминает о ней и тессеракт из «Интерстеллара», когда астронавт Купер проваливается в эшеровский лабиринт из бесчисленных повторений комнаты своей дочери. Ряд одинаковых кроватей уходит в бесконечность.

Собственно, именно в общежитии Хэйлибери, по обыкновению выдумывая истории после отбоя, шестиклассник Нолан нащупал идею «Начала». «Я не все тогда сформулировал, – говорит он. – История заметно отличалась от итогового варианта, но основные элементы были на месте. Исходная мысль – совместные сновидения и музыка, которую слышит спящий человек; я представил, что во сне музыка может искажаться необычным образом. Изначальный сюжет был выдержан скорее в готическом духе, но с годами я утратил интерес к ужасам, так что история преобразовалась в нечто совершенно иное. Подумать только (мы как раз намедни обсуждали это с детьми): некоторые идеи “Начала” пришли ко мне еще в шестнадцатилетнем возрасте. Долго же я обдумывал этот фильм: раньше я говорил, что десять лет, но вероятнее – все двадцать. Я очень долго держал эту идею в голове, понемногу дорабатывая ее. Она прошла через множество итераций. Да, “Начало” я обдумывал долго. Это отрезвляет. Сейчас мне сорок семь. И на данный проект у меня ушло почти двадцать лет».

Одно из школьных общежитий, где Нолан впервые заразился идеей «Начала».

Второе здание – небоскреб Сирс-тауэр[25] в Чикаго; от Хэйлибери его отделяет один океан, пять часовых поясов и восемь часов пути самолетом. Башня расположена в самом центре города, в районе под названием Чикаго-Луп, и была открыта в 1974 году. Структурно Сирс-тауэр состоит из девяти вертикальных прямоугольных параллелепипедов, каждый из которых самостоятельно поддерживает свой вес, без внутренних подпорок. Их первые пятьдесят этажей соединены вместе, а дальше отдельные параллелепипеды обрываются на разной высоте и формируют многоярусную конструкцию, восходящую на 110 этажей и 442 метра – это на 60 метров выше, чем Эмпайр-стейт-билдинг. В погожий день с вершины Сирс-тауэр открывается вид примерно на 80 километров вокруг и на территорию четырех штатов[26].

Винсент Д’Онофрио в роли рядового Леонарда Лоуренса по прозвищу Гомер-куча в фильме Кубрика «Цельнометаллическая оболочка» (1987).

Иными словами, это полная архитектурная и философская противоположность общежития Хэйлибери. В безликом бараке ученики находились под надзором старших; каждое тело на своем месте, в своем строгом порядке. А с крыши Сирс-тауэр человек может свободно оглядывать мир, при этом оставаясь для него практически невидимым. Это архитектура упоительного всеведения. Впервые Нолан посетил этот небоскреб еще подростком во время школьных каникул, а почти двадцать лет спустя он вернулся в Сирс-тауэр, чтобы отснять на вершине башни Кристиана Бэйла; в «Темном рыцаре» эта сцена символизирует возвышение Брюса Уэйна над городом.

«Ни одно другое произведение архитектуры не повлияло так на мою жизнь, – рассказывает Нолан. – Когда мне было шестнадцать-семнадцать лет, я возвращался на каникулы домой, приезжал на поезде в центр Чикаго, затем поднимался на 110-й этаж Сирс-тауэр и фотографировал город. Его архитектура и атмосфера просто ошеломляют. Меня чрезвычайно увлекал этот аспект городской жизни в США, вся эта невероятная архитектура. Для меня Америка – не просто символ. Я там вырос. И по сей день это часть моей жизни». Когда-то Нолан называл Чикаго своим домом, но по возвращении из колледжа город открылся ему с совершенно новой стороны. Теперь юношу манили не пригороды из фильмов Джона Хьюза, а бесстрастные сооружения из стекла и стали, стоящие в Чикаго-Луп: Сирс-тауэр, Уан-Иллинойс-центр, башня Ай-Би-Эм по проекту Миса ван дер Роэ, подземный лабиринт шоссе Уокер-драйв. В год между завершением школы и поступлением в университет Нолан вновь приехал в Чикаго, взял Super 8 и снял на пару с другом детства Роко Беликом короткометражный фильм «Тарантелла» (1989), позднее показанный по чикагскому телевидению в передаче «Союз картин»[27].

Улица Уокер-драйв, где Нолан снимал фильмы «Бэтмен: Начало» и «Темный рыцарь».

«Это была такая сюрреалистическая короткометражка, поток образов, – вспоминает Нолан. – Выглядела она слегка зловеще, поэтому ее поставили в эфир на Хеллоуин. Что интересно, мы с Роко отправились на нижний ярус Уокер-драйв – туда же, где я впоследствии снимал масштабные погони для фильмов “Бэтмен: Начало” и “Темный рыцарь”, буквально в те же самые локации. Город мне всегда казался лабиринтом. Вот, например, “Преследование” – это фильм об одиночестве в толпе. А в трилогии о Темном рыцаре город раскрывает свою угрозу через отсутствие людей: пустые улицы, пустые ночные дома и все в таком духе. Когда я был помоложе, меня сильно увлек один феномен. При первом контакте человека с архитектурным пространством (допустим, вы въезжаете в новый дом) создается определенное впечатление. Но по мере того, как вы обживаете здание или часто проходите мимо него, это впечатление кардинально меняется. Возникают два совершенно разных пространства – в географическом и архитектурном смыслах. Так случилось, что я запоминаю свои первые эмоции и впечатления от нового, еще не до конца понятного мне места. В молодости это рождало очень яркие воспоминания. И так устроена моя память, что я до сих пор помню, каким раздробленным мне поначалу казался Чикаго. Интересно работает мозг: в одном физическом пространстве он спокойно удерживает два воспоминания, две противоборствующие, в каком-то смысле противоречащие друг другу идеи».

В каждом из своих фильмов Нолан воспроизводит этот эффект пространственного отстранения – следствие его «кочевой» юности, которая научила его смотреть на мир глазами вечного чужака. Попробуйте включить в своем воображении похожий бифокальный режим и представьте себе два здания одновременно: общежитие в Хэйлибери и башню Сирс-тауэр, тюрьму и небоскреб, заключение и освобождение, изоляцию и возвращение домой. Наложите эти образы друг на друга со всеми их противоречиями – и вы приблизитесь к тому, как воспринимает свой невероятный мир Кристофер Нолан. Личность режиссера сформировалась в путешествиях между Британией XIX века и Америкой XX века; так же в своих фильмах Нолан исследует лабиринты эпохи информации через тревожные жанровые приемы времен второй промышленной революции: двойники и отражения, тюрьмы и загадки, тайные сущности и муки совести. Его персонажи подобны героям поздней викторианской эпохи, навигаторам души из мистических рассказов Конан Дойля и Эдгара По. Они чертят схемы человеческого сознания, будто проектируют здание, но оказываются неспособны понять самих себя. Они неудержимо стремятся домой, и в то же время их гложет страх: может быть, возвращение невозможно, а в пути они изменятся до неузнаваемости.

«Я рос в двух разных странах и принадлежу двум разным культурам, что повлияло на мое представление об идее “дома” – для меня это не просто место, – говорит Нолан. – В финале “Начала” герой пересекает границу и получает отметку в паспорте. Для меня это очень личный момент, потому что в моем восприятии не все так просто: мол, ты показываешь паспорт и тебя пропускают. Ребенком меня готовили к тому, что по достижении восемнадцати лет мне придется выбрать одно гражданство – британское или американское. К счастью, законодательство изменилось и выбирать было не нужно, но в детстве родители твердо дали мне понять, что однажды я должен буду определиться, кем мне быть. И хорошо, что выбор отпал; я бы просто не смог его сделать. Так что прохождение границы для меня – штука серьезная. Сейчас я уже несколько лет как привык называть своим домом Лос-Анджелес, здесь учатся мои дети, однако я нередко работаю в Англии. Мы часто обсуждаем это с Эммой: она скучает по Англии, а я – нет, ведь я знаю, что могу вернуться. И так же я не скучаю по Америке, пока живу в Англии. Конечно, все было бы иначе, если бы однажды мне сказали: “Ну все, время вышло. Отныне нужно выбрать что-то одно”. Это было бы очень трудно сделать. Но путешествия и связанный с ними процесс обновления мне в радость. Перемена обстановки, как в детстве. Я обожал летать туда-сюда. Словно щелкал выключателем: из одной культуры в другую. И эта перемена всегда наполняла меня энергией».

Общество поклонников кино и телевидения при Университетском колледже Лондона (UCL) располагается на подвальном этаже театра «Блумсбери», открытого близ парка Гордон-сквер в 1968 году. В самом начале фильма «Преследование» писатель, которого играет Джереми Теобалд, как раз проходит мимо этого необруталистского кирпичного здания с застекленным первым этажом. Внутри – касса, вытянутое помещение кафе и сувенирный магазинчик, продающий газеты и шарфы в цветах колледжа. Добраться до подвального этажа не так-то просто: нужно обойти кафе и вестибюль, выйти с черного хода в заставленный ящиками и контейнерами переулок, затем пройти по нему мимо здания столовой и преодолеть несколько лестничных пролетов. Внизу вас встречает запертая красная дверь, ключи от которой хранились у Нолана – президента Общества с 1992 по 1994 год. По-своему логично, что немалую часть своей молодости режиссер провел в этом мрачном, звуконепроницаемом подвале без окон, столь похожем на каморку под сценой, где принимает аплодисменты Хью Джекман в фильме «Престиж». Герои Нолана вообще, как правило, устремлены вниз – проваливаются сквозь лед, сценические люки, уровни сна и тоннели Бэт-пещеры.

В начале 1990-х помещение Общества было забито различными кинобезделушками. С потолка свисали длинные полоски негативов, в углу стоял темно-синий аналоговый монтажный стол «Стайнбек» с мониторами времен «Доктора Кто», а рядом – железные рельсы для съемки с движения. «Для начинающих кинематографистов это была пещера сокровищ, – вспоминает Мэтью Темпест, сверстник Нолана и секретарь Общества, который протоколировал заседания их клуба, сидя в старом тесном инвалидном кресле, заимствованным у университетской больницы. – Для Криса это был рабочий кабинет».

Полубританец, полуамериканец, одет с иголочки, в суждениях категоричен, но в меру – Нолан смотрелся заметно взрослее своих однокашников по UCL, лондонскому «всемирному университету», чей суетливый столичный кампус в самом центре Блумсбери притягивал к себе студентов со всего света. К тяготам жизни вдали от родных Нолан уже давно привык. Многих своих однокурсников он перерос на год – тот самый год, что он посвятил путешествиям и съемке короткометражных фильмов дома в Чикаго. В Университетский колледж Лондона он поступил в 1990 году: студенты тогда увлекались стилями «брит-поп» и «гранж»[28], Нолан же отдавал предпочтение рубашкам и фланелевым пиджакам. За внешней небрежной уверенностью он, однако, скрывал пылкую наблюдательность и стремление сбросить с себя позолоту привилегий; подобно некоторым выпускникам интернатов, многое ему пришлось изучать заново.

«Помню, мне в UCL было гораздо проще, чем моим знакомым, ведь я долгое время жил вдали от дома, – говорит Нолан. – Ученики интернатов впоследствии либо становятся частью системы и продолжают вести себя как раньше, либо полностью отказываются от былых привычек. Тут как у католиков: повзрослев, ты держишься за свою веру и ходишь в церковь или же вовсе забрасываешь религию. В UCL я начал быстро расти над собой и избавлялся от нелепого интернатского снобизма, привитого мне школой. И вот почему: этот колледж хорош тем, что в нем ты живешь среди обычных людей самого разного происхождения, которые поступили туда просто потому, что хотели изучать тот или иной предмет. Мы сразу все перемешались и перестали обращать на это внимание. Я словно вышел в современный мир. Раньше я очень ценил людей, которые умеют взглянуть на себя со стороны. Знает ли человек себя самого? Когда мне было лет двадцать, это казалось чрезвычайно важным. Однако с годами приходит понимание, что люди – такие, какие есть. Одеваются так, как хотят. Носят прически, какие нравятся. Подросткам же остро необходимо заявить о своей идентичности. В этом возрасте кажется, что ты просто обязан создать свое “я”, придумать себя с нуля, стать кем-то особенным; даже если для этого понадобится специально отрабатывать какие-то “фирменные” привычки. Позднее ты, конечно, понимаешь, что в любом случае станешь “кем-то”».

Университетский курс литературы в UCL проходил стремительно и интенсивно, по оксфордской модели: лекции, семинары, индивидуальные консультации, а каждые две недели – защита сочинений в крошечной аудитории. За первый год студентам предстояло освоить всю историю литературы, от Гомера с его «Одиссеей», Вергилия и Библии до «Бесплодной земли» и трудов Тони Моррисон. «Мухлевать было бесполезно. Если ты что-то не прочитал, это было сразу понятно», – вспоминает Нолан. В UCL у него быстро сложилась определенная репутация: пропустив первый дедлайн, Нолан обязательно сдавал сочинение через неделю, а как-то раз он немало удивил профессора, дополнив рассуждения о творчестве В.С. Найпола[29] рассказом о собственных путешествиях по Западной Африке в год после окончания школы. Не то чтобы он был плохим студентом (в итоге он получил диплом с отличием второй степени[30]), однако большую часть своей университетской жизни Нолан провел в каморке Кинематографического общества: учился работать с камерой, вручную монтировал пленку на «Стайнбеке» и синхронизировал звук.

Университетский колледж Лондона, где Нолан учился в 1990–1993 годах и куда позднее вернулся на съемки фильмов «Бэтмен: Начало» и «Начало»; в лекционном зале им. Густава Така будущий режиссер принимал участие в семинарах о Данте, Дарвине и Фрейде.

Члены общества собирались каждую среду в обеденный перерыв и обсуждали, что они будут показывать в кинотеатре наверху: «Мир Уэйна», «1492: Завоевание рая», «Гусара на крыше» или режиссерскую версию «Бегущего по лезвию», вышедшую в 1992 году. Каждый сеанс предваряла затертая рекламная заставка фирмы «Перл и Дин»[31], неизменно вызывавшая смех у зрителей. На деньги с показов Общество снимало собственные короткометражные фильмы. Вместе с Ноланом в киноклубе состояли композитор Дэвид Джулиан, актеры Джереми Теобалд, Алекс Хоу и Люси Рассел, а также Эмма Томас – продюсер и будущая жена режиссера. Нолан встретил ее на вечеринке в Рэмзи-Холл – общежитии из красного кирпича на улице Тоттенхэм-Корт, где они оба снимали комнату. «Мы жили в одном здании, – говорит Нолан. – Помню, я впервые увидел ее в первый же свой вечер в Рэмзи-Холл. Эмма самым кардинальным образом повлияла на мою жизнь, творчество и то, как я работаю. Все наши проекты мы осуществили вместе. Я всегда советуюсь с ней при подборе актеров, ей первой представляю новые истории. После знакомства в UCL мы вместе возглавили Общество и там полюбили работу с целлулоидом: аналоговый монтаж, проекцию с 35-мм пленки. Это была наша большая совместная любовь. Три года в университете мы снимали короткометражки, руководили Обществом и искали финансирование для новых фильмов. Там же мы завели немало отличных друзей. Вся инициатива шла от самих студентов, так что атмосфера была захватывающая. Один человек умел работать со звуком, другой занимался камерой, а третий знал, как играть. Куча интересных людей, каждый из которых разбирался в чем-то своем, но не то чтобы стремился снимать кино самостоятельно, полагался на чужие идеи. В те годы я многое узнал о процессе создания фильмов: коллеги часто бывали недоступны, так что мне приходилось пробовать все понемногу. Я постигал кино на практике. И очень многому научился».

* * *

Среди запыленных пленок в подвале театра «Блумсбери» хранится экранизация рассказа аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса, снятая студентом UCL Честером Дентом. Режиссер не выкупал права у наследников Борхеса и ни разу не показывал фильм широкой публике, но среди членов Общества его работа имела культовый статус как пример того, чего можно достичь даже с минимальными ресурсами. В основе фильма лежит «Фунес, чудо памяти» (Funes el memorioso) – история человека, который обречен помнить все. Девятнадцатилетний уругвайский наездник когда-то жил «как во сне: он смотрел и не видел, слушал и не слышал, все забывал»[32]; но однажды он упал с лошади и в его сознание хлынули «богатые и отчетливые» воспоминания о далеком и недавнем прошлом.

«Мы, взглянув на стол, увидим три стакана с вином; Фунес же видел все усики, листики, виноградины, из которых сделано вино. Он помнил форму облаков в южной части неба на рассвете 30 апреля 1882, и он мог сравнить их по памяти и с искусным узором кожаного переплета книги, который он видел только раз… […] Фунес не только помнил каждый лист на каждом дереве в каждой рощице, но даже каждый случай, который он непосредственно воспринимал или представлял»[33].

Из отрывка понятно, что Борхес говорит не только о памяти как таковой. В бокале вина на столе Фунес видит каждую выдавленную в него виноградину, каждый побег и завиток лозы – его воспоминания выходят за рамки его личного опыта. Фунеса гнетет не идеальная память, но дар всеведения, сознание без границ. Свое детство Борхес провел в Буэнос-Айресе на рубеже XIX–XX веков, и его жизнь отчасти перекликается с молодостью Нолана: выходец из среднего класса, одновременно гражданин мира и затворник. «Я даже не помню, сколько я прожил в том или ином городе, – рассказывал писатель о своих многолетних странствиях в одном из интервью. – Образы и границы смешались у меня в голове». В возрасте пятнадцати лет Борхес как нельзя некстати переехал с родителями в Европу. Всего через пару месяцев, летом 1914 года, разразилась Первая мировая война. Семья скиталась по гостиницам и съемным квартирам, из Женевы бежали на юг Швейцарии, оттуда – в Испанию. Юноша не успевал заводить друзей и до срока расстался со своей первой возлюбленной – швейцаркой по имени Эмилия. В 1921 году двадцатидвухлетний Борхес наконец-то вернулся в Буэнос-Айрес и словно попал в бескрайний лабиринт: город казался ему неуловимо знакомым и в то же время совершенно чужим, обшарпанные южные районы сами походили на смутные воспоминания. «[Я] проходил по старым тропкам сада, // как будто вспоминал забытый стих»[34], – писал он в 1923 году в стихотворении «Возвращение» (La vuelta) из своего первого сборника «Страсть к Буэнос-Айресу». В нем Борхес изобразил город-лабиринт, где путника всегда поджидают пугающие встречи с прошлым. Возможно, с кем-то из старых знакомых, а хуже того – с самим собой. Бывало, прохожие на улицах Буэнос-Айреса спрашивали у писателя: «Вы – тот самый Хорхе Луис Борхес?» Он с удовольствием отвечал: «Иногда».

Хорхе Луис Борхес, аргентинский писатель, чье творчество Нолан открыл для себя в UCL и чьи рассказы вдохновили «Помни», «Начало» и «Интерстеллар». В одном из интервью Борхес сказал: «Человек, забывший все, перестанет существовать. Сплав памяти и забвения мы называем воображением».

Нолан впервые открыл для себя Борхеса через фильм Николаса Роуга «Представление». В одной из сцен бандит изучает «Персональную антологию» в издании Penguin Books, позднее Мик Джаггер читает рассказ Борхеса «Юг», а в самом конце, когда его героя убивают, в кадре на мгновение мелькает портрет писателя. В университете Нолан увидел студенческую экранизацию «Фунеса» в рамках антологии экспериментальных короткометражных фильмов, а затем тут же отправился в книжный магазин и скупил все работы Борхеса, которые смог найти: художественные и документальные, все в издании Penguin Books. С тех пор Нолан покупал книги Борхеса бесчисленное количество раз – на подарки или в качестве источника вдохновения. «Что-то я раздаю коллегам, что-то покупаю на месте, чтобы не возить с собой, – рассказывает режиссер. – У меня повсюду лежат книги Борхеса. Один томик сейчас при мне, другой лежит в офисе, потому что они довольно увесистые. Кажется, Борхеса я читаю постоянно. Так уж устроены его книги, что, когда я снова в них погружаюсь, то никак не могу вспомнить, читал я какой-то конкретный рассказ или нет. Есть несколько историй, к которым я всегда возвращаюсь и которые хорошо знаю, но часто я сомневаюсь: возможно, я это уже читал? И лишь в конце, когда кольцо сюжета замыкается, я понимаю: “Ну да. Конечно, я это помню”. Так что Борхес очаровывает меня снова и снова».

Когда Нолан заканчивал свой первый год в UCL, отец подарил ему книгу Джона Бурстина «Око Голливуда» (1990) о том, как кино устанавливает связь со зрителем: пробуждает его чувства, показывает чужую жизнь, приглашает подсмотреть за другими. Бурстин был ассоциированным продюсером триллера «Вся президентская рать», номинантом на премию «Оскар» и режиссером нескольких научно-популярных фильмов, а его книга во многом отвечала давним интересам Нолана. В «Оке» автор описывал технику щелевой съемки, разработанную Стэнли Кубриком для фильма «2001: Космическая одиссея» («точнейшее выражение чувства скорости»), и пленку IMAX («этот формат максимально приблизил нас к чистому кино»), и монтажную последовательность сцен в душевой из триллера «Психо» (1960); если точнее, то, как Норман Бейтс в исполнении Энтони Перкинса убирает комнату после убийства. По мнению Бурстина, режиссер Альфред Хичкок рифмует ужас персонажа и зрителей.

«Норман – верный сын своей “матери” и, чтобы защитить ее, заметает следы резни. При этом бедняга находится в таком потрясении, что, убираясь, даже не снимает с себя пиджак. Перкинс переживает ужасную сцену вместе со зрителями и потому заручается нашей симпатией, а также уважением за свою отвагу, хладнокровие и смекалку. Едва ли удастся восстановить атмосферу первых показов, когда мы еще не знали, что Норман и есть убийца. Но это настолько сильная сцена, что даже те, кто знают правду, все равно сочувствуют персонажу Перкинса. И вот, Норман кладет тело Джанет Ли в багажник и толкает машину в болото. Проходит несколько мучительных секунд, а машина все не тонет. На лице Перкинса проступает паника и отчаяние, и неожиданно зритель начинает надеяться, что машина все-таки пойдет ко дну. Всего за пять минут Хичкок полностью переворачивает наше восприятие: только что мы видели, как звезду фильма жестоко убивают, – а теперь болеем за Нормана, который пытается спрятать тело. […] Вот в чем подлинное величие “Психо”. Не в самой сцене в душе, а в том, как изуверски фильм манипулирует зрителем».

Это наблюдение запало Нолану в душу.

Одри Тоттер в фильме Роберта Монтгомери «Леди в озере» (1947), снятом с точки зрения частного детектива Филипа Марлоу. В романе «Глубокий сон» (1939) Рэймонд Чандлер описывает этого героя как «человека честного, насколько это возможно в мире, где честность уже не в моде».

Чандлер в Лос-Анджелесе в 1945 году.

«Хичкок совершил нечто невероятное. Взял – и поменял наше мнение о персонаже на противоположное, – размышляет Нолан. – Что он сделал? Да просто показал, как нелегко убирать место преступления, и сделал нас его соучастниками. В том, что касается съемки, я считаю “Психо” самым красивым фильмом Хичкока. Безусловно, своя прелесть есть и в “Головокружении”, но это не красивый фильм. А в “Психо” есть, например, прекрасный крупный план – глаза Нормана Бейтса, который подглядывает за героиней через дырку в стене, – я этот образ хорошо запомнил. Изумительный кадр. Выбор точки зрения, расположения камеры – это суть работы режиссера. Это часть моего творческого кинопроцесса. В начале смены я всегда думаю: чья эта точка зрения? Где должны стоять камеры? Вот главный вопрос. С годами может меняться техника, но приемы кино по-прежнему диктует базовая геометрия. Поэтому так сложно снять фильм от первого лица. Может показаться, будто это избавляет вас от камеры. Но посмотрите “Леди в озере” с Робертом Монтгомери в роли Марлоу – весь фильм показан его глазами. Мы видим героя только в зеркале, а когда он целует девушку, камера наезжает на ее лицо. Увлекательный эксперимент».

Обложка романа «Глубокий сон». 1944 г.

«Леди в озере» (1947) – самый одиозный пример субъективной камеры в истории Голливуда. Роберт Монтгомери снял фильм целиком с точки зрения протагониста, частного детектива Филипа Марлоу (сыгранного самим Монтгомери). «Это ВАС приглашает к себе блондинка! – обещала реклама. – Это ВАМ дает по челюсти подозреваемый в убийстве!» Когда Марлоу зажигает сигарету, перед камерой вьется дым. Когда герой разглядывает секретаршу, камера следует за его взглядом. Камера приближается для поцелуя, шатается в пылу драки и затемняется, когда Марлоу теряет сознание. И все же фильм удался не во всем. Когда камера разворачивается к другим актерам, в их глазах неизменно читаются смятение и паника. Сам же Монтгомери, за исключением сцен с зеркалом, остается за кадром, чем лишает зрителей возможности ориентироваться в сюжете по реакции главного героя. Без этого мы не можем эмоционально привязаться к герою: мы смотрим глазами Марлоу, но не понимаем его. «Давайте сделаем камеру персонажем! – рассказывал Рэймонд Чандлер. – Эту идею в Голливуде рано или поздно поднимают за каждым обеденным столом. Слышал даже, кто-то хотел сделать камеру убийцей; но тогда в сюжете понадобилось бы ужасно много натяжек. Камера не умеет лгать».

Нолан впервые увидел имя Чандлера в титрах «Незнакомцев в поезде» Хичкока, затем изучал его работы на втором году университета в рамках курса «Современные авторы II», а впоследствии перечитывал его книги снова и снова – в университете и за его стенами. Ими же режиссер вдохновлялся при создании трех первых полнометражных фильмов: «Преследования», «Помни» и «Бессонницы». Юность Чандлера, как и Борхеса, на удивление часто перекликается с жизнью Нолана. Писатель родился в 1888 году в Чикаго, его родители – американец и англо-ирландка, а детство он провел между Чикаго и Лондоном. Образование он получил в интернате Далидж-Колледж, расположенном в пяти милях от лондонской площади Пикадилли. Днем изучал классиков – Овидия, Эсхила и Фукидида, – а по вечерам возвращался домой. Свой образ Чандлер создавал по лекалам английской частной школы (широкий итонский воротничок и черный пиджак), и, вновь встретившись с соотечественниками-американцами, он вдруг почувствовал: «Я больше не один из них. Я даже не говорил на их языке. Я стал человеком без родины». Переехав в Лос-Анджелес, Чандлер взялся сочинять для бульварных журналов рассказы о грязи и роскоши городской жизни, о сутенерах и картежниках, о миллионерах-параноиках и подонках-полицейских. Его героем стал усталый «засаленный рыцарь» Марлоу, неприкаянный герой вне места и времени. Имя ему подарил факультет, на котором учился Чандлер, а его принципы чем-то перекликались с моральным кодексом школяров: рот держи на замке, оберегай добрых людей от злодеев, полиции не мешай, но, если нужно, выходи за рамки закона – система все равно прогнила. Превыше всего избегай привязанностей, ибо верить нельзя никому.

«Мне кажется, многие так или иначе чувствуют себя изгоями, – говорит Нолан. – Человек с двойным гражданством этот статус ощущает особенно четко, так что я прекрасно понимаю чувство неприкаянности Чандлера и то, как оно его раздражало. Пожалуй, в молодости я испытывал нечто похожее. Уже позднее я смог примирить две эти части своей личности, но в юности я на все смотрел глазами чужака, как раз в традициях жанра “нуар”. Книги Чандлера мне очень помогли. Его большой талант – в умении приблизить читателей к герою. Он подводит вас совсем-совсем близко к персонажам, рассказывает об их привычках, предпочтениях в еде и одежде. В его прозе есть нечто тактильное; позднее такое же качество я заметил у Иэна Флеминга. Щепотка Чандлера есть и в трилогии “Темный рыцарь”, и в “Начале”, но сильнее всего его влияние чувствуется в “Помни”. Чандлеровская близость к героям напрямую вдохновила “Преследование”, “Помни” и “Бессонницу” – прежде всего, три этих фильма. В детстве я много читал Агату Кристи; мама любила ее детективы и подсадила на них меня, но однажды она сказала: “Это не очень хорошие книги, ведь убийца – всегда тот, кого подозреваешь меньше всего”. То есть романы Кристи развиваются по определенным искусственным правилам. А Чандлер, наоборот, не скрывает сюжетные повороты и предательства. Читатель знает, что ему лгут, – и в этом весь смысл. Для меня это был момент озарения. Чандлер обнаружил несущую линию повествования. И это не сам сюжет. А то, как мы на него смотрим».

Известно, что Чандлер не придавал интриге большого значения и сравнивал ее с «парой капель табаско на устрице». Его сюжеты, как правило, закольцованы: преступником часто оказывается либо сам наниматель Марлоу, либо член семьи клиента, либо пропавший человек, который на самом деле вовсе не пропал. В финале детектив может номинально раскрыть порученное ему дело, но разгадка оказывается лишь частью более масштабного заговора, который нам так целиком и не показывают и не объясняют. Герой обречен на поражение. Как писал биограф Чандлера Том Хайни, «в его ранних рассказах Лос-Анджелес представал городом, где системе нельзя доверять, показания свидетелей ненадежны, а очевидные ответы игнорируются». В мире Чандлера верить можно только собственным органам чувств, да и то не всегда. В романе «Глубокий сон» Марлоу размышляет: «Мой разум плыл по волнам ложных воспоминаний. Казалось, я совершал одни и те же действия, посещал все те же места, встречал все тех же людей, говорил им одни и те же слова, снова и снова…» Такое вполне мог бы сказать Леонард Шелби из фильма «Помни» – страховой агент с амнезией, постоянно проживающий свою жизнь заново.

Итак, сюжет в книгах Чандлера не важен. Но тогда о чем они? Слово автору: «Когда-то давно в одном из своих бульварных рассказов я написал примерно такое предложение: “Он вышел из машины, пересек иссушенный солнцем тротуар, и, наконец, тень навеса у входа упала ему на лицо, словно капля прохладной воды”. При редактуре это описание убрали. Считалось, что аудитории журналов оно ни к чему; их интересует только экшен. Я решил оспорить это мнение». Путь к разгадке проложен глаголами. Марлоу появляется в семи романах и полутора дюжинах рассказов Чандлера, и в них герой на удивление часто куда-то идет. В своем дебюте, книге «Глубокий сон», детектив пешком преследует цель: от книжной лавки Гейгера на запад по Голливуд-бульвару до Хайленд-авеню, затем проходит еще квартал, поворачивает направо, потом налево – на «узкую, обрамленную деревьями улицу» с «тремя многоквартирными бунгало». Позднее Марлоу идет к дому Гейгера в районе Лорел-Каньон, а оттуда – к поместью Стернвуда в Западном Голливуде и обратно. Всего он проходит десять кварталов по «изогнутым, умытым дождем улицам», выходит к автозаправке и замечает: «Неспешным шагом до дома Гейгера можно добраться немногим более чем за полчаса». В английском языке частных детективов называют gumshoe из-за их ботинок на мягкой резиновой подошве – и свои ботинки всемирно известный сыщик Марлоу честно стаптывает.

Что, если убрать из «Глубокого сна» криминальную интригу, но оставить пешую погоню? Избавиться от истории про шантаж, но сохранить тротуары и сосредоточенные размышления героя? Пожалуй, получится нечто, очень напоминающее первый полнометражный фильм Нолана – «Преследование».

* * *

Мужчина (Алекс Хоу) заходит в кафе в центре Лондона, за ним – второй мужчина (Джереми Теобалд). Преследователь подыскивает себе столик на безопасном расстоянии от цели, садится и изучает меню, словно пытаясь спрятаться. У него прямые, длинные и, кажется, немытые волосы. На подбородке – щетина, какая бывает у тех, кто несколько дней не брился. Он носит кожаное пальто поверх измятой рубашки без воротника. Похоже, он безработный. Вскоре его замечает официантка.

«Чашку кофе, пожалуйста», – говорит молодой человек, избегая ее взгляда.

«И только? Сейчас же обед», – отвечает она, хотя людей в кафе немного.

Писатель в исполнении Джереми Теобалда выслеживает свою цель в первом полнометражном фильме Нолана «Преследование».

Чтобы официантка отстала, мужчина заказывает тост с сыром и продолжает смотреть на свою цель. Профессионал в изящном темном костюме – галстук, выглаженная рубашка и явно недешевая стрижка – пьет свой кофе и глядит в окно. Похоже, он работает банкиром или брокером, а сейчас у него обеденный перерыв.

Но тут человек встает, берет свой портфель и направляется к выходу. При его приближении преследователь вжимается в стул и опускает голову, но ужас – человек в костюме садится напротив него.

«Я присяду, вы не против?» – спрашивает он.

У него вежливый, высокомерный тон. У официантки он заказывает два черных кофе, и как только она отходит подальше, спрашивает с большим нажимом: «Вы явно не полицейский. Тогда кто вы и почему следите за мной? Хватит валять дурака – кто ты такой, мать твою?»

Так начинается нолановское «Преследование» (1998) – черно-белый триллер про кражу личности, угольная нуар-зарисовка о лжи, манипуляциях, воровстве, сомнениях и предательстве. За семьдесят минут она так и не приближает нас к ответу на вопрос: «Кто ты такой, мать твою?» Герой-писатель называет себя Биллом, но ему не стоит верить на слово; как и всему, что мы слышим по ходу фильма. Нолан снял «Преследование» через шесть лет после окончания UCL, однако он во многом опирался на ресурсы, оборудование и связи, полученные в университете. В юности режиссера терзали вопросы идентичности, он кочевал между Британией и Америкой, видел себя то учеником элитной английской школы в Чикаго, то американцем в Хартфордшире – и эти противоречия «Преследование» высвечивает, словно прожектор. Во многих своих работах Нолан обращается к образу двойников; также и его дебют будто бы пытается разрешить конфликт между двумя сторонами его творческого «Я».

Писатель на крыше, где героя ожидает возмездие. «Как бы это объяснить? – говорит он. – Я просто оглядываю толпу, постепенно мой взгляд замедляется и фокусируется на одном человеке, и неожиданно этот человек выходит из толпы. Становится личностью, вот так вот».

Персонаж писателя одевается в стиле «гранж», а его комната с кассетным магнитофоном и искусственными цветами напоминает студенческое общежитие – в этом легко увидеть зеркало университетской богемной жизни, которую Нолан застал в UCL, или же отголосок его художественных амбиций, крепчавших с первыми шагами режиссера в большом мире. Писатель преследует случайных обитателей Лондона вроде бы в поисках материала, но на самом деле от скуки и одиночества; привязываясь к незнакомцам, он заполняет пустоту собственной жизни. «Это никак не связано с сексом, – объясняет герой следователю в закадровом комментарии. – Я просто оглядываю толпу, постепенно мой взгляд замедляется и фокусируется на одном человеке, и неожиданно этот человек выходит из толпы. Становится личностью, вот так вот».

С другой стороны – незнакомец Кобб (Алекс Хоу), космополит в темном костюме, носитель благородного акцента и начинающий знаток вин («Не смотри, что бутылка из супермаркета»). Он воплощает типаж обеспеченного англичанина – изящного, заносчивого и безжалостного, – который Нолан не раз встречал в Хэйлибери среди соучеников и внутри самого себя. Режиссер словно исследует темную изнанку своей лидерской харизмы: бойтесь обаятельных и красноречивых незнакомцев в дорогих костюмах, которые негромко, но убедительно направляют ваш путь. Кобб – очень необычный домушник. Он проникает в чужие дома не ради наживы, а чтобы помучить хозяев: например, подбросить мужчине в карман куртки женское белье или умыкнуть одну из пары сережек. «Нарушая жизнь людей, я обращаю их внимание на то, что они принимают как данность, – объясняет преступник. – Забери вещь – и человек поймет, насколько она была ему дорога». Писатель становится подмастерьем Кобба, а тот обучает и обхаживает его, покупает ему дорогой костюм и советует сменить прическу[35], кормит его в роскошных французских ресторанах, расплачиваясь украденной кредиткой. «Да, ты вламываешься в чужие дома, – говорит он. – Не обязательно при этом одеваться как сраный домушник». Наконец, слепив из писателя идеального подозреваемого в убийстве, Кобб подставляет его. Нолан предостерегает: бойся того, кем хочешь стать, – иначе от маски уже не избавиться. «Преследование» вскрывает ужасные последствия приспособленчества; это «Пигмалион» от мира мошенников.

«Я снимаю кино про героев, которые думают, что обретают контроль над своей жизнью, но лишь сильнее запутываются в совершенно неподконтрольной ситуации, – говорит Нолан. – Чем экстремальнее события, тем отчетливее прозрение. Писатель – интересный персонаж, потому что он одновременно виновен и невиновен. Он совершает пакости, да, но это ничто по сравнению с реальным преступлением в сюжете. Мне кажется, невиновных людей часто мучает чувство вины. Они оглядываются на свои действия и думают: “Боже, если бы люди знали, что я натворил…” Есть в этом определенная ирония. Чувство вины позволяет придать персонажу таинственности. Поначалу его мотивация не очевидна, но затем мы раскрываем тайну (например, как в сюжете с женой из “Начала”), и зритель видит объем героя, будто снимает слой с луковицы. Чувство вины – это мощный двигатель драмы».

По окончании университета Нолан подал документы в Национальную школу кино и телевидения и Королевский колледж искусств, но ему отказали. Впрочем, он тут же устроился оператором камеры в фирму Electric Airways – маленькую студию в районе Уэст-Энд, производящую проморолики и видеоинструктажи для больших корпораций по всему свету. Прогуливаясь по Уэст-Энду, Нолан увлеченно подмечал неписаные, даже не осознаваемые законы движения лондонской толпы. «Я начал постигать различные правила. И главное из них: нельзя идти в одном темпе с незнакомцем. Так просто не принято. Можно идти быстрее или медленнее, но не с той же скоростью. Это один из подсознательных барьеров, которые дают нам ощущение уединенности даже в очень густонаселенном городе. Скажем, человек спускается в метро в час пик и, как мы тогда делали, открывает газету. Люди прижимаются друг к другу, но словно не замечают этого, – я наловчился так делать. В романах Джейн Остин и Томаса Харди бывало, что жители городка отказывались говорить с незнакомцами, пока их официально не представят друг другу; сейчас это может показаться безумным, но ведь именно так мы и живем. Каждый разговор с незнакомцем на улице или в магазине – это нарушение правил. Люди тут же чувствуют себя очень, очень дискомфортно. Никого не призываю к сталкерингу, но попробуйте выделить человека из толпы, сосредоточьтесь на нем, проследите его движение – и все в одночасье изменится. Просто обозначив кого-то в толпе, вы нарушаете границы человека».

«Преследование» вдохновлено переживаниями Нолана после того, как его квартиру ограбили. «Вещи многое могут рассказать о людях, – говорит Кобб (Алекс Хоу). – Забери вещь – и человек поймет, насколько она была ему дорога».

Однажды вечером, вернувшись в свою подвальную квартиру в районе Камден, Кристофер и Эмма обнаружили куда более грубое нарушение своих границ: входную дверь выбили, а из дома вынесли диски, книги и памятные вещи. «Сумку тоже украли?» – спросили прибывшие полицейские. Действительно, сумки не было. Полицейские объяснили, что, скорее всего, в ней вынесли награбленное, домушники часто так поступают. «И я перенес это в фильм, – рассказывает Нолан. – Первая эмоциональная реакция на ограбление – чувство отвращения. Есть в этом опыте что-то интимное, неприлично близкое. Когда видишь, что кто-то вывалил все твои вещи из ящиков на пол, ты словно вступаешь в близкие отношения с незнакомцем, которого больше никогда не увидишь. Уже позднее, когда я как сценарист представил себя на месте вора, я многое начал понимать. Сначала человек выбивает дверь. Но, если присмотреться, это скорее символическая преграда. Дверь у нас была из фанеры: совершенно хлипкая, ни от кого ни защитит. Но мы все равно закрывали и запирали ее – это сакральный жест, пусть даже раньше я о таком не думал. На меня снизошло озарение. Мир полон символических преград и хлипких условностей, которым мы следуем, чтобы не мешать друг другу жить. И вот я подумал: что, если кто-то нарушит эти границы?»

Ограбление подсказало Нолану идею для короткометражного фильма «Воровство» (1995), который он снял на черно-белую 16-миллиметровую пленку за одни выходные. «Мы просто решили: окей, давайте соберемся на один выходной день, отснимем двадцать минут материала и затем смонтируем из него внятный, емкий сюжет на семь минут, – говорит Нолан. – Это была история вора, который вломился в чужую квартиру, по сути, прототип “Преследования”. Новый фильм затмил старый, и это одна из причин, почему я никому больше не показываю “Воровство”. “Преследование” выросло из моих экспериментов с 16-миллиметровыми короткометражками и стремления оптимизировать ресурсы. Я специально писал сценарий под задачу: “Что можно снять вообще без денег, имея только камеру и минимальный бюджет на пленку?” Технические компромиссы буквально вписаны в текст. У фильмов без бюджета есть особое, несколько зловещее настроение, от которого не так-то просто избавиться. Есть в них определенный вакуум, пустота, что создает ощущение тревоги, даже когда ты снимаешь комедию. В “Преследовании” я хотел обобщить свой опыт съемки без бюджета: у нас неизбежно сложится определенная атмосфера, так зачем ей сопротивляться? Меня направляла сама эстетика фильма».

Сценарий «Преследования» Нолан создавал на печатной машинке – ее он получил от отца на двадцать первый день рождения, а затем самостоятельно обучился слепому методу печати. Позднее аппарат стал частью реквизита. К тому моменту Эмма Томас устроилась координатором производства на студию Working Title и помогала будущему супругу подавать заявки на финансирование, но снова и снова они получали отказ, и в итоге Нолан решил пустить на бюджет свою премию от работы оператором. Съемки проходили по выходным и заняли почти год, а каждую сцену тщательно репетировали, как в театре, чтобы уложиться в пару дублей. Бюджет позволял авторам покупать по одной катушке пленки за раз, чтобы затем снимать и проявлять по десять-пятнадцать минут материала в неделю, так что Нолан попросил актеров не менять прическу и никуда не уезжать. Каждые выходные, с трудом втиснувшись в такси, команда выезжала на любую доступную локацию (скажем, дом родителей Нолана или принадлежащий другу ресторан), где можно было снимать без официального разрешения. Режиссер сам управлял камерой – старой ручной моделью Arriflex BL. Бывало, на выходные брали перерыв. Пленку проявляли ко вторнику, пока Нолан мысленно занимался монтажом, и так повторялось до конца съемок. Сценарий был написан в хронологическом порядке, однако позднее Нолан изменил порядок сцен, но лишь на монтаже, сидя над видеокассетами в 3/4 дюйма, он понял преимущества своей изобретательной структуры. Тем временем Томас приносила с работы разные новые сценарии, и в их числе – «Криминальное чтиво» Тарантино.

«Я был под сильным впечатлением от “Бешеных псов”, – рассказывает Нолан, – и с нетерпением ждал следующей работы Тарантино. Если сравнить “Криминальное чтиво” с “Гражданином Кейном”, в их структуре найдется немало общего. Как правило, зрители требуют, чтобы кино рассказывало историю в хронологическом порядке. Хотя такого больше нет нигде: ни в романах, ни в пьесах, ни в греческой мифологии или у Гомера. Мне кажется, виновато телевидение. Появление домашних видеопоказов – важнейший этап, определивший структуру повествования кино и границы этой структуры. У “Звездных войн” и “В поисках утраченного ковчега” очень динамичный монтаж, но сам сюжет абсолютно линейный. Потому что в те годы фильмы необходимо было продать на телевидение. Это было важнее всего. Примерно с 1950-х до середины 1980-х кино учитывало задачи телепоказа. Это была эпоха хронологического консерватизма, но “Криминальное чтиво” положило ей конец».

В связи с премьерой «Преследования» Нолан впервые начал давать интервью журналистам и заметил, что в обычной жизни мы редко соблюдаем хронологический порядок. «Изучая газету, мы сначала читаем заголовок, затем саму статью, на следующий день выходит еще одна статья, а через неделю – третья. Мы расширяем свои познания, заполняем пробелы деталями, связываем события воедино. Не в хронологическом порядке, но исходя из логики каждой конкретной статьи. По ходу разговора нас тоже может занести, когда и куда угодно. Меня очень заинтересовал этот процесс. И чем чаще я над ним думал, тем больше подмечал. В “Преследовании” я попытался рассказать сюжет сразу в трех измерениях. По мере того как зритель проживает историю, его понимание расширяется не в одном, а во всех возможных направлениях. При этом я хотел, чтобы драматургия считывалась даже в условиях нелинейности. Чтобы было очевидно, почему события сложились тем или иным образом. Процесс этот шел непросто и неловко. Собирая первую версию монтажа, я проматывал пленку до нужного мне момента, а потом переносил его на другую, более старую пленку – просто кошмар. Я не понимал, что делаю. В голове у меня была понятная мне структура, но разобраться в ней я смог, лишь непосредственно создавая фильм. Меня спрашивали: “Может, было бы проще монтировать на компьютере?” Тогда цифровой монтаж только-только входил в моду, но многие сохраняли верность традициям аналогового видео и съемке на пленку. Я много говорю о том, как важно для меня работать с пленкой, и часто слышу вопрос: “Когда вас впервые спросили о том, почему вы снимаете таким образом?” И мой ответ – на первом же фильме, на “Преследовании”. С тех пор киноиндустрия серьезно изменилась, но на протяжении всей своей карьеры я ощущал разницу между цифрой и пленкой и знал, чему отдаю предпочтение».

* * *

Словно прыгая через скакалку, «Преследование» перемещается между тремя разными временами. В первом сюжете полицейский сержант допрашивает писателя о его знакомом Коббе. Во втором писатель увязывается за хозяйкой одной из ограбленных квартир, хладнокровной и прагматичной блондинкой (Люси Рассел), которая рассказывает герою, что бойфренд – владелец ночного клуба угрожает опубликовать ее порнографические снимки. Какое совпадение: в «Глубоком сне» есть точно такой же макгаффин[36] – но, как это часто бывает, когда Нолан ворует идеи из других нуаров, режиссер оставляет улики на виду. Рассказ блондинки кажется слишком заманчивым, слишком знакомым. Осторожней! Наконец, в третьем сюжете писатель оправляется после жестокой драки на крыше: губа разбита, нос сломан, один глаз закрыт. Переключаясь между тремя историями, Нолан оглядывает своих персонажей с детерминистской точки зрения и приговаривает их, будто Достоевский на ускоренной перемотке. За преступлением мгновенно следует наказание. Подобно многим героям нуара, писатель в исполнении Джереми Теобалда – наивный неудачливый художник, который лишь притворяется преступником, но расшибает нос о реальное злодейство.

Структура-матрешка позволяет «Преследованию» надежно спрятать несколько сюжетных поворотов, и в последние двадцать минут они срабатывают один за другим, как две взаимосвязанные бомбы: первая лишь отвлекает зрителя, чтобы вторая могла нанести вдвойне сокрушительный удар. Сначала блондинка объявляет писателю, что его подставили. Дескать, Кобб искал имитатора, чтобы свалить на него вину за убийство какой-то старушки. «Ничего личного, – говорит блондинка. – Кобб следовал за тобой и понял, что ты просто несчастный идиот, которым можно воспользоваться». Что ж, вполне в духе нуара: таких роковых женщин мы встречали не раз. Но тут Нолан с фирменным лоском раскрывает второй поворот. Предупрежденный о подставе писатель заходит в ближайший полицейский участок, чтобы оправдаться. «Правда разоблачит ваш обман», – заявляет он блондинке и признается полиции во всем; именно это закадровое признание мы слушали на протяжении всего фильма. Однако сержант не знает об убийстве старушки и не искал никакого «Кобба». Он расследовал серию ограблений, и теперь подозреваемый сидит перед ним[37]. Отпечатки пальцев совпадают. Кольцо сюжета подводит героя к тому, чтобы оговорить себя. Он пришел с поличным.

Джейн Грир и Роберт Митчем в фильме «Из прошлого» (1947), который с тревогой оглядывается на «американскую мечту».

«Такие истории подобны капкану, – говорит Нолан. – И зрителям нравится слышать, как защелкивается замок. Однако в другом жанре и при других ожиданиях такая концовка могла бы показаться мрачной или депрессивной. Бывает, про какие-то фильмы говорят: “это кино выходит за рамки жанров”, но я в такое не верю. Жанр – это не просто футляр для фильма; это свод определенных ожиданий. Это информация, которую зритель получает о ленте. Это подсказка, способ ориентации в фильме. Разумеется, не обязательно жестко придерживаться правил жанра (я их немало нарушал), но о стенки такого футляра очень удобно отбивать свои идеи. У зрителей есть определенные ожидания, и с этим можно играть. Так я вас обманываю: формирую ваши ожидания. Вы думаете, что знаете дорогу, – но вдруг направление меняется. Сама суть жанра “нуар” заключается в том, что он обращается к неврозам зрителей. Мне кажется, “Преследование” обыгрывает один из базовых человеческих страхов. У Стивена Кинга в “Кэрри” похожий сюжет: это история изгоя, который хочет попасть в компанию популярных ребят, но те подпускают его поближе лишь для того, чтобы поглумиться над ним. Это проекция одиночества. Так же и нуар построен на проекции узнаваемых неврозов. Архетип роковой женщины: “Могу ли я доверять своей девушке? А если она меня обманет? Что я о ней знаю?” В конце концов, фильм об этом. Такие страхи каждому знакомы. Когда я писал сценарий, я как раз увлекался (и чрезвычайно!) работами Жака Турнера. Смотрел все его фильмы с Вэлом Льютоном – “Люди-кошки”, “Я гуляла с зомби”, “Человек-леопард” – и остальные, вроде “Из прошлого”. Это, кстати, совершенно неординарное, чудесное кино, которое во многом повлияло на “Преследование”».

В шедевре Жака Турнера «Из прошлого» (1947) Роберт Митчем играет частного детектива, которого нанимает гангстер (Кирк Дуглас), чтобы найти свою сбежавшую подружку (Джейн Грир). Герой Митчема недавно стал хозяином автозаправки у горного озера в Калифорнии и пытается начать жизнь с нуля, но прошлое нагоняет его и затягивает в себя с неумолимостью водоворота. Сюжет, во многом поданный через флешбэки, с ужасом деконструирует «американскую мечту»: от прошлого не сбежишь – сам Нолан в полной мере раскроет этот мотив в «Помни». В финале «Из прошлого» героиня Вирджинии Хьюстон, простодушная и добрая девушка героя Митчема, спрашивает у немого парнишки-работника заправки, действительно ли ее жених хотел сбежать с героиней Грир. Парнишка лжет и кивает «да», чтобы она могла забыть возлюбленного и жить дальше. Затем в последнем кадре фильма он оглядывается на вывеску, где написано имя героя, и отдает ему честь. Ложь побеждает правду.

В конце «Преследования» писатель попадает в тюрьму за преступления, которых он не совершал, а Кобб, подобно призраку, растворяется в послеполуденной толпе, из которой он когда-то вышел. Сказал ли он хоть слово правды? Возможно, он даже не домушник? Так мог бы выглядеть и режиссер, что исчезает в ткани своего произведения. Фильм можно прочитать как аллегорию того, как постановщики искушают и предают сценаристов или как те, кто хотят освоить обе профессии, обречены на борьбу с самими собой. «Фауст» для будущих киноавторов. Нолан выступил сценаристом, продюсером, оператором и (совместно с Гаретом Хилом) монтажером фильма «Преследование» и там связал все эти разные, неуживчивые нити своей личности в единственно возможный гармоничный узел – профессию кинорежиссера.

* * *

«Можно долго размышлять, почему право и лево в зеркале меняются местами, а верх и низ – нет», – сказал мне как-то утром Нолан вскоре после начала наших интервью.

Мы находились в небольшом Г-образном кабинете в Лос-Анджелесе, ровно на полпути между его домом и производственным офисом по другую сторону сада. Дом и офис занимают два почти идентичных здания в противоположных концах квартала; словно два отражения, связанных внутренними двориками. В период работы над сценарием путь Нолана из дома на работу занимает меньше минуты. Кабинет режиссера заставлен книгами, призами, фотографиями в рамке и сувенирами со съемочной площадки. На одной из полок расположились маски банды Джокера из «Темного рыцаря», небольшое чучело летучей мыши, фотография Нолана и режиссера Майкла Манна на праздновании двадцатилетнего юбилея «Схватки», награды от Американского общества операторов и Гильдии художников-постановщиков, а также премия Гильдии сценаристов США за фильм «Начало». На рабочем столе Нолана царит академический беспорядок: будто ветви в запущенном саду или мысли рассеянного подсознания, с пола тянутся покачивающиеся стопки бумаг и книг – роман Джеймса Эллроя[38] «Перфидия» (2014), исследования Макса Гастингса по военной истории и полное собрание стихотворений Борхеса.

«Я бился над загадкой зеркала много лет, – говорит Нолан. – Бывают у меня такие мысли, в которых можно совершенно заплутать. Вот мой любимый пример: попробуйте по телефону при помощи одних только слов объяснить понятия “лево” и “право”». Режиссер поднимает руку: «Я вас остановлю. Это невозможно. Их можно лишь субъективно почувствовать своими руками, левой и правой. А объективного описания просто не существует».

Я припомнил нашу первую встречу в ресторане «Кантерс» в 2000 году, когда заметил, что Нолан листает меню задом наперед, и спросил, не с этим ли связана структура фильма «Помни», который показывает амнезию героя через обратный порядок сцен и постоянно вынуждает зрителей схватывать сюжет на ходу. Аналогичным образом «Бессонница» передает утомленное состояние героя Аль Пачино, балансирующего на грани падения – сквозь пол, с мокрых камней или плывущих бревен. Сквозь люк в полу проваливаются фокусники из «Престижа», а их ассистентка погибает при исполнении трюка «Вверх тормашками», когда ее подвешивают вниз головой со связанными руками в аквариуме, который заполняется водой. «Вниз – это единственный путь вперед», – говорит Кобб в «Начале», где улицы Парижа изгибаются дугой, а внутри отеля отказывает гравитация. Та же участь ожидает технику. В «Темном рыцаре» режиссер переворачивает на крышу восемнадцатиколесный грузовик, а в «Возрождении легенды» прямо в воздухе подвешивает реактивный самолет, словно рыбку на удочке: крылья разваливаются, а пассажиры цепляются за сиденья. Нолан – Демилль дезориентации[39].

Как объяснить инопланетному разуму понятия «лево» и «право»? Телескоп проекта «Озма» был возведен в 1960 году в Грин-Бэнк, штат Западная Вирджиния, и назван в честь героини книжного цикла Л. Фрэнка Баума про страну Оз.

После того, как Нолан представил мне свою задачку, она несколько дней не выходила у меня из головы. Я выяснил, что похожую идею в 1964 году озвучил математик Мартин Гарднер в книге «Этот правый, левый мир», где он представил «Проблему Озма» – речь о телескопе в Западной Вирджинии, который сканирует далекие галактики в поисках радиосигналов из иных миров. Предположив, что когда-нибудь этот «Проект Озма» (название дано в честь принцессы из книги Фрэнка Баума «Удивительный волшебник из страны Оз») установит контакт с внеземной формой жизни, Гарднер спрашивает: как донести до инопланетян понятия «лево» и «право», если у них с нами нет ничего общего? Можно было бы предложить им нарисовать нацистскую свастику и объяснить, что «право» – это то, куда направлена верхняя «рука» символа, но инопланетянам неоткуда знать, что такое свастика. Впервые этим вопросом задался Уильям Джеймс в книге «Принципы психологии» (1890):

«Если мы возьмем куб и обозначим его переднюю, заднюю и боковые грани, у нас не найдется слов, чтобы описать другому человеку, какая из двух оставшихся сторон – “право”, а какая – “лево”. Мы можем лишь указать пальцем: “право” здесь, а “лево” там. Но это все равно что сказать: это – красное, а то – синее».

Статья Канта «Что значит ориентироваться в мышлении?» (1786) нам едва ли поможет. Кант пишет, что различие между «лево» и «право» – априорный фундамент для всей дальнейшей ориентации, неделимый атом рациональности. Мы просто это знаем.

Прошло несколько дней. Я проснулся рано утром (мой организм все еще жил по нью-йоркскому времени) в квартире, которую я снимал через Airbnb. Обстановка была вполне в духе «Помни»: дворик с промежуточным этажом, оштукатуренные стены, пронумерованные двери и тревожное ощущение пустоты. Я направился в близлежащую закусочную, чтобы, взяв чашку кофе и бейгл, подготовить вопросы для интервью. Пока я завтракал, солнце успело подняться и теперь выглядывало из-за крыш домов по другую сторону реки. По пути к дому Нолана я заметил, как длинные тени от пальм ложатся на тротуар, сливаясь с моей собственной тенью, и у меня зародилась идея. К тому моменту, как я добрался до офиса студии, я был железно уверен в своей идее. Меня пропустили сквозь черные металлические ворота и проводили в конференц-зал, где я уселся перед камином, барабаня пальцами в ожидании Нолана. Он вошел в комнату ровно в 9:00.

«Вот что я придумал, – сказал я ему. – Я предложу своему собеседнику выйти из дома и постоять на месте несколько часов, чтобы можно было отследить движение солнца по небу. И тогда я скажу: солнце обогнуло вас слева направо».

Несколько секунд Нолан молчал.

«Повторите еще раз», – сказал он.

«Я попрошу своего собеседника выйти на улицу и постоять там несколько часов. Конечно, наш разговор тогда влетит в копеечку, но можно и перезвонить позднее. С течением времени можно будет заметить движение солнца. И тогда я скажу: “Солнце двигалось слева направо”, – я поднял руки, чтобы проиллюстрировать мысль. – Значит, здесь ваша правая рука. А там левая».

«Неплохо, – ответил Нолан, кивая. – Очень даже неплохо…»

За окном чирикали птицы.

«Но вот я думаю, – продолжил он, – что вашу теорию обесценивает тот факт, что в Южном полушарии она не сработает. Она не ко всем ситуациям применима. Важно знать, что ваш собеседник находится в Северном полушарии».

«Ага. И все же. Я знаю, в каком полушарии находится человек, ведь при звонке я набираю код региона, верно? Я знаю, что вы в Лос-Анджелесе. Или в Лондоне, или где-либо еще. Мы допускаем, что в реальности задачи существуют телефоны. А раз есть телефоны, есть и код региона, правильно? – кажется, я все еще не убедил Нолана. – Ну или надо уточнять: постойте на улице несколько часов, и, если вы живете в Северном полушарии, солнце будет двигаться слева направо, а если в Южном – справа налево».

Мое решение казалось многословным и будто бы неудачным. Наконец режиссер сказал: «Так-то идея хорошая, но, по сути, вы дали лишь очень мудреный аналог ситуации в духе: “Окей, встаньте спиной к камину и вытяните ближайшую к двери руку – это ваша левая рука”. Понимаете, о чем я? Вы немного облегчаете себе задачу. Ваше решение не универсальное. Хотя и хорошее. Не расстраивайтесь на этот счет».

Я задумался. «Меня скорее расстроило, что я так быстро решил задачу».

«Если вас это утешит, я не думаю, что вы ее решили».

Позднее, изучив вопрос, я узнал, что Мартин Гарднер предложил похожий вариант решения, используя маятник Фуко: французский физик Жан Бернар Леон Фуко подвесил груз на тонкую проволоку, и оказалось, что в Северном полушарии груз вращается по часовой стрелке, а в Южном – против часовой стрелки. «Если на Планете X не знают, как определять полушария, маятник Фуко будет бесполезен», – отмечал Гарднер.

То есть Нолан был прав.

* * *

Весной 1997 года, когда «Преследование» было уже почти смонтировано, Эмма Томас получила предложение о переводе в лос-анджелесский офис Working Title. Американское гражданство у Нолана уже было, так что, недолго думая, он отправился вслед за женой и попытался заявить свой фильм на кинофестивали США и Канады. В книге мемуаров «С любовью, Африка» Джеффри Геттлман[40] бегло описывает двадцатисемилетнего Нолана, который играет в пейнтбол с Роко Беликом в парке «Зона обстрела» на окраинах Лос-Анджелеса, прямо по соседству с группой скинхедов и ребятами из района Уоттс[41]. «В киношколе ему отказали, но Криса это не обескуражило, и он с жаром взялся за идею нового фильма – историю человека, который потерял кратковременную память и пытается раскрыть убийство жены, оставляя на своем теле подсказки-татуировки. Звучало мудрено. К тому же Крис хотел рассказать историю в обратном порядке – по его словам, это крайне важно. Я никак не мог такое представить, но режиссеру удалось убедить меня в своем видении. Смахнув назад прядь светлых волос, Крис говорил: “Знаешь, величайший спецэффект в истории кино – это монтажная склейка”. И я с ним согласен».

Пока Нолан монтировал «Преследование» в Англии, его брат Джона изучал психологию на последнем курсе колледжа в Вашингтоне. Там он узнал о «антероградной амнезии» – не той, что случается с героями мыльных опер, когда они полностью теряют память, а о ситуациях, когда человек, переживший травму, с трудом формирует новые воспоминания. Джона увлекся этой идеей, особенно после происшествия в Мадриде, куда он в том же году приехал с девушкой на каникулы. Однажды ночью они заблудились и стали жертвой трех бандитов, которые отследили их до хостела и, угрожая ножами, ограбили. Потери были невелики – одна камера да карманная мелочь, – но следующие три месяца Джону беспрестанно терзали мысли о том, как он мог и должен был бы отбиться от воров. После чтения «Моби Дика» жажда возмездия лишь усилилась. Как-то раз, приехав к родителям в Лондон, он бесцельно валялся на кровати и вдруг представил себе сцену: мужчина находится в мотеле. И это все. Мужчина не знает, где он и что он делает. Он смотрит в зеркало и замечает на своем теле множество подсказок-татуировок. Джона решил написать рассказ.

Вскоре Крис возвратился в США, и братья Ноланы отметили это совместной поездкой из Чикаго в Лос-Анджелес на отцовской «Хонде Цивик» 1987 года. Был в путешествии и практический смысл – машину нужно было перегнать в Лос-Анджелес, чтобы затем Крис мог ею пользоваться, – но также это был ритуал посвящения в честь переезда. В конце второго дня пути, когда они пересекали Висконсин (воспоминания расходятся: Джона считает, что дело было в Миннесоте), младший брат обернулся к Крису – тот сидел за рулем, опустив оконные стекла. Джона спросил: «Ты слышал о болезни, при которой человек теряет кратковременную память? Это не как амнезия из фильмов, когда герой вообще ничего не знает и поэтому все может оказаться правдой. Человек помнит, кем он был раньше, но не знает, кем он стал».

Договорив, Джона умолк. Его брат обладал острым критическим чутьем и мог за пару секунд подметить ошибку в сюжетной концепции, однако на этот раз Крис молчал. Джона понял: ему удалось зацепить брата.

«Звучит как отличная идея для фильма», – сказал тот с завистью. Они остановились на заправке, а по возвращении в машину Крис прямо спросил Джону, может ли он превратить задумку брата в сценарий. Тот согласился. За окном скользило дорожное полотно, из магнитолы снова и снова звучали песни Криса Айзека[42] (кассета принадлежала Джоне), а братья оживленно обменивались идеями: сюжет должен быть цикличным, мотели дают ключ к сюжету. «Мне показалось, что это идеальная история для нуара в духе Дэвида Линча, – вспоминает Нолан. – Вот что меня поразило: это нуар наизнанку по правилам модернизма или постмодернизма. Я сразу сказал Джоне (и это касалось как сценария, так и рассказа), что нам нужно ухитриться подать сюжет от первого лица, чтобы погрузить зрителей в точку зрения протагониста. Вот это было бы круто. Это сломает правила. Вопрос был лишь в том, как этого добиться».

Нолан работал над сценарием с конца 1997 года до начала следующего, попутно пытаясь протолкнуть «Преследование» на кинофестивали. Наконец фильм приняли в программу Международного кинофестиваля в Сан-Франциско в 1998 году. Пришлось раздобыть еще две тысячи фунтов, чтобы монтажер Гарет Хил поработал в Лондоне с негативами и собрал первую прокатную копию. «Денег хватило лишь на одну копию для первого публичного показа на четыреста человек в Сан-Франциско, – говорит Нолан. – Показывать фильм с копии, которую до этого никто не видел, – сейчас это кажется безумием. Но, по иронии судьбы, копия была в идеальном состоянии. Как я позднее узнал, такое случается крайне редко».

После премьеры корреспондент газеты San Francisco Chronicle Мик ЛаСалль написал, что «Нолан – впечатляющий новый режиссер» с «бескрайней творческой фантазией». Затем «Преследование» показали в Торонто и на фестивале «Слэмденс», где фильм был отмечен премией «Черное и белое» и номинацией на Гран-при жюри, после чего компания Zeitgeist Films взялась прокатывать картину в США. Несмотря на восторженные отзывы (журнал The New Yorker назвал Нолана «более жестким и минималистичным» аналогом Хичкока), в кинопрокате «Преследование» собрало всего 50 тысяч долларов. Однако фильм неизменно обрастал поклонниками и порождал вопрос: «Что же вы будете снимать дальше?»

В ответ Нолан без лишних слов показывал сценарий «Помни».

«“Преследование” работало на меня, – говорит режиссер. – Это был наглядный пример фильма со сложной структурой. Я мог показать его тем, кто хотел прочувствовать будущую атмосферу “Помни”, и это помогло нам продать сценарий на фестивалях. Однако я никак не мог избавиться от мысли: а такое вообще возможно? Как снять фильм задом наперед?»

Однажды в период учебы в UCL Нолан возвращался в свою камденскую квартиру. Стояла поздняя ночь, пабы уже закрылись, и вдруг на Камден-роуд он заметил громко бранящуюся пару. От слов перешли к делу: мужчина толкнул женщину, и та упала на землю. Нолан остановился на противоположной стороне улицы, решая, что делать. «Было понятно, что это ссорится пара, а не случайные люди, но я не мог просто взять и уйти, – вспоминает он. – Такие эмоциональные моменты надолго западают в память, потому что ты размышляешь: окей, что же делать? Ты знаешь, как поступить правильно, но также знаешь, что тебе страшно. Как минимум я не прошел мимо. То есть не поступил неправильно. Но мог ли я сделать то, что нужно? Не знаю, потому что вскоре к ним подбежал другой человек, схватил мужчину и оттащил его от женщины. Тогда я пересек улицу и помог его утихомирить. Но вот что интересно: много лет спустя я вспоминал эту историю с братом, и Джона был на сто процентов уверен, что в тот момент он был со мной. Я в этом сомневаюсь. Искренне сомневаюсь. Полагаю, что я рассказал ему о случившемся, когда вернулся домой. Джона тогда жил со мной. Он несколько младше меня, на шесть лет, стало быть, ему тогда было четырнадцать или пятнадцать. И я наверняка рассказал ему, что случилось, во всех подробностях, и поэтому… Сказать по правде, я просто не знаю, был он там или нет. Мы никогда этого не узнаем. Некоторые события можно так или иначе проверить, найти им подтверждение, но часто такой возможности нет. И возникает то, что мы зовем синдромом ложных воспоминаний. Правда в том, что наша память работает совсем не так, как мы думаем. И этому посвящен фильм “Помни”».

«Помни» – неонуар с головокружительной структурой и атмосферой тревожного, ослепляюще четкого сна. Гай Пирс играет бывшего страхового следователя Леонарда Шелби, потерявшего кратковременную память после удара по голове, который, как он считает, он получил от человека, вломившегося в его дом и убившего его жену. Шелби помнит все, что случилось с ним до нападения; все дальнейшие события каждые десять минут стираются из его памяти, будто слова на песке. На запыленном «Ягуаре» он исследует выжженный солнцем пейзаж – безымянные мотели, бары и заброшенные склады – в поисках улик, ведущих к убийце его жены. Чтобы не терять нить расследования, он татуирует на своем теле важную информацию, вроде «Джон Г. изнасиловал и убил твою жену», «Важен источник», «Память обманчива». Всех, с кем он знакомится, Леонард снимает на камеру «Полароид», а на оборотной стороне фотографий черным маркером оставляет заметки о мотивации людей. «Не верь ему, он лжет», – написано про умника по имени Тедди (Джо Пантолиано), который не расстается с жвачкой и повсюду преследует Леонарда, словно тень. «Она тоже потеряла близкого», – написано на фотографии печальной барменши Натали (Кэрри-Энн Мосс). «Она поможет тебе из жалости».

Как отличить врагов от друзей, возлюбленную от просто знакомой? Нолан использует потрясающий технический прием, чтобы запечатлеть смятение героя: «Помни» показывает события в обратном порядке, каждая следующая сцена заканчивается там, где началась предыдущая, и затем сюжет прыгает все дальше и дальше в прошлое, возвращаясь по своим следам, как Дэнни Ллойд в финале «Сияния». На словах фильм кажется сложнее, чем на экране. Интересная особенность «Помни» заключается не в том, как непросто его смотреть, а наоборот – как быстро зритель включается в игру с повествованием. Если на лице персонажа синяк, уже скоро мы узнаем, откуда он взялся. Если у «Ягуара» разбито окно, нам обязательно покажут, как это случилось. Такой подход одновременно дезориентирует и раззадоривает, замыкает нас вместе с Леонардом в перманентном разгаре событий, и пока герой пытается разобраться в ситуации, каждая сцена создает свою мини-интригу. «Я преследую того мужика», – размышляет за кадром Леонард, очнувшийся посреди погони. Но тут мужчина выхватывает пистолет и стреляет в него. «Нет, это он преследует меня». Будто рентгеновский снимок, «Помни» высвечивает всю подноготную жанра триллеров о мести.

Вернувшись в Лос-Анджелес летом 1997 года, Нолан терпеливо ждал, пока брат закончит свой рассказ, каждые пару недель справляясь у него о положении дел. К концу лета он получил черновик. Рассказ предваряла цитата из Мелвилла: «Не желая изменять доблести былого…»[43] Главный герой, Эрл, находится в больничной палате, куда он попал после нападения. Раздается звонок будильника. Над кроватью приклеена записка: «ЭТО ПАЛАТА В БОЛЬНИЦЕ. ТЕПЕРЬ ТЫ ЖИВЕШЬ ЗДЕСЬ». Стол усыпан заметками-стикерами. Эрл собирается закурить и на пачке видит еще одну записку: «ПРОВЕРЬ, ЧТО УЖЕ НЕ ЗАЖЕГ СИГАРЕТУ, ДУРЕНЬ». В зеркале туалета герой замечает шрам, идущий от его уха к челюсти, МРТ-снимок на двери и фотографию скорбящего человека на похоронах. Раздается звонок будильника. Эрл просыпается и начинает сначала.

Гай Пирс в роли Леонарда Шелби в первом американском фильме Нолана «Помни» (2000).

В тексте сквозит невозмутимый цинизм («Бывают профессии, где проблемы с памятью в цене. Проституция? Пожалуй. Политика? Безусловно»), а сам рассказ напоминает «День сурка» в пересказе Микки Спиллейна[44]. Здесь уже можно найти некоторые элементы будущего фильма: душевая занавеска в сцене убийства, напоминания через татуировки и стикеры, герой спешит найти ручку перед тем, как забудет ключевую улику. Но история кажется незавершенной зарисовкой, как будто Джона постоянно ощущал присутствие брата за своим плечом и намеренно не хотел ему мешать. Сюжет почти целиком разворачивается в больничной палате, где приходит в себя герой; в финале он расстегивает рубашку и обнаруживает на груди татуировку с полицейским портретом нападавшего. Дело закрыто. По словам Джоны, когда брат начал дорабатывать его идею, «я словно погрузил вирус в чашку Петри и смотрел, как он развивается».

Ключевое изменение связано с тем, что Нолан понял: болезнь Леонарда делает его чрезвычайно уязвимым персонажем, восприимчивым к чужим манипуляциям. За исключением одной заметки в палате Эрла, где написано: «ВСТАВАЙ И СЕЙЧАС ЖЕ УХОДИ. ОНИ ХОТЯТ ТЕБЯ УБИТЬ», внешняя угроза в рассказе Джоны звучит абстрактно. Герой – словно заспиртованный мозг, чью показную крутость сюжет так и не испытывает на прочность. Нолан выуживает Леонарда из комфорта больничной палаты и отправляет его в опасный путь по окраинам Лос-Анджелеса, где персонаж попадает в лапы к городским мошенникам и разводилам, вроде Тедди – местного Куильти, повсюду следующего за героем, будто назойливый ухажер, встречи с которым ты надеешься избежать на вечеринке, или неудачный первый приятель в школе, заискивающий и чрезмерно фамильярный. Первое, что он делает в фильме, – отводит Леонарда к чужой машине, чтобы подшутить над ним. «Нехорошо смеяться над инвалидом», – говорит ему Леонард. «Да я всего лишь прикалываюсь», – отвечает Тедди. Леонард отчаянно одинок и почти всегда окружен другими людьми. Он никому не верит и все же должен верить, чтобы избежать своего отчаянного одиночества. «Я знаю, что ее не вернуть, – рассказывает Леонард Натали. – И я не хочу, просыпаясь по утрам, думать, что она рядом. Я лежу и не знаю, как долго я был одинок. Как мне залечить эту рану? Как вообще можно ее залечить, если не чувствуешь течения времени?» Это удивительный монолог, и ничего подобного в заготовке Джоны не было.

«Преследование» Нолан создавал на печатной машинке своего отца в хронологическом порядке и лишь позднее перемешал сцены; «Помни» он сразу писал от начала до конца, проживая историю глазами Леонарда. На этот раз Нолан печатал на компьютере. «Сценарий целиком и полностью написан с точки зрения Леонарда, – рассказывает он. – Я представлял себя на его месте, максимально субъективно анализировал работу своей памяти, сомневался в ней и в своих решениях: что запомнить, а что забыть? Работать в таком состоянии непросто. Это чем-то похоже на механику зрения. Глаза видят совсем не то, что мы представляем. Лишь малый процент картинки соответствует реальности, так же и с памятью. Леонард разрабатывает целую систему, чтобы честно и категорично ответить на вопрос: “Как я живу?” Я заметил, что, уходя из дома, я никогда не забываю ключи, всегда кладу их в один и тот же карман и проверяю их наличие, даже не задумываясь об этом. Леонард систематизирует привычки. И так же, отталкиваясь от принципов своей памяти, я писал сценарий».

Во время работы Нолан слушал OK Computer (1997) – альбом группы Radiohead о дезориентации в цифровую эпоху. Режиссер отметил одну из особенностей пластинки: он никак не мог запомнить, в каком порядке идут песни. «Обычно, когда я слушаю музыку, мое тело словно предчувствует следующую композицию в альбоме. Но с OK Computer все несколько иначе. Мне сложно его запомнить. И так же я могу заблудиться в “Помни”. Структура устроена таким образом, что я не помню, как именно сцены следуют друг за другом. Речь снова идет о попытках бороться со временем. Низвергнуть тиранию проектора, его неизбежную линейность. На “Преследовании” я заранее распланировал структуру, но предположил, что логичнее писать фильм по хронологии и уже потом пересобрать его под структуру. Многое пришлось переделывать, потому что у истории сбился темп. А на “Помни” я решил писать в том же порядке, в котором фильм увидят зрители. И получился мой самый линейный сценарий, серьезно. Ни одну сцену нельзя убрать. Нельзя, они идут по очереди: A, B, C, D, E, F, G. Их связь продумана железно, так что свободы для монтажа у меня было немного. В хронологическом порядке этот фильм просто невозможно смотреть. Он станет слишком жестоким. Чтобы все это вынести, нужно войти в положение героя, разделить его заблуждения, перенять его оптимизм и неведение. Тогда все будет в порядке. А иначе это история про то, как над ним измываются разные люди».

Действительно, в хронологическом порядке сюжет «Помни» чрезвычайно прост: продажный коп и барменша используют человека, страдающего от амнезии, как киллера. Кинокритик Джим Хоберман сказал иначе: «Два обитателя “Матрицы” играются с ложным подозреваемым из “Секретов Лос-Анджелеса”». Как и в «Преследовании», Нолан использует каркас нуара, чтобы помочь зрителям сориентироваться и в то же время обмануть их ожидания. Подобно герою Фреда МакМюррэя в фильме «Двойная страховка» (1944), Леонард – страховой следователь, вынужденный расследовать собственную жизнь. «Я должен был вскрывать чужую ложь, – говорит он. – Навык оказался полезным, ведь теперь это моя жизнь». Леонард научился мастерски распознавать язык тела, а потому избегает телефонных разговоров и предпочитает встречаться с людьми лицом к лицу, чтобы понять, кто из них лжет. Надуть его пытается даже работник мотеля, который оформляет на Леонарда два номера вместо одного. Тедди – вообще скользкий тип в духе героя Питера Лорри из «Мальтийского сокола», а Натали – роковая женщина. Поначалу кажется, будто она симпатизирует Леонарду, слушает его воспоминания о жене и спит с ним; но затем героиня раскрывает свои карты в одной незабываемо жуткой сцене. «Я использую тебя, жалкий урод, – по-змеиному шипит Натали, обвиваясь вокруг Леонарда. – И ты забудешь все, что я сказала. Мы снова будем лучшими друзьями, может, даже любовниками…» Герой наотмашь ударяет ее, у Натали идет кровь. С победным видом она встает, облизывает губы и уходит, пока Леонард пытается найти в ее квартире ручку, чтобы зафиксировать события и не растерять ускользающие воспоминания… но поздно. Натали возвращается с окровавленной губой и обвиняет в случившемся другого человека, а бедный Леонард бросается вершить возмездие за то, что сделал сам. Это – важный намек на окончательную развязку сюжета.

Барбара Стэнвик и Фред Макмюррэй в фильме Билли Уайлдера «Двойная страховка» (1944).

Как можно заметить, Натали проходит через все основные этапы типажа «роковой женщины»: соблазняет героя, заручается его доверием, затем предает. Несмотря на обратный порядок сцен, персонаж и история развиваются как обычно. Мир фильма пребывает в состоянии чистого, разрушительного хаоса, однако Нолан подает сюжет с образцовой четкостью, использует все доступные ему средства – татуировки, записки и закадровый голос Леонарда, характерные звуки в начале сцен, состояние одежды героя и синяков на его лице, – чтобы подстегнуть память зрителей и помочь им не сбиваться с пути.

«Центральный сюжет “Помни” – довольно типичный, – рассказывает Нолан. – И это неспроста. Я хотел, чтобы зрители легко узнавали эмоции и события. В процессе работы над сценарием я посмотрел фильм Дэвида Линча “Шоссе в никуда”. И хотя я фанат Линча, тогда я подумал: что за фигня? Это очень странный, очень длинный фильм, я его едва досмотрел. Но примерно через неделю я припомнил “Шоссе в никуда”, будто свой собственный сон. И я понял, что Линч придал истории такую форму, чтобы отбросить тень на мою память, превратить кино в сон. Эдакий гиберкуб, тень от четырехмерного предмета в трехмерном пространстве. Припомните идею Эйзенштейна: кадр А плюс кадр В создают мысль С. Именно к этому я стремлюсь, формируя свои фильмы. Я хочу создать нечто большее, чем просто пленку, проходящую через проектор. Такие фильмы существуют: например, “Зеркало” Тарковского или “Древо жизни” Малика. Я попытался по-своему достичь такого эффекта в “Помни” – и достиг, судя по реакции зрителей. Больше всего я горжусь тем, что снял кино, которое выходит за рамки линейного движения сквозь проектор. История растекается самым причудливым образом, обретает третье измерение».

В работе над «Преследованием» Нолан верно уловил, что нелинейная хронология не так уж чужда нам, как кажется. «Двойная страховка» – лишь один из многих фильмов, устремленных в прошлое. Это характерно практически для всех детективов: зритель двигается от преступления к преступнику, от следствия к причинам, и в процессе восстанавливает исходную цепь событий. Так устроен дедуктивный метод. «Решая подобные загадки, очень важно уметь заглянуть в прошлое, – объясняет Шерлок Холмс в «Этюде в багровых тонах». – Это весьма полезное и вовсе не такое уж сложное умение; жаль, что люди не придают ему должного значения»[45]. Сюжет детектива появляется на свет ногами вперед.

Билл Пуллман в фильме Дэвида Линча «Шоссе в никуда» (1997). Оба фильма вдохновили «Помни».

Идея рассказать «Помни» в обратном порядке пришла к Нолану на второй месяц работы над черновым сценарием. Отцовская «Хонда Цивик» сломалась. Режиссер сидел дома и ждал возвращения Эммы Томас, чтобы она отвезла его к механику, который решил бы судьбу машины. И тут Нолан начал нащупывать структуру фильма: «Я отчетливо это помню. Как-то утром я сижу в своей квартире на Оранж-стрит в Лос-Анджелесе, упиваюсь кофе и думаю, как подать историю. И вдруг приходит озарение: ага, если обратить сюжет, то у зрителей будет так же мало информации, как и у героя. Потом я еще долго корпел над сценарием, но именно в тот момент все сложилось».

* * *

Итак, дело заспорилось. Первый черновик объемом в 170 страниц Нолан завершил через месяц. Значительную часть текста он написал в мотелях вдоль побережья Калифорнии: «Когда я работаю над сценарием, я снова и снова обдумываю его план, и в какой-то момент мне просто необходимо выбраться из города. Бывало, я просто садился в машину и ехал, куда глаза глядят, останавливаясь в мотелях. “Помни” я писал в мотелях Южной Калифорнии. Быть сценаристом в Лос-Анджелесе непросто, потому что там ты повсюду ездишь на машине и почти не пересекаешься со случайными людьми. Когда я только перебрался туда, мне очень не хватало таких случайных встреч. Маленьких повседневных конфликтов, поездок в метро, прогулок по городу. Всего, на чем основано “Преследование”. В Нью-Йорке это само собой разумеется. Но в Лос-Анджелесе нужно прикладывать усилия и специально искать такие ситуации, чтобы стимулировать воображение, находить места и людей, которых ты раньше не видел. Лос-Анджелес на это не рассчитан».

Интересно, что добрая половина «Помни» происходит в пределах одного номера мотеля. Параллельно основному сюжету развивается побочная история, для лучшего узнавания снятая в черно-белой гамме. Укрывшись в своем мотеле, Леонард говорит по телефону и вспоминает старое дело о человеке по имени Сэмми Дженкис (Стивен Тоболовски), который тоже страдал от антероградной амнезии. Мы наблюдаем, как Сэмми проходит серию тестов в сопровождении своей жены (Харриет Сэнсом Харрис), и отчетливо видим их взаимную нежность. Подробности медицинских исследований ускользают от понимания, но забота супругов друг о друге – нет. Изначально история Сэмми Дженкиса занимала одну большую сцену. Однако, дорабатывая сценарий, Нолан рассыпал ее фрагменты по всему фильму, вмешавшись в тщательно спланированную последовательность событий. Все для того, чтобы подстегнуть ощущение тревоги: к чему все это ведет, почему это важно? «Может, тебе стоит расследовать самого себя?» – говорит Тедди Леонарду в начале второго часа фильма, подталкивая зрителей к сомнениям в герое, которому они привыкли доверять.

Спустя еще два черновика Нолан завершил 150-страничный сценарий, который уже можно было показывать другим людям – Джоне, Эмме Томас, продюсеру Аарону Райдеру. Впрочем, доработка текста продолжалась вплоть до самого начала съемок: объясняя фильм актерам и членам съемочной группы, Нолан подмечал непонятные для них моменты и затем пытался их прояснить, упрощал и конкретизировал действие.

«Помню, как Эмма в первый раз читала сценарий. Иногда она останавливалась, раздраженно вздыхала и возвращалась на несколько страниц назад, чтобы что-то уточнить, затем продолжала читать. Это случалось снова и снова, пока она шла к концовке. У Эммы не было иллюзий насчет сценария: она видела, как он устроен, что в нем работает, а что нет. Она четко понимала, какую информацию зрители способны усвоить, а когда текст работает впустую. Она выявляет моменты, в которых не хватает четкости мысли, и этим мне чрезвычайно помогает». В первом черновике Леонард жил в двух разных мотелях, чтобы подчеркнуть цикличность сюжета; в более поздних версиях эта деталь подается через две комнаты одного и того же мотеля. А из двух отдельных персонажей вырос один управляющий мотеля Берт. Весной 1998 года, когда Нолан заканчивал сценарий, в Лос-Анджелес приехал Джона – как раз вовремя, чтобы придумать финальный сюжетный поворот: «Мы долго ломали голову над развязкой. Поначалу я писал сценарий сам, затем Джона переехал в Лос-Анджелес и присоединился к работе над фильмом. Я все пытался доработать концовку, сделать ее более понятной, и тут на Джону снизошло озарение: герой давно отомстил убийце – и, разумеется, это дало нам ключ к финалу».

* * *

Съемки «Помни» заняли двадцать пять дней и прошли по всему Лос-Анджелесу и его окрестностям: в закусочной в Бербанке, на заброшенном заводе в Лонг-Бич и в мотеле в районе Тухунга со внутренним двориком, удачно огороженным железным забором, словно в тюрьме. Подходило к концу долгое жаркое лето, и Нолан чуть было не перенес производство подальше на север, чтобы погода была более пасмурной – ему нужен был приглушенный, рассеянный свет. А интерьер мотеля возвела художница-постановщица Патти Подеста в одном из павильонов Глендейла. Декорация получилась достаточно тесной, дискомфортной, окна были занавешены, чтобы вместе с остекленным лобби и зарешеченным двориком создать для героя эдакий вольер – мотель в духе Эшера.

На «Помни» Нолан впервые работал с оператором Уолли Пфистером; за год до съемок они познакомились на фестивале «Сандэнс», где Нолан продвигал «Преследование». Пфистер снимал на камеру Panavision Gold II с анаморфным объективом – такой формат дает малую глубину резкости, и обычно его используют для съемки эпических пейзажей, а не клаустрофобных триллеров. То есть, если кадр сосредоточен на лице Гая Пирса, все остальное находится в расфокусе – отличное решение для фильма, где герой доверяет лишь собственным органам чувств. Нолан снова и снова возвращался к идее «тактильности», старался максимально четко зафиксировать звуки и образы, которые окружают Леонарда.

Нолан дает указания Гаю Пирсу на съемочной площадке в Лос-Анджелесе;

Джо Пантолиано отдыхает между дублями.

«В рассказе “Фунес, чудо памяти” мне, помимо прочего, запомнилась его четкость, – говорит Нолан. – Для героя Борхеса все стало кристально ясным. В рассказе есть ощущение осязаемости, физического присутствия мира, и это – важный аспект “Помни”. Я иногда сравниваю создание фильма с ваянием скульптуры, это тактильный опыт. А интервьюеры не понимают: “Что он такое несет?” Мне важно установить контакт со зрителем. И чем более осязаем этот контакт, тем больше у меня возможностей как у рассказчика. Установить такую связь очень непросто. Но это способ перенести зрителя на место героя. В поисках разгадки Леонард во многом полагается на сенсорную память. Герой говорит об этом в одном из диалогов – очень эмоциональной сцене, блестяще сыгранной Гаем; я многому у него научился. Речь идет о памяти ощущений: “Я знаю, каким будет звук, если постучать по дереву. Я знаю, какой на ощупь будет пепельница, если взять ее в руку”. Леонард чрезвычайно ценит свои ощущения от мира, свои воспоминания о мире, потому что они у него еще есть, они работают. Мы не придаем этим вещам значения, даже не связываем их с памятью, однако на самом деле память – важный инструмент восприятия. Леонард понимает, что его память больше не работает, так что он особо ценит те аспекты, в которых еще может на нее положиться. С актерами мы много говорили о необходимости чувствовать мир. Герой знает лишь то, что непосредственно находится в сфере его ощущений, и для него они крайне важны. Не только как улики, но как воспоминания. Память ощущений».

Гай Пирс и Кэрри-Энн Мосс; Натали рассматривает татуировки Леонарда Шелби. Осязаемая реальность «Помни» вдохновлена описаниями памяти у Борхеса в рассказе «Фунес, чудо памяти» (1942), где автор изобразил «многообразный, преходящий и почти невыносимо отчетливый мир».

Сенсорная память Леонарда – его единственное доказательство собственного существования. Тонкая ниточка, на которой держится его личность.

«Некоторые вещи я знаю наверняка. И вот пример. Я знаю, каким будет звук, если постучать по столу. Я знаю, какой на ощупь будет пепельница, если взять ее в руку. Видишь? Это придает уверенность. А мы такие воспоминания даже не замечаем. Знаешь, я ведь очень многое помню. Каким был на ощупь мир… и она».

Данный монолог появился отчасти как ответ на вопросы актеров и съемочной группы; такими словами Нолан объяснял им фильм. Отсматривая материал со съемок этой сцены, режиссер возблагодарил судьбу за встречу с Пирсом. «Когда я увидел этот эпизод на экране, я подумал: какое счастье, что у меня есть Гай, – рассказывает Нолан. – Он нашел нечто, что пробудило текст к жизни; нечто, о чем я даже не предполагал. Он глубоко прожил этот монолог, придал ему удивительную эмоциональность».

Репетитор по актерскому мастерству посоветовал Кэрри-Энн Мосс пересобрать сценарий в хронологическом порядке, чтобы лучше понять роль. Гай Пирс оставил все, как есть, и таким образом прочувствовал смятение Леонарда. Монтажер Доди Дорн начала собирать фильм прямо по ходу съемок и отслеживала разные временные линии, закрепляя на стене карточки с подписями, вроде «Леонард накаляет иглу» или «Сэмми случайно убивает жену». Также карточки были разбиты по цветам – так сразу видно, когда материал повторяется и в который раз нам его показывают. Получилось очень похоже на схему расследования на стене у самого Леонарда: безумный коллаж из карт, полароидных снимков, записок-стикеров и связывающих их нитей. В качестве источника вдохновения Нолан посоветовал Дорн посмотреть «Тонкую красную линию» (1998) – эпическую военную драму Терренса Малика про тихоокеанский фронт. Особо он обратил внимание на сцены, где рядовой Белл (Бен Чаплин) думает об оставшейся дома жене: кадры напоминают домашнее видео, поток теплых цветов, однако переход к ним сделан очень просто, даже без наплывов. «“Тонкую красную линию” я считаю одним из лучших фильмов в истории кино, – говорит Нолан. – Воспоминания о прошлом там всегда показаны через детали; и я равнялся на это, когда работал над сценами воспоминаний в своем фильме, где они играют очень важную роль. Я решил, что да, так и устроена память. Никакой черно-белой съемки или монтажных эффектов. Просто склейка».

Чтобы мы могли опознать начало каждого нового эпизода, его сопровождает характерный звук: например, Леонард заряжает обойму в пистолет, а Тедди стучит в дверь мотеля и кричит «Ленни!» В сценах флешбэков звукорежиссер Гэри Герлих заглушил фоновый шум улицы – так же поступил Фрэнк Уорнер[46] в сценах боев из фильма «Бешеный бык». Предпочитая не равняться при монтаже на чужой саундтрек, Нолан заказал временные треки у композитора Дэвида Джулиана сразу же, как написал сценарий; так что музыка развивалась вместе с фильмом. Режиссер запросил саундтрек «на стыке Джона Бэрри[47] и Nine Inch Nails». Готовые эпизоды режиссер отправлял в Лондон почтой, а обратно получал кассеты с музыкальными темами. Даже попав в Голливуд, Нолан не изменил собственному подходу к созданию кино, а лишь скорректировал и расширил свою методологию. «Крис всегда знает, какой звук ему нужен, – рассказывает Джулиан. – Его интересуют не мелодии и гармонии, а определенные звуки, и он фанатично пытается их создать. В “Преследовании” он хотел, чтобы в музыке считывался звук тикания часов. А в “Помни” было много угрожающего рокота».

На выбор маркеров, которыми Леонард пишет на полароидных снимках, повлияла съемочная группа. «Помню, я позаимствовал у приятеля “полароид”, чтобы понять, можно ли писать на фотографиях и чем это лучше делать, – говорит Нолан. – А потом я заметил, как костюмеры делают снимки и помечают их маркером. После выхода фильма этот образ приобрел большую популярность. Его даже использовали в рекламе. Но сейчас и снимки, и “полароиды” ушли в прошлое. Именно “Помни” стал моим первым контактом с миром большого кино. Часто считают, что это произошло на фильме “Бэтмен: Начало”, но нет, первым серьезным рывком был “Помни”. “Преследование” мы снимали командой друзей, носили свою одежду, а мама готовила для нас сэндвичи. Теперь же у меня была полная группа, машины и трейлеры, я отвечал за 3,5–4 миллиона долларов чужих денег – крошечная сумма по меркам Голливуда, но разница все равно была колоссальной. А затем мы начали показывать фильм другим людям, и мне стало очень, очень страшно. Это был крайне непростой процесс: ужаснейший из кошмаров, но и величайшая радость. Создавая “Помни”, я словно катался на экстремальных американских горках».

Съемки завершились 8 октября сценой на складе, где Леонард дерется с торговцем наркотиками. Затем Гай Пирс записал закадровый текст для черно-белых флешбэков: Нолан советовал ему больше импровизировать, чтобы эти эпизоды напоминали документальное кино, – так, например, родилась шутка Леонарда про то, как он «с религиозным рвением» читает гостиничную Библию[48].

В марте 2000 года по завершении постпродакшена продюсеры Дженнифер и Сюзанн Тодд, а также исполнительный продюсер Аарон Райдер организовали показы «Помни» для всех крупных кинопрокатчиков: те как раз собрались в Лос-Анджелесе на церемонию «Независимый дух». «И все нам отказали, – вспоминает Нолан. – После каждого показа фильм кого-нибудь “цеплял”. Но потом я прихожу на встречу со студией Fox, а они мне: “Да, сценарий просто блестящий!”, – и предлагают обсудить другие проекты. Так что я обрастал контактами и репутацией, имел возможность двигать свою карьеру вперед, а фильм тем временем пребывал в лимбе. Целый чертов год никто не решался выпустить его в прокат, и это, конечно, ужасно тревожило продюсеров, вложивших в съемки 4 миллиона долларов. Я уже и не верил, что когда-нибудь “Помни” увидит свет. Но ребята со студии Newmarket Films, которым я бесконечно признателен, продолжали верить в фильм. Не требовали изменить ни кадра. В итоге они открыли собственную прокатную компанию и сами занялись дистрибуцией “Помни”. Через год мы вернулись на “Независимый дух” и собрали все, что можно: приз за лучший фильм, лучшую режиссуру, лучшую работу оператора, лучший сценарий, лучшую актрису второго плана для Кэри-Энн. Все переменилось, как в сказке».

Как и в случае «Преследования», первые показы «Помни» было решено провести на кинофестивалях. Продюсеры заполучили для фильма местечко в программе «Кино наших дней» Венецианского кинофестиваля в 2000 году: картине выделили самый большой экран острова Лидо с залом на полторы тысячи зрителей. До этого «Помни» видели в лучшем случае двадцать человек за раз. «Размах был просто охренительный», – рассказывает Нолан. Заняв свое место рядом с Эммой, он вдруг вспомнил, как за день до этого их предупредили, что венецианская публика встречает фильмы, которые ей не по нраву, свистом и медленными аплодисментами. «Создатели фильма обычно сидят в королевской ложе, но, несмотря на название, там нет ограждений. Ты с головы до ног открыт, всегда на виду у публики, уйти по-тихому нельзя. Тебя словно выставляют напоказ».

Фильм начался. Нолан прислушивался к каждому шороху и покашливанию зрителей, едва поспевавших за субтитрами. «Смешные моменты не работали. Публика пребывала в полном молчании. Там были преимущественно итальянцы, читавшие субтитры, а шутки в “Помни” во многом заточены под язык. И вот фильм резко заканчивается, и на мгновение я чувствую шок. К концовкам я всегда подхожу одинаково: обрываю сюжет на каком-нибудь интересном месте, создаю напряжение – и тут же завершаю фильм. Следующие несколько секунд зрители сидели в полной тишине. Никто даже не кашлял. И я подумал: “О нет, им не понравилось”. Какую-то пару мгновений я просто не мог представить, что будет дальше. Вообще не мог. По-своему это приятно. Помню, я даже сильно гордился этим ощущением, пускай мне и было очень страшно. А затем зрители массово встали, зааплодировали и все в таком духе. Невероятный прием. Тот день изменил мою жизнь».

* * *

Очень нолановская деталь в очень нолановской сцене: режиссер обратил внимание не на овации, а на тишину перед аплодисментами, когда его судьба висела на волоске. Эти ускользающие секунды были подобны пулям, выпущенным расстрельной командой в рассказе Хорхе Луиса Борхеса «Тайное чудо», где чешский драматург целый год проживает момент своей казни и за это время успевает закончить последнюю пьесу. Гестапо арестовало его по надуманным обвинениям и приговорило к смерти. В назначенный день его выводят во двор, расстрельная команда выстраивается перед ним. Сержант командует «огонь», но тут время останавливается. «На щеке была та же капля, на плите – тень от пчелы, дымок брошенной им сигареты так и не растаял. Прошел еще «день», прежде чем Хладик понял»[49]. Бог услышал его мольбу и даровал писателю время, чтобы тот завершил свою неоконченную трагедию «Враги». Работая по памяти, «он опускал, сокращал, расширял. Иногда останавливался на первоначальном варианте. Ему стали нравиться дворик, казарма; лицо одного из солдат изменило представление о характере Ремерштадта». Наконец пьеса полностью устраивает его, и драматург находит последнюю недостающую деталь – каплю воды, скользящую по его щеке. «Хладик коротко вскрикнул, дернул головой, четыре пули опрокинули его на землю». Расстрельная команда произвела казнь Хладика 29 марта в 9:02 утра. Этот рассказ вдохновит Нолана на «Начало», где весь финальный акт разворачивается, пока фургон в невероятно замедленном времени падает с моста.

Многие режиссеры не считаются с законами хронологии в своих фильмах: Орсон Уэллс, Ален Рене, Николас Роуг, Андрей Тарковский, Стивен Содерберг, Квентин Тарантино – и это лишь начало. Но ни один современный режиссер, кроме Нолана, настолько систематически не осаждал «тиранию проектора», как он это называет. «Преследование» нарезает и переключается между тремя разными этапами сюжета. «Помни» перемежает две истории – одна идет вперед, другая назад. «Престиж» параллельно развивает четыре временные линии. «Начало» – пять, причем каждая идет со своей скоростью, и пять минут сна равняются часу в реальном мире. Пока фургон падает с моста, проходит целая жизнь, мужчины и женщины вместе встречают старость. В «Интерстелларе» эффект относительности искажает время и разлучает отца с дочерью: герой может лишь беспомощно наблюдать за тем, как на его глазах ускользает ее детство. Это не просто причуды часовщика; в своих фильмах Нолан безошибочно точно передает ощущение времени – то, как оно пульсирует и ускользает, останавливается и сходится воедино. Нолан объявил времени войну, стал его злейшим врагом. Кажется, это что-то личное.

СЛЕВА НАПРАВО: Эмма Томас, Кристофер Нолан, Гай Пирс и его жена Кейт Местиц на мировой премьере «Помни» в рамках Венецианского кинофестиваля 5 сентября 2000 года. Поворотный момент в жизни и карьере Нолана.

«Конечно, это личное, – отвечает он. – Страшно такое говорить, но отношения человека и времени меняются со временем. Ну, то есть с течением времени. Сейчас я понимаю его совсем иначе, чем когда я только начинал карьеру. Я начал воспринимать время эмоционально, ведь для меня оно ускоряется. Мои дети взрослеют, а я старею. Подумать только, когда мы с вами только познакомились, ни у кого из нас еще не было седых волос. А у меня теперь есть; правда, я блондин, и их почти не видно. Мы были совсем другими людьми. Это весьма увлекательная мысль: каждый считает, что время к нему несправедливо, однако все мы стареем с одинаковой скоростью. Нет в мире более беспристрастного судьи. Человек в возрасте двадцати пяти лет выглядит стройнее, чем я, однако он тоже постареет. Время никому не подсуживает, но кажется, будто оно к нам ужасно пристрастно. Думаю, все потому, что мы не можем переложить свою смерть на другого человека. Рано или поздно каждый уходит в закат – и делает это в одиночестве. Тут все равны. Когда говорят об “уровне смертности”, я думаю: “Ну как же, он стопроцентный”. Понимаете, о чем я?»

В статье для журнала Wired Нолан писал: «Те, кто бывал в будке киномеханика и видел, как пленка соскальзывает вниз с катушки, пока идет фильм, на себе прочувствовали безжалостный, страшный и неизбежный для всех нас процесс течения времени». Режиссеры воспринимают время иначе, по три-четыре года создавая то, что испарится за пару часов. «Кинематографисты и зрители играют в неравных условиях. Я могу годами планировать и обдумывать то, что покажу им. А чтобы за мной угнаться, у публики есть лишь два или два с половиной часа реального времени. И я должен вложить в них все, что могу, – это моя задача как режиссера. Подогнать свои мысли под восприятие в реальном времени. Бывает, некоторые фильмы ломают эту систему. В “Голом пистолете” есть чудесный момент, когда Лесли Нильсен встречается с Присциллой Пресли, и затем следует большая нарезка в духе MTV, они гуляют по пляжу, катаются на лошадях и так далее. Наконец она прощается с ним: “Я чудесно провела этот день, Фрэнк. А ведь мы познакомились только вчера!” И зритель думает: “О, так это все был один день?” Здорово придумано. Попробуйте как-нибудь провести эксперимент. Возьмите фильм, романтическую комедию или что-то подобное. Совершенно любой фильм. А после совместного просмотра спросите: “Итак, сколько там прошло времени?” Очевидного ответа не будет. Вам скажут: “Ну, наверное, три дня. Или неделя? Или месяц?” Сложно сказать, потому что время крайне эластично. Обычные фильмы чрезвычайно ловко обращаются с ним. Я же беру механизм и обнажаю его, делаю заднюю стенку часов прозрачной. И вдруг все говорят: “Ой, как он работает со временем”. А на деле я лишь упрощаю его».

* * *

Решив проверить теорию Нолана, я организовал показ фильма Сидни Поллака «Тутси» в одной из аудиторий Школы искусств Тиш при Университете Нью-Йорка и пригласил двенадцать гостей самого разного возраста (от 20 до 65 лет) и профессий (от актеров до бьюти-маркетологов). Я не сказал им, какой фильм они будут смотреть и зачем я их собрал. Вкратце напомню сюжет «Тутси». Это история Майкла Дорси (Дастин Хоффман), уважаемого, но своенравного актера, который много месяцев сидит без работы. Однажды его подружка Сэнди Лестер (Тэри Гарр), с которой герой то встречается, то расстается, рассказывает ему о новой вакансии: в мыльную оперу для дневного эфира требуется актриса на роль Мисс Кимберли, заведующей больницы. Майкл преображается в женщину по имени Дороти Майклс и получает работу, однако роль слабохарактерной Кимберли его не устраивает. В его руках персонаж становится дерзкой феминисткой и обретает широкую славу. Майклу все сложнее поддерживать обман, особенно когда он влюбляется в свою коллегу по площадке Джулию Николс (Джессика Лэнг) – мать-одиночку, встречающуюся с режиссером сериала, сексистом и подлецом. Дороти проводит отпуск с Джулией, но вызывает интерес у ее отца Леса (Чарльз Дернинг), который предлагает выйти за него замуж. Сюжетные линии сходятся воедино, и Майкл находит выход из ситуации. Из-за технических неполадок актерам приходится играть в прямом эфире, и Майкл на ходу придумывает пафосный монолог, в кульминации которого он на камеру срывает с себя парик и разоблачает себя как мужчину. Джулия бьет его под дых. Какое-то время спустя Майкл возвращает Лесу обручальное кольцо. И еще позднее Майкл поджидает Джулию на выходе со студии, они мирятся и вместе уходят вдоль по улице.

Актер Нэт заметил монтажную последовательность в начале фильма: мы видим успехи и неудачи Майкла за неопределенный период времени, а затем он жалуется своему агенту (Сидни Поллак), который упоминает, что «два года назад» Майкл отказался ходить по сцене, играя умирающего Толстого. Этот эпизод мы видели. От проб до разоблачения проходит еще шесть месяцев. «Значит, прошло чуть меньше двух с половиной лет».

Другой участник, Гленн, поднял руку. «Я рассматривал историю как таковую, – сказал он. – То есть центральный сюжет: от сцены дня рождения до финала, когда он уходит с Джессикой Лэнг. Любовная история».

«И сколько она заняла?» – спросил я.

«Мне показалось, где-то от шести недель до двух месяцев. Они прямым текстом упоминают это в диалоге. Лэнг говорит герою: “Я никогда не была так счастлива, как в те недели, что мы провели вместе”. Хотя это делает сюжет маловероятным. Как он всего за несколько недель попал на все эти обложки журналов? Однако, Лэнг говорит: “Я никогда не была так счастлива, как в те недели, что мы провели вместе”».

«Но в том-то и дело: как он успел прославиться за несколько недель? – спросила Кейт. – Это же главное событие в истории героя. Играя роль Дороти, он становится звездой. Даже суперзвездой. Попадает на обложки журналов “Нью-Йорк”, “ТВ Гайд” и “Космо”, позирует с Энди Уорхолом… Так что, я думаю, прошло не меньше шести месяцев. От шести до девяти месяцев».

«В теории это возможно: прославиться и отснять материал для обложки журнала за пару недель, – сказала Дженет, работница медиаиндустрии. – Обложки готовят за один-два месяца до начала работы над выпуском, так что сам журнал поступит в продажу через три или четыре месяца».

«Может, отсылка к Уорхолу неспроста? – размышляла Ники. – Он так быстро прославился, что… ну, типа, герой повторил пример Уорхола».

Сколько дней, недель, месяцев и лет занимают события «Тутси» (1982)? В эксперименте приняли участие (по часовой стрелке, от левого верхнего угла) Ники Махмуди, Гленн Кенни, Джессика Кеплер, Том Шоун и Рони Полсгроув.

«Уорхол обещал нам пятнадцать минут славы, а не славу за пятнадцать минут, – сказала Кейт. – А ведь тогда не было интернета: так что нужно было дожидаться писем фанатов, охотников за автографами и всего, что мы видели. К тому же в другой сцене агент говорит герою: “Твой контракт хотят продлить еще на год”. Прошел год».

«Этот год – единственное указание на время, что я заметила, – сказала Эмма. – Казалось, жизнь актера полностью переменилась за год. Он провел шесть коротких недель на съемках, затем ему предложили обновить контракт на год… Вот только нам этого не показали. И одежда не менялась. И еще сделан акцент на дне рождения: я думала, дальше будет еще один день рождения, чтобы отмерить время. Показать, что прошел полный год. А еще там есть девочка, и она вообще не растет».

«Сколько лет девочке?» – спросил я.

«Четырнадцать месяцев», – ответила Эмма.

«Новорожденные быстро растут», – заметила Кейт.

«Я все думаю, как долго герой мог бы притворяться, пока он эмоционально не выдохнется, что и случилось в фильме, – сказала Дженет. – Не думаю, что ему хватит сил на год, скорее – всего на несколько месяцев. Но больше, чем на пару недель. Думаю, первые пару месяцев розыгрыш приносит ему удовольствие, но где-то на третий месяц все начинает разваливаться».

«И как долго он мог бы водить за нос Тери Гарр? – спросил Ли. – Он целый фильм притворяется ее парнем, но говорит, что они спали всего один раз. А еще этот… как его? Мужик, который играет доктора, пшикает в горло “листерином” и внезапно влюбляется в Дороти. Этот сюжет, кажется, занял несколько недель, а не месяцев».

«Фильм играет со временем, – сказал в заключение Гленн. – Скорее всего, это случилось неосознанно. Навряд ли какой-то хитрец решил: вот, у нас одновременно будет несколько параллельных временных линий. Чем меньше зритель задумывается о том, сколько занимают события, тем лучше для сюжета. В конечном итоге фильм пытается увязать две истории – в одной Майкл обманывает всех, кого знает, а в другой постепенно привязывается к Джулии – и такие вот размышления о ходе времени лишь мешают нам, делают сюжет все менее убедительным».

Итак, в «Тутси» нам удалось выделить три параллельных истории, развивающихся с разной скоростью. Сюжет с Джессикой Лэнг живет по времени ромкома (три-четыре месяца), сюжет с Тэри Гарр разыгран в темпе фарса (четыре-шесть недель), а история славы «перепрыгивает» через остальные сюжеты и включает в себя две монтажные последовательности, которые охватывают от двух до трех лет. Суммарно ответы участников уложились в период от одного месяца до шести лет. Я представил свои результаты Нолану, который за это время успел слетать в Мумбаи на трехдневную конференцию «Будущее кино: новый ракурс», организованную индийским документалистом Шивендрой Сингхом Дунгарпуром в поддержку сохранения киноискусства. А заодно, как я узнал впоследствии, Нолан подыскивал локации для съемок «Довода». В путешествии он отрастил бороду.

«Очень здорово, – говорит Нолан, изучая мою работу. – Вы идеально подобрали фильм под задачу. Это отличное кино, однако фактор времени в нем не учитывается».

«Как правило, романтические комедии укладываются в три месяца. Нужно, чтобы герои успели влюбиться, разойтись и воссоединиться. На это уходит примерно три месяца».

«А в боевиках часто встречаются ситуации, как в “Голом пистолете”».

«Я думал взять для показа фильм “Империя наносит ответный удар”».

«Интересный выбор, там действительно непросто разобраться».

«Похоже, события занимают примерно месяц».

«Откуда такие цифры? Мне просто интересно, я особо не задумывался».

«В интернете об этом немало споров. “Звездные войны” часто спрессовывают время. “Сокол тысячелетия” несколько дней бежит от крейсеров Империи, прячется среди астероидов и летит на Беспин без гипердвигателя. А параллельно Люк обучается искусству джедаев на Дагобе, и здесь возникает загвоздка. Кто-то считает, что его тренировки заняли несколько недель, другие говорят, что шесть месяцев. Видно, что его одежда запачкалась, но конкретики нет».

«О чем я и говорю. Это интересный момент. Любопытная часть киноопыта. Она избегает конкретики. Что отлично иллюстрирует “Тутси”. Я сразу вспомнил, как связаны сцены снов в “Начале” и как в обычном кино время может идти по законам сна. Различные аспекты сюжета развиваются с разной скоростью, однако нас это не смущает. У снов похожая логика. И потому фильмы очень напоминают сны. Взаимосвязь кино и снов сложно описать словами, однако в обоих случаях мы пытаемся понять систему, найти то, что скрыто, и при этом продолжаем жить своей жизнью, пребываем в пространстве. Думаю, так работают сны и так же работает кино. Но есть и обратная сторона, о которой говорит герой Хью Джекмана в финале “Престижа”: людям нравится представлять мир более сложным и таинственным, чем он есть, потому что реальность их разочаровывает. Думаю, это весьма здравая мысль, но применительно к творчеству она звучит мрачно. Мол, автор последовательно усложняет реальность, чтобы скрыть ее обыденность. Мне ближе другая трактовка, особенно когда я работаю над сценарием. Мне нравится идея “экстаза правды”, заявленная Вернером Херцогом»[50].

«Как здорово мы через “Тутси” пришли к “Началу”».

«Почему-то всех очень удивляет, когда я признаюсь в любви к фильмам, которые не являются суперсерьезными триллерами или боевиками. Скажем, я в восторге от “Ла-Ла-Ленда”. Смотрел его три или четыре раза; там совершенно замечательная режиссура, хотя обычно мюзиклы мне не нравятся. Каждому кинематографисту и каждому зрителю нравится что-то свое. Я вот питаю слабость к циклу “Форсаж”. Я часто снимаю боевики, и мне нравится хорошо поставленный экшен, а у сюжета есть свое очарование. Особенно в первом “Форсаже” и дальше, когда героев связывают очень трогательные отношения. К тому же эта франшиза развивается весьма увлекательным образом, словно сезон телесериала. Герои формируют ансамбль, семью. Но да, почему-то людей удивляет, когда я говорю о любимых комедиях. Представляете? Видимо, есть на то какая-то причина, что-то это говорит обо мне. “Неужели вам нравятся комедии?” Комедии нравятся всем! Посмотрите, как играет Вуди Харрельсон в “Заводиле” – это великая роль. Я этот фильм пересматривал в кинотеатрах два или три раза. Настолько меня поразила его игра. Ну и еще это очень смешное и дурацкое кино. Там есть сцена, когда герой говорит: “Боже, я так давно не был дома…”, потом поворачивается к подружке, а на голове у него – растрепанные клочки волос. И он спрашивает: “Ну, как я выгляжу?” Просто потрясающая роль. Харрельсон отдается ей целиком, искренне».

* * *

Можно сказать, что «Помни» – словно часы из чистейшего прозрачного стекла. Фильм не столько пытается нарушить или деконструировать правила кино, сколько радикально выставляет их напоказ. Это нуар авторства Луиджи Пиранделло: герой сродни сценаристу, который пытается додумать сценарий, информация о прошлом и мотивации буквально проступает у него на коже, а каждые десять минут память Леонарда обнуляется, подобно тому, как в американских боевиках каждые десять минут должна быть новая экшен-сцена. Амнезия персонажа – это амнезия зрителя, пытающегося понять, на какой киносеанс он забрел на этой неделе. В общем и целом, смотря «Помни», мы неосознанно собираем ту же головоломку, что и при встрече с любым другим фильмом, однако теперь протагонист собирает ее вместе с нами. Леонард Шелби – не только наш герой и рассказчик: язвительный, хитрый, отчаянный, смышленый, потрепанный, печальный, ранимый. Он – наш неизменный компаньон, и камера льнет к нему ближе, чем к другим персонажам; он будто сидит с нами в кинотеатре и без устали комментирует события, пока они разворачиваются на экране. «Я уже рассказывал вам о своей болезни», – сообщает он новым знакомым со слегка вопросительной интонацией, никого не желая утомлять повторами, а когда собеседник ему незнаком, Леонард ободряюще напоминает ему: «Ничего личного». Вежливость героя сразу же бросается в глаза. Отчужденность никогда не была настолько галантной. Горечь утраты засела в нем, будто нож, но у Леонарда нет времени жалеть себя – события развиваются слишком стремительно.

Своего протагониста и зрителей «Помни» заманивает в хитроумный капкан из двух противоположных страхов: избавление от одного лишь усиливает симптомы второго. Первый страх – солипсизм, обреченность черпать информацию лишь из своей дырявой головы. «Мне важно верить, что мир существует помимо моего сознания, – говорит герой Натали. – Мне важно верить, что мои действия осмысленны, даже если я их не запомню. Мне важно верить, что, когда я закрою глаза, мир не исчезнет». Превыше всего Леонарда ужасает мысль о собственном одиночестве во вселенной; и, дабы увериться в обратном, он открывает свою жизнь нараспашку и впускает в нее других людей, но тем лишь подстегивает противоположный страх – паранойю. Параноик боится, что другие люди используют его и будут им манипулировать. В полную противоположность солипсисту он жаждет изоляции и безопасности. Леонард – одновременно солипсист и параноик. Ему приходится выбирать что-то одно: безопасность или уверенность. Что же выбрать? Кому дать волю, параноику или солипсисту? Чьи проблемы решать в первую очередь? Леонард разрывается, воюя сразу на двух фронтах и бесконечно перебегая от одного к другому: герой отчаянно хочет разобраться в клубке из чужой лжи, однако собственная голова подводит его. Он должен и в то же время не может доверять другим людям. Или, как говорит сам Леонард, «я был единственным, кто спорил с фактами, но у меня поврежден мозг».

Гай Пирс отдыхает между дублями на съемках «Помни» в 1999 году. Нолан прозорливо понял, что болезнь Леонарда делает героя крайне уязвимым.

Болезнь героя только кажется экзотикой, курьезом из книг Оливера Сакса[51], но удивительным образом она отзывается в зрителе. Двойственная война Леонарда знакома всем, кто был ребенком и слышал, как ему лгут взрослые. Вернее, был уверен, что ему лгут, но не обладал достаточными внутренними ресурсами и уверенностью в себе, чтобы оспорить ложь. Шутка ли, Леонард действительно напоминает храброго, смекалистого ребенка, брошенного на произвол судьбы. Одна из улик, возможно, дает нам ключ к переживаниям, бурлящим за опаленным солнцем фасадом фильма. Речь о номерном знаке, который Натали дает Леонарду и который, по ее словам, принадлежит убийце его жены – SG13 7IU. Это главный макгаффин фильма и его путеводная нить, ведущая Леонарда к отмщению. А еще это почтовый индекс Хэйлибери, старой школы Нолана – правда, слегка неточный (вместо U должна быть N). В интернате время воспринимается острее, ведь за ним скрывается иная проблема – расстояние.

«Ребенок вынужден полагаться на воспоминания значимого взрослого (общие для них двоих), чтобы поддерживать ощущение собственного бытия и принадлежности к обществу», – пишет Джой Шаверин в книге «Синдром интерната», и названия ее глав – «Время», «Повторение», «Амнезия», «Память тела» – очевидно перекликаются с темами фильма. «Общие воспоминания и связанные с ними истории иллюстрируют близость в семье. В отсутствие общих воспоминаний ребенок не способен проследить свой короткий жизненный путь. И неудивительно, что уже во взрослом возрасте таким людям может быть непросто рассказать о себе последовательную историю. Возможно, именно поэтому выпускники интернатов, бывает, с трудом восстанавливают цепь событий». Не это ли состояние экранизирует Нолан? Судьба вырвала Леонарда из семейного «фотоальбома», заперла в пузыре из собственных субъективных воспоминаний, лишила возможности рассказать свою историю, и теперь герой вынужден отбиваться от хищников, не зная, кому из них верить.

«Если честно, это звучит немного надуманно, – отвечает Нолан с некоторым сомнением, когда я представляю ему свои рассуждения. – Впрочем, кто знает. В конечном счете решать не мне, но я всегда сопротивляюсь биографическим трактовкам, потому что, сказать по правде, они довольно банальные. И это я говорю максимально искренне. Я не пытаюсь уйти от ответа; мне кажется, этот аспект моей жизни я сознательно оставлял за кадром своих фильмов. Разве что в “Дюнкерке”, если вам будет так угодно, я неожиданно затронул данную тему и показал, как система формирует восприятие истории. Хотя, наверное, в итоге я обошел это стороной – просто потому, что мне хотелось запечатлеть ощущения простых солдат, и я почти не затрагиваю их отношения с офицерами, вроде героя Кеннета Браны. Так-то идея там в общих чертах прослеживается, но думаю, что мне удалось ее избежать».

«Я говорю не о классовой борьбе, а о психологии, – поясняю я. – Леонард подобен ребенку, который оказался во враждебном окружении и никому не может доверять. Он застрял в лимбе. И вы постоянно возвращаетесь к этому состоянию».

Нолан помолчал. «Мне кажется, вы взяли ложный след. Ваша теория излишне опирается на семантику. На семантические связи между понятиями, а не на ощущения…»

«Так я о них и говорю! Об эмоциях фильма…»

«В этом я вижу заслугу Гая Пирса. Он притягивает зрителей к дилемме героя. И это чрезвычайно эмоциональная дилемма. Его герой действительно вызывает сочувствие. Но так же, как и на съемках “Дюнкерка”, где речь идет о чрезвычайно эмоциональной ситуации, я осознанно избегаю сентиментальности в своем стиле. “Сентиментальность – это украденные эмоции”, как мне однажды сказал Ханс Циммер, который услышал это от Ридли Скотта, хотя, кажется, изначально цитата принадлежит Джеймсу Джойсу. Многие режиссеры прибегают к сентиментальности, чтобы зритель расчувствовался. Но мне такое не нравится. Я такими инструментами не пользуюсь. И потому мои фильмы не попадают в ожидания некоторых зрителей, привыкших к определенному уровню сантиментов в мейнстримном кино. Я стремлюсь к искренним эмоциям, хочу их заслужить. Ситуация в “Помни” настолько заряженная, что дополнительных усилий не нужно. Гай пробуждает эмоции, открывает фильм зрителю, создает нужный пафос – чего также можно достичь при помощи музыки или диалогов. Блестящий актер».

Нолан преподал мне первый урок. На уровне тем он с радостью признает в своих фильмах автобиографические элементы, но настроен решительно против любых параллелей между собой и своими героями в том, что касается психологии. Еще немного погоняв эту идею между нами, я отпускаю ее. И вдруг понимаю, что от обсуждения «Помни» мы перешли к его инсценировке: я принял роль Тедди и безуспешно пытаюсь навязать Нолану свою версию событий, а он в роли Леонарда крепко стоит на своем. Каждый из нас уверен в искренности собеседника – а также в его помешательстве.

* * *

В рассказе Борхеса Фунес пытается зафиксировать все свои воспоминания на бумаге и даже умудряется в полной мере описать один день, но тут он понимает, что память рекурсивна (обращаясь к ней, он создает новое воспоминание о воспоминании) и что, скорее всего, он умрет, даже не закончив перебирать события своего детства. Герой постепенно сходит с ума и умирает в 1889 году от застоя крови в легких. «Фунес теряет рассудок, потому что память безгранична», – сказал Борхес в одном из интервью. Его персонаж полностью противоположен Леонарду и страдает от идеальной памяти, однако даже сам Борхес не исключал обратного сценария. «Если человек все забудет, он перестанет существовать», – продолжал писатель.

«Помни» лишь пригубливает безумие, но герою хватает и этого. С первых же кадров мы знаем, чем все закончится: ради своей мести Леонард убивает Тедди. Мы знаем, где это произойдет: на заброшенном складе. Мы знаем, как это произойдет: герой стреляет жертве в затылок. И когда в финале мы возвращаемся на склад, а черно-белые флешбэки перетекают в цветное «настоящее» время, вся сцена кажется нам до жути знакомой. Мы словно бесконечно переживаем травматичное воспоминание, а за кадром все с большей настойчивостью гудит синтезатор Дэвида Джулиана, будто компьютер, который спит и видит кошмары. «Да ты и сам не знаешь правды, парень, – уверяет Тедди. – Ты живешь во сне. Все страдаешь по мертвой жене, придумал себе цель в жизни, геройскую миссию, которая никогда не закончится, со мной или без меня». Тедди объясняет, что жену Леонарда убил не грабитель, а сам Леонард, по ошибке введя ей смертельную дозу инсулина, – эту историю он потом приписал Сэмми Дженкису. Если мы верим Тедди, то «Помни» предстает детективом о чувстве вины и самообмане, где герой случайно прорывает завесу давно подавленных воспоминаний и узнает, что стал соучастником преступления. Однако эта версия не устраивает Леонарда. Он в шоке выходит со склада и в закадровом тексте спорит с Тедди: «Как можно забыть все, что ты мне сейчас сказал? Как можно забыть все, что я по твоей вине сделал? Думаешь, мне постоянно нужна новая головоломка? Новая ложь, чтобы быть счастливым? Что ж, Тедди, я придумаю ее для тебя». Затем Леонард записывает номерной знак Тедди, SG13 7IU, как номер убийцы, и едет к ближайшему тату-салону, чтобы зафиксировать улику у себя на бедре, тем самым запуская движение к началу фильма: «Так о чем я?» Структура «Помни» по форме напоминает заколку или ленту Мёбиуса. Тедди и Леонард обречены столкнуться и будут делать это снова и снова, утопая в песочных часах с каждым новым просмотром фильма. И так до скончания времен.

«Меня очень пугает невозможность верить самому себе, – говорит Нолан. – Этому, например, посвящен фильм “Сияние”. А “Помни” обращается к идее морального релятивизма в кино: зрители очень легко подстраиваются под этический кодекс, который отличается от их реальной жизни. Допустим, смотря вестерны, мы радуемся, когда герой убивает злодея, какой бы жестокой ни была сцена. Главное, чтобы он действовал по заявленным правилам фильма. Мне нравится с этим играть. В “Помни” герой разыгрывает фантазию об отмщении, даже не помня, за что мстит. В кино действуют свои этические правила, которые, как правило, определяет точка зрения персонажа. Мы смотрим фильм, а затем получаем новый опыт, когда восстанавливаем его по памяти и понимаем: так, минутку, оправданны ли действия героя, если взглянуть на них со стороны? В “Помни” я несколько раз пытаюсь создать такое ощущение по ходу фильма, в этом – часть его саспенса».

Иными словами, одна из задач «Помни» – вызывать дискуссию. Весной 2000 года после триумфального показа в Венеции съемочная группа, включая Нолана и Пирса, собралась на ужин и затем два часа спорила о том, кому из героев можно верить в конце фильма. Нолан был поражен: дебаты продолжались даже спустя два года после завершения съемок. На следующий день состоялась пресс-конференция, где режиссер допустил ошибку – раскрыл свое видение того, кому должна верить публика. «Меня спросили о концовке, и я ответил, что, мол, смысл фильма в том, чтобы зрители сами пришли к разгадке, однако мне как автору было необходимо знать, где правда, и вот в чем она состоит… – вспоминает Нолан. – Я все им рассказал. А после пресс-конференции Джона отвел меня в сторону и сказал: “Никто не запомнит первую половину твоего ответа – про то, что зрители сами должны разобраться в сюжете. Для них важны только твои мысли. Свою трактовку никому нельзя разглашать, потому что тогда из фильма уйдет неопределенность”. И это правда. Для зрителей моя версия всегда будет более значимой, чем их собственная. Чем неизвестность, заложенная в самом фильме. К счастью, в те годы не то чтобы не было интернета, однако он не был настолько распространен, так что не думаю, что мой ответ где-нибудь сохранился. Может, отыщется где-нибудь в архиве на страницах итальянской газеты. Важно, чтобы у режиссера была своя версия событий, но выносить ее на публику не стоит. Когда автор сам не знает, чему верить, у него едва ли получится создать успешное, осмысленное ощущение неоднозначности. Тогда в сюжете возникнут натяжки. А зритель такое сразу чувствует».

Леонард (Гай Пирс) убивает Тедди (Джо Пантолиано) и получает отмщение… или нет? Даже после выхода фильма его создатели расходятся в трактовках.

В своей книге «Семь типов двусмысленности» (1930) литературовед Уильям Эмпсон писал: «Сама по себе двусмысленность не приносит удовлетворения, и к ней не стоит стремиться как к отдельному художественному приему. В каждом конкретном случае двусмысленность должна обосновываться и рождаться из конкретных обстоятельств ситуации». Конечно, Эмпсон не застал времена интернета. В конце 1990-х и начале 2000-х появилась целая волна двусмысленных фильмов: «Криминальное чтиво» (1994), «Двенадцать обезьян» (1995), «Обыкновенные подозреваемые» (1995), «Секреты Лос-Анджелеса» (1997), «Шоу Трумана» (1998), «Матрица» (1999), «Быть Джоном Малковичем» (1999), «Экзистенция» (1999), нолановское «Помни» (2000), «Пробуждение жизни» (2001), «Ванильное небо» (2001), «Донни Дарко» (2001), «Особое мнение» (2002) и «Вечное сияние чистого разума» (2004). Все они разбивают историю на несколько сюжетных линий, используют безумные сюжетные повороты и структуру, где причины и следствия меняются местами; такое кино размывает границу между правдой и вымыслом, а жизнь представляет сном наяву. Как это охарактеризовал Стивен Джонсон[52], сложился «новый микрожанр – фильм-головоломка». Осознанно или нет, но Нолан нащупал ключ к успеху в эпоху информации: в мире, где господствуют спам, фабрики ботов и не требующие подтверждения фейки, наибольшей притягательной силой обладает не знание, а его отсутствие. А ценнее всего – то, что невозможно познать. В каком-то смысле Нолан снял первый в мире фильм, неуязвимый для спойлеров: никто не может в нем разобраться, а уж тем более пересказать другим.

Джо Пантолиано и Гай Пирс обсуждают сценарий.

«Когда я работал над “Преследованием” и “Помни”, в кино было немало фильмов, стремившихся нарушить наше ощущение реальности. “Матрица”, “Бойцовский клуб”, “Шестое чувство”, целая группа фильмов. Каждый из них говорил: “Реальность вывернута наизнанку, не стоит верить своим глазам”. Иногда казалось, будто мы все снимаем один и тот же фильм… Неизвестность меня пугает, в кино и в жизни. И я искренне считаю, что никогда не использовал в своих фильмах двусмысленность просто ради двусмысленности. Я всегда знаю ответ. Но именно об этом говорил Джона: “Да, конечно, ты знаешь ответ, но именно это делает неоднозначность искренней”. Первый же журналист, с которым я обсуждал готовую версию “Помни”, понял историю так же, как и было задумано, как понимал ее я сам. У нас была идентичная трактовка. Потом, конечно, до правды уже никто не додумывался, но мне было важно почувствовать: нет, я не сошел с ума. Правда в фильме действительно есть».

С годами Нолан подметил, что дискуссии вокруг «Помни» устроены любопытным образом. Те, кто полагается на визуальную память, скорее верят Леонарду и его полароидному снимку с надписью «Не верь ему, он лжет», который несколько раз появляется в кадре по ходу фильма. Те же, кто доверяет вербальной памяти, верят и Тедди, который прямым текстом излагает свою версию событий.

Есть и еще один способ уладить разногласия: где лучше сюжетный поворот? Если Тедди говорит правду и Леонард действительно убил свою жену, тогда персонаж, считавшийся главным лжецом («Не верь ему, он лжет»), оказывается главным носителем правды – это весьма приятная ирония. А тот, кому мы полностью доверяем (Леонард), на самом деле виновен во всех грехах – что тоже приятно, ибо обыгрывает правило «виновен тот, кого подозревают в последнюю очередь». Сам «Помни», таким образом, является историей об ужасном чувстве вины, ложном сознании и самообмане, как это часто бывает в фильмах Нолана. В пользу этой трактовки говорит даже то, как Леонард пытается себя оправдать: «Как можно забыть все, что ты мне сейчас сказал? Как можно забыть все, что я по твоей вине сделал?» Однако все развалится, если мы откажемся признать вину Леонарда. Лжец так и останется лжецом, а единственный невиновный герой действительно ни в чем не виноват. Понятно, какой фильм интереснее: тот, где есть ирония, чувство вины и сложные характеры персонажей.

Нолан слушает, как я рассказываю ему обо всем этом, и кивает.

«Звучит резонно. Впрочем, я бы не согласился с вашей идеей о том, будто фильм заявляет, что Леонарду можно верить. Вся суть…»

«Нет, я о том, что он невиновен».

«Или что он невиновен. В фильме есть много конкретных указаний на то, что Леонард – ненадежный рассказчик. Он обманывает себя, чтобы быть счастливым. Как и все мы».

«Именно! О чем я и говорю. “Думаешь, мне нужна новая ложь, чтобы быть счастливым? Что ж, Тедди, я придумаю ее для тебя”. А иначе – если Леонард невиновен, а Тедди на самом деле оказывается лжецом – сюжет получается слишком простым. Поворота нет».

Нолан ничего не говорит, лишь улыбается, будто Чеширский Кот.

«И вы, конечно, не можете сказать, прав я или нет, потому что тогда мы раскроем разгадку для всех остальных», – говорю я.

«Я лишь отмечу, что вы говорите совсем как герой Хью Джекмана в финале “Престижа”», – отвечает он.

«В каком смысле?»

«А вы посмотрите фильм еще раз».

Тем вечером я вернулся в квартиру, которую снимал через Airbnb на время наших интервью, и в тысячный раз пересмотрел «Престиж». Это история двух фокусников и их жестокого соперничества, которое в конечном счете сводится к иллюзии под названием «Перенос человека»: фокусник заходит в дверь на одном конце сцены и чудесным образом выходит на другом. Герой Хью Джекмана любой ценой пытается выведать у противника секрет, идет на кражу и даже убийство, но когда наконец узнает правду, то не может поверить своим ушам. «Нет, все слишком просто!» – кричит он, что подводит зрителей к закадровому монологу Каттера, героя Майкла Кейна, который повторяет слова из самого начала фильма.

«В этот момент вы начинаете искать разгадку. Но не находите, потому что не особенно стараетесь. Вы не хотите ее знать. Вы хотите быть обманутым»[53].

Иными словами, как бы я ни хотел, чтобы Нолан подтвердил мое «решение» головоломки фильма «Помни», на самом деле я этого не хочу, потому что тогда мне станет неинтересно. В известном смысле я хочу быть обманутым. Что делает отношения режиссера со своим зрителем, пожалуй, немного жестокими. Это, как мог бы сказать Эмпсон, «восьмой тип двусмысленности», особенно любимый Ноланом, – загадка, над которой бьются все остальные.

В возрасте девятнадцати лет Говард Хьюз обратился в суд с требованием признать его юридически взрослым. Оба его родителя скоропостижно скончались: когда ему было шестнадцать, мать умерла в больнице после небольшой хирургической операции по выявлению патологий матки; а пару лет спустя отца в сорок четыре года сразил сердечный приступ. До этого момента родители контролировали каждый шаг юного Хьюза, так что свое сиротство он воспринял как освобождение. Через месяц после смерти отца Говард бросил колледж и вернулся в Лос-Анджелес, поселившись у законного опекуна – дяди Роберта. Вскоре после прибытия подростка в Калифорнию начались разногласия: он настаивал, что не нуждается в опекуне, и поручил юристам «Хьюз Тул Компани» начать переговоры со своими дядей, бабушкой и дедушкой о покупке их долей в фирме. В завещании отца Говард был указан как главный наследник состояния Хьюзов, но только по достижении 21 года и окончании учебы в колледже. Однако у юноши были иные планы. Изучая законы наследования в Техасе, Говард зацепился за положение, согласно которому гражданин штата может считаться взрослым по достижении девятнадцати лет. И вот девятнадцатилетний Хьюз через суд потребовал убрать из завещания условие о возрасте. На рассмотрение дела ушло всего два дня: по словам его тети Аннетт, «у Говарда был готов ответ на любой вопрос судьи». 26 декабря 1924 года девятнадцатилетний Говард Робард Хьюз-мл. был освобожден от «ограничений несовершеннолетия и признан взрослым». Бизнес-империя отца перешла под его полный контроль.

С этого потрясающего заявления собственной юридической независимости начинается сценарий Нолана о жизни Хьюза, который он писал по заказу Мартина Шафера и Лиз Глоцер из студии Castle Rock, выкупившей права на экранизацию книги Ричарда Хэка «Хьюз: Личные дневники, записки и письма». Из частных документов Хьюза автор вывел чрезвычайно подробный и интимный портрет магната-отшельника, который под конец жизни поселился в отелях, отказывался стричь волосы и ногти, вместо обуви носил коробки из-под салфеток, сжигал свою одежду, если кто-то из его приближенных заболевал, и ночами напролет смотрел старое кино. Такого Хьюза, агорафоба и опиоидного наркомана, Нолан поместил в самый центр истории – а не только в ее финал, как было в «Авиаторе» Скорсезе, который как раз тогда заходил на взлетную полосу. Нолан хотел показать Хьюза изнутри, как властолюбивого фантазера, деньгами навязывавшего свою волю миру. В его сценарии отсутствовали более привычные элементы биографических фильмов: ипохондрия матери Хьюза, чрезмерно строгий надзор и гиперопека отца, перфекционизм и невротическая сверхкомпенсация самого Говарда, преследовавшие его всю жизнь.

«Фильмы про Хьюза всегда начинаются с его детства и того, как с ним обращались родители, но я таких тем избегал – они все очень упрощают. Безусловно, каждый из нас сформирован прошлым, но также мы – те, кто мы есть. Прошлое можно перерасти. На этот счет у нас с продюсерами возник конфликт, они настаивали на фрейдистской предыстории. В жизни Хьюза я нахожу увлекательным то, что он потерял обоих родителей в очень юном возрасте. Он отвоевал свою независимость, в девятнадцать лет забрал у попечителей контроль над своим состоянием и, по сути, мог делать все, что пожелает. В своем сценарии я отталкиваюсь от этого момента и рассказываю всю историю жизни Хьюза. Я хотел, чтобы зрители отправились вместе с ним в путешествие, оказались с ним в одном отеле, поняли его – и, мне кажется, в сценарии это было. Думаю, Хьюза можно понять. Я более-менее понял его путь, пока изучал материал. Лишь со стороны его поведение кажется безумным. Он, конечно, страдал от психических расстройств, но меня это мало интересовало. Гораздо интереснее попытаться войти в его положение – увидеть не психологию, а реакцию на окружавший его мир. Проникнуть к нему в голову, пройти его дорогой. Вот в чем была суть моего сценария. И я по-прежнему держусь за этот проект, потому что такого никто раньше не делал, хотя это самая важная часть истории. Я очень горжусь своим сценарием. Но пока что должен хранить его под замком, идеальное время для него настанет лет через десять. Честно говоря, если бы мы сняли фильм в нулевых, то серьезно попали бы впросак, потому что Марти [Скорсезе] закончил работу вовремя – что для него нехарактерно. И когда я представлял студии свою задумку, я думал: “Да, Скорсезе снимает на ту же тему, но мы управимся гораздо быстрее”. А в итоге оказалось, что если бы мы начали работу, то серьезно попали бы впросак – наш фильм вышел бы позднее».

Говард Хьюз в середине 1930-х; Шон Коннери в роли Джеймса Бонда в фильме «Шаровая молния» (1965) – оба они оказали влияние на «Бэтмен: Начало» (2004).

Сюжет о наследстве Хьюза и расколе империи его отца Нолан позднее переработал для «Начала», а сам Говард вдохновил фильм про другого сироту-миллиардера, Брюса Уэйна, который забрасывает Принстон, снова берется за гольф и перехватывает контроль над «Уэйн Энтерпрайзис». Совсем как Хьюз, по достижении юридического совершеннолетия набросавший свои жизненные цели на чеке из магазина одежды «Фолис»:

«Кем я хочу стать:

1. Лучшим гольфистом в мире.

2. Лучшим авиапилотом.

3. Самым известным продюсером кинофильмов».

И всего через пару лет он уже летал каждый день, понизил свой гандикап в гольфе, договорился со студией United Artists о прокате своих фильмов, а его поместье в баронском стиле в районе Хэмптон-Парк стояло «на расстоянии от уличного шума, подъездная дорожка вмещала сразу несколько автомобилей». Не совсем Бэт-пещера с ее воротами-водопадом, но похоже.

«“Бэтмен: Начало” во многом вдохновлен моим сценарием про Хьюза, – рассказывает Нолан. – И бондианой, безусловно. Нам хотелось придать истории более глобальный масштаб в духе Бонда. География помогает фильму обрести размах; и в этом смысле бондиана служила для нас ориентиром. К тому же в гаджетах, которыми Боб Кейн наделил Бэтмена, очевидно влияние Флеминга, так что мы хотели воздать ему должное и ввели в сюжет своего “Q” – Люциуса Фокса. Эти фильмы, а также многие другие блокбастеры 1970-х и 1980-х годов, на которых я рос, определили мой подход к “Бэтмену”. Я не хотел снимать кинокомикс. Каждым своим решением мы словно пытались забыть об их существовании. “Бэтмен: Начало” и “Темный рыцарь” максимально далеки от традиций комиксов. А когда мы добрались до “Возрождения легенды”, уже возник жанр супергеройского кино – в одно лето с нами вышли “Мстители”, и с тех пор таких фильмов становилось все больше. Сегодня супергероика оформилась как отдельный жанр, это несомненно. А в те годы мы просто снимали боевик с надеждой оказаться в ряду других разнообразных боевиков. Мы пытались снять эпичное кино».

* * *

Согласившись поставить «Бэтмена», Нолан едва ли мог похвастаться глубокими познаниями в комиксах и потому взял в соавторы Дэвида Гойера – сценариста франшизы «Блэйд», с которой в конце 90-х стартовала эпоха популярности комикс-экранизаций. Собираясь в гараже у Нолана, они с Гойером несколько недель нарабатывали идеи для проекта под кодовым названием «Игра на устрашение» (чтобы никто не догадался), а тем временем художник-постановщик Нэйтан Краули обдумывал дизайн Бэтмобиля. Нолан курсировал между ними, на ходу уворачиваясь от домработницы, которая перетаскивала груду белья из стиральной машины в сушилку. Режиссер хотел одновременно представить Warner Bros. сценарий и дизайн фильма, как единое целое, чтобы сохранить за собой больше творческого контроля и нагляднее объяснить, каким будет новый «Бэтмен».

«Такие фильмы обычно снимали определенным образом, и я очень боялся, что мне не дадут сделать по-настоящему свое кино, – говорит Нолан. – От студии к нам поступала уйма информации о том, насколько долгим должен быть препродакшен и как его правильно организовать. Нам советовали, как это бывает на больших проектах, побыстрее собрать огромную команду из художников, концепт-иллюстраторов и так далее. И затем всю эту армию необходимо кормить. В такой ситуации режиссер говорит: “Мне нужен робот для фантастического фильма. Придумайте его”. Потом ты уходишь, а художники работают, как им вздумается, и наконец приносят тебе робота. Меня такой подход категорически не устраивает. Студия буквально тратит миллионы долларов, придумывая фильмы, которых не будет – а будут только иллюстрации, куча красивых картинок. Я хотел этого избежать, найти альтернативный подход». Свои идеи команде приходилось сверять с представителем DC, но юридически это было не страшно, так как DC принадлежит Warner Bros. Когда все было готово, Нолан пригласил студийных чиновников к себе домой, чтобы продемонстрировать работу. «Они были не слишком довольны, однако в то время у Warner Bros. были большие проблемы с утечкой сценариев. Тогда как раз начиналось интернет-безумие, фанаты с жаром обсуждали, как надо и не надо снимать кино. Кажется, под раздачу попал сценарий фильма о Супермене; каким-то образом до него добрались фанаты, что, по сути, сделало проект нерентабельным»[63].

Нолан и художник-постановщик Нэйтан Краули в гараже Нолана во время препродакшена фильма «Бэтмен: Начало».

История, придуманная Ноланом и Гойером, заметно отличалась от оригинальных комиксов. Бэтмен, впервые появившийся на страницах 27-го выпуска Detective Comics как «величайший детектив в мире», был порождением Великой депрессии – эпохи, когда Америка смотрела на богачей с более незамутненным восхищением, чем мы сейчас. «Супермен родился социалистом; Бэтмен же был идеальным капиталистическим героем, – пишет Грант Моррисон в книге «Супербоги». – Бэтмен – защитник привилегий и иерархии»[64]. Нолан был глубоко убежден, что ключ к Бэтмену дает не сам Бэтмен, а Брюс Уэйн. Изначально история происхождения Бэтмена, рассказанная Бобом Кейном в Detective Comics от 1939 года, занимала всего двенадцать кадров: грабитель стреляет в его маму и папу, малютка Брюс в своей спальне при свете свечей клянется отомстить, «до конца своих дней ведя войну с криминалом», затем упражняется со штангой, замечает летучую мышь – и вуаля! Теперь он Бэтмен. В версии Нолана после гибели родителей Брюс на семь лет уходит в добровольное изгнанничество, скитается по Африке и Юго-Восточной Азии вдали от своего богатства и привилегий, учится жизни в рядах преступного братства, которому он однажды даст бой. Чтобы ослабить путы роскоши и классового превосходства, которыми были связаны предыдущие экранизации Бэтмена, Нолан наполняет Брюса Уэйна самоуничижением. Жестокость мира по отношению к себе герой принимает как своего рода расплату за то, что он поспособствовал гибели родных (так ему кажется), и просто за сам факт своей изнеженной жизни. Он, так сказать, идет в народ.

Кристиан Бэйл в роли Брюса Уэйна, который на семь лет ушел в изгнание.

Шон Коннери в фильме Джона Хьюстона «Человек, который хотел быть королем» (1975).

«Мне кажется, британцы острее чувствуют классовое разделение, чем американцы, – размышляет Нолан. – Америка – в большей степени страна среднего класса. Кажется, что в ней легче пробиться наверх, даже если это не так. В Британии же классы жестко разграничены, и между ними всегда ощущается разница. Впрочем, даже американским зрителям не так-то просто должным образом сочувствовать герою-мультимиллиардеру и ассоциировать себя с ним. Можно убить родителей у него на глазах – это поможет. В начале публика неизбежно сочувствует этому мальчишке, и эта зрительская симпатия сопровождает его весь фильм. Но в нашей версии истории он также обязан пожить в диких условиях. Пройти период странствий. Герой как бы должен проявить себя. Чем-то похоже на графа Монте-Кристо, который попал в тюрьму, и все считают, будто он мертв. Герой исчезает, а затем возвращается, переосмыслив себя – это очень мощная литературная фантазия».

Вскоре после приезда в Лос-Анджелес Нолан посмотрел фильм Джона Хьюстона «Человек, который хотел быть королем» (1975) – экранизацию рассказа Редьярда Киплинга, в которой Шон Коннери и восторженно-жуликоватый Майкл Кейн играют двух отставных британских солдат, которые заявляются в горную афганскую страну и объявляют себя ее правителями. Их почитают как богов, но, совершив ошибку, герои терпят крах, а их власть, подобно всей империи, рассыпается на мелкие осколки. «Я был просто поражен, – вспоминает Нолан. – Это один из моих любимых фильмов, и он невероятно на меня повлиял. В нем есть определенный романтизм, романтический дух открытий и приключений, как в “Сокровищах Сьерра-Мадре” за много лет до этого. Хьюстон снимал фильм в Марокко, что, конечно, очень далеко от заявленного места действия, однако текстуры реального мира придают локациям убедительности. А все предыдущие версии Готэма, что я видел, – например, у Тима Бёртона, – наоборот, кажутся очень павильонными, клаустрофобными, потому что зритель не чувствует мира за рамками города. Мы ощущаем его границы. И в фильме “Бэтмен: Начало” я твердо решил показать Готэм как мировую столицу, примерно как мы думаем про Нью-Йорк. Чтобы Готэм был убедительным, его необходимо заявить в глобальном контексте».

Таким же Нолан увидел Брюса Уэйна – молодого человека, странствующего по миру, каким был и сам режиссер. В комиксах герой почти не покидал Готэм, даже ради учебы в колледже. В фильме Брюс путешествует не меньше, чем сам Нолан. Незадолго до поступления в университет Нолан официально работал оператором при Дэне Элдоне – молодом харизматичном фотожурналисте из Найроби, который организовал автопробег по Африке, чтобы собрать деньги в помощь беженцам из Мозамбика. По прибытии в Малави значительная часть из собранных 17 тысяч долларов пошла на строительство колодцев с питьевой водой под эгидой Норвежского совета по делам беженцев; однако путешествие было затеяно не только ради благотворительности. Это был своего рода обряд посвящения, испытание для привилегированных мальчишек. «Когда мы заходили в город, жизнь вдруг останавливалась: прохожие оборачивались и глазели на нас, чистильщики обуви замирали прямо за работой, меж людей был слышен шепоток», – писал Джеффри Геттлман, один из четырнадцати участников пробега. Они разбивали лагерь в парках или спали на драных матрасах в дешевых мотелях, перебиваясь манго и консервированной фасолью. Похожую бродяжью жизнь Нолан затем устроит Брюсу Уэйну: в начале фильма мы видим, как герой ворует манго на западноафриканском уличном рынке. Уже после университета Нолан привез «Преследование» на Гонконгский кинофестиваль и там обратил внимание на грузовые контейнеры в порту. «Они их так расставляют – просто фантастика. По всей верфи передвигались краны на гигантских шинах, будто что-то из фильма Джеймса Кэмерона. Подгоняешь кран, куда нужно, поднимаешь контейнер, опускаешь, откатываешься в сторону, бочком, и подбираешь что-то новое. Удивительная машина. И по какой-то причине их никогда не показывают в кино». В фильме Бэтмен впервые заявляет о себе в таком же контейнерном терминале, по одному отлавливая бандитов Фальконе с воздуха, будто Чужой из вентиляционной шахты «Ностромо» у Ридли Скотта.

«В детстве я всегда много путешествовал, потому что мама работала стюардессой и мне доставались бесплатные билеты. Теперь я и сам могу позволить себе летать по миру. Работая над сценарием фильма “Бэтмен: Начало” я просто так приезжал в Сан-Франциско и Лондон. Немалую часть “Темного рыцаря” я написал в Гонконге, пока искал места для съемок. Что интересно, после выхода “Бэтмен: Начало” многие называли его очень мрачным и реалистичным по сравнению с предыдущими фильмами. А на самом деле там очень романтичный мир в духе классического кино. Думаю, из всех моих фильмов “Бэтмен: Начало” лучше всего использует локации для пробуждения эмоций. Он устанавливает очень, очень прочную связь сразу в нескольких направлениях. Есть тут своя романтика: мы связываем символический смысл локаций с тем, как они воспринимаются. Начало фильма во многом построено на этом, ведь “Бэтмен” показывает, как человек становится супергероем. Я считал, что раз уж мы решили снимать историю за рамками жанра комиксов – не про Бэтмена как Бэтмена, а про персонажа, в которого превращается Брюс Уэйн, – нам нужно приложить усилия и помочь зрителям поверить в нее. И мы охотно прикладывали все усилия. Возможно, в этом и заключается главное отличие между нашим фильмом и предшественниками. Нас интересовала двойственность героя».

В версии Нолана семейство Уэйнов идет не в кино на «Маску Зорро», а в театр – на оперу Арриго Бойто «Мефистофель» (1868) по мотивам легенды о Фаусте. Один из ее эпизодов особенно пугает восьмилетнего Брюса: в Вальпургиеву ночь сам Сатана главенствует на сцене, а вокруг него в безумной оргии кружатся летучие мыши, демоны и другие сверхъестественные твари – что напоминает мальчику о травматичной встрече с летучими мышами в пещере. Брюс в панике умоляет родителей уйти, и они выходят в переулок у боковой стены театра. Там, в окружении мусора, пожарных гидрантов и клубов пара, их элегантные вечерние наряды сразу привлекают к себе внимание. К Уэйнам приближается человек, достает револьвер и требует отдать ему все ценные вещи. «Тише, – говорит Томас (Лайнас Роуч), отец Брюса, передавая грабителю кошелек. – Вот, возьми». Но когда человек направляет пистолет на жену Томаса (Сара Стюарт), тот пытается заслонить ее, и грабитель в панике стреляет, убивая их обоих. Теперь мы понимаем, с какой стати живой человек облачился в костюм летучей мыши. Брюс Уэйн повстречал дьявола.

«Историю Фауста в “Бэтмен: Начало” Брюс видит в опере потому, что нам не хотелось, чтобы он пошел в кино, как в комиксах, – говорит Нолан. – В фильмах поход в кинотеатр воспринимается совсем иначе, нежели в комиксах или романе. Я хотел, чтобы героя повсюду сопровождало тяжкое чувство вины и страха; это его важный мотиватор. На протяжении всей трилогии мы показываем, что роль Бэтмена дорого обходится Брюсу. Фрагменты этого сюжета есть уже в первой части, но лишь через три фильма он раскрывается в полной мере. История Фауста мне кажется весьма привлекательной. Я обыгрываю ее в “Преследовании” и (в более изуверской форме) в “Бессоннице”, где персонаж Робина Уильямса затягивает героя Пачино в греховный союз – это и есть уловка дьявола».

* * *

В наиболее ранней версии легенды, пьесе Кристофера Марлоу «Доктор Фауст» (1592), доктор предстает трагическим персонажем, одержимым «наукой гордецов». Он жаждет быть божеством, летать и становиться невидимым, править всем миром, и за гордыню его ждет кара. В пересказе Иоганна Вольфганга фон Гёте – «Фауст, первая часть» (1808) и «Фауст, вторая часть» (1833) – сюжет обрастает элементами научной аллегории, рефлексии по эпохе Просвещения. В своей автобиографии «Поэзия и правда» Гёте писал о Фаусте: «Ему думалось, что в природе […] он открыл нечто, […] что сжимало время и раздвигало пространство. Его словно бы тешило лишь невозможное, возможное оно с презрением от себя отталкивало»[65]. У Гёте Фауст – персонаж героический, нарушитель границ по образу Прометея, искатель бескрайнего знания, подобный ученым и мыслителям Просвещения, что огибали шар земной и чертили карты звездного неба. Впервые мы знакомимся с Фаустом в его рабочей комнате: герой увещевает себя, ему не терпится вырваться из затхлого мира науки в жизнь, полную действия. И вот он заключает пари с Мефистофелем – духом, который преследует его под видом «странствующего схоласта»: тридцать лет Фауст будет волен путешествовать по миру и искать бескрайнее знание, но с одним условием.

Едва я миг отдельный возвеличу,Вскричав: «Мгновение, повремени!» —Все кончено, и я твоя добыча,И мне спасенья нет из западни[66].

Подобно многим героям Нолана, Фаусту нужно время – тридцать лет в версии Гёте, двадцать четыре года у Марлоу, – и это время ему дают с условием, что он никогда не попросит его остановить, продлить отдельно взятое мгновение (augenblick) из «горячки времени» (das Rauschen der Zeit). Свое пари Фауст проигрывает, когда влюбляется в Маргариту и трепещет от «радости, которая нам свяжет // Сердца. // Да, да, навеки без конца!». Итак, герой умирает, а Мефистофель язвительно ликует:

Последний миг, пустейшее мгновеньеХотел он удержать, пленившись им.Кто так сопротивлялся мне, бывало,Простерт в песке, с ним время совладало.

На то, чтобы раскрыть этот мотив, у режиссера уйдет три фильма, но прослеживается он уже на самом старте «Бэтмен: Начало». Все начинается, как и во многих работах Нолана, с пробуждения человека ото сна. Лицо этого человека (Кристиан Бэйл) покрыто грязью и бородой, он лежит в промозглой каменной темнице в какой-то далекой, неизвестной нам части света. Мы даже не знаем, в какой стране происходят события, – и не узнаем. Человек выходит на замызганный двор, окруженный колючей проволокой, у которой несут дозор надсмотрщики с винтовками; где-то за кадром слышен собачий лай. Уэйн получает на завтрак баланду, но тут жестяную миску у него из рук выбивает приземистый суровый азиат. «Ну что, урод? Добро пожаловать в ад, – рычит он. – Перед тобой сам дьявол»[67]. Начинается жестокая драка в грязи, из которой окровавленный и вымокший Уэйн все-таки выходит победителем. На следующий день его освободят. «Вы решили изучить преступное сообщество, но ваши устремления, к несчастью, в данный момент завели вас в тупик», – говорит Уэйну джентльмен по имени Дюкард (Лиам Нисон). Вместе с героем заплутали и зрители: фильм забрасывает нас так далеко от привычных и комфортных киноудовольствий, насколько можно представить. Если зайти в зал, не зная, что показывают «Бэтмена», об этом догадаешься не сразу. Может, это новая версия «Полуночного экспресса»? Ремейк «Дома летающих кинжалов» с западным актером в главной роли? Экранизация романа Киплинга «Ким»?

На фильме «Бэтмен: Начало» Нолан впервые работал с монтажером Ли Смитом, который до этого монтировал «Год, опасный для жизни»[68] Питера Уира. Их сотрудничество – знак того, что интуиция толкает режиссера к эпическому размаху: у Нолана и Смита пейзажи выглядят бескрайними, столь масштабного пространства в его фильмах раньше не было. Когда Бэйл ковыляет сквозь снежную бурю к горному монастырю Лиги теней, его щеки горят на морозе. Когда Бэйл сражается с Дюкардом на льду замерзшего озера, фоном им служат холодные синие ущелья ледника. В этой сцене Нолан и Смит хитроумно сплетают средние планы, когда герои подкрадываются друг к другу, и резкие крупные планы, когда они атакуют или парируют. «Чтобы победить страх, нужно самому стать страхом, – говорит Дюкард. – А люди боятся того, что нельзя увидеть». В других супергеройских сагах такого не встретишь. Супермен не становится Суперменом, проходя стажировку у Лекса Лютора. Человек-паук не становится Человеком-пауком, слушая лекции Зеленого гоблина. Идея о том, что Брюс Уэйн может стать Бэтменом только после того, как пройдет обучение у своих врагов, – новаторская не только для этой франшизы, но и для всего супергеройского жанра. Нолан с первых же шагов заряжает в свою сагу моральную неоднозначность, а затем выражает эту неоднозначность через локацию, даже серию локаций, которые иллюстрируют внутренний раскол героя.

Все свои лучшие черты «Бэтмен: Начало» проявляет в первый час фильма с его грубыми текстурами, вроде мешковины, пеньки и льда. Подыскивая локации, которые могли бы исполнить роль Гималаев, – в пределах досягаемости съемочной группы, но так, чтобы горы возвышались над деревьями, – Нолан остановился на леднике Свинафедльсйёкюдль, что находится в исландском национальном парке Ватнайёкюдль. Это суровый, до жути красивый пейзаж, где белые ледяные массы прорезают синие ущелья – те самые, у которых Брюс Уэйн сражается с Дюкардом. Каждую неделю ледник, потрескивая, сдвигался примерно на 1,2 метра. В ту же локацию Нолан позднее вернется на съемки «Интерстеллара». Также ледники появляются в «Бессоннице» и «Начале», где ими вдохновлен дизайн «Лимба» – глубочайшего из уровней сна. «Что, сложно было придумать чертов пляж?» – спрашивает герой Киллиана Мёрфи. Видимо, у Нолана иначе никак. Прогноз погоды на его фильмы: мороз с высокой вероятностью снегопада.

«О да, я обожаю ледники, – говорит Нолан. – Помню, как изучал их на уроках географии, но пока не увидишь ледник вживую или не пролетишь над ним (я так летал над Аляской на съемках “Бессонницы”), не представляешь, насколько это удивительное место. Меня ледники поражают своей красотой и холодностью. Они выглядят очень кинематографично, что нам и надо. Мы ищем пейзаж, который иллюстрирует или отражает состояние героя, бросает ему своеобразный вызов. Я выбираю ледники скорее инстинктивно. Даже не помню, как оказался там уже с третьим или четвертым фильмом и подумал: действительно, забавно получилось. Но съемки продолжились. Если локация мне подходит, то она подходит. А еще ледники убедительно передают ощущение высоты, и там круглый год зима – иногда это необходимо, чтобы сформировать мир фильма, задать для него необычные или экстремальные условия. Я в целом пессимист: когда дело касается погоды, я всегда готовлюсь к худшему. Режиссеру нельзя просто сидеть и ждать снега. У меня так случилось на одном фильме, и это ужасная нервотрепка – то ли выпадет, то ли нет. А на леднике снег есть всегда, и я это знаю заранее. Значит, в фильме будет лед, будет зима. И это гарантированно. Так что ледники – это надежное место с нужной мне натурой».

Ледник Свинафедльсйёкюдль, где Нолан снимал эпизоды для «Бэтмена» и «Интерстеллара».

Нужная Нолану натура бывает не менее изменчива, чем его роковые женщины. Дарвин первым заметил, что синий цвет ледникам придает отраженный свет. Ледники – это линзы: одновременно географический объект и способ восприятия, и Нолан находит их двойственную натуру увлекательной. Сама природа сотворила оптическую иллюзию, бесплатный спецэффект, завораживающий нас не меньше, чем миражи в «Лоуренсе Аравийском» Дэвида Лина. «Миражи на песчаных равнинах чрезвычайно сильны, определить характеристики далеких объектов бывает просто невозможно, – записал Лин в своем дневнике, когда искал натуру в Акабе. – Даже когда джипы находятся довольно близко, они вытягиваются, будто десятитонные грузовики. Люди выглядят так, словно передвигаются на ходулях по воде. И уж точно верблюда не отличить от козла или лошади. А если идущий мужчина присядет на корточки, то “озеро” поглотит его, и он станет незаметен».

«Воображаемые тюрьмы» (1750) Джованни Баттисты Пиранези. «Одни планы, бесконечно раскрываясь позади других, мчат глаз в неведомые дали, а лестницы, уступ за уступом, растут в небеса, – писал о его творчестве русский режиссер Сергей Эйзенштейн в статье «Пиранези, или Текучесть форм». – Вперед или вглубь? – Здесь не все ли равно?».

Разрабатывая интерьеры монастыря Лиги теней, Нолан и Краули изучали работы венецианского гравировальщика Джованни Баттисты Пиранези (1772–1778) – «Рембрандта от мира гравюр». В 1750 он впервые опубликовал серию офортов Le carceri d’invenzione («Воображаемые тюрьмы»), по слухам, созданную Пиранези в приступе лихорадки в 1745 году, когда ему было двадцать пять лет. На них художник изобразил исполинское подземелье, в котором лестницы, цепи, своды, мосты, расселины, арки, коридоры, колеса, шкивы, канаты и рычаги вытягиваются будто до бесконечности. «Во все эпохи считалось, что ужас заключения в основном обусловлен теснотой пространства», – отмечала бельгийская писательница Маргерит Юрсенар, в то время как работы Пиранези воспевают «идею строителя, опьяненного чистой глубиной, чистым пространством».

Подобно творчеству Эшера, в произведениях Пиранези есть фундаментальная двусмысленность: непонятно, выражают ли они внешнее или внутреннее состояние. «Если успехи приводили Пиранези в восторг, то, в свою очередь, его отчаяние было сродни адским мукам, – писал его биограф. – Его расколотые колонны, перевязанные и скованные стеблями плюща, извиваются, словно в человеческой агонии». Изначально Нолан обратился к офортам Пиранези, продумывая гималайский монастырь Лиги теней, но в дальнейшем влияние художника распространилось и на Бэт-пещеру, и на мастерские в «Престиже», а также на декорации лондонской тюрьмы Ньюгейт, – кстати, ее реальный архитектор Джордж Дэнс Младший тоже вдохновлялся идеями Пиранези.

«К Пиранези меня приобщил Нэйтан, – вспоминает Нолан. – Этот тип архитектуры мы изучали для монастыря в “Бэтмен: Начало”, и он также играет важную роль в “Престиже”: не только в декорациях тюрьмы, но в мастерских и так далее. Мы часто ссылаемся на работы Пиранези. Я большой его фанат. Идея тюрьмы, пожалуй, пугает меня так же, как и любого другого человека. Однажды мы с Нэйтаном искали места для съемок в городской тюрьме. Мы рассматривали ее экстерьер, а затем наши провожатые спросили: “Ну что, а внутрь вы не заглянете?” А внутри камеры были современные. Ну такие КПЗ со стеклянными стенами. И мы стояли там, как два придурка, со стаканчиками кофе из Starbucks. Спонтанный поиск натуры в тюрьме – так себе идея, если честно. Мы ведь лишь балуемся, создаем искусственные аналоги реальных ситуаций, потому что это идет на пользу сюжету. Я всегда держу в уме трехмерную геометрию пространства и сразу объясняю тем, с кем работаю: мне не нужны раздвижные стены на декорациях. Мне кажется, зритель тут же почувствует подвох, если камера отъедет дальше того места, где находится стена. Надо помнить, что в большинстве помещений – я имею в виду комнаты-коробки, где заметна перспектива, – зритель понимает, что находится за пределами комнаты. Это тоже может создать любопытный эффект, но, как правило, в своих фильмах я стремлюсь к ощущению тесноты. Зритель хочет перенестись в такое пространство. А вершина мастерства любого рассказчика – придумать сюжет детектива в запертой комнате. Невозможная ситуация. Как же ее разрешить? Найдите удачное решение – и успех обеспечен».

* * *

Нолан часто использует замкнутые помещения: мотель в «Помни», хижина в «Бессоннице», маньчжурская тюрьма в «Бэтмен: Начало», тюрьма Ньюгейт в «Престиже», рыбацкий траулер в «Дюнкерке». Однако в его фильмах ограничения пространства редко сковывают героев – или, как минимум, оставляют им другие возможности. Нолановским злодеям особенно нравится, подобно Фаусту, повелевать границами времени и пространства. «За стенами клиники он был титаном, – говорит Пугало о Фальконе, запертом в Лечебнице Аркхэм, – но здесь вся власть – плод воображения». Арестованный Джокер в «Темном рыцаре» приводит свой злодейский план в движение прямо из тюремной клетки: использует право на звонок, чтобы активировать бомбу, которая его освободит. Позднее он высовывается из окна патрульной машины, радостный, будто собака, ловящая ветер ртом, – Джокер уже на свободе. «Быть схваченным – это тоже часть плана?» – спрашивает спецагент у Бэйна в начале «Возрождения легенды». «Конечно», – отвечает тот. Всем героям Нолана приходится столкнуться с ограничением пространства, иногда через это они даже приходят к освобождению. Исследуя колодец, в который он провалился мальчишкой, Брюс Уэйн обнаруживает сеть подземных гротов: когда-то рабы бежали по ним на Север, теперь Брюс построит здесь свою Бэт-пещеру. Теснота колодца приводит его к спасению, дарует новую личность и базу. При поддержке Люциуса Фокса (Морган Фриман) – бывшего президента «Уэйн Энтерпрайзис», ныне всеми забытого, – Брюс организует под фамильным поместьем высокотехнологичную Бэт-пещеру, где он создает свой костюм из кевларового биоволокна – воплощение богатства, невидимости и независимости. В исполнении Бэйла Бэтмен хрипло рычит свои реплики на манер Дарта Вейдера, его лицо под маской искажают жуткие гримасы. Кажется, он только и ждет шанса избить каждого встречного; внутри него бурлит котел подавленного горя и столь безудержной ярости, что на ее фоне теряется все остальное.

По возвращении в Готэм Брюс понимает, что город поразила коррупция. Экономикой заправляют бандиты, и большинство полицейских у них в кармане. «В этом продажном городе и доносить-то уже некому», – говорит Джим Гордон (Гэри Олдман), единственный хороший коп, пытающийся сдержать волну разрухи. Середина фильма во многом опирается на «Бэтмен: Год первый» Фрэнка Миллера, но также на «Серпико» Синди Люмета. Люмет родился в Филадельфии и был отпрыском варшавских евреев, к восьми годам начал читать Карла Маркса, а позднее пять лет служил связистом в армии США. Пожалуй, этот режиссер – наиболее неожиданный вдохновитель Нолана: он не формалист, как Роуг или Кубрик, а грубиян с золотым сердцем, возмутитель спокойствия, с жаром выражавший свои политические воззрения через кино. «12 разгневанных мужчин», «Серпико», «Собачий полдень», «Телесеть», «Принц города», «Вердикт» – как сказал сам Люмет, эти фильмы призывают зрителя «проанализировать те или иные грани собственной совести». Нолана увлекло то, как Люмет передает ощущение прогнившей системы, кривые весы правосудия, вселенную, сошедшую с орбиты. Нолан впервые открыл для себя его кино, посмотрев по британскому телевидению «Убийство в восточном экспрессе» (1974), а затем – «Оскорбление» (1973), где Шон Коннери играет свирепого манчестерского полицейского, который преступает закон, допрашивая растлителя малолетних (Иэн Бэннен). Финальное противостояние между Коннери и Бэнненом, когда герой в бессильной ярости избивает злодея, а тот неистово смеется, подарило идею для аналогичной сцены между Бэтменом и Джокером в «Темном рыцаре».

ПО ЧАСОВОЙ СТРЕЛКЕ: Аль Пачино на съемках фильма Сидни Люмета «Серпико» (1973); Шон Коннери в фильме Люмета «Холм» (1965); Джим Гордон (Гэри Олдман) и Бэтмен (Кристиан Бэйл) решают ту же задачу, что и герои Люмета: как не запачкаться в грязном мире?

«Британский период в творчестве Люмета был потрясающим, – говорит Нолан. – Помню, как подростком смотрел “Оскорбление” по телевизору и думал: ну ни хрена ж себе! Монтаж там чем-то напоминает фильмы Роуга, но очевидно, что это более мейнстримное кино. Люмет уходит в виртуозную деконструкцию, когда дело касается времени. Это очень дискомфортный фильм: Шон Коннери блестяще играет полицейского, который попал в стрессовую ситуацию и тяготится чувством вины. Выдающаяся работа – как в “Оскорблении”, так и в “Холме”, который я считаю величайшим фильмом Стэнли Кубрика, пусть даже он его и не снимал. Меня поражает, что кино Люмета настолько разнообразно, и при этом он снял абсолютно кубриковскую историю о жестокости и расчеловеченном обществе. Оба этих фильма – очень британские, пусть даже их поставил житель Нью-Йорка, и очень дискомфортные. “Серпико” – это самый настоящий хоррор в декорациях реального мира. Невероятно жуткое кино. Мы откровенно копировали его в “Бэтмен: Начало”. Важно, чтобы коррупция в Готэме была на уровне 1970-х, на уровне “Серпико” – иначе в Бэтмене нет нужды. Зачем тогда Гордону сотрудничать с мстителем-одиночкой? У него, как у Фрэнка Серпико, просто не осталось выбора. Жернова правосудия намертво встали. Вспоминая фильмы, на которых я вырос, и их место в истории кино, с годами я начал понимать, что их успех обусловлен чем-то фундаментальным, какой-то простой идеей. Ты смотришь их – и понимаешь, как трудно оставаться чистым в мире, увязшем в грязи. Такое ощущение передает “Серпико”».

* * *

Нолан отказался от функций продюсера, чтобы сосредоточиться на режиссуре. В самом крупном павильоне студии «Шеппертон» в Суррее они с Нэйтаном Краули возвели из бутафорского камня восемнадцатиметровую Бэт-пещеру с рекой и водопадом. Затем команда переехала в заброшенный ангар на авиабазе британских ВВС в Кардингтоне неподалеку от Лондона. В этом огромном помещении – свыше 240 метров в длину, почти 120 метров в ширину и 48 метров в высоту, от пола до потолка, то есть почти шестнадцать этажей, – они построили целый район Готэм-Сити, высочайшее здание в котором занимало одиннадцать этажей. На основе фасадов и других декораций строители затем создавали функциональные улицы: закрепляли фонари, светофоры и неоновые вывески, пускали туда-сюда машины. В каждом окне можно было включать свет, будто в реальном городе, а мастера по спецэффектам могли организовать дождь.

Постер фильма Фрица Ланга «Метрополис» (1927), вдохновившего «Бэтмен: Начало»;

Нолан дает указания Кэти Холмс в павильоне-ангаре в Кардингтоне. В наших разговорах Нолан упоминал Ланга чаще, чем любого другого режиссера.

«На съемках студийного кино от тебя хотят, чтобы все было масштабнее, еще и еще масштабнее, – размышляет Нолан. – Студия инстинктивно требует больше, больше, больше. Чиновники читают сценарий и думают: “Так, постойте. А там достаточно экшена?” Это их самый главный страх. Поэтому мы специально писали “Бэтмен: Начало” с максимально возможным размахом. Говорили им: “Вот у нас съемки по всему миру, вот огромный гималайский монастырь, и мы обязательно его взорвем”. Мы сознательно стремились к максимальному размаху. Нэйтан никогда раньше не работал на столь масштабном проекте, хотя он и был главным художником на нескольких крупных фильмах, возводил огромные декорации. Я равнялся на пример “Супермена” и решил: будем снимать в Великобритании, а не поедем туда, где лучше налоговые льготы, – например, в Австралию или Канаду. Дик Доннер снимал тот фильм [“Супермена”] на британской студии Pinewood, плюс еще где-то три недели натурных съемок в Нью-Йорке. Я, кстати, хотел провести на натуре целый месяц или шесть недель, но по бюджетным соображениям это время все сокращалось и сокращалось, как часто бывает. Кажется, на улицах Чикаго мы снимали всего три недели. Все остальное – в павильонах. Мы построили необъятные декорации. Но, конечно же, скоро мы с ним поняли, что огромные декорации на экране смотрятся не очень масштабно. Это не слишком удачный метод. “Бэтмен: Начало” был очень масштабным фильмом – ну, в плане декораций. И хотя в итоге студия осталась им довольна, меня постоянно спрашивали: “А точно нельзя сделать больше?” Я знал, что с точки зрения географии мы сделали все, что можно. Больше в этот фильм было просто не впихнуть».

Для фильма «Бэтмен: Начало» Нолан нанял двух композиторов – Джеймса Ньютона Ховарда и Ханса Циммера, чью музыку он слушал в свой последний год обучения в школе. Циммер был на тринадцать лет старше его и к тому моменту уже помогал Стенли Майерсу с саундтреками к «Ничтожеству» Ника Роуга и «Моей прекрасной прачечной» Стивена Фрирза. «В начале своей карьеры Ханс считался гением синтезаторов. Молодой парень, который разбирался в том, как создавать электронную музыку, и тем самым помогал Майеру. Кажется, первым с ним начал работать Тони Скотт над рекламой и тому подобными проектами, а затем он написал саундтрек для “Черного дождя” (1989) Ридли Скотта. Мне тогда было девятнадцать лет, и я просто влюбился в музыку Циммера. Она была невероятно, невероятно красивой. Электронная музыка интересна тем, что позволяет создавать голоса и звуки, не привязанные к определенным культурам, а это очень интересно для работы в кино. Я предпочитаю, скорее, не ограничивать композиторов, так что мы с Хансом успешно работаем друг с другом, потому что, как я люблю говорить, он – композитор-минималист с максимальным бюджетом. Его музыка звучит очень масштабно, но строится на минималистичных идеях. Она очень, очень простая. И мне как режиссеру это оставляет свободу творчества, пространство между нотами. На более масштабных своих проектах я старался полностью инвертировать процесс написания музыки: начать с эмоций, нащупать самое сердце истории, а уже потом выстраивать механизм. Это требует определенной уверенности в себе. К примеру, когда Ханс впервые сыграл мне две ноты, которые он придумал как главную тему, я был просто в ужасе. Все повторял: “А нам точно не нужно больше героических фанфар?” В итоге Джеймс написал одну такую тему, отличную, но в “Бэтмен: Начало” нам она не пригодилась. Мы использовали ее в “Темном рыцаре” как тему Харви Дента. А Ханс, хотя он никогда об этом так напрямую не говорил, двигался в сторону все большего и большего минимализма. Он написал как бы эхо героической темы – всего две ноты».

* * *

То, как Нолан описывает Циммера, – минималист с максимальным бюджетом – вполне можно сказать и про него самого. Возможно, здесь скрывается причина того, почему между ними сложились столь тесные и многолетние творческие отношения. Уже по фильму «Бэтмен: Начало» видно, как два этих импульса – минимализм и максимализм – свободно взаимодействуют друг с другом, как и в последующих работах режиссера. К примеру, в фильме переизбыток злодеев: три, и каждый новый страшнее предыдущего. Первый – мафиозный босс Кармин Фальконе (Том Уилкинсон), шумный, но абсолютно беспомощный, когда объявляется Пугало (Киллиан Мёрфи) и начинает опрыскивать людей токсином страха, будто из перцового баллончика. Но Пугало, в свою очередь, предвещает возвращение Ра’са аль Гула (Кэн Ватанабэ[69]), который вламывается на вечеринку в честь дня рождения Брюса, как побочный сюжет, отказывающийся умирать. Однако Нолан делает выбор в пользу Ра’са аль Гула как раз потому, что тот не отвлекает зрителей от героя, а его возвращение едва задает необходимое напряжение. Дилемму режиссера несложно понять: после того, как мы посетили Гималаи, столкнулись со сверхъестественным и припомнили крушение империй, битва с мафиози, подкупившим полицию, выглядит не слишком зрелищно. Международный масштаб фильма рассеивает ощущение изолированности Готэма, которое необходимо, чтобы переживать за пораженный коррупцией город. В «Бэтмен: Начало» Готэм еще не сложился ни архитектурно, ни этически: ровные, четкие грани центра Чикаго здесь соседствуют с викторианско-готической архитектурой поместья Уэйнов и необязательными футуристическими элементами, вроде монорельсовой дороги и вымышленного района Нэрроуз – отсылки к промозглому дождливому миру «Бегущего по лезвию». А перед тем, как вдребезги разнести декорации, финал пытается увязать воедино полеты и боевую аэробику, украденное оружие массового поражения, психиатрические эксперименты и тот самый монорельсовый поезд, несущийся к гибели, – кажется, все это режиссер придумал из обязательств перед студией, нежели по собственному творческому чутью. Этот конфликт Нолан разрешит в «Темном рыцаре» с его камерами IMAX: на место архитектурной мешанины «Бэтмен: Начало» придет внятный контраст между хаосом Джокера и ровными, четкими гранями центра Чикаго.

«Ты должен стать воплощением ужаса, кошмаром», – говорит Дюкард Брюсу Уэйну. Темный рыцарь (Кристиан Бэйл) патрулирует Готэм-Сити на закате.

Проблемы фильма «Бэтмен: Начало» характерны для жанра, но его достоинства – скорее уникальны, особенно в первый час фильма с его выразительными ландшафтами и ощущением, что тренировки с Лигой теней навсегда изменили Брюса. «Бэтмен – просто символ», – говорит он Рэйчел в конце фильма. «Нет, вот твоя маска, – отвечает Рэйчел, прикасаясь к его лицу. – Твое настоящее лицо заставляет преступников дрожать от страха. Тот, кого я любила, ушел давным-давно и так до сих пор и не вернулся». Изначальная версия этого диалога, придуманная Гойером, значительно слабее: в ней Рэйчел жалуется, что «между Бэтменом и Брюсом Уэйном не осталось места для меня», а Брюс предлагает оставить борьбу с преступностью. «Не ты выбрал такую жизнь, Брюс, – отвечает Рэйчел. – Она сама настигла тебя, как это часто бывает с великими людьми». Версия Нолана звучит более весомо: герой действительно жертвует собой и чувствует себя изгоем, которому, несомненно, больно от мысли, что он никогда не сможет по-настоящему вернуться домой.

«Из всей трилогии “Бэтмен: Начало” – тот фильм, в котором многое сделано правильно, соблюден тематический баланс, и его тепло приняла публика, – говорит Нолан. – Он многим понравился, но, кстати, был не настолько успешен, как мы ожидали. Я вообще не жду успехов. Я очень пессимистичный человек, полный негатива и предрассудков. На показах фильма он всем понравился, его с интересом обсуждали, но из-за предыдущих фильмов о Бэтмене многие относились к персонажу и всей франшизе с неприязнью. Кажется, “Бэтмен: Начало” – первый фильм, который окрестили “перезапуском”. Тогда я таких терминов, конечно, не знал, но теперь он прочно вошел в голливудский лексикон. Нас очень беспокоило, что мы перезапускаем цикл всего через восемь лет после предыдущей части – казалось, это очень рано, слишком рано. И действительно, было рано. А сейчас перезапуски устраивают уже через два года. Окно все сокращается и сокращается. Нас это очень беспокоило, потому что мы говорили зрителям: “Приходите смотреть нового «Бэтмена»”, а они отвечали: “Нам прошлый не понравился”. С тех пор в ожиданиях зрителей и в их понимании (“Это тот же фильм, что я уже смотрел? Или нет?”) произошел огромный перелом».

В финальной сцене «Бэтмен: Начало» Джим Гордон находит на месте преступления карту Джокера – со временем сборы фильма составили почти 400 миллионов долларов, и сиквел был неизбежен. Впереди Нолана ждала одна из самых стабильных карьер в высокобюджетном голливудском кино со времен Дэвида Лина, который по ходу 1950-х и 1960-х снял несколько великих фильмов подряд: «Мост через реку Квай» (1957), «Лоуренс Аравийский» (1962), «Доктор Живаго» (1965) – прервала эту серию лишь уничтоженная критиками «Дочь Райана» (1970). «Вы не угомонитесь, пока я не начну снимать черно-белое кино на 16-мм пленку», – ругался Лин на членов Национального общества кинокритиков, которые организовали для режиссера торжественный вечер в отеле «Алгонкин» и там устроили ему долгую «прожарку»: дескать, Лин снял «очередное красивое зрелище» – так режиссер обобщил их претензии по поводу своих последних фильмов. Фауст стал заложником собственного эпического пейзажа. Не доверяют критики и вертикальному взлету карьеры Нолана. Его успехи кажутся излишне расчетливыми в сравнении с другими, более буйными и расточительными коллегами, вроде Уэллса или Копполы: их шедевры считались таковыми лишь тогда, когда доводили студийных чиновников до инфаркта, а пресса пророчила фильмам неизбежный провал. Где нолановский «1941»? Где его «Бездна»? Где тот большой и роковой «проект мечты», на котором он ударит в грязь лицом и усвоит отрезвляющий урок ошибок? На чем учиться, если твоя карьера состоит из одних побед?

Один из постеров фильма «Престиж» (2006).

«Я это понимаю, – говорит Нолан. – Это вопрос серьезный. Потому что, с объективной точки зрения, да, некоторые режиссеры учились на ошибках своей карьеры: после “1941” Спилберг снял “В поисках утраченного ковчега” и “Инопланетянина”. Но есть и те, кто делал совершенно неправильные выводы. Я пережил немало поучительных ситуаций – пожалуй, к своему счастью. Одной из главных для меня стал “Престиж”. Ожидалось, что в первый уик-энд фильм окажется на четвертом или пятом месте по сборам, прогнозы были, как говорится, ниже плинтуса. Но студии фильм очень понравился. Ей понравилась рекламная кампания. И прогнозы ее просто обескураживали. В начале недели появились первые рецензии – и все было плохо. Тогда только набирал силу сайт Rotten Tomatoes[70]. А премьера у нас была, кажется, во вторник. И я помню, как ехал на эту премьеру с “провальным” фильмом. Уже и агент позвонил, говорил: “Как жаль, ведь кино получилось отличное”. Понимаете? Я думал: “Нам конец. Катастрофа неизбежна, потому что информации о фильме уже много, а он еще даже не вышел”. И вот мы приехали на премьеру с отстойным рейтингом на Rotten Tomatoes и прогнозами ниже плинтуса, и зрители это чувствуют. А голливудская премьера была в кинотеатре El Capitan[71]. И вдруг оказалось, что это лучшая премьера в моей жизни. Потому что у зрителей были чрезвычайно занижены ожидания. Ходили слухи, что мы все просрали, а фильм ужасен. Я считаю, что мне очень повезло пережить такое: ехать на премьеру и думать, что я все просрал и что все ненавидят мой фильм. Из этого можно вынести уроки. И вот мой урок: для меня важно знать, что я сам считаю фильм хорошим. Да, ситуация была неприятная, ощущения ужасные, но я знал, что мне моя работа понравилась. И это меня очень радовало. Надо понимать, что, когда игра окончена и люди поворачиваются и говорят тебе, что фильм дерьмо, – остается только свое мнение. А если ты сам не веришь в свой проект, то рискуешь. Ужасно рискуешь».

«Престиж» вышел в прокат 20 октября 2006 года и занял первое место по сборам за уик-энд. Рецензии были хорошими, и фильм легко отбил свой производственный бюджет в 40 миллионов долларов. Итоговые сборы составили почти 110 миллионов долларов, а также фильм был номинирован на премию «Оскар» за лучшую работу художника-постановщика и лучшую операторскую работу. Похоже, даже успех или провал фильма – это обман зрения.

«Вы внимательно смотрите?»[72] – спрашивает голос, похожий на голос Майкла Кейна, пока камера оглядывает разбросанные в лесу цилиндры. Время действия – конец Викторианской эпохи, 1890-е годы. Томас Эдисон уже изобрел лампочку, а электричество скоро станет не научной диковинкой, но частью повседневного быта. Иллюзионисты вынуждены показывать все более опасные фокусы, чтобы удержать внимание редеющей публики. В первой сцене «Престижа» мы видим, как Роберт Энжер (Хью Джекман) проваливается сквозь люк в поджидающий его резервуар с водой, откуда герой не может выбраться и погибает. За его смертью наблюдает другой фокусник Альфред Борден (Кристиан Бэйл), которого затем обвиняют в убийстве Энжера и приговаривают к смерти на виселице. Все происходит на наших глазах. Вот только начало «Престижа», пожалуй, ускользает от понимания сильнее всех прочих прологов Нолана. В конце фильма он снова покажет нам эту сцену, и тогда зрители придут к совершенно противоположным выводам. Мало того, что Борден невиновен, – Энжер даже не погиб. Превыше всего герои пытаются обдурить саму смерть. Оба соперника по ходу фильма теряют конечности, средства к существованию и, наконец, свои собственные жизни, однако финальный поворот заключается в том, что умирают они гораздо чаще, чем живут.

С романом Кристофера Приста «Престиж» (1995) Нолан познакомился через продюсера Валери Дин в конце 1999 года, как раз по завершении съемок «Помни». Подготовительный период «Бессонницы» все сильнее затягивал в себя режиссера, и Нолан понял, что просто не успевает самостоятельно написать новый сценарий. И вот осенью 2000 года он приехал в Англию на промотур «Помни», пригласил брата на долгую прогулку по кладбищу Хайгейт, где позднее развернется одна из сцен «Престижа», и спросил Джону, не хочет ли тот взяться за адаптацию романа.

«Я пересказал ему сюжет, – вспоминает Нолан, – и сказал: “Я знаю, каким должен быть этот фильм. Есть у меня одна задумка, не хотел бы ты попробовать ее расписать?” Я знал, что для такой истории у него правильно заточено воображение, он нащупает правильные идеи. Никто другой не смог бы подхватить у меня этот мяч. Задумка ему понравилась, книга тоже. Конечно, для начала карьеры, его первого киносценария, я подкинул Джоне непростую задачу. Но мы тогда были молодые и глупые, и я только что снискал большой успех с “Помни”, где Джона подарил мне свою безумную идею, а я написал по ней безумный сценарий фильма, идущего в обратном порядке. Казалось, нам все по плечу. Работая над новыми фильмами, очень важно не ограничивать свою фантазию – даже когда ты знаешь, чего тебе не позволят снять и что не получится сделать».

Успех «Бессонницы» привел Нолана к «Бэтмен: Начало», а тем временем Джона продолжал корпеть над сценарием «Престижа», отсылая брату черновики и получая от него правки. «Работа над сценарием заняла не один год. Кажется, на все ушло около пяти лет, потому что адаптировать этот роман было очень, очень непросто. Джона слал мне свои наработки, а я на них отвечал. Мол, вот это не работает, и то не работает. Чтобы сложить этот фильм-головоломку, нам понадобилось много лет». Братья согласились, что погружать зрителя в насыщенный мир фильма нужно постепенно, открывая слой за слоем. Изучая материал, Нолан был поражен тем, насколько визуально агрессивным был викторианский Лондон: в отсутствие радио, кино и телевидения город заполонила разнообразная наружная реклама.

«Викторианская эпоха – очень увлекательное время. Вскоре после того, как я окончил колледж, вышло несколько хороших книг, пытавшихся переосмыслить эту эру. В народном сознании викторианская эпоха считается периодом консерватизма и сдержанности, но в реальности дела обстояли иначе. Взгляните на все, что тогда происходило, на интеллектуальную дерзость викторианских людей – в этом смысле перед нами очень увлекательная эпоха. На внешнем уровне мы видим сдержанность: в костюмах, манерах и тому подобных вещах, но в то же время – неудержимые, меняющие мир идеи. Из своей эпохи мы привыкли смотреть на викторианство свысока, однако задумайтесь: Дарвин и теория эволюции, географические открытия и исследования по всему земному шару, основание Королевского географического общества, а незадолго до этого Мэри Шелли пишет “Франкенштейна” в возрасте всего лишь восемнадцати лет. Это время великой интеллектуальной дерзости. И в архитектуре тоже. В те годы было немало плохой архитектуры, и сейчас многие относятся с презрением к викторианскому и неоготическому стилям. Но их популярность можно понять: они возвращают человеку сложные, первобытные фантазии. Викторианский стиль во многом вдохновил формализм в кино за последние сто лет».

Хью Джекман в роли Роберта Энжера в пятом полнометражном фильме Нолана «Престиж» (2006).

Через имя Томаса Эдисона «Престиж» напоминает нам, что кино – изобретение викторианской эпохи, как и многие из увлечений Нолана: концепция четырехмерного пространства-тессеракта, жанр научной фантастики, двойники, печатные машинки, агностицизм, фотография, бетон, гринвичское время. Чем больше я узнавал о режиссере, тем сильнее «Престиж» казался мне не аномалией в его фильмографии, а locus classicus всех его главных тем и переживаний. «Так или иначе я всегда снимаю кино про тех, кто рассказывает истории, – говорит Нолан. – Этой теме посвящены “Помни”, “Бессонница”, “Начало”, но также и “Престиж”. В нем я пытаюсь разобрать язык магии и, опираясь на грамматику кино, снимаю фильм, который сам подобен фокусу. Это сродни тому, как во мне уживаются режиссер и архитектор, как я рассказываю историю через пространство: выстраиваю мизансцены, совмещаю кадры друг с другом, задаю географию сюжета. Я не сразу уловил эту параллель, потому что сценическая магия не работает в кино – люди слишком привыкли к фокусам камеры, монтажу и так далее. Взаимосвязь я обнаружил уже по ходу съемок фильма».

* * *

В 1896 году французский иллюзионист и режиссер Жорж Мельес сделал так, что его ассистентка Жанна д’Альси испарилась со сцены театра «Робер-Уден». «Моя карьера в кино столь тесно связана с театром “Робер-Уден”, что их едва ли можно разъединить, – писал Мельес в письме к коллеге-иллюзионисту под конец своей жизни. – Сценические фокусы и пристрастие к фантастическому определили мое призвание: я стал “волшебником экрана”, как меня теперь называют». В смокинге и с бородой-эспаньолкой Мельес демонстративно положил газету на пол, чтобы показать, что там нет люка, затем поставил на газету стул и пригласил д’Альси присесть. Пока женщина обмахивалась веером, Мельес набросил поверх нее полосатое покрывало – так, чтобы скрыть от глаз каждый дюйм ее шнурованного платья, восходящего до самой шеи. Без лишнего шума фокусник сорвал покрывало и обнаружил пустой стул, который он затем поднял и продемонстрировал публике. Первая попытка вернуть ассистентку провалилась: на пассы руками явился скелет. Тогда Мельес набросил на скелет покрывало, потом сдернул его и вернул свою ассистентку, живую и здоровую. Артисты раскланялись и покинули сцену, затем вернулись на еще один поклон – и здесь Мельес припрятал свою главную иллюзию. В зале нет публики. Кинокамера является единственным зрителем этого фокуса – а также его исполнителем: женщина исчезает в результате простой монтажной склейки.

Удалось ли фильму обдурить публику? Да и нет. Великий Жан-Эжен Робер-Уден, владелец театра, в котором выступал Мельес, и «отец современных иллюзионистов», подаривший нам волшебников в вечерних костюмах, однажды сказал: «Зритель попроще воспринимает фокусы с исчезновением как вызов собственному интеллекту; иллюзии для него становятся полем боя, где ему решительно необходимо победить. Напротив, умный зритель [homme d’esprit], посещая представление, желает лишь насладиться иллюзией, он не пытается чинить препятствия артисту, а первым помогает ему. Чем лучше мы обманываем зрителя, тем он довольней – ведь именно за это он и заплатил».

На этом же парадоксе строится сюжет «Престижа». «Если бы люди верили в то, что я делаю на сцене, они бы не хлопали, а вопили», – говорит Роберт Энжер (Хью Джекман), лощеный американский шоумен, не столько иллюзионист, сколько актер, за своей харизмой скрывающий неготовность идти на жертвы ради фокуса. Под синие лучи софитов Джекман выходит со всем своим обаянием и пафосом, он почти что упивается патокой собственной игры. «Надо бы приукрасить фокус ради интриги, – говорит владелец театра о новейшей иллюзии Энжера «Перемещение человека». – Посеять в публике сомнение». Этой репликой Нолан делает выпад против тех, кто требует от кино реализма: фильм должен быть достаточно убедительным, чтобы в него было можно поверить, но не настолько, чтобы мы забыли о том, что нас просто дурачат, и, скажем, приняли экранную перестрелку за реальную. «Мы знаем, что, когда фокусник на наших глазах схлопывает ящик, он не расплющивает запертую внутри женщину, – писал в 1952 году французский теоретик кино Этьен Сурио. – Даже увлекаясь игрой, мы отказываемся быть одураченными (пусть это и приятно), не верим своим глазам. Но кино мы отдаемся без остатка. Мы наслаждаемся собственной доверчивостью». То же можно сказать о фокусах Роберта Энжера и фильмах Кристофера Нолана.

Соперник Энжера и его полная противоположность во всех смыслах – Альфред Борден (Кристиан Бэйл), грубый мужиковатый кокни и пурист, презирающий популистскую мишуру Энжера. Он страстно, самодовольно верит в силу чистой, неподдельной магии, но, в отличие от оппонента, не умеет эффектно себя подать. «Он потрясающий фокусник, – говорит механик Каттер (Майкл Кейн), ingénieur, помогающий Энжеру изобретать новые трюки. – А вот актер дрянной. Он не знает, как подать свой номер, как его продать». Борден так настаивает на реализме своих иллюзий, что они перестают быть иллюзиями. «Это лишь способ уйти от… всего этого, – говорит Борден, ударяя кулаком по прочной кирпичной стене театра, куда они с Энжером пришли на представление “китайца” Чэна Ляньсу[73], чей фокус с исчезновением аквариума требует, чтобы артист постоянно изображал из себя инвалида, даже за сценой. – Ревностное служение искусству. Абсолютное самопожертвование». Может показаться, что это история о борьбе искусства и зрелища, мастерства и таланта, Сальери и Моцарта. Но вот в чем главный фокус «Престижа»: куда бы ни бросала зрителя сюжетная буря, как бы ни менялось наше отношение к героям, ни одному из них Нолан не отдает предпочтения.

Поначалу Борден заявлен как злодей. По обвинению в убийстве Энжера его заключают в тюрьму Ньюгейт, где Борден развлекается, перебрасывая свои кандалы на надсмотрщиков. «Проверьте замки, дважды», – предупреждает тюремщик, закрывая Бордена в камере, серой, сырой и неподвижной. Стремление Бордена к реализму находит отражение в многоуровневых декорациях, естественном освещении и иммерсивном звуке: громыхании цепей в тюрьме Альфреда, стоне пружины, запирающей голубя в клетке с секретом, поскрипывании виселицы. Нолан постоянно подчеркивает неизбывную прочность материального мира – того, что Борден называет «все это», легонько ударяя кулаком по кирпичной стене. Но «всему этому» фильм также противопоставляет Энжера и его любимые иллюзии: хитроумный монтаж, неожиданные повороты и уловки, при помощи которых даже самые определенные и однозначные события обретают метаповествовательный блеск. Снова и снова звук в картине выходит на крещендо, а потом вдруг обрывается, оставляя зрителям какой-нибудь простой образ – цилиндр или черную кошку, – а мы все гадаем, что случилось. Из всех спецэффектов в фильме самым волшебным оказывается простая монтажная склейка, что переносит нас из камеры, где Борден читает дневник Энжера, к паровозу, на котором Энжер огибает Скалистые горы Колорадо в поисках ключа к тайне «Перемещения» Бордена. На фоне раздается низкий гул, как будто кто-то пересек звуковой барьер, – сигнал того, что мы перенеслись в более раннюю главу истории.

Иллюзионист и режиссер Жорж Мельес стремился «сделать видимым сверхъестественное, фантастическое, даже невозможное» – чему пример его короткометражный фильм «Исчезновение дамы в театре “Робер-Уден”» (1896).

В этом времени Энжер, снова живой, направляется в далекий Колорадо, чтобы разыскать изобретателя-затворника Николу Теслу (Дэвид Боуи) и раскрыть секрет «Перемещения» Бордена, который пока еще на свободе. В другой, еще более ранней сюжетной линии мы видим, как Борден ухаживает за своей будущей женой Сарой (Ребекка Холл); настолько обаятельного пройдоху Бэйл не играл, наверное, со времен роли молодого Джима Балларда в фильме Спилберга «Империя солнца» (1987). Борден показывает фокусы племяннику Сары, а кажется – будто самому себе тринадцатилетнему. «Никогда. Никому. Не рассказывай, – советует он мальчику. – Понимаешь? Ничего. Секрет сам по себе – ничто. Трюк, на котором он строится, – это важно». Иллюзионисты Нолана воюют друг с другом, подобно шпионам Ле Карре, и так же неспособны на настоящую близость: они до конца своих дней пристрастились к тайнам. Взаимная ненависть выхолащивает обоих мужчин: у Энжера и Бордена больше общего друг с другом, нежели со своими возлюбленными. Впрочем, в борьбе за сердца зрителей у Бордена есть секретное оружие – его дуэт с двадцатичетырехлетней Холл. К своей дебютной роли в американском кино актриса подходит с поразительной мягкостью: бравада Бордена не ослепляет, но интригует и втайне даже забавляет ее. Это первая героиня Нолана, способная любить и чувствовать, при этом не являясь объектом чужих желаний или страхов. Жизнерадостность Сары предлагает Бордену выход из лабиринта, в который тот себя загнал. Когда ей удается уговорить его раскрыть секрет фокуса с пойманной пулей, на лице девушки заметно разочарование. «Стоит узнать, в чем фокус, и все так просто», – говорит она – и мрачнеет, будто солнце зашло за тучу.

Альфред Борден (Кристиан Бэйл) с женой (Ребекка Холл).

«Тем не менее бывает, что фокусники погибают…» – спорит Бэйл, вдруг оробевший и растерявший молодецкую браваду, словно Волшебник страны Оз, лишенный своего занавеса. Уязвленный герой неискренне клянется Саре в любви, но та дает ему отпор. «Не сегодня, – говорит она, изучая его взгляд. – Бывают такие моменты, когда ты сам в это не веришь. Возможно, сегодня ты больше любишь не меня, а свою магию. Я рада, что замечаю разницу, потому что сильнее ценю дни, когда ты любишь меня». Бэйл виртуозно и последовательно реагирует на ее слова: его улыбка подрагивает, затем приходит сомнение, а за ним облегчение. Сара преподнесла Бордену первый урок эмоциональной искренности.

Еще один дневник – записная книжка Бордена, которую изучает Энжер в Колорадо, – открывает нам третью временную линию: события далекого прошлого и истоки жестокой вражды героев после неудавшегося фокуса в духе Гудини с освобождением из-под воды. Жену Энжера со связанными руками опускают в стеклянный резервуар, заполненный водой, который затем накрывают занавесом, пока девушка пытается освободиться. Руки ей связывает Борден, который ранее предлагал использовать более тугой узел, «двойной лэнгфорд», для большей реалистичности. Занавес опускается, и барабан тихо отбивает ритм, будто отслеживая сердцебиение девушки, но его заглушает стрекот секундомера Каттера. Вскоре звук обрывается – девушка мертва.

* * *

К моменту, когда начались съемки «Престижа», семейство Нолана и Эммы Томас стало многочисленнее. Их первый ребенок, дочь Флора, родился в 2001 году; следующий, сын Рори, – в 2003-м; а третий, Оливер, появился как раз вовремя, чтобы сыграть небольшое камео в «Престиже» в роли новорожденной дочери Альфреда Бордена. Ребенку приходится бороться за внимание отца, одержимого своей работой. Точно так же, хотя и в менее утрированном виде, сам Нолан балансировал между своей семьей и профессией. «В том, что касается баланса работы и личной жизни, “Престиж” стал для нас важным фильмом. Как бы Эмма ни любила этот проект, после рождения третьего ребенка ей хотелось сделать шаг назад и не настолько активно участвовать в производстве. Попробовать отойти на второй план. Но оказалось, что это невозможно. Пришлось затащить ее обратно в работу, потому что она была мне нужна. Съемки были непростые, мы хотели снять больше за меньшие деньги, многое придумывали на ходу. У нас было три ребенка, мал мала меньше, но Эмма со всем справилась: трудные съемки, работа на локациях и жесткий бюджет. Для меня это был момент истины. Момент, когда Эмма скажет: “Нет, это уже чересчур” – либо найдет способ все балансировать».

После того как Джона закончил свою версию сценария, Нолан прошелся по тексту в последний раз и внес новые правки – в том числе в женские образы. Оливию, коварную ассистентку и любовницу обоих героев, сыграла Скарлетт Йоханссон, а роль Сары, жены Бордена, предназначалась для Холл. «Когда она прислала кассету на прослушивание, наш директор по кастингу Джон Папсидера (я и Эмма работаем с ним уже много лет) сказал: “Вам стоит на это взглянуть”. Мы посмотрели: “Ух, это нечто. Потрясающая девушка”. Мы привезли ее сюда, вписали ее в одну из сцен с Кристианом, потом втроем проработали этот эпизод, и она сыграла удивительно. Последнюю версию сценария я писал самостоятельно и внес ряд значительных изменений. За прошедшие годы Джона уже выполнил самую тяжелую часть работы, однако Эмма не раз советовала мне сделать отношения с персонажами-женщинами более убедительными. Поэтому в новой версии сценария я сделал то, что впоследствии оказалось очень полезным: взял самую запутанную свою проблему и сосредоточился на том, что делает ее непростой. Получилось интересно. Помню, когда фильм уже был в прокате, я пришел на выступление Рики Джея[74], после чего мы заглянули к нему на огонек. У Рики собрались и другие гости, и они обсуждали, как сильно им понравился “Иллюзионист”[75] и как не понравился “Престиж”. Они, конечно, не знали, кто мы такие, и тут один из гостей сказал: “Вот зачем надо было убивать жену?” Я призадумался, потому что я сам добавил этот эпизод в сюжет. На мой взгляд, все более чем оправданно. Общество тогда было очень патриархальным. Выбор у женщин был невелик. А ей в мужья достался, грубо говоря, безумец. Могли ли такие отношения уцелеть в реальности этой истории? Вот почему она кончает с собой. Иначе никак».

На создание и доработку сценария ушло пять лет, но 16 января 2006 года съемки наконец-то стартовали в Лос-Анджелесе с жестким бюджетом в 40 миллионов долларов – меньше, чем у «Бессонницы». Для Нолана это любимый подход к творчеству: импровизация в заданных рамках. На фильме «Бэтмен: Начало» художник-постановщик Нэйтан Краули долго, мучительно и с шиком отстраивал Готэм в ангаре близ Лондона; теперь же для интерьерных съемок он переоборудовал четыре старых театра в центре Лос-Анджелеса. С нуля потребовалось создать лишь одну декорацию – тесное помещение под сценой, где стоят паровые гидравлические механизмы, необходимые для более масштабных иллюзий. Везде, где это возможно, оператор Уолли Пфистер использовал ручную камеру с анаморфотным объективом и естественное освещение, всегда снимая на уровне глаз актеров, чтобы можно было подобраться поближе и придать сценам документальной непосредственности. Актеры даже не замечали, направлена на них камера или нет.

Эмма Томас и ее новорожденный сын Оливер на съемочной площадке.

«Так часто бывает в кино, однако я хотел пойти наперекор жанру – вернее, представлениям зрителей о жанре, – говорит Нолан. – Намедни я говорил, что “Бессонницу” можно было бы снять как фильм о дикой природе, о привыкании к новым условиям, но мы на каждом шагу этому сопротивлялись. Так же и с “Престижем”. Каждый раз, когда в исторических фильмах BBC камера показывает экстерьер здания или выходит на улицу, раздается шум экипажей – это просто ужасно. Вот я и сказал Ричарду[76]: “Слушай, пусть там хоть звездолеты нахрен гудят; найди мне какой-нибудь интересный звук для экипажей, только не этот привычный шум экипажей”. С клише можно бороться до определенного предела, но люди смотрят на тебя, как на сумасшедшего. Мы снимали исторический фильм про викторианский Лондон в натуре Лос-Анджелеса и постоянно думали: как сделать так, чтобы это не напоминало Ковент-Гарден, не походило на “Войну Фойла”[77]? Хорошо, что мы решили снимать в Лос-Анджелесе, – это подстегивало нас. Бросало нам серьезный вызов. А ведь мы только что воссоздали американский город в Лондоне для “Бэтмен: Начало”. И подумали: “Окей, теперь сделаем наоборот”. Пожалуй, лучшую дизайнерскую находку в этом фильме (а я очень горжусь дизайном “Престижа”, Нэйтан проделал отличную работу) мы обнаружили неожиданно. Мы вместе осматривали декорации улиц на студии Universal и в какой-то момент заглянули внутрь одного из зданий – а там, позади декорации, были огромные деревянные лестницы. Обычно там ничего не снимают. А мы превратили ее в закулисные помещения театра. Хотя на самом деле это была лишь изнанка кинодекорации. Но мы разместили там гримерки, и оттуда в разных направлениях уходят всякие лестницы и платформы, а осветительные приборы мы спрятали в окнах фасадов декорации – получилось очень круто. И все потому, что мы искали уже существующие места, а не пытались создать все с нуля. Когда ты придумываешь фокус, которым можно гордиться, это также влияет на общий дизайн и качество исполнения. И вот мы нашли свою викторианскую тюрьму в самом центре Лос-Анджелеса на Олвера-стрит. Звучит безумно, но так и было. И, по-моему, получилось очень красиво».

* * *

Среди прочих фильмов Нолана «Престиж» отличается наиболее сложной структурой, и, подобно многим работам режиссера, смотреть его намного проще, чем описывать. В сюжете задействованы четыре параллельные временные линии, два украденных дневника, флешбэки внутри флешбэков, двойники и двойники двойников – бесчисленные повороты и уловки «Престижа» предвещают будущие, более масштабные фильмы Нолана. При этом зритель легко считывает эмоциональный центр истории – одержимость. «Какой узел ты завязал?» – спрашивает Энжер у Бордена на похоронах своей жены и не верит своим ушам, когда Борден говорит, что и сам не знает этого. Теперь уже одержимым становится Энжер: боль утраты придала этому ловкому шоумену неожиданную глубину. «Уезжайте. Все забудьте. Навязчивые идеи я сразу вижу; из них ничего не выходит», – говорит ему Никола Тесла, единственный реальный персонаж «Престижа», серб-изобретатель, открывший феномен переменного тока и позднее преданный забвению благодаря усилиям своего заклятого соперника Томаса Эдисона. В сдержанно-ироничном исполнении Боуи Тесла предстает авангардистом, неутомимым исследователем пределов научного знания, который строго, с интонациями Фауста предупреждает Энжера о своем новом изобретении. «Добавлю лишь один совет по использованию машины. Уничтожьте ее, бросьте на дно самого глубокого океана. Эта вещь принесет только несчастья». Нолан с подростковых лет боготворил Боуи, однако, чтобы тот согласился на роль, режиссеру пришлось срочно дорабатывать сценарий.

Нолан наблюдает за работой Йоханссон и Джекмана на съемках «Престижа».

Нолан обрисовывает положение руки Кристиана Бэйла перед тем, как заменить его дублером.

«Когда я впервые предложил ему роль, Боуи отказался. Но я был знаком с его агентом, позвонил ему и сказал: “Слушай, я такого никогда не делаю, но мне хотелось бы попросить его еще раз. Попробую его убедить. Можно это как-нибудь устроить?” Мы договорились о встрече, я прилетел в Нью-Йорк, поговорил с Боуи и, к счастью, успешно его уговорил. Это был единственный случай, когда я не принял отказ актера: как правило, у них есть на то свои причины, а я не хочу убеждать людей и потом конфликтовать с ними на площадке. Но никто, кроме Боуи, не смог бы сыграть эту роль так, как он, с его харизмой. Мне кажется, вокруг Боуи и его персонажа сложилась очень похожая репутация и мифология. В каком-то смысле Тесла – человек, упавший на Землю. Различные студии уже много лет пытаются снять про него фильм: Тесла – увлекательная фигура, но весьма непростой персонаж. В “Престиже” мы смотрим на него по касательной, через призму магии и обмана, показываем его великим гением, который опередил свое время, но также существовал как бы вне времени. И Боуи – как раз тот, кто может это сыграть. Мне довелось работать со многими большими звездами, и теперь они для меня просто люди, на площадке я очень хорошо их узнал. А вот Боуи – исключение: и до съемок, и по их завершении он ускользал от моего понимания. Вся наша группа, все до единого, была им зачарована. Он вел себя дружелюбно, был очень мил, но в то же время тянул за собой весь шлейф своих достижений. То, что мне удалось с ним поработать, – один из главных поводов для гордости в моей жизни».

На площадке Бэйл и Джекман не раз спорили о том, чей герой является в фильме главным. «Лично для меня все было очевидно: Борден искренен и серьезен, он излагает правду истории, – говорил Бэйл. – А Хью глядел на меня и думал: “Что ты такое несешь? Все совсем не так!” Он приводил мне очень весомые доводы в пользу того, какой его герой молодец, что он ведет себя рационально и даже почти альтруистично, а мой герой – нет». К концу съемок, 9 апреля 2006 года, ни одному из актеров не удалось переубедить другого.

«Герои фильма по-настоящему уравновешивают друг друга, и этого было очень непросто добиться, – говорит Нолан. – Сейчас такой подход к сюжету не в моде, но, например, в “Огненных колесницах” это есть. Правда в том, что выбор между персонажами – ложный. Нужно поставить себя на место обоих героев, найти какой-нибудь способ это сделать или хотя бы попытаться. Потому что на самом деле они – не противоположности, а грани одного и того же явления. Ладно, допустим, что Борден – художник, а Энжер – скорее ремесленник или шоумен. Борден творит искусство ради искусства, других людей он презирает. Такие персонажи встречаются везде, но особенно часто среди артистов: их бесит, что мир их не признает и не понимает. Это более цельный герой, и кажется, что он ценит магию больше, чем Энжер. Но Энжер понимает нечто невероятно важное, что упускает Борден. Он чрезвычайно точно объясняет это в самом конце; данную сцену Джона добавил в сценарий еще до меня, и мне она очень нравится. “Публике известна правда: мир очень прост. Мир убог, цел, совершенно лишен магии. Но, сумев обмануть зрителей хоть на секунду, ты заставишь их изумиться, а потом ты сумеешь увидеть нечто необыкновенное… Все дело в выражении их лиц”. Когда я впервые это прочитал, то подумал: “Как здорово”. Энжер говорит о самой сути волшебства и о том, как заставить людей забыть о границах реальности. Мне кажется, на этом построены лучшие сюжетные повороты в кино: оказывается, мир намного хуже, чем мы думали, и мы это проморгали. Все очень печально. Но мы этого не чувствуем, ибо хотим, чтобы мир казался нам более сложным, чем он есть на самом деле. Эта мысль нас согревает, потому что тогда мы верим, будто реальность сложнее, чем кажется. Мы не хотим знать, что у мира есть границы. Не хотим ощущать конечность своей реальности. И мои фильмы как раз продвигают идею того, что все не так просто, как нам кажется».

* * *

Весной 1999 года, когда Нолан пытался закончить сценарий «Помни», британский художник Дэвид Хокни рассматривал портрет работы Энгра «Мадам Луи-Франсуа Годино» в Национальной галерее в Вашингтоне. Хокни знал, как сложно запечатлеть внешность человека всего за пару часов, которые Энгр потратил на эскиз: в 1806–1820 годах французский художник гостил в Риме и часто зарисовывал других путешественников, зашедших пообедать. Однако рисунок был совсем не похож на эскиз, он выглядел законченным. Хокни был заворожен тем, как Энгр, казалось, в своих работах ничуть не сомневался и не совершал ошибок. Возможно, он просто был настолько хорошим рисовальщиком? Или, подобно голландскому живописцу Вермееру, он использовал ранний образец камеры-люциды – призмы, проецирующей на ровную поверхность изображение, которое затем можно обвести кистью, – чтобы добиться почти фотографической точности своих портретов? Это могло бы объяснить решительность линий на эскизе, а также необычный размер головы мадам Годино. Хокни предположил, что Энгр бегло зарисовывал черты лица при помощи камеры-люциды, а затем дорабатывал рисунок, наблюдая непосредственно за человеком.

Все больше уверяясь в этой теории, Хокни вернулся в Лос-Анджелес и в своей студии собрал «Великую стену» картин, от работ времен Византийской империи до полотен постимпрессионистов. Детально изучая складки на одежде, блеск доспехов или мягкие ангельские крылья, Хокни искал оптические аномалии: объекты, которые выглядят слишком большими, находятся в «расфокусе» или под мощным источником освещения, необходимым для работы призмы-проектора. На картине Караваджо «Ужин в Эммаусе» правая рука Христа расположена ближе к зрителю, чем правая рука Петра, – однако они одного размера; также правая рука Петра кажется больше, чем левая, – хотя последняя, опять же, ближе. У того же художника на портрете Вакха полубог держит бокал с вином не правой, а левой рукой. С определенного момента карьеры Караваджо его любимые натурщики, Марио Миннити и Филлиде Левасти, тоже из правшей неожиданно стали левшами. Аналогичные изображения людей, почему-то держащих сосуды левой рукой, Хокни обнаружил у Джотто и других художников. Лево и право меняются местами в зеркале – значит, вполне вероятно, что живописцы использовали в работе оптические приборы. ЧТД.

Портрет работы Энгра «Мадам Луи-Франсуа Годино», который, по версии британского художника Дэвида Хокни, был завершен при помощи камеры-люциды. «На самом деле перспектива зависит от нас, а не от изображаемого объекта», – писал он в «Истории картин». Культурный истеблишмент пришел в возмущение.

«Помимо прочего, Хокни брал разные картины, показывал их в зеркальном отражении и спрашивал: не правда ли, так лучше смотрится? – рассказывает Нолан, которого с Хокни познакомила его подруга Тасита Дин, художница и фотограф. – Когда я увидел Хокни, то заметил чудесную вещь. Он ничуть не обижен и не обозлен на академиков, не принявших его открытия. Он не революционер. Он не осуждает и не принижает достижения художников прошлого. Ему просто хочется понять, как они работали, какие технологии использовали. Мы с вами выросли в эпоху, когда ведущим форматом изображения являлась фотография – то есть прямая перспектива. А в кино иначе. В кино камера движется от кадра к кадру. В грамматику кино заложен кубистский подход к изображению, и это проявляется в самых разных аспектах. Хокни понял, что в какой-то конкретный момент наше восприятие полностью изменилось: по сути, дофотографическое зрение стало фотографическим. Мы уверились в том, что именно так мы видим мир, – и эта вера по сей день сковывает нас. Она проявляется даже сейчас, в работе компьютеров. Люди построили машины по образу и подобию своего мозга – ну, так нам говорят. На самом же деле у нас нет ни малейшего понятия о том, как мозг взаимодействует с сознанием, как именно устроен этот процесс».

Хорхе Луис Борхес, создавший «бесконечную и цикличную» Вавилонскую библиотеку в одноименном рассказе. «Уверенность, что все уже написано, уничтожает нас или обращает в призраки», – писал он. Сколько же раз президент Кеннеди играл в гольф? Кеннеди, его пресс-секретарь Пьер Сэлинджер и Кирк Лемойн Биллингс на поле для гольфа в Гианнис-Порт.

В отношении новых технологий Нолан – убежденный агностик. Он свято верит в разницу между фотографией и картинкой, созданной на компьютере, плоской «цифре» он предпочитает зерно и текстуру целлулоидной пленки, павильону – съемки на натуре, а компьютерным задникам – реальные декорации. В какой-то мере обаяние его фильмов сродни популярности бутик-отелей, lo-fi-звукозаписи, электронной глитч-музыки и сайта Etsy[78]. В эпоху информации большую, а не меньшую ценность приобретают объекты, которые невозможно растиражировать: секреты, оригинальные идеи и повороты сюжета, цельное фотографическое изображение. «Я несколько раз использовал интернет для поиска материала (самый очевидный пример – “Дюнкерк”) и скоро заметил, что в разных источниках используются одни и те же фразы, – говорит Нолан. – Я словно в стену уперся. В деле сопоставления данных Google далеко не так всесилен, как нам кажется. В других вопросах у него, наоборот, гораздо больше власти, чем мы думаем: например, он отлично отслеживает наши перемещения. Это там умеют. Но при поиске данных результат всегда оказывается ограниченным. Вот вам интересный эксперимент: зайдите в библиотеку, возьмите с полки книгу, откройте ее на случайной странице и выпишите оттуда какой-нибудь факт или сведения. Сделайте так десять раз – затем войдите в интернет и проверьте, сколько из этих десяти фактов там найдется. Нам кажется, будто в сети содержится 90 % всей информации. Но мне сдается, что реальное число – скорее 0,9 %».

Нолан снова бросил мне вызов, перед которым сложно устоять. Пару недель спустя я направляюсь в Бруклинскую публичную библиотеку на Гранд-Арми-плаза, а параллельно думаю о бесконечной Вавилонской библиотеке из одноименного рассказа Борхеса, где собрано «все, что поддается выражению – на всех языках»[79]. Этот образ отчасти вдохновил тессеракт из «Интерстеллара» (2014). В бесчисленных шестигранных галереях, разделенных огромными вентиляционными колодцами и огороженных невысокими перилами, трудятся тысячи схоластов, но многие из них покидают свои «родные» шестигранники и несутся вверх по лестнице, чтобы диспутировать друг с другом в узких коридорах; одни в итоге душат собеседника, других спускают вниз по лестнице, третьи возвращаются совершенно измотанными и рассказывают о лестнице без ступенек, которая их едва не погубила. А «некоторые сходили с ума», – пишет Борхес. Выражаясь иначе: новая Инквизиция. Сегодня рассказ кажется аллегорией пришествия интернета.

В Бруклинской публичной библиотеке доступ к стеллажам свободный, и все проиндексировано. С помощью генератора случайных чисел я выбираю сначала стеллаж, затем книгу, затем страницу – и, добравшись до страницы, выбираю первый факт, на который упадет мой взгляд. Иногда мой метод заводит меня в тупик: я попадаю на иллюстрацию, или рецепт, или какой-нибудь текст, который сложно назвать фактом. Но наконец я составляю список из десяти пунктов и при нашей следующей встрече с Ноланом передаю их ему.

1. Если во рту у эскимосской маски изображена рыба – это пожелание доброй охоты и обильной добычи.

2. Нанося изображение на плексиглас при помощи паяльника, необходимо использовать респиратор во избежание вдыхания сварочных газов.

3. Из-за своего загруженного графика и болей в спине Джек Кеннеди лишь трижды играл в гольф, находясь на посту президента. Все три раза – летом 1963 года.

4. Предполагается, что по восточным коврам ходят босиком.

5. Однажды физик Нильс Бор пригласил своего коллегу Поля Дирака на выставку импрессионистов и спросил, какая из двух картин ему нравится больше. Англичанин ответил: «Вот эта, потому что на ней повсюду одинаковая степень погрешности».

6. В XIV веке британская палата лордов мало занималась законодательными актами. Единственным, что их по-настоящему волновало, была борьба с монаршими фаворитами – нередко гомосексуалами. Как правило, дело заканчивалось кровью.

7. В ответ на индустриализацию живописец Джон Ла Фарж стал активно продвигать творческие содружества среди английских художников.

8. Летом 1924 года губернатор Небраски Чарльз Брайан предположил, что политические «боссы» крупных городов, особенно из общества «Таммани-Холл», хотят распространить свое «правило злодеев-иммигрантов» на всю страну.

9. В 1921 году Тя Эксу приехал в Бангкок, имея за душой лишь вывеску, бухгалтерскую книгу и семена овощей. Он положил начало тайско-китайскому конгломерату «Чарэн Покпханд».

10. Полтора миллиона мусульман остались без крова в результате Сербского блица.

«В сети мне не удалось найти информацию насчет того, что Джек Кеннеди трижды играл в гольф, пока был президентом, но зато я нашел основания в ней сомневаться. Судя по всему, Кеннеди рассказывал много небылиц о том, как часто он играет в гольф. А этот факт я обнаружил в довольно поверхностной книжке с картинками про памятные вещи Джеки Кеннеди. Не уверен, можно ли этому доверять», – говорю я Нолану.

«Однако мы говорим не о фактах, а об информации, – отвечает Нолан. – И вы узнали новую информацию: Джеки Кеннеди было важно сообщить, что ее муж играл в гольф всего три раза. Эта информация ценна сама по себе, даже если она окажется ложной. Возможно, это пропаганда. Но пропаганда – тоже информация, и не так важно, факт это или не факт».

«Что ж, в таком случае, единственная информация из списка, которую мне удалось найти в сети, – это цитата Рэйчел Мэддоу[80] про “полтора миллиона мусульман остались без крова в результате Сербского блица”. Я нашел ее в газете “Вашингтон пост”».

«Весьма любопытно. Хорошая работа. Получилось примерно так, как я и предполагал. Интересно было бы посмотреть на средний результат с большей выборкой – но так, чтобы исследование не заняло всю жизнь. Десять пунктов, мне кажется, недостаточно. И, конечно, есть еще один момент: книгу можно рассмотреть подробней, проверить штрихкод, найти, кем и когда она была издана. И прикинуть, с какой целью. А вот у фактов в сети гораздо сложнее установить авторство…»

Я вновь вспоминаю рассказ Борхеса и представляю, как до конца своих дней перебираю книги на стеллажах библиотек всего мира и изучаю штрихкоды, чтобы подтвердить идею Нолана.

«Мне кажется, десяти пунктов хватит», – говорю я.

Он пожимает плечами.

«Может быть, я единственный, кого это волнует, но ведь нами управляют. Не в классическом параноидальном смысле; этот контроль непреднамеренный. Но так уж сложилась бизнес-модель – нам скармливают информацию. Вот вам еще одно задание. Оно не займет много времени. Погуглите что-нибудь. Посмотрите результаты поиска и посчитайте, к скольким из них у вас будет доступ. Допустим, вы загуглите какого-нибудь известного человека и получите четыре миллиона ссылок – по скольким из них вы сможете пройти?»

«Прямо сейчас?»

Нолан дает указания Хью Джекману на натурных съемках «Престижа».

«Это недолго, я обещаю. Загуглите известного человека, и, скажем, вам выпадет четыре миллиона результатов. Google скажет: “Вот, мы нашли четыре миллиона результатов”. Но посмотрите, сколько из них вам доступны».

Я открываю ноутбук и ввожу в Google: «Следующий фильм Кристофера Нолана». За 0,71 секунды я нахожу 2 480 000 результатов, включая: «Каким будет следующий фильм Кристофера Нолана после “Дюнкерка”?» (портал Quora), «Следующий фильм Кристофера Нолана: Что бы мы хотели увидеть?» (онлайн-газета Observer) и «Все в ожидании следующего проекта Кристофера Нолана» (журнал Blouin Artinfo).

«Так, теперь прокрутите результаты до конца. Дойдите до самой далекой страницы; так далеко, как только сможете, и посмотрите, что получится».

Я прокручиваю вниз страницу с выборкой результатов. Всего я вижу девятнадцать страниц. Я иду дальше и дальше, пока не добираюсь до девятнадцатой страницы. А двадцатой нет. Я почувствовал себя героем «Шоу Трумана», который в конце фильма врезался в границу своего мира.

«Ну, до какой цифры вы дошли? Девятнадцать? А сколько результатов дано на странице? Двадцать?»

«Скорее, десять».

«Итак, сто девяносто результатов. А сколько там изначально было указано?»

«Два миллиона четыреста восемьдесят тысяч».

«То есть лишь толика от заявленного числа. Помню, когда я был помладше, я спросил об этом отца. Мы ехали в метро. И я спросил: “А в будущем мир продолжит развиваться?” Он ответил (а дело было где-то в середине 1980-х), что некоторые технологии уже вошли в пору зрелости. Например, авиация. Если взглянуть на коммерческие перелеты, то после изобретения “Боинга-747” они не сильно изменились. Да, был изобретен “Конкорд”, но ему так и не удалось прижиться. А полет на “Боинге-787” принципиально не отличается от полета на “Боинге-747”. Разница в том, что самолеты стали легче, дистанция полета дальше – это поступательное развитие. А эпоха кардинальных изменений для коммерческой авиации закончилась в 1960-е. Кажется, в финале “Шаровой молнии” Бонд управляет кораблем на подводных крыльях. Много лет назад я на таком судне плыл из Гонконга в Макао – опыт был совершенно чудесный, экзотический. К тому моменту они уже казались устаревшими. Но сейчас мы видим различные высокоскоростные катамараны, гоночные яхты, парящие над водой. Если не ошибаюсь, популярность подводных крыльев пришлась на 1950-е. Хотя изобретены они были намного раньше. А теперь они снова в моде. То же можно сказать и про мою работу, потому что я живу и творю в аналоговом мире. “Престиж” – это первый случай, когда студия ожидала, что мы будем оцифровывать негативы и монтировать фильм на компьютере. И мы немало ругались с командой постпродакшена из Disney, но все-таки проводили тестовые показы с целлулоидной пленки. Ни на “Престиже”, ни в следующих фильмах мы не подстраивали свой рабочий процесс под современные нормы индустрии. Мы продолжаем снимать на пленку, изначальный монтаж проводим на компьютере, затем записываем номера кадров для склеек и режем пленку вручную. И так собираем фильм. “Престиж” стал фильмом, на котором мы впервые отдалились от остальной киноиндустрии – вернее, она отдалилась от нас».

* * *

Незадолго до того, как Нолан выпустил «Престиж» в 2006 году, Джордж Лукас закончил третий приквел к своей саге «Звездные войны». В работе над фильмом участвовали 600 цифровых художников, чьи компьютеры суммарно обрабатывали чуть меньше данных, чем компьютеры NASA, но больше, чем сеть Пентагона. Даже в названии эпизодов прослеживалась склонность компьютерного мира к копированию и воспроизведению: «Скрытая угроза», «Атака клонов». В своей рецензии на «Людей Икс» критик журнала The New Yorker Дэвид Дэнби писал: «Гравитация утратила свое неумолимое притяжение. Плоть одного человека обретает черты другого, оплавляется, становится подобна воску, глине или жидкому металлу. Земля теперь не столько terra firma, сколько стартовая площадка, которая выводит нас в настоящее кинопространство – небо, где люди летают со скоростью снарядов, а настоящие снаряды (например, пули) иногда замедляются настолько, что их можно рассмотреть невооруженным глазом. Прощай, Ньютон: компьютерная графика нарушила незыблемость пространства и времени». Пора было устроить контрреволюцию.

В 2006 году «Престиж» немало озадачил новых фанатов Нолана, после фильма «Бэтмен: Начало» ожидавших от режиссера еще один летний блокбастер по всем канонам. А вместо этого они увидели мрачный стимпанк-триллер, по-фаустовски предостерегающий людей об опасностях погони за новыми технологиями. Старомодную оду кустарной магии кино: свету, звуку, монтажу, даже фотохимической печати негативов. Даже жанр «Престижа» ускользал от понимания. Что это, триллер в историческом сеттинге? Детектив про поиски убийцы? Фантастика с щепоткой готики? «Престиж» – кино совершенно своеобразное; подобно будущим работам режиссера, его невозможно описать иначе, как «фильм Кристофера Нолана».

Как и во многих сюжетах Нолана, в финале «Престижа» сюжетные повороты срабатывают один за другим, словно гранаты: шок от первого взрыва отвлекает на себя наше внимание, и потому второй срабатывает с еще большей силой. В конце мы раскрываем фокус Энжера «Перемещение человека», который во многом опирается на технологии будущего, – некоторые зрители даже обвинили Нолана в том, что он нарушил правила собственного фильма. Но еще раньше мы узнаем тайну Бордена и то, на какие жертвы он пошел, чтобы сделать свою магию более убедительной. Этот сюжетный поворот Нолан разыгрывает с фирменным блеском: пускает нас по ложному следу, хотя разгадка все это время была у нас под носом. В доказательство режиссер собирает монтажную последовательность из ранее показанных нам ключевых моментов фильма – словно фокусник, который надевает на руку железный обруч, чтобы мы убедились в его целостности.

«Вот что забавно. Мы приложили массу усилий, чтобы уже в первом акте “Престижа” намекнуть, что в сюжете задействована настоящая магия, – говорит Нолан. – Мы этого ничуть не скрывали, но некоторые зрители отказались нам верить и посчитали, что мы мухлюем. Но так уж устроены зрители. Когда Энжер упоминает “подлинную магию”, это парадокс. Магии не существует. Есть реальный мир, а есть волшебство. Магия – это иллюзия, а не сверхъестественное явление. Как только наука осмысляет какой-то феномен, он перестает быть сверхъестественным; становится реальным, а не волшебным. Доди Дорн, мой монтажер на “Помни”, однажды сказала очень интересную вещь. Пока мы с ней работали над фильмом, М. Найт Шьямалан выпустил “Шестое чувство”, и Доди произнесла слова, которые я никогда не забуду. Она сказала: “Финальный поворот делает все, что мы только что увидели, лучше”. Золотые слова, я их взял на заметку. Все именно так. Чаще всего сюжетный поворот обесценивает показанные ранее события. Вот, например, “Лестница Иакова” Эдриана Лайна – отличный фильм, но зрители его не приняли. Строго говоря, там тот же поворот, что и в фильме Шьямалана, однако он обесценивает все, что нам до этого показали. В “Шестом чувстве” мы видим, как герой пытается спорить с женой, а она его игнорирует. И вдруг мы понимаем, что она не игнорировала, а оплакивала его! История стала не просто лучше, а эмоциональнее. Вот почему это настолько выдающийся поворот. Не потому, что он неожиданный. А потому, что он усиливает увиденную нами историю. И чтобы сюрприз был для зрителей увлекательным, приятным и интересным, он должен быть чем-то бо́льшим. Должен как-то улучшать все, что было до него».

Тим Роббинс в фильме Эдриана Лайна «Лестница Иакова» (1990).

«А как насчет концовки “Психо”? – спрашиваю я. – Этот фильм проходит тест Доди Дорн?»

«О, разумеется. Финал “Психо” усиливает весь фильм, потому что мы сразу вспоминаем сцену в душе, вспоминаем диалог в его каморке с сэндвичами – и все это теперь обретает новый смысл. Убийство совершил не персонаж, которого мы раньше даже не встречали, а тот, с кем мы уже провели немало времени вместе. А так гораздо страшнее. Нам показали больше, чем мы думали. Мы уже видели убийцу; видели, как он подсматривает за жертвой».

Ким Новак в роли Мадлен Элстер (вверху) и Джуди Бартон (внизу).

«А “Головокружение”? Там ведь примерно такой же поворот: две героини – на самом деле одна».

«Я очень люблю “Головокружение”. Кстати, мне кажется, что “Начало” сильно на него похоже. И то, как “Головокружение” подает свой поворот, идет наперекор всем правилам. Хичкок просто берет и говорит зрителю: это одна и та же женщина – сразу после того, как Джимми Стюарт оплакал ее гибель. Мы узнаем правду намного раньше героя. Долгое время восприятие персонажа совершенно расходится с восприятием зрителя; это очень рискованный прием, но у Хичкока он работает. Режиссер заставляет нас переосмысливать действия Стюарта и его состояние. Мне кажется, если бы мы действительно верили в то, что это другая женщина, которой Стюарт меняет прическу, одежду и так далее, мы бы не судили его так строго. А ведь он ведет себя крайне сомнительно. Но раз мы знаем, что она обманывает его, то все вроде бы в порядке. Мы даже хотим, чтобы герой докопался до правды. Теперь Стюарт – не манипулятор, который превращает девушку в совершенно другого человека. Он лишь пытается сделать так, чтобы она стала как раньше. Фильм воспринимается иначе. И так Хичкок поступал снова и снова. Он нарушает правила, раскрывает интригу, меняет напряжение – но все чудесно работает. Сюжетный поворот почти не дает нам новой информации. Но, видимо, поэтому никто так и не смог превзойти “Головокружение”. Даже близко не подобрался, я считаю».

Мадлен Элстер, падающая с колокольни в фильме Альфреда Хичкока «Головокружение» (1958). По мнению Нолана, никто так и не смог превзойти этот фильм.

* * *

В 1964 году один из сотрудников Лаборатории Белла (там ранее были изобретены транзистор и лазер) когнитивист Роджер Шепард пришел к любопытному заключению о том, как люди воспринимают музыкальный строй. Разумом Шепард понимал, что в диатонической гамме – до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до – интервалы не равны друг другу: одни ноты разделяет целый тон, другие – полутон. Однако на слух восхождение звуков казалось Шепарду равномерным, будто ступеньки на лестнице. При помощи компьютера он даже попробовал создать такой звукоряд, чтобы разбить октаву на семь совершенно равных интервалов, однако гамма все равно звучала как-то неправильно и неравномерно. Иллюзия нотной лестницы была необоримой. Далее Шепард попробовал выразить свою идею на бумаге: не как классический линейный и одномерный нотный стан, а как цилиндр или спираль, где одинаковые ноты в разных октавах – скажем, две до, одна из которых колеблется со вдвое большей частотой, чем другая, – расположены прямо друг над другом (см. рисунок). Шепард отобрал серию тонов, различных по своей высоте и положению на музыкальной спирали, и попросил компьютер сыграть несколько восходящих гамм, глиссандо, с небольшой разницей во времени. И тут ученый услышал нечто поразительное: казалось, восхождение звуков может продолжаться вечно, будто на бесконечной лестнице Эшера, и ноты словно поднимались все выше и выше – хотя ни одна клавиатура не могла бы дать им такой охват. В своей статье «Циркулярность в восприятии относительной высоты звуков» для «Журнала американского акустического общества» Шепард писал: «Очевидно, специфический ряд созданных компьютером сложных тонов приводит к полному отказу транзитивности в восприятии относительной высоты звуков». Говоря проще, ухо перестает понимать, где верх и где низ.

Нолан впервые услышал тон Шепарда, слуховую иллюзию, похожую на бесконечно восходящий звук, в песне Бека Lonesome Tears (2002) и позднее использовал этот прием в музыке к «Престижу».

Эту слуховую иллюзию, ныне известную как «тон Шепарда», впоследствии находили в произведениях многих музыкантов и композиторов. Canon a 2 per tonos из «Музыкального приношения» Баха и его же «Фантазия и фуга для органа соль-минор» (BWV 542) используют похожий звукоряд. Echoes, двадцатитрехминутная песня Pink Floyd, завершается восходящим тоном Шепарда. Он же звучит в начале и в конце альбома A Day at the Races (1976) группы Queen, в затихающей фортепианной коде Роберта Уайетта к композиции A Last Straw с альбома Rock Bottom (1974), в оркестровом финале из песни Бека Lonesome Tears с альбома Sea Change (2002). Последнюю Нолан однажды услышал по радио во время подготовительного периода «Престижа», а затем позвонил в Лондон композитору Дэвиду Джулиану и спросил, что это было. «Мы созвонились, я проиграл ему песню по телефону, а потом сказал: “Вот такая музыка нам нужна. Как этого добиться?” Дэвид сразу же ее узнал: “О, это тон Шепарда, и вот как он работает”. И мы использовали этот прием в саундтреке “Престижа”. Затем я обращался к нему в самых разных ситуациях: например, для озвучания Бэтпода в “Темном рыцаре” и, конечно же, в “Дюнкерке”, чей сценарий я специально писал с задачей создать кинематографический и повествовательный аналог того, что Шепард нащупал в музыке. Но уже в “Престиже” есть этот звукоряд. Дэвид и Ричард отлично сработали».

Звукорежиссер Ричард Кинг стал недостающим звеном в команде профессионалов, которую Нолан и Томас собрали вокруг себя: также в нее входили Циммер, оператор Уолли Пфистер, художник-постановщик Нэйтан Краули, монтажер Ли Смит. Вместе им предстояло покорить Эверест высокобюджетного голливудского кино, и первым этапом этого восхождения стал долгожданный сиквел фильма «Бэтмен: Начало» – «Темный рыцарь». Завершая работу над «Престижем», Нолан начал обдумывать идеи для следующего фильма. Нэйтан Краули вернулся в гараж режиссера для разработки дизайна, а над сюжетом Нолан и Дэвид Гойер работали из офиса. Обстановка значительно изменилась со времен «Бэтмен: Начало». Раньше сценаристы ютились за старым двойным столом в небольшом закутке, откуда можно было пройти в еще более тесную комнату для постройки макетов. Теперь же у них был полноценный офис, просмотровый зал и целый корпус, выделенный под нужды художников и макетчиков. Здание расположилось на самом краю сада, бок о бок с домом Нолана, и походило на него как две капли воды. Все, кто хорошо знаком с творчеством режиссера, сразу же понимали: у дома Нолана появился свой двойник.

«Когда я брался за первый фильм, то не думал, что “Темный рыцарь” станет трилогией, – говорит он. – Я не собирался снимать сиквел за сиквелом. Но еще до завершения работы над “Бэтменом” мне было очевидно, что, если я захочу сделать продолжение, то мое время будет ограниченно. Тогда я еще не знал, хочу я снимать сиквел или нет. Все упиралось в сроки. Я размышлял: ага, если я собираюсь снять по-настоящему свой фильм, или не только свой – “Темного рыцаря” я считаю своим фильмом и именно так я к нему относился, это оригинальная работа, – то на работу мне дадут не больше трех или четырех лет».

Однажды в апреле 1933 года режиссер Фриц Ланг был вызван на прием к Йозефу Геббельсу, министру гитлеровской пропаганды, в здание на Вильгельмплац, что стояло напротив рейхсканцелярии и гостиницы «Кайзерхоф». По такому случаю Ланг приоделся: брюки в полоску и укороченный пиджак с накрахмаленным воротничком. Однако пока режиссер шел по длинным широким коридорам с черными стенами (никаких картин или надписей, а окна были так высоко, что в них невозможно смотреть), его вдруг бросило в пот. Завернув за угол, он увидел двух сотрудников гестапо с оружием наперевес. Ланг прошел мимо нескольких столов в маленькую комнату, где получил указание: «Ждите здесь».

Дверь распахнулась в огромный вытянутый кабинет – одну из стен занимали четыре или даже пять окон, – в глубине которого, далеко-далеко, за своим столом сидел Геббельс в униформе НСДАП. «Проходите, господин Ланг», – сказал райхспропагандаминистр. По словам Ланга, «это был самый обаятельный человек, какого только можно представить».

После всех церемоний между ними состоялся долгий разговор, в процессе которого Геббельс, премного извиняясь, заявил о своем намерении запретить недавно завершенный фильм Ланга «Завещание доктора Мабузе» – продолжение его знаменитой немой ленты в двух частях «Доктор Мабузе, игрок» (1922) о криминальном гении с «волшебными глазами» и способностью к гипнозу. Пока режиссер монтировал «Завещание», в Берлине горел рейхстаг; критики превозносят фильм за то, с какой пугающей точностью он предвосхитил реальность и изобразил общество в гипнотическом трансе, наложенном кровавым безумцем. Позднее Ланг скажет: «Все эти события я почерпнул из газет». В начале фильма Мабузе заперт в психбольнице, он будто бы бессознательно исписывает листы бессвязными иероглифами, придумывая новые преступления, которые его подельники затем осуществляют на воле: взрывают железные дороги, поджигают химзаводы и банки. Общее развитие сюжета не вызвало нареканий, вот только Геббельса не устроило, что в финале злодей лишается рассудка. «Нам не понравилась одна лишь концовка», – говорил министр. По его замыслу, Мабузе «должна была растерзать яростная толпа». А еще лучше – чтобы сам фюрер победил доктора и восстановил мировой порядок.

По ходу беседы Ланг смотрел в одно из окон на огромные стрелки часов, очень медленно отсчитывавшие течение дня. Геббельс заверил режиссера, что фюрер «обожает» его предыдущие фильмы, «Метрополис» и дилогию «Нибелунги», просто до слез. «Вот тот, кто создаст для нас великое нацистское кино», – процитировал Геббельс Гитлера и предложил Лангу возглавить новую палату по надзору за кинопроизводством Третьего рейха. Позднее Ланг сказал, что в тот самый момент он понял, сколь бедственным было его положение.

«Господин министр, я не уверен, знаете ли вы, что родители моей матери, урожденной католички, были евреями», – возразил режиссер.

«Об этом вашем недостатке нам известно, – холодно ответил Геббельс. – Впрочем, у вас настолько выдающийся режиссерский талант, что мы намерены назначить вас президентом Имперской палаты кинематографии».

Ланг вновь бросил взгляд на часы и понял, что уже не успеет добраться до банка и снять необходимую ему сумму денег. Режиссер уклонился от ответа, пообещал Геббельсу обдумать его предложение, вернулся домой, взял свой золотой портсигар, золотую цепочку, запонки и все имевшиеся наличные и следующим же днем уехал в Париж.

Одно дело – снять фильм, в котором критики увидят пророческое разоблачение фашизма. Но лишь подлинный гений мог снять антифашистское кино, которое сами фашисты истолкуют в свою пользу. Из схожей неоднозначности черпает свою силу «Темный рыцарь». Это одновременно сиквел студийной супергеройской франшизы и плод чрезвычайно личного авторского видения; история о борьбе за закон и порядок, зачарованная огнем анархии; портрет общества, чьи авторитарные позывы схлестнулись с антиавторитаризмом в гонке на выживание длиной в два с половиной часа; фильм, равно любимый как правыми, так и левыми и будто бы выражающий поддержку идеям обеих сторон. Гуттаперчевый, глянцевый и грациозный шедевр Кристофера Нолана.

«“Доктор Мабузе, игрок” очень сильно повлиял на “Темного рыцаря”, – рассказывает режиссер. – Чудесный фильм. Мы напрямую равнялись на него, потому что Мабузе был первым криминальным гением кино. Я показал Джоне этот фильм и сказал: “Вот каким у нас будет Джокер и как он должен задавать движение истории”. Брат меня полностью понял. В его ранних черновиках было немало допущений и много потрясающих идей, но что ему абсолютно точно удалось – так это образ Джокера. Он сразу его нашел. Когда Джона принес мне черновик, мы поняли, что его еще придется дорабатывать, но там уже сложились Джокер и то, как он направляет сюжет. Кстати, Джону пришлось заставлять смотреть “Мабузе” – это довольно долгий фильм, четыре часа или около того. А когда я смотрел его с детьми, случилась забавная вещь. Я много лет не пересматривал этот фильм, и, когда мы его осилили (все четыре, пять или сколько там часов), я сказал: “Почему сейчас никто не снимает такое кино?” И вдруг понял: я снимаю. Ого, да это же мое кино! То самое, которым я занимался последние десять лет своей жизни».

«Я будто стал государством внутри другого государства, с которым я веду извечную войну!» – заявляет антигерой фильмов Фрица Ланга «Доктор Мабузе, игрок» (1922) и «Завещание доктора Мабузе» (1933). Обе картины заметно повлияли на «Темного рыцаря».

* * *

В прологе «Темного рыцаря» Джокер прибывает в Готэм, словно черная мысль или джинн, пришедший на зов холодных, четких линий готэмских улиц. Мы впервые видим его со спины: злодей стоит в центре кадра на Франклин-драйв, в самом сердце района Чикаго-Луп, где его силуэт контрастирует с симметричной, разлинованной архитектурой окружающего города. Камера медленно приближается к клоунской маске в его левой руке. В его бездействии мы чувствуем угрозу: чего же он ждет? У обочины останавливается джип. Джокер запрыгивает внутрь. Фильм начинается.

Джокера придумали Джерри Робинсон, Билл Фингер и Боб Кейн весной 1940 года для первого выпуска комиксов «Бэтмен». Этот «мрачный шут» вдохновлен классическим немым фильмом эпохи экспрессионизма «Человек, который смеется» (1928) режиссера Пауля Лени. Герой картины (Конрад Фейдт) работает цирковым уродцем после того, как его лицо изуродовали враги его отца – теперь он не может не улыбаться. Цирковое происхождение Джокера неизменно обыгрывалось Голливудом в каждой из экранизаций: броские костюмы, клоунский грим и увлекательная история происхождения. Однако у Нолана он предстает анархистом. Злодей преследует героев подобно серийному убийце или акуле из фильма «Челюсти», он – бессмысленная и беспощадная стихия, направляющая фильм от начала и до самого конца. Единственное, чего он желает, – сеять хаос.

Вместо того чтобы в сиквеле «Бэтмена» рассказать еще более масштабную историю, Нолан сделал ее более географически компактной, сконцентрированной, замкнутой. «Масштаб можно воспринимать по-разному, – объясняет режиссер. – В географическом смысле “Бэтмен: Начало” был забит до отказа. Больше нам было просто не впихнуть. Значит, надо стремиться к масштабности иного рода. Я решил сделать фильм более амбициозным с точки зрения повествования и операторской работы. Один из самых масштабных эпиков, что я видел, – фильм Майкла Манна “Схватка”. Настоящее лос-анджелесское кино, действие разворачивается по всему городу. Стало быть, центром истории может быть город. Проведем съемки на реальных локациях, с реальными улицами и зданиями – это будет невероятно масштабно. Будем снимать на камеры IMAX, чтобы здания полностью входили в кадр, а злодей посягал на город как таковой. Джокер просто идет по улице, но мы так это снимем, что получится очень мощный образ. Мы определенно вдохновлялись “Схваткой”, потому что Манн, как и я, одержим архитектурой; он ощущает величие города и знает, как превратить его в поле для эпического противостояния. Не думаю, что мы сами понимали, насколько известным станет первый кадр с Джокером на улице. Так уж устроена иконография: на всех своих фильмах я сознательно выстраиваю образную систему, и некоторые кадры становятся культовыми потому, что так задумано, но иногда выходит иначе. Мы долго продумывали этот кадр, он не был случайным, однако мы сами не понимали его силы, пока не пересмотрели материал, отснятый на IMAX».

Хит Леджер в роли Джокера на съемках пролога «Темного рыцаря».

Пленка IMAX дает сверхвысокое разрешение в формате 15/70[81] – как правило, ее используют лишь в документальном кино про восхождение на Эверест, путешествия по Большому каньону или освоение открытого космоса. IMAX усиливает эффект погружения, делает изображение более четким, но при этом серьезно ограничивает глубину резкости. К тому же раньше камеры такого формата были крайне тяжелыми (свыше 45 килограммов) и неудобными в управлении даже на стэдикаме, их массивной катушки пленки хватало всего на две с половиной минуты материала (стандартной 35-мм пленки хватает примерно на десять минут), а на проявку уходило по четыре дня. Так что команде пришлось пройти целую «школу IMAX», чтобы приноровиться к весу и функционалу камеры, в первые пять съемочных дней в Чикаго: в здании старого почтамта они снимали ограбление банка, которое банда Джокера проворачивает в клоунских масках вроде той, что носил герой-вор Стерлинга Хейдена в фильме Стэнли Кубрика «Убийство» (1956). А управляющего банком играет Уильям Фихтнер – это одна из множества отсылок Нолана к «Схватке» Майкла Манна. «В “Схватке” я нахожу очень увлекательным момент, когда грабители взрезают вакуумную обертку на банкнотах, затем запихивают деньги в сумку и несколько раз бьют сумкой об пол, чтобы банкноты легли ровнее и их можно было унести. Даже не знаю, откуда Майкл [Манн] это почерпнул, но материал своих фильмов он исследует фанатично. Очень увлекательная деталь. Увидел ее – и сразу думаешь: да, так и надо грабить банки».

Роберт Де Ниро в фильме Майкла Манна «Схватка» (1996), по образцу которого Нолан устроил эпическую битву в декорациях большого города. «Уж если рискуешь, проверь, что награда того стоит», – говорит Джонни Клэй (Стерлинг Хейден) в фильме Стэнли Кубрика «Убийство» (1956).

На второй неделе съемок команда перебралась в Англию. Помещения реального здания недалеко от лондонского района Смитфилд стали интерьерами фильма – например, в сцене допроса в полицейском участке Готэма, когда Бэтмен пытается выбить из Джокера информацию о местонахождении своих похищенных коллег. Затем Нолан и его группа на два месяца вернулись в Чикаго, чтобы выжать как можно больше выразительного материала из улиц и построек города. «С годами мое понимание архитектуры менялось, – говорит режиссер. – Думаю, это во многом вопрос уверенности в себе. Чтобы обходиться малыми средствами, нужно больше уверенности, нежели для того, чтобы приукрашивать кадр. Нэйтан старше меня и, видимо, поэтому он относится к визуальным клише с большим цинизмом. Ему близок модернизм и модернистская архитектура, и на съемках “Темного рыцаря” он постоянно пытался мне объяснить стиль и смысл современной архитектуры: подробно рассказывал про здания и материалы, из которых они сделаны, про то, как функция определяет форму, и так далее. Он уже в “Бэтмен: Начало” хотел использовать модернистский дизайн, но я ему не позволил: мол, я все понимаю, но это слишком невыразительно, нужен более выпуклый стиль. А к началу работы над “Темным рыцарем” я был уже более уверен и мог себе это позволить. Так что мы работали с реальными зданиями и строили очень минималистичные декорации. Полноценная модернистская эстетика, до которой мне нужно было дорасти. Думаю, поначалу зрители тоже не были готовы. К такому нужно идти постепенно».

Картина Фрэнсиса Бэкона «Этюд по портрету папы Иннокентия X работы Веласкеса» (1953), вдохновившая Ханса Циммера на музыку к «Темному рыцарю».

Как и в «Бэтмен: Начало», к работе над продолжением Нолан привлек двух композиторов: Джеймса Ньютона Ховарда и Ханса Циммера. Первый написал классическую героическую сюиту для Харви Дента, а второй – тему Джокера с ее более панковой эстетикой. Некоторые музыкальные идеи родились еще до начала съемок. За полгода до того, как Ховард начал свою часть работы, сразу же по завершении сценария Нолан встретился с Циммером в Лондоне, чтобы обсудить Джокера: мотивацию злодея (вернее, ее отсутствие) и то, как он воплощает собой не какую-либо идеологию, а чистый хаос. Как выразить анархию через музыку? Циммер вернулся в свою студию в Санта-Монике и повесил над компьютером ксерокопию одного из портретов папы римского кисти Фрэнсиса Бэкона. Композитор решил обратиться к собственным корням – электронной и панк-музыке, черпая вдохновение в работах Kraftwerk и The Damned. Циммер видел Джокера бесстрашным и последовательным злодеем («Знаешь, чем хорош хаос? – говорит Джокер Денту. – Он справедлив»), и потому его тему композитор решил свести к одной ноте – неумолимой, отчаянной, простой. Несколько месяцев Циммер дорабатывал эту идею, сидел за старыми синтезаторами, производил различные безумные шумы и экспериментировал с инструментами: музыканты водили бритвенным лезвием по фортепианной струне и скребли карандашами по столу и полу. Поиски затянулись – по плану Циммер уже должен был начать писать рабочие музыкальные темы для фильма. В итоге он создал четыреста треков суммарной продолжительностью свыше девяти тысяч тактов, загрузил их на iPod и передал Нолану, чтобы тот прослушал результат по пути в Гонконг для последнего этапа натурных съемок. По прибытии Нолан признался Циммеру, что это был «весьма неприятный опыт». «Я понятия не имел, в котором из этих девяти тысяч тактов скрывается тема Джокера, но я чувствовал, что она где-то там».

Джокер стреляет из базуки по полицейской колонне Харви Дента.

Наконец они сошлись на том, чтобы в фильме звучали вариации на одну ноту, сыгранную Мартином Тилльманом на виолончели и потом дополненную размытым гитарным звуком. Строго говоря, там две ноты: одна далекая, воздушная и непрерывная, а затем к ней присоединяется вторая, постепенно повышающая свой тон через глиссандо, будто струна, что натягивается все сильнее и сильнее, но никак не лопнет. Это была не столько тема, сколько звуковой эксперимент, непрерывно усиливающийся диссонанс, сплавленный с лязгом и гулом металла.

«У Джокера очень необычная тема, потому что он всегда находит способ вернуться в фильм, – говорит Нолан. – Мне было важно начать работу над музыкой раньше обычного, чтобы заранее знать, какой будет тема, так как мы решили выпустить пролог “Темного рыцаря” в кинотеатрах за несколько месяцев до премьеры фильма. Раньше мы такого не делали: взять первые шесть-семь минут картины, собрать из них короткометражный фильм и показать его в кинотеатрах IMAX. Мы знали, что этого не избежать и что там мы представим Джокера. А значит, нам позарез нужно было определиться с тем, как будет звучать его музыка. Ханс записал множество часов наработок, и мы знали, что в них что-то есть и нужная тема где-то рядом. И когда мы стали монтировать пролог, помню, Ханс немало удивился, что мы использовали самое начало одной из наиболее долгих его композиций – крохотную версию совершенно жуткого, зловещего звука. Но когда он услышал ее вместе с картинкой, все сразу встало на свои места. И вот этот звук все нарастает, и нарастает, и нарастает в другой сцене фильма, и эту крохотную тему мы начинаем ассоциировать с Джокером».

Не менее радикальным было решение Нолана вовсе отказаться от музыки в эпизоде, когда Джокер с базукой наперевес преследует бронефургон Дента. На монтаже режиссер задумал сложить своеобразную перкуссию из разных звуковых эффектов – например, выстрелов и скрежета металла. «Для этой сцены у нас была написана музыка, – вспоминает Нолан. – Но музыки в фильме и так было очень много, поэтому я сказал звукорежиссеру Ричарду Кингу: “Попробуй сложить шумы так, чтобы они заняли место музыки, двигатели напоминали барабаны, а различные высокие звуки – хай-хэт”. Он нервно сглотнул и ушел работать. Но для Ричарда это была отличная возможность проявить себя. Нечасто бывает так, что тебе дают пять-десять минут фильма и говорят: “Окей, теперь дело за тобой. Посмотри, что с этим можно сделать”. В моих фильмах всегда очень много музыки. На ранних этапах создания – всего ничего, а в итоговой версии – от первого до последнего кадра. И мне кажется, что в какой-то момент восприятие зрителя притупляется. Поэтому так важно было выкроить этот перерыв: музыка в боевых сценах может создавать ощущение безопасности, даже когда она подстегивает напряжение. Вот Джокер достает базуку, и я думаю: “Ну и что теперь? Зачем здесь музыка?” Зато потом, когда музыка возвращается, ее эффект усиливается. Меня спрашивали, хочу ли я когда-нибудь снять мюзикл. А я отвечаю: да у меня все фильмы – мюзиклы!»

* * *

Описанная выше сцена начинается примерно на 75-й минуте фильма. Поддавшись на угрозы Джокера, новый окружной прокурор Готэма Харви Дент (Аарон Экхарт) решает публично объявить себя Бэтменом. Полиция берет его под стражу и переправляет через город в бронированном фургоне под конвоем полудюжины машин и вертолета. На городские улицы опустилась холодная синяя мгла сумерек, уже почти ночь. Камера с воздуха отслеживает движение колонны через каньон небоскребов: машины идут одна за другой, словно повозки из вестерна. За классической элегантностью этого кадра мы чуть не пропускаем огненную стену, вдруг появившуюся на пути у колонны. В тот же момент зритель обращает внимание на звук – вернее, его отсутствие. Колонна пересекает мост и поворачивает налево, находясь под светом прожектора с вертолета. Шум винтов приглушается, и мы слышим струнную ноту, непрерывную и медленно нарастающую в громкости, – звук, который ассоциируется у нас с хаосом Джокера.

Раскадровки к сцене с опрокинутым грузовиком из «Темного рыцаря». При ее монтаже Нолан не использовал музыку, только шумы.

«Что там еще за хрень?»[82] – спрашивает один из полицейских, когда они приближаются к перекрывшей им путь стене огня; теперь мы видим, что это горит пожарная машина, брошенная посреди пустой улицы. Образ слегка нереальный. Колонна вынуждена уйти в тоннель. «Мы в этом тоннеле будем, как индейка в День благодарения», – жалуется коп.

И действительно: когда колонна спускается под землю и выходит из-под прикрытия вертолета, невесть откуда появляется мусоровоз и сбивает один из полицейских фургонов. Машина кубарем летит в реку, идущую параллельно нижней эстакаде, а на соседнюю полосу с фургоном Дента выезжает восемнадцатиколесный тягач с прицепом. Теперь герой зажат с двух сторон. На прицепе грузовика виден логотип парка аттракционов «Хайамс» и слоган «Смех – лучшее лекарство», вот только его слегка дорисовали: «Смерть – лучшее лекарство». Боковая дверь прицепа откатывается в сторону. Внутри держатся за свисающие с крыши ремни Джокер и его банда в клоунских масках. Праздник начинается; и Джокер, походя, с деланым безразличием расстреливает фургон из небольшого пистолета. Затем один из подельников передает ему обрез – выстрелы оставляют на корпусе бронефургона глубокие вмятины. Наконец, Джокеру подают базуку, и из нее он обстреливает полицейские машины, переворачивая их одну за другой, как фишки в домино. Музыка окончательно пропала. Ее место заняла перкуссия шумов: визг шин, скрежет металла и эхо выстрелов, разносящееся по катакомбам Уокер-драйв. Это одна из самых известных локаций Нолана, использованная им в «Бэтмен: Начало» и «Темном рыцаре»: подземная пещера с фонарями под потолком и массивными бетонными колоннами, которые превращают тоннель в рекурсивную мозаику в духе Эшера – замкнутую и глубоко уходящую в землю. Параллельные полосы тянутся до горизонта, а лампы на потолке мелькают, отчетливо передавая ощущение скорости, с которой противники проносятся по тоннелю. Отсутствие музыки одновременно пугает и будоражит, держит в неотрывном напряжении, обостряет чувства и сосредоточивает все наше внимание на экшене.

И вот появляется Бэтмен. Сперва он пытается дать пропорциональный ответ на все возрастающую агрессию Джокера. Герой направляет свой «Тумблер» – знакомый по первому фильму бронированный гибрид «Ламборгини» и «Хаммера» – прямо на мусоровоз; вернее, даже под него, впечатывая машину в бетонный потолок тоннеля. Повсюду разлетаются искры, кабина мусоровоза сминается, как жестяная банка. «Тумблер» тормозит, разворачивается на месте и вновь отправляется в погоню – как раз вовремя, чтобы перехватить своим корпусом ракету, выпущенную Джокером по фургону Дента. Словно телохранитель, заслонивший клиента, Бэтмобиль с грохотом падает на землю и, кувыркаясь, проламывает бетонное заграждение. Группа рабочих окружает разбитую машину. Что-то шевелится внутри ее покореженного дымящегося корпуса. Внезапно кокпит опускается, а стенные панели расходятся в стороны, будто крылья жука, готовящегося к полету. Переднее колесо отсоединяется от машины, утягивает за собой одно из задних колес – и появляется примитивный мотоцикл: широкие шины, ходовая часть да сиденье. Эдакий богомол в исполнении «Харлей-Дэвидсон»: обтекаемый, быстрый, с низкой посадкой и довольно опасный в управлении. Бэтпод – самый классный из гаджетов Бэтмена, так как он отражает его сильные стороны, а не прикрывает слабые места. Гул двигателя напоминает одновременно звук огромной турбины и рев реактивного самолета, идущего на взлет. Управляя мотоциклом, Бэтмен находится почти что в горизонтальном положении: руки поверх одного колеса, ноги поверх другого, плащ выразительно развевается за спиной, пока Бэтпод несется по тоннелям Уокер-драйв, на ходу сбивая боковые зеркала у припаркованных машин (клац-клац-клац) и расчищая себе путь при помощи вмонтированных в мотоцикл пушек. Бум. Бум. Бум.

Подобно тому как Бэтпод вырывается из дымящегося кокона «Тумблера», так же и Нолан сбрасывает с себя нагромождения первого фильма. Боевые сцены в первом «Бэтмене» были хаотичными и шумными, суматошными по монтажу, что вообще характерно для многих летних блокбастеров. Когда машины сталкивались друг с другом, зритель едва ли чувствовал удар. Но в «Темном рыцаре», когда мусоровоз врезается в полицейский фургон, мы так остро ощущаем размер и массу этих машин, словно наблюдаем за столкновением звездолетов. Нолан совершил качественный рывок вперед: «Темный рыцарь» настолько превосходит «Бэтмен: Начало» по операторской работе, монтажу, звуку и музыке, что даже разница в названии кажется символичной – будто это начало совершенно новой франшизы.

Формат IMAX придает событиям размах, а заодно замедляет монтажный ритм и делает изображение более элегантным. Оправившись от дезориентирующей атаки Джокера, монтажный ритм становится неторопливым и степенным, камера движется уверенно и изящно. Режиссеру больше не нужно прятать Готэм во мраке, и он позволяет себе сосредоточиться на композиции. Нолан снимает Чикаго-Луп с его ущельями из стекла и стали так же, как в свое время Джон Форд[83] снимал Долину монументов: конкретизирует пространство через архитектуру и высекает почти физическое удовольствие из глубины пространства. Когда Бэтмен наконец-то настигает Джокера на ЛаСаль-стрит, их противостояние снято в духе перестрелки у кораля[84] О-Кей из фильма Форда «Моя дорогая Клементина» (1946): камера держится на уровне колен и смотрит вверх на своих легендарных героев. А когда Бэтмен опутывает длинным стальным тросом колеса грузовика Джокера и резко останавливает кабину, опрокидывая машину крышей наземь, тягач переворачивается с оглушающим стоном, словно поверженный царь Агамемнон. Кажется, это не просто эффектный трюк, а почти что творческий манифест Нолана. «Я сделал то, что умею лучше всего: я взял твой план и опрокинул его на вас, – говорит Джокер слова, написанные Джоной Ноланом, и в них можно увидеть довольно емкую характеристику режиссерского метода его брата. Старший Нолан берет правила жанра и опрокидывает их. Исполняет все пожелания студии, но подспудно привносит в фильм свой собственный материал.

В «Темном рыцаре» Нолан опрокидывает все: грузовики и правила морали, свидетелей и даже камеру, которая в кульминации фильма медленно переворачивается, наблюдая за Джокером, который болтается вверх тормашками над башней Прюитт. Вместе с тягачом опрокидывается и мегаломания («Еще! Больше! Масштабнее!») высокобюджетного голливудского кино. Теперь мы живем по правилам Нолана: былые представления о силе, весе и массе более не имеют значения – их всегда можно использовать против зрителя. Даже Брюс Уэйн в первую очередь хочет избавиться от балласта. «Моя броня слишком тяжелая», – объясняет он Альфреду. Попытавшись навести в Готэме порядок, Бэтмен вызвал обратную реакцию: город наводнили бандиты-подражатели и грошовые мстители, копирующие образ и поведение героя. Общественное мнение винит его во всплеске насилия, и немалую часть фильма Бэтмен угрюмо обдумывает свой конец, однако его отставку срывает Джокер, «князь беспорядка»[85] в растрескавшемся белом гриме, который желает лишь одного – сеять хаос. «Я пес, бегущий за машиной, – говорит он, проникнув в больничную палату Дента в обличье медсестры. – Я бы не знал, что делать, если б догнал ее». Бэтмен несет на себе целый арсенал технических приблуд и столь обширную историю происхождения с кучей фрейдистских комплексов, что для их проработки понадобился отдельный фильм. Джокер же – хладнокровный психопат с ножом, вся мотивация которого строится на тяге к хаосу. Когда он рассказывает свою историю происхождения, с каждым разом она меняется. Бэтмен мускулист и покрыт доспехами, Джокер скользкий и женственный – то ли Элис Купер, то ли вымокшая под дождем драг-дива. Сам образ злодея бросает вызов принципам, на которых стоит герой. Кажется, что им не стоит появляться вместе в одном помещении, иначе по всем законам физики кому-то из них придется развоплотиться.

Неудивительно, что персонажи высекают друг из друга искры во время своего первого большого диалога в комнате для допросов – вытянутом помещении с кафельными стенами, которое скорее напоминает скотобойню. Начало сцены подается очень сдержанно, в темноте, но, когда свет включается, за спиной Джокера мы видим Бэтмена.

«Зачем ты хочешь убить меня?» – спрашивает он.

«Я не хочу убивать тебя, – смеется Джокер и раскачивается на стуле, то и дело выпадая за рамки кадра. – Что я без тебя буду делать? Снова обворовывать мафию? Нет. Ты. Дополняешь. Меня».

Джокер облизывает губы, словно ящерица, а его взгляд постоянно бегает по комнате, как будто он ждет кого-то еще – своими телодвижениями злодей напоминает побитую собаку. Джокер хочет сблизиться с Бэтменом, установить между ними парадоксальное родство: оба они – безумцы, которые не подчиняются правилам, установленным для остальных людей. «Единственный разумный способ жить в этом мире – это жить без правил, – говорит он с ухмылкой. – И сегодня ты нарушишь свое единственное правило…» Больше не в силах терпеть этот троллинг, Бэтмен теряет над собой контроль, за воротник хватает злодея на другом конце стола и швыряет его о стену, чтобы выбить из Джокера местонахождение Дента. Один из полицейских, наблюдающих за допросом по ту сторону стекла, хочет помешать ему, но Гордон заверяет: «Все под контролем». Однако к тому моменту мы уже услышали знакомую настырную ноту, которая предвещает джокеровский хаос. Что-то не так.

Нолан выстраивает кадр в ключевой сцене допроса, которая меняет ход всего фильма.

Радостно хихикая, будто мальчишка, Джокер раскрывает Бэтмену свой дьявольский план: герой должен выбрать, кого спасти – Дента или Рэйчел Доуз (Мэгги Джилленхол). Что бы Бэтмен ни выбрал, он запятнает свою совесть. Джокер не пытается побороть силы добра; он хочет развенчать саму идею добра, пробуя на прочность социальные связи людей. Бэтмен бьет злодея о кафельную стену, и Нолан переключается на съемку ручной камерой. На всем протяжении этой сцены Джокер не оказывает ни малейшего сопротивления и остается безвольным, словно тряпичная кукла, его голова болтается туда и обратно, однако снова и снова он улыбается, ведь с каждым ударом врага он одерживает над ним маленькую победу, подтачивает его бесценные принципы. Джокер живет ради провокации. «У тебя ничего нет, – подзуживает он, сплевывая выбитый зуб. – Чем ты можешь мне угрожать? Со мной бесполезна вся твоя сила».

Джокер продолжает хохотать, как смеялся Иэн Бэннен в финале «Оскорбления» Люмета. Бэтмен избивает марионетку. По изначальному замыслу сцены, получив от Джокера нужную информацию, Бэтмен бросал злодея на пол и, направляясь к выходу, походя бил его ногой по голове. Уже на площадке от этого решили отказаться, взамен отсняв крупный план лица героя, который осознает полнейшую бессмысленность своих действий. Позднее «Возрождение легенды» будет упиваться потасовками; однако «Темный рыцарь» дышит анархией Джокера, и на этом фоне Бэтмен выглядит просто свирепым зверем. Как ему бороться с тем, кому в радость хаос?

* * *

Как-то в начале 1980-х домработница Джин Уорд пришла убирать к британскому художнику Фрэнсису Бэкону, который жил и работал в мансарде дома номер 7 по улице Рис-Мьюс в Южном Кенсингтоне. С репутацией художника женщина была не очень знакома. Поднявшись по крутой лестнице, она обнаружила тесную студию и еще две скромные, небогато обставленные комнаты: кухню, совмещенную с санузлом, и маленькую спальню, которая также служила гостиной. Пылесоса в доме Бэкон не держал, равно как и других чистящих средств, кроме пары банок порошка «Аякс», которым он иногда припудривал лицо. Уорд приходила по утрам, часто заставая художника на полу в пьяном сне; приходилось через него перешагивать. В студии Бэкона царил баснословный беспорядок: несколько слоев пыли и краски, отвергнутые работы, бутылки шампанского и прочий хлам – туда Уорд было запрещено даже заходить, а уж тем более убираться. Карабкаясь по горам мусора, женщина то и дело «ожидала, что они придут в движение от тараканов».

Бэкон любил свой беспорядок и разделял убеждение Леонардо да Винчи в том, что тесные комнаты способствуют концентрации. Бывало, художник макал свои пальцы в пыль, а затем проводил ими по еще влажной краске на холстах, чтобы привнести в свою работу очередную дозу контролируемого хаоса. «В обстановке хаоса я чувствую себя как дома, ведь из него я черпаю свои образы, – рассказывал Бэкон критику Дэвиду Сильвестру. – Да и просто мне нравится жить в хаосе. Если бы мне пришлось покинуть свою комнату и перейти в другую, уже через неделю она погрузилась бы в беспорядок». Этот контраст между хаосом и контролем он снова и снова изображал в своих работах, писал сцены жуткой кровавой бойни и заключал их в жесткие линии клетки, сетки или герметичной комнаты. Обстановка в комнатах Бэкона небогатая: свои изломанные, измученные фигуры он огораживал занавесками, зеркалами и трубами. «В его работах я вижу с трудом сдерживаемый ужас, первобытный импульс, едва ограниченный структурами общества, – рассказывает Нолан. – Все, что творится в комнатах на этих картинах, отражает процесс их создания. Бэкон следовал интуиции, первобытному импульсу, но при этом сохранял полный контроль: уничтожал все холсты, которые ему не нравились, и тому подобное. Он с огромным вниманием подходил к показам своих работ. На его картинах часто встречается геометричное зеркало – эдакий небольшой круг. Оно упорядочивает хаос. Мне кажется, в характере Джокера, как и в творчестве Бэкона, много варварства и дикости, но не обязательно хаоса. Они вообще-то довольно методичные люди. То есть Джокер – не душевнобольной. Он много рассуждает о радости хаоса, однако он сам его создает. И этот процесс требует от него немалой точности и контроля».

«Триптих – август 1972», написанный Бэконом после самоубийства его возлюбленного Джорджа Дайера. Именно образ Дайера с крайней левой картины впервые привлек внимание Нолана, когда тот был подростком. Более ранний портрет Бэкона, «Этюд головы Джорджа Дайера» (1967), появляется в первой сцене сна в «Начале»: в этом фильме речь также идет о страстном романе, который обрывает самоубийство в отеле. «Не проходит и часа, чтобы я не думал о Джордже, – рассказывал Бэкон летом 1972 года. – Если бы я не ушел из номера тем утром, если бы я только остался и удостоверился, что он в порядке, возможно, Джордж был бы сейчас жив. И это факт».

Впервые Нолан столкнулся с работами Бэкона в возрасте шестнадцати лет. Приехав в лондонскую галерею Тейт на школьную экскурсию по творчеству Ротко, в сувенирной лавке он заметил постер одной из более ранних выставок – ретроспективы картин Бэкона. «Помню, как увидел этот постер и подумал: потрясно выглядит!» – говорит Нолан. Он тут же купил его и повесил на стену у себя в спальне. Затем, несколько лет спустя, Нолан увидел фильм Эдриана Лайна «Лестница Иакова» (1990) про ветерана Вьетнамской войны (Тим Роббинс), который проживает кошмарные воспоминания, являющиеся к нему в виде образов с картин Бэкона – смазанных, дергающихся голов. Нечто похожее Нолан попробовал повторить в своих подростковых фильмах, а позднее узнал от Лайна, что тот позаимствовал этот эффект из фильма Дона Леви «Герострат». В 1968 году только что открывшийся кинотеатр при лондонском Институте современного искусства отобрал «Герострата» для своего премьерного показа. Это один из великих «неизвестных фильмов»[86] – яростная, мрачная и безумная история обозленного на мир поэта (Майкл Гозард), чей внутренний хаос проступает через жуткое воплощение работы Бэкона «Голова IV». В этой сцене автор использовал авангардные приемы: запись на высокой частоте кадров превращает движение головы персонажа в исступленное, смазанное пятно, а за кадром звучат кричащие хаотичные шумы. К сожалению, творческий путь Леви оборвался до срока: он переехал в Лос-Анджелес, чтобы преподавать в Калифорнийском институте искусств и изучать кино, видео и мультимедиа, однако в 1987 году режиссер покончил с собой.

«Конечно, это очень артхаусный фильм, но весьма интересный, с выдающимся изобразительным рядом, – рассказывает Нолан. – Через несколько лет после выхода “Лестницы Иакова” эти размытые головы можно было увидеть в любом фильме ужасов, музыкальном клипе или трейлере. Такие идеи не сразу просачиваются в культуру. В юности я сам попробовал это повторить на камеру Super 8, придумывал героя с размытым лицом или чтобы его лицо появлялось в кадре лишь мельком. В одной из сцен у Лайна есть человек в клетке – не совсем тот же образ, что в живописи, но близко. Еще можно вспомнить “Преследование”, персонажа Джереми: он носит костюм с галстуком, и его глаз несколько искажен, что я также почерпнул у Бэкона».

На съемках «Темного рыцаря» Нолан, художник по гриму Джон Кальоне и двадцативосьмилетний актер Хит Леджер собрались в трейлере последнего, чтобы изучить альбом с репродукциями Бэкона. Образ Джокера с его растрескавшимся, смазанным гримом, который злодей, кажется, носит уже несколько дней и ночей подряд и который теперь распадается изнутри, отчасти вдохновлен картиной Бэкона «Этюд по портрету папы Иннокентия X работы Веласкеса» (1953), более известной как «Кричащий папа». «Гримеры поняли свою задачу, – рассказывает Нолан. – Они использовали белые и красные цвета, но также добавили черный, кое-где убрали кожу и определенным образом смазали краски. На картинах Бэкона местами виден голый холст; так же за гримом проглядывает кожа Хита». Рот актера окружали накладные шрамы, которые со временем высыхали и отклеивались, поэтому, чтобы пореже возвращаться в кресло гримера и не тратить там по двадцать минут, Леджер постоянно облизывал губы – что подарило Джокеру один из самых жутких его тиков. «Также в какой-то момент Хит сказал мне: “Я буду сам наносить на лицо грим. Хочу понять, что из этого получится”. Так он и поступил. “Возможно, мы что-нибудь выясним”. Выяснили мы то, что гример из него похуже, чем Джон Кальоне, и что на его пальцах, разумеется, остаются следы краски. И Хит сказал: “Ну конечно! На пальцах Джокера должны быть следы краски, если он сам наносит грим…” И мы решили оставить немного краски на его руках. Вот так вышло. Работать с настолько творческим и настроенным на роль актером мне было в радость. Очень круто».

Хит Леджер в законченном образе Джокера. Часть грима Леджер наносил на себя сам. Накладные шрамы со временем отслаивались, поэтому, чтобы пореже возвращаться в кресло гримера и не тратить там по двадцать минут, Леджер постоянно облизывал губы.

Леджер на несколько недель изолировал себя в гостиничном номере и там отрабатывал различные голоса и жесты, пока не нашел то, что его устраивало. Он вручную переписал реплики из сценария в свой дневник и туда же вклеил несколько иллюстраций: например, фотографии вокалиста Sex Pistols Джонни Роттена, Сида Вишеса и Алекса, героя Малкольма Макдауэлла из фильма «Заводной апельсин». На съемках сцены, когда Джокер врывается на вечеринку и угрожает сенатору Патрику Лихи[87], Нолан советовал Леджеру вести себя агрессивнее. «Этот эпизод мы снимали одним из первых, так что я говорил Хиту: “Ты должен быть словно ураган. Богачи собрались на тусовку – и тут приходишь ты и ссышь им в суп”. Когда мы все отсняли, он поблагодарил меня за то, что я его так подстегнул. Он полностью перевоплотился в этого злодея. Вообще-то Хит был очень приятным парнем. Мне кажется, ему совсем не были близки наглость и жестокость Джокера; а ведь это невероятно жестокий персонаж, он наслаждается дискомфортом, который испытывают другие люди в его компании. Это полная противоположность Хита. И полная противоположность меня. Хит говорил: “Ты дал мне повод быть ужасным человеком”. А сам он не любил доставлять людям неудобство».

«Мы часто вспоминали Алекса из “Заводного апельсина”, – продолжает Нолан. – Думаю, из всех ранее созданных персонажей он наиболее близок Джокеру. Ведь по своей сути Джокер – подросток. “Сейчас я здесь все разгромлю, потому что идите вы на хрен”. Он даже не думает о том, зачем он все громит. Он совершенно вышел за рамки. Его устами говорит сама человеческая природа; правда, в себе я ее не признаю. Я боюсь обнаружить ее в себе. Боюсь таких проявлений человеческой природы. Джокер для меня – самый жуткий злодей, самое страшное, что только может быть. Особенно в наши дни, когда ткань цивилизации кажется очень хрупкой. Я верю, что Джокер выражает наше бессознательное, “Ид”. Каждый из трех фильмов выражает наши искренние чувства. Что нас беспокоит? Чего я на самом деле боюсь? На что способен самый ужасный злодей? Во мне совсем нет тяги к анархии. Я умею контролировать себя. И боюсь этой стороны своей личности. Я с большой осторожностью использовал хаос как двигатель нашего фильма, и на всем протяжении съемок боялся его».

* * *

Я решил расспросить Нолана об этом поподробнее. Казалось маловероятным, что анархия Джокера ничуть не доставила ему удовольствия – уж зрители-то точно остались в восторге. Режиссер стоял на своем: хаос его ужасает. Своей уникальностью «Темный рыцарь» обязан тому, что Нолан намеренно сопротивлялся собственному естеству и вооружал своих демонов. «Вот что забавно. Мне сложно судить о реакции других людей – все считают “Темного рыцаря” лучшей частью трилогии, – но лично я частенько отдаю предпочтение другим фильмам. В “Бэтмен: Начало” есть дух романтизма, который мы вовсе отринули в “Темном рыцаре”. Перед тем как начать работу над дизайном “Возрождения легенды”, я устроил в штаб-квартире IMAX показ предыдущих двух фильмов. На тот момент мы уже несколько лет их не пересматривали, и опыт получился интересным. “Бэтмен: Начало” оказался намного лучше, чем мы его запомнили. В нем есть определенная ностальгия, классический стиль. Мы думали: ух ты, сколь многого нам удалось добиться в этом фильме. А потом был показ “Темного рыцаря”, и у нас на уме была лишь одна мысль: “Это механизм”. Фильм захватывает зрителя, пробивает его насквозь, однако в нем есть нечто нечеловеческое. В сравнении с “Бэтменом” “Темный рыцарь” – очень жестокий и холодный фильм. Мое кино не раз называли холодным, и это единственный фильм, где я с такой характеристикой согласен. Потому что двигателем сюжета является Джокер, и он ведет историю в совершенно чудовищном направлении. Этот фильм – всего лишь нескончаемая череда кошмарных ситуаций, организованных Джокером. Так и было задумано. Это неслучайно. Так я представлял идею фильма студии: “Это остросюжетный аттракцион, который уводит зрителя на самое дно”».

Один из наиболее дерзких аспектов «Темного рыцаря» – то, насколько сам Бэтмен остается в тени по ходу сюжета. Любимая Рэйчел Доуз предпочла ему Харви Дента, нового рыцаря Готэма в сияющих доспехах. Большую часть фильма Брюс Уэйн размышляет, как отойти от дел, и у него во многом второстепенная роль – главную этическую трансформацию переживает Дент. На допросе Джокер уязвляет Бэтмена, и тот решается на крайние меры: каждый смартфон в городе он превращает в эхолокатор и прослушивающее устройство, которое докладывает ему о действиях своих владельцев. «Город раскрывается перед ним, будто открытая книга: люди работают, едят, спят», – дает ремарку сценарий. «Вы превратили каждый сотовый телефон в Готэме в микрофон, – говорит Люциус Фокс (Морган Фриман). – Это неправильно. Шпионить за тридцатью миллионами человек не входит в мои обязанности». Критики часто называют «Темного рыцаря» оруэлловской антиутопией, что не совсем верно. Когда Бэтмен впервые использует свою систему тотальной слежки, чтобы найти Джокера в башне Прюитт, сцена смотрится весьма красиво. Нолан, что для него редкость, откровенно любуется данным визуальным эффектом – и к черту ваши гражданские свободы! Такое кино вполне мог бы снять Уинстон Смит из романа «1984», если бы в финале его отправили на съемки пропагандистских фильмов во славу государства: диссидентские мысли героя все равно просочились бы в подтекст. Трилогия «Темный рыцарь» – плод сотворчества Смита и Большого Брата, авторитаризм в ней схлестнулся с антиавторитаризмом.

Хит Леджер с гримером Конором О’Салливаном.

Нолан уравновешивает хаос Джокера суровой и строгой архитектурой Чикаго-Луп. Есть нечто захватывающее в том, насколько обезличенными выглядят локации фильма. Бетонные бруталистские стены подземной лаборатории, где Люциус Фокс работает над своими девайсами. Катакомбы нижней эстакады Уокер-драйв. Минималистичный конференц-зал «Уэйн Энтерпрайзис», отснятый в помещениях башни Ай-Би-Эм, которую возвели по проекту Миса ван дер Роу; из ее окон от пола до потолка открывается панорамный вид на Чикаго – и этот эффект Пфистер и Краули лишь усилили, закрепив на потолке множество светоотражающих ламп, а под ними поставив огромный 25-метровый стол из зеркального стекла. «Чистое безграничное пространство есть идеал, который западноевропейская душа непрестанно искала в окружающем ее мире. Она хотела видеть его непосредственно осуществленным[88], – писал Освальд Шпенглер о главной магистрали Елисейских полей с ее прямой перспективой и геометричным пересечением улиц. – Чувство формы одинокой, витающей в далях души избрало средством своего выражения чистое, невоззрительное, безграничное пространство». Шпенглеру бы явно пришелся по нраву Брюс Уэйн – такая же одинокая, витающая в далях душа, нашедшая себе пристанище под низким потолком бесконечно глубоких геометрических пещер. Рекурсия, которой тяготился Леонард Шелби, здесь переосмыслена как символ власти и богатства – берлога миллиардера.

Нолан дает указания Аарону Экхарту и Кристиану Бэйлу в сцене противостояния между Бэтменом и Харви Дентом за судьбу одного из подручных Джокера.

Кристиан Бэйл в роли Бэтмена на крыше башни Ай-Эф-Си в Гонконге. Бэйл настоял на том, чтобы лично исполнить эту сцену.

Последняя сцена «Темного рыцаря» – один из лучших финалов Нолана. «Мы с Дэвидом [Гойером] придумали, что в середине фильма Бэтмену нужно будет решить, кого из двух героев он может спасти, – рассказывает режиссер. – А затем мой брат взял эту идею и экстраполировал ее на кульминацию. Я тут же ему позвонил и сказал: “Так нельзя. Это не сработает. Даже не думай. Мы уже ставили героев перед невозможным выбором, такое нельзя повторять до бесконечности”. А Джона ответил: “Мы выводим конфликт на новый уровень. Развиваем идеи Джокера, пока они не станут предсказуемыми”».

Еще сильнее Нолан переживал за зрелищность: в финале нельзя было обойтись без взрывов. «Джона всегда выступает за то, чтобы не следовать шаблонам и обманывать ожидания. Такой подход очень мотивирует его в работе. А я думаю: да, все это, конечно, очень важно, но к истории нужно подходить, как к музыке. Если вовсе отказаться от крещендо, возможно, фильм не зазвучит. Зритель почувствует, что что-то не так. Мне нужно было крещендо. Джона все бился и бился над этой проблемой, затем я сам перехватил сценарий и тоже не мог ее решить. В итоге мы перенесли весь экшен в башню Прюитт и пустили его параллельно событиям на паромах. После такого финал не должен был сработать, но все-таки сработал. Фильм буквально заканчивается. А потом мы говорим: “И кстати, вот еще что…”»[89].

Нолан имеет в виду монтажную последовательность, где появляется образ, придуманный режиссером еще на этапе поиска натуры в Гонконге, когда он только сел писать черновик «Темного рыцаря». Бэтмен вынужден бежать от полиции – охотник стал добычей. Его победа над Джокером оказалась пирровой: злодею удалось переманить Харви Дента на свою сторону. И теперь, чтобы спасти репутацию прокурора, Бэтмен берет на себя вину за его преступления. «Ты либо умираешь героем, либо живешь до тех пор, пока не станешь негодяем», – говорит он Гордону, повторяя слова самого Дента, и пускается в бега, преследуемый полицейскими и собаками. Музыкальную тему героя (повторяющееся ре – фа) Ханс Циммер усиливает звучанием виолончелей и духовых инструментов, а тем временем скрипки раскачиваются в остинато, подобно волнам, постепенно наращивая свою силу под аккомпанемент литавры. «Я буду таким, как нужно Готэму». «Герой, которого мы не заслуживали, но который был нужен нам». «Потому что порой правда недостаточно хороша. Порой люди заслуживают большего». Нолан умеет эффектно закончить фильм, однако в «Темном рыцаре» концовка просто грандиозная: это чандлеровский портрет низвергнутого мира, где правда обречена на поражение, а хорошие парни надеются лишь на то, что им удастся с достоинством выйти из прогнившей системы. Эпилог идеально увязывает друг с другом различные сюжетные линии, оставляя простор для недосказанностей и полутонов. Зрители покидают зал с ощущением, что они стали свидетелями чего-то большего, величественного цикла, где конец одной истории предвещает начало следующей.

* * *

Америка неспроста откликнулась на амбивалентный посыл «Темного рыцаря». Релиз фильма совпал с годом выборов в США и важным этапом в эволюции интернета, что сыграло Нолану на руку. С подачи Джоны и продюсера Джордана Голдберга за пятнадцать месяцев до премьеры стартовала «одна из самых интерактивных рекламных кампаний в истории Голливуда», по определению газеты Los Angeles Times. Для продвижения фильма студия организовала мониторинг мнения 11 миллионов зрителей в более чем 70 странах – такому могла бы позавидовать и президентская кампания. На фестивале Комик-Кон в Сан-Диего посетителям раздали «джокеризованные» доллары с подсказками, ведущими к обзорной площадке, откуда можно было увидеть самолет, который пишет в небе номер телефона – позвонив по нему, фанаты слышали приглашение вступить в армию Джокера. В магазинах комиксов можно было найти игральные карты с адресом сайта в поддержку Харви Дента на выборах окружного прокурора. Посетители этого сайта один за другим стирали на экране пиксели, под конец обнаружив там «премьеру Джокера» – первый официальный кадр с Хитом Леджером в образе злодея. Также создатели запустили фейковый новостной сайт по образу портала Drudge Report[90] для публикации заметок о ходе выборов. Некоторые поклонники фильма даже выходили с демонстрациями в поддержку Харви Дента – вымышленного политика, который ведет вымышленную кампанию на придуманную должность в городе, которого нет. Когда подошло время голосования, через почтовую рассылку учетных карточек избирателей была сформирована группа активистов, разносивших пиццу в помощь Бэтмену. Те, кто получал такую пиццу, внутри коробки обнаруживали маску, промолистовки и ссылку на «секретный» интернет-форум «Гражданский комитет поддержки Бэтмена». Через него участники собирались в Чикаго и Нью-Йорке, чтобы посмотреть, как в небе над городом зажигается Бэт-сигнал.

Политический месседж «Темного рыцаря» разбирали до бесконечности. Запоминающиеся реплики героев – «Ты либо умираешь героем, либо живешь до тех пор, пока не станешь негодяем»; «Такие люди мечтают видеть мир в огне»; и «Чего ты такой серьезный?» – разошлись по недавно запущенным социальным сетям Twitter, Tumblr и Reddit, «передовице интернета». Вирусный успех фильма «Помни» застал этот феномен лишь в его зачаточном состоянии; а вот «Темный рыцарь» культивировал мемы, словно чашка Петри. Постер с Джокером Хита Леджера и надписью «Чего ты такой серьезный?» обыгрывали и переделывали бесчисленное количество раз: кошки, новорожденные дети, Майли Сайрус, Эл Гор, даже кандидат в президенты США Барак Обама – всех их «джокеризировали» в сети. Левые блогеры возмутились, правые – взяли на вооружение. Писатель Эндрю Клаван написал для газеты The Wall Street Journal авторскую колонку, в которой он уверял, что фильм Нолана – это «восторженная ода моральной стойкости и отваге Джорджа Буша в эпоху терроризма». А левые колумнисты, наоборот, считали, что фильм осуждает Буша и вице-президента Чейни за пытки и несанкционированную слежку, а также критикует компании вроде Verizon, AT&T и Google за то, что они по запросу властей передали данные более 1,3 миллиона пользователей в центр наблюдения Агентства национальной безопасности, на запуск которого правительство потратило свыше 2 миллиардов долларов.

С последним кадром «Темного рыцаря» Нолан определился, когда пересматривал отснятый за день материал – эту традицию он упрямо соблюдает.

«Судя по всему, авторы фильма считают, что американцы надеются сохранить веру в безгрешность своей страны, однако втайне признают, что администрация Буша переступила рамки закона в борьбе со злом, и считают это оправданным, – писал Рон Брайли, автор портала History News Network. – Джордж Буш предстает Темным рыцарем, чьи действия снискали народный гнев и все же уберегли страну от гибели. Со временем историки и граждане еще превознесут решения Буша, как до него это случилось с Гарри Трумэном во время холодной войны». По завершении одного из показов Нолан и Бэйл столкнулись с немецким режиссером Вернером Херцогом, который сказал им: «Поздравляю, вы сняли самый значительный фильм года». Нолан подумал, что он шутит. «Нет, нет и нет! – настаивал собеседник. – Это настоящее, содержательное кино. И не важно, что оно снято для массового зрителя». Режиссер вырос на руинах разбомбленного Берлина, а свои фильмы посвятил чарующе обаятельным безумцам, так что Херцог как никто другой мог оценить многомерность «Темного рыцаря».

«Мы никогда не стремились к политической актуальности, и это я говорю, положа руку на сердце, – заверяет Нолан. – Ведь мы знаем, что фильмы снимаются долго. А мир меняется чрезвычайно быстро. Приступая к работе над “Бэтмен: Начало”, мы размышляли о том, что нас пугает; и разумеется, после событий 11 сентября мы боялись террористов. Мы бегло это обсудили, припомнили “американского талиба” Джона Уокера Линда. И действительно, Брюс едет в загадочную восточную страну и проникается опасной идеологией. Эта параллель родилась неосознанно. И все же мы работали над сценарием через три года после терактов 11 сентября – это неизбежно накладывает свой отпечаток на сюжет. Все эти монологи в финале “Темного рыцаря” – про героев, которые становятся злодеями, и про “у нас есть герой, который нам нужен, но которого мы не заслуживаем” – появились, потому что после 11 сентября обесценилась сама идея героизма. Хотя раньше мы постоянно всех называли героями. Я понимаю, почему так случилось: наш язык изменился. Как-то на выходных я пересматривал с детьми “Лоуренса Аравийского”, и фильм отчетливо показывает героя тщеславным ложным идолом. Однако зритель запоминает не это, а иконографию. Например, эпизод, когда Лоуренс возвращается за товарищем, отставшим в пустыне, – это невероятно воодушевляющая сцена. Затем герой облачается в арабские одежды и становится иконой, это показано искренне, хотя позднее мы видим, как он любуется собой в отражении кинжала. Эта сцена все меняет: теперь нам постоянно кажется, будто Лоуренс просто играет роль и подстраивается под чужие ожидания. И так устроены многие великие фильмы. Трилогия “Темный рыцарь”, безусловно, верит в героизм, но напоминает нам, что истинные герои остаются в тени. По моему опыту, многие люди стремятся к такому типу героизма, но почти никому не удается его достичь. Я очень доволен тем, чего мы добились в фильмах о Бэтмене, – их в равной степени приняли сторонники и правых, и левых взглядов, так что, мне кажется, это успех».

«Темный рыцарь» вышел в прокат 18 июля 2008 года и за первую неделю собрал 238 миллионов долларов, за вторую – 112 миллионов долларов, за третью – 64 миллиона, после чего фильм вышел в Англии, Австралии и странах Дальнего Востока, и сборы снова подскочили. В октябре лента приблизилась к отметке в миллиард долларов. Без лишнего шума «Темный рыцарь» оставался на экранах аж до марта следующего года, когда о нем вновь заговорили в связи с церемонией «Оскар»: фильм был номинирован в восьми категориях, однако победил лишь в двух – за актерскую работу Хита Леджера и монтаж звука Ричарда Кинга. Публика немало возмутилась, когда «Темный рыцарь» даже не попал в категорию «Лучший фильм», так что на следующий год «Оскары» расширили число номинантов до десяти. Итого прокат продолжался девять месяцев – немыслимый срок в эпоху, когда студии делают ставку прежде всего на сборы первого уик-энда, а большинство фильмов собирают все, на что способны, в первые пару недель и затем тихо сходят с экранов. Пожалуй, это даже более весомое достижение, чем окончательный результат в 1,005 миллиардов долларов сборов. «Мне до сих пор в это не верится», – говорил Нолан газете Los Angeles Times в серии интервью, которые выходили на протяжении почти целого месяца, чествуя нового короля Голливуда. До «Темного рыцаря» восхождение Нолана было постепенным, иногда даже зигзагообразным: он наступал и закреплялся, наступал и закреплялся, продвигался вперед и на каждом шагу встречал сопротивление. Но теперь положение режиссера на студии Warner Bros. стало не просто уверенным, а незыблемым. У зрителей он пользовался почти такой же славой, как и его фильмы.

«Тогда я не почувствовал, будто моя жизнь серьезно изменилась. Сейчас я понимаю, что случилось именно это, но все же я вел свою карьеру к успеху осознанно и постепенно. Только после “Темного рыцаря” меня стали узнавать на улице. Помню, несколько лет спустя мы с Нэйтаном [Краули] искали натуру для “Возрождения легенды” в Нижнем Манхэттене (он не смог присоединиться к команде “Начала”, так что мы пару лет не работали вместе) и заскочили за чаем в Starbucks на десять минут. Ко мне подошел человек и спросил: “Вы – Кристофер Нолан?” А когда я ответил: “Да”, он мне не поверил – такой вот курьез. Человек говорил: “Да нет, не может быть…” А я ему: “Ну как знаете. Если вы мне не верите…” Нэйтан тогда сказал: “Теперь тебя все узнают”, и его это очень удивило. Так что жизнь, конечно, изменилась.

Изменилась она во многих аспектах, – продолжает Нолан. – Однако первым делом я понял, что в следующем своем фильме я могу снять все, что захочу, и это было чудесно. Прямым текстом мне такого никто не обещал, но я это подкоркой чувствовал. Как говорится, я мог бы даже телефонный справочник экранизировать. Превыше всего я чувствовал огромную ответственность: я понимал, что в тот момент меня больше ничто не сдерживало; оставалось лишь снять фильм и надеяться на успех. Мне разрешили творить все, что я пожелаю, – но и ответственность полностью лежала на мне. До этого мне так или иначе приходилось отстаивать свои решения, бороться за каждый предмет реквизита. Бывало, на студии спрашивали: “А зачем вам этот стул?” и тому подобное. Вот в таких условиях я рос, и вдруг оказалось, что теперь последнее слово за мной. Эта мысль по-своему освобождает, но также и пугает, ведь о такой возможности мечтает любой режиссер. Вот он, мой шанс. Как я им воспользуюсь? Впервые в своей карьере я сделал шаг назад и задумался: “Итак, чего мне сейчас хочется?”

Мне всегда хотелось снять “Начало”».

Идея «Начала» заметно изменилась с середины 1980-х, когда в спальне общежития Хэйлибери Нолан впервые придумал фильм ужасов о похищении снов. С самого начала он решил использовать музыку, чтобы направлять спящих героев или управлять ими, – это логичное развитие условий, в которых рождался сюжет: мальчик фантазировал, лежа в кровати после отбоя и слушая на своем плеере саундтреки к фильмам. Тогда же к нему пришли идеи совместных сновидений и снов внутри сна. К последней не раз обращались другие авторы, от Эдгара Аллана По до Борхеса, однако непосредственный источник вдохновения Нолана оказался более свежим. «Был такой сериал “Кошмары Фредди” – телевизионный спин-офф киноцикла “Кошмар на улице Вязов” про Фредди Крюгера. И там часто бывало, что герои просыпаются внутри другого сна, а затем, очнувшись от него, попадают в еще один сон, – рассказывает Нолан. – Меня это здорово напугало».

Несколько лет спустя юноша поступил в UCL и теперь сам решал, когда ему спать. Нолан допоздна засиживался с друзьями, за выпивкой размышляя о насущных мировых проблемах, пока не наступало утро. «Я не хотел пропускать завтрак, уже оплаченный в начале курса и назначенный на 9:00, так что я вставал по будильнику, спускался, ел и опять возвращался в кровать», – говорит он. Часто он просыпался лишь к обеду и пребывал в состоянии приятной дремоты: то ли спал, то ли бодрствовал. Тогда же Нолан научился видеть осознанные сновидения, в которых человек понимает, что спит, и может контролировать или изменять сюжет своих снов. «Помню, в одном из осознанных сновидений я заметил на столе книгу. Я подошел, открыл ее и смог разобрать слова – они даже складывались в осмысленные предложения. И вот я думаю: надо же, я одновременно читаю эту книгу и пишу ее. Я сам создаю сон, который проживаю, – какая потрясающая мысль! Еще меня очень увлекала идея размытия времени: мол, даже если сон продолжается всего пару секунд, он кажется намного более долгим. Я понял, что это весьма увлекательный и перспективный сюжетный “кирпичик”. На многих моих фильмах случалось, что какие-то отдельные их элементы (не всю историю целиком, но разные мелочи) я находил или разрешал во сне. Некоторые сновидения – белиберда. Но иногда из них рождаются важные сюжетные решения. Так, во сне я увидел финал трилогии “Темный рыцарь”: кто-то другой становится Бэтменом и заходит в Бэт-пещеру. У сновидений и кино есть своя связь, которую трудно передать словами. В обоих случаях мы прорабатываем какие-то реальные переживания, пытаемся увязать их друг с другом и ищем то, что остается скрытым, пока мы живем и взаимодействуем с миром. Вот что, мне кажется, дает зрителю кино. И этим фильмы во многом напоминают сны».

Примерно в те же годы Нолан впервые прочел «В кругу развалин» – один из двух рассказов Борхеса, вдохновивших «Начало». Другим было «Тайное чудо», история чешского драматурга, который успевает дописать свою неоконченную пьесу «Враги», пока в него летит замедлившаяся пуля палача; аналогичным образом устроен финальный акт «Начала», целиком разворачивающийся по мере того, как отснятый в замедленном времени фургон падает с моста. «В кругу развалин» же начинается с того, что седой старик приходит в себя на незнакомом ему побережье где-то на юге Персии. Мужчина карабкается выше и в глубине джунглей находит стоящие в круг развалины давно заброшенного храма. Там он засыпает. «Ведший его замысел был хоть и сверхъестественным, но не безнадежным, – пишет Борхес. – Он намеревался создать во сне человека: создать во всей филигранной полноте, чтобы потом приобщить к действительности»[91]. Герою снится, что он стоит в таком же круглом амфитеатре, но теперь зал полон нетерпеливых учеников, которые слушают его лекции по анатомии, космографии и магии. Не найдя среди них то, что ему нужно, старик создает во сне сердце: «живое, крохотное, размером с кулак». Четырнадцать ночей подряд он воспроизводит сердце «с терпением и любовью» в своих осознанных сновидениях и наконец замечает пульсацию легочной артерии. Через год он уже может пригрезить скелет, ресницы и волосы. Старик молит Бога, чтобы тот оживил его призрачное создание, и в ответ получает наказ: сперва человека из сна необходимо обучить. Герой берется за дело, все больше и больше времени посвящая сну, однако ему не дает покоя мысль, что все это он уже делал когда-то раньше. Старик видит, как в небе собираются тучи. Храм охватывает огонь: «Так повторилось случившееся много веков назад, – пишет Борхес. – С облегчением, покорностью и ужасом он понял, что и сам – лишь призрак, снящийся другому». С идеей сна внутри сна Нолан уже был знаком, но из рассказа он перенес в фильм образ лекционного зала и человека, который приходит в себя на чужом берегу.

«“В кругу развалин”, безусловно, повлиял на “Начало”, – говорит режиссер. – Думаю, так всегда бывает, когда тебе нравится какая-то история и с годами ты перечитываешь ее снова и снова. Отчасти потому, что там в более искусной форме изложены идеи, которые ты уже обдумывал и которые тебя интересуют; а отчасти потому, что история открывает перед тобой новые идеи. Здесь – все и сразу. Конечно, о снах внутри снов я думал и до Борхеса, но именно поэтому “В кругу развалин” так громко отзывается во мне, и я часто к нему возвращаюсь. Когда читаешь Борхеса, важно, чтобы у тебя внутри трепетали созвучные ему вопросы; а если такой предрасположенности нет, если все сводится к одному только сюжету, возможно, книга ничего в тебе не зажжет».

С самого начала перед Ноланом стояла простая, но неочевидная задача: сделать так, чтобы мир снов был для зрителей не менее важен, чем реальный мир, и избежать разочарованных вздохов, что всегда сопровождают развязку типа «на самом деле это был лишь сон». «Вопрос стоял чрезвычайно непростой, – вспоминает Нолан. – Как показать жизнь во сне и создать ощущение угрозы, при этом не обесценив переживания зрителей? В этом была главная сложность истории. В фильме “Жизнь в забвении” есть прелестный момент, когда героя-карлика приглашают на съемки сцены сна, а он поворачивается к персонажу Стива Бушеми и говорит: “Да кому вообще снятся карлики? Даже мне они не снятся!” Мол, чего ты творишь? Думаю, главным примером того, что виртуальная реальность может иметь последствия в реальном мире и что они могут выступать на равных, для меня стала “Матрица”. Вот над чем я бился: как такого достичь? Как подвести зрителя к мысли, что мир, который их окружает и который они считают реальным, не более, но и не менее значим, чем различные слои сна?»

И вот решение. Нолан показывает зрителям, как герои обманывают друг друга, и через это нагнетает саспенс: поймет ли спящий персонаж, что ему лгут? Проснется ли он? Чем-то похоже на то, как в фильме-ограблении воры тщательно поддерживают иллюзию того, что все в порядке и что банк работает в штатном режиме. К тому моменту, как в 2002 году после релиза «Бессонницы» Нолан впервые представил идею «Начала» студии Warner Bros., история с ограблением уже оформилась – отчасти потому, что фильм требовал огромного объема экспозиции. А в фильме-ограблении экспозиция по сути встроена в сюжет: банда проговаривает свой план и дает зрителям ориентир, от которого дальнейшие события то и дело отходят. Напряжение растет, героям приходится импровизировать и так далее. Этот жанр, с его сочетанием риска и награды, верности подельникам и всесильного «обманывающего рока»[92], выглядит готовой аллегорией кинопроизводства и потому издавна привлекает к себе режиссеров, особенно дебютантов. Стэнли Кубрик, Вуди Аллен, Квентин Тарантино, Брайан Сингер и Уэс Андерсон – все они начинали свой путь с фильмов-ограблений.

Кобб (Леонардо ДиКаприо) и Имс (Том Харди) следуют за Фишером (Киллиан Мёрфи) на борту рейса Сидней – Лос-Анджелес. На момент выхода фильма это был самый продолжительный перелет в мире.

«В этом жанре герои собираются в команду и проворачивают то, что не под силу ни одному из них поодиночке, – говорит Нолан. – Главный герой фильма-ограбления находится в центре событий, примерно как продюсер или режиссер. Когда я продумывал “Начало” (как работает фантастическая технология обмена сном, как устроен этот процесс?) и искал аналогичные ситуации, то решил отталкиваться от собственного опыта создания фильмов. Этот язык мне знаком. Итак, надо собрать команду, подыскать нужную натуру, найти актеров… Разница заключалась в том, что в “Начале” эти идеи развиваются дальше обычного, потому что герои очень конкретным образом создают целые миры и истории, продумывают весь дизайн. В фильме “Одиннадцать друзей Оушена” грабители обманывают камеры наблюдения, показывая им фальшивую картинку – мы же буквально создаем альтернативную реальность. Значит, нам нужно провернуть небольшую аферу в начале и представить героев, потом заявить большое дело, потом собрать команду… Когда-то я видел “Начало” фильмом ужасов, и вдруг история превратилась скорее в боевик или шпионский триллер, потому что мне надо было как-то заземлить сюжет, подвести его к финалу. В конце я даже использую кадр, когда Кобб идет по аэропорту, и мы видим других членов команды, и они на прощание кивают друг другу – совсем как в “Одиннадцати друзьях Оушена”. Мы опираемся на жанр, чтобы зрителям было проще пройти этот путь вместе с героями».

Нолан понимал, что для нужного накала эмоций ему необходимо зарифмовать путешествие по миру снов с путешествием в прошлое главного героя Кобба. Ранние версии сюжета больше напоминали нуар: персонажи постоянно друг друга обманывали и предавали, а угрызения совести, которые мучают Кобба, были вызваны чувством вины за гибель напарника – подобно тому, как Сэм Спейд предает своего коллегу Майлза Арчера в фильме «Мальтийский сокол» (1941). «Когда я писал эту версию истории, у меня еще не было детей, – вспоминает Нолан. – Вернее, я лишь попробовал ее написать и не смог закончить. Всего наработал около восьмидесяти страниц. Я добрался до начала третьего акта и там застрял. Застрял на много лет. В итоге это ни к чему не привело».

Нолан и его новорожденная дочь Флора в 2003 году играют с вертушкой (фотография Тима Льюэллина). Этим образом вдохновлен постановочный снимок Мориса и Роберта Фишеров в «Начале»; в роли героев снялись Киллиан Мёрфи и сын реквизитора Скотта Макгинниса.

Но вот началась работа над «Темным рыцарем», и режиссер как никогда остро почувствовал, сколь трудно ему быть вдали от семьи. Съемки продолжались долго, 123 дня, и за это время Эмма Томас забеременела в четвертый раз. «Родные сопровождали меня во время большей части производства, однако на тот момент Эмма уже была беременна Магнусом. И последние два месяца, пока я заканчивал фильм в Англии, им пришлось остаться в США. Мне удалось застать рождение Магнуса; я прилетел к жене, но тут же должен был вернуться в Англию, чтобы продолжить работу. Там я провел два месяца. Ни до, ни после я не отрывался от семьи так надолго. В то время нам казалось, что мы сами сделали этот выбор: помню, как я думал, что снимать веселее, если вся семья на площадке и мы вместе создаем кино. Поэтому наша студия – это семейный бизнес. Нам приходилось учиться соблюдать баланс между работой и личной жизнью. И, как мне кажется, из этого опыта выкристаллизовался сюжет “Начала”: сцены, где Кобб звонит детям, пытается поговорить с ними, вспоминает о том, как они строили песочные замки».

Летом 1998 года Нолан начал работу над «Помни», и следующие десять лет снимал почти без остановки. Наконец, пока «Темный рыцарь» покорял прокат, режиссер с семьей на целый месяц отправились в отпуск на Анну-Марию, барьерный остров у западного побережья Флориды, известный своим белым, похожим на муку кварцевым песком. Образ того, как его сыновья Рори и Оливер мастерят песочные замки, врезался Нолану в память, и по возвращении из Флориды он, хорошенько порывшись в ящике стола, достал оттуда заброшенный в 2002 году сценарий «Начала». Перечитав его, режиссер подумал: кажется, все получится.

«В черновике место Мол занимал совсем другой персонаж. Бывший коллега, как это принято в жанре нуар, например в “Мальтийском соколе”, – вспоминает Нолан. – Не помню, что конкретно изменилось, но в какой-то момент я пересказывал сюжет Эмме и внезапно понял: нет, здесь должна быть жена. Ну да, разумеется. И после этого я очень быстро закончил сценарий. Он наконец-то сложился, потому что теперь зритель чувствовал эмоциональный накал сюжета. А раньше я не знал, как привнести в фильм эмоции. Видимо, мне надо было до этого дорасти».

* * *

Путь к «Началу» занял у Нолана полжизни, и, пожалуй, эту картину можно назвать творческой автобиографией режиссера: каждый этап создания фильма оставил на нем свой призрачный отпечаток, будто кольца на срезе калифорнийской сосны из «Головокружения», в которых героиня Ким Новак видит свою прошлую жизнь. Нолан придумал идею в шестнадцать лет, развил ее в университете, проработал по прибытии в Голливуд и, наконец, снял фильм в зените успеха «Темного рыцаря». На каждом этапе своей жизни – школьник, студент, голливудский новичок, успешный режиссер, отец – автор что-то привносил в «Начало», подобно тому, как «Кантос» Эзры Паунда[93] менялся вместе с самим поэтом, а сценарий Дэвида Пиплза к вестерну «Непрощенный» годами лежал в столе у Клинта Иствуда, зрея, как хороший виски, пока режиссер не собрался его воплотить.

Кобб (ДиКаприо) и Мол (Марион Котийяр) в Лимбе.

Более десяти лет Нолан писал в соавторстве с другими сценаристами: «Бессонницу» – с Хиллари Сайц, «Престиж» – с братом, фильмы про Бэтмена – с Джоной и Дэвидом Гойером. «Начало» стало первым самостоятельным сценарием Нолана со времен «Помни». Как и тогда, режиссер работал под гнетом солипсизма: в случае провала винить ему будет некого, кроме себя самого. В каком-то смысле соавтором «Начала» стал его ведущий актер Леонардо ДиКаприо, который перехватил Нолана между поездками в поисках натуры, чтобы пройтись по сценарию и внести некоторые правки. Особенно ДиКаприо интересовали сцены с участием Мол, погибшей жены Кобба, в исполнении Марион Котийяр, только что получившей «Оскар» за роль Эдит Пиаф в фильме «Жизнь в розовом свете» (2007). «Лео очень понравился эмоциональный сюжет фильма, и он хотел его расширить, так что значительную часть изменений я вносил вместе с ним, – рассказывает Нолан. – Моя версия сценария была более “поверхностной”. Хотя это, конечно, слишком сильное слово: все элементы истории уже были на месте, но я по-прежнему подходил к ним с точки зрения жанра. А Лео предлагал (и даже настаивал), чтобы центром сценария стали персонажи и их отношения. Он сам ничего не писал, но читал мои правки и делился соображениями. Помню, как я спросил своего ассистента Нило Отеро: “А так вообще бывает, чтобы фильм-ограбление был эмоциональным?” Ведь по своей природе это не очень эмоциональный жанр. И Нило предложил мне посмотреть “Убийство” Кубрика: это фильм-ограбление, но еще, конечно же, нуар, больше эмоциональное, нежели развлекательное кино. Я почувствовал себя немного увереннее, а затем подумал: “Что ж, мы собираемся снять то, чего, возможно, никто и никогда не делал. Надеюсь, все получится”».

ДиКаприо в перерыве между дублями на съемках сцены гибели Мол.

Помимо прочего, ДиКаприо подал Нолану идею о том, что Кобб сдержал обещание и прожил всю свою жизнь с Мол, состарившись вместе с ней, – данный сюжет режиссер передал всего в нескольких кадрах. «Этот мотив привнес Лео. И он значительно изменил сюжет, – говорит Нолан. – Работать с Лео было непросто: он очень требовательный человек, поэтому сценарий я переписывал несколько месяцев подряд, но оно того стоило. Мне кажется, с ним фильм стал гораздо эмоциональнее».

Из всех элементов дизайна «Начала» сложнее всего авторам давался Лимб. Нэйтан Краули, постоянный художник-постановщик Нолана, застрял на сложных съемках «Джона Картера» для студии Disney, и на замену ему режиссер пригласил Гая Диаса, британского художника, работавшего над фильмом Шекхара Капура «Золотой век». Четыре недели они корпели в гараже Нолана, оттачивая визуальную философию фильма. На огромный восемнадцатиметровый свиток они перенесли всю историю архитектуры XX века: от Фрэнка Ллойда Райта и школы Баухаус до необрутализма Гропиуса и величественного нереализованного проекта Ле Корбюзье «Лучезарный город», где идентичные сборные густонаселенные небоскребы рассредоточены по огромной зеленой площади, и их симметричные ряды образуют координатную плоскость, тем самым превращая город в «живую машину». Поначалу свиток служил лишь подспорьем при изучении материала, однако в итоге он напрямую вдохновил один из самых удивительных образов «Начала» – чудо-город, возведенный Коббом и Мол внутри Лимба. Ряды его домов, кажется, уходят в бесконечность, а каждое следующее здание становится все выше и старше – удачная метафора постепенного развития самого фильма.

По замыслу Нолана, Лимб иллюстрирует распадающееся подсознание Кобба. Строения на окраинах города, когда-то прекрасные и девственно чистые, теперь раскалываются на части и падают в море, будто обломки ледника, и вода уносит прочь эти гигантские архитектурные айсберги. Образ города-ледника, осыпающегося в море, выглядел потрясающе в теории, но как реализовать его на экране? В поисках натуры команда приехала в Танжер, чьи переулки должны были «сыграть» роль Момбасы в сцене погони; и по пути из аэропорта в исторический центр города (медину) Нолан заметил целый квартал жилых комплексов, брошенных посреди пустырей. Фотографии этого района стали отправной точкой для создания Лимба. «Крис искал яркий, запоминающийся образ, – рассказывает супервайзер визуальных эффектов Пол Франклин. – И так родилась идея: ледник, целиком построенный из зданий». Три месяца команда без устали обкатывала различные варианты и наконец придумала безумный город-мутант. Издалека он кажется горной грядой, изрезанной лощинами и ущельями, но стоит приглядеться, и на нем проступают здания, сеть дорог и перекрестков. С результатом Нолан ознакомился на своем ноутбуке и сказал: «Ну, такого мы точно никогда прежде не видели». Всего работа над Лимбом заняла девять месяцев.

Нолан и Томас через монитор наблюдают за тем, как Леонардо ДиКаприо и Дилип Рао играют сцену.

* * *

Через двадцать три года после того, как к Нолану впервые пришла идея «Начала», съемки официально стартовали 19 июня 2009 года в Японии. Со сцены в токийском сверхскоростном поезде начинался сквозной сюжет фильма в реальном мире. На тот момент это был самый масштабный проект Нолана. Основной съемочный период прошел в пяти различных городах: Токио, Париже, Танжере, Лос-Анджелесе и канадском Калгари. На производство было выделено примерно 160 миллионов долларов и шесть съемочных месяцев, так что размахом фильм не уступал «Темному рыцарю».

А идея все росла. «“Начало” кажется настолько масштабным потому, что мы действительно колесили по миру и снимали на натуре», – размышляет Нолан. Он сам понимал, сколь необычной была его задумка. «Однако уверенности мне придавал “Помни”. По своей сути он оставался нуаром, и его жанровая природа помогала зрителям найти опору в дезориентирующем сюжете. Помню, М. Найт Шьямалан как-то сказал, что его мозг словно перестраивался во время просмотра «Помни»; как по мне, это чудесный, очень лестный отзыв. Стало быть, однажды я уже вышел за привычные рамки, нашел новый подход к истории и пробудил зрительский интерес – к кино в целом и к моему фильму в частности. Я был уверен, что смогу сделать это еще раз: с бо́льшим масштабом, бо́льшим бюджетом и более сложным миром».

Съемки продолжались. После Токио Нолан направился в свой любимый мега-ангар близ Кардингтона в графстве Бедфордшир, где супервайзер спецэффектов Крис Корболд возвел качающуюся декорацию бара и вращающийся коридор отеля. Затем пришел черед Университетского колледжа Лондона, нолановской альма-матер, которая в фильме предстает Школой архитектуры. Там герой ДиКаприо встречает своего тестя в исполнении Майкла Кейна: их диалог проходит в аудитории им. Густава Така, куда Нолан часто заглядывал в студенческие годы. Далее – Париж и улица Сезара Франка, где Ариадна, героиня Эллиота Пейджа[94], впервые нарушает ткань реальности снов: кафе, в котором она сидит, и сама улица разлетаются на мелкие кусочки. Во многом этот спецэффект удалось реализовать прямо на площадке. По улице Сезара Франка дали очередь из пневматических пушек; снаряды были достаточно легкими, чтобы не подвергать опасности ДиКаприо и Пейджа, сидевших в самой гуще обстрела. Для этой сцены оператор Уолли Пфистер использовал комбинацию цифровой и пленочной съемки на скорости в тысячу кадров в секунду, а затем, замедлив изображение на монтаже, Нолан создал ощущение, будто обломки плывут в невесомости. Впоследствии взрыв был дополнительно усилен аниматорами из студии Double Negative, которые часто присутствовали на площадке вместе со звукооператорами, писавшими звук с натуры. «Нолан хотел, чтобы мы работали по заветам 1970-х, – рассказывает Франклин. – До того, как все изменилось и кино стали делать с помощью компьютеров».

Нолан настраивает зеркала для сцены на мосту Бир-Хакейм в Париже.

Нолан, актеры и съемочная группа в перерыве на съемках драки в отеле.

Учитывая всю сложность сюжета, режиссер хотел, чтобы к началу монтажа саундтрек уже был готов. Музыка должна была направлять зрителей, задавать для них «эмоциональные, географические и временные» ориентиры. Еще на этапе сценария Нолан решил использовать песню Эдит Пиаф Non, je ne regrette rien как музыкальный сигнал перед «выбросом», который разбудит участников сна. Правда, когда к фильму присоединилась Марион Котийяр, режиссер едва не отказался от этой идеи. Переубедил его Ханс Циммер. Композитор добыл оригинальную мастер-запись песни из Национального архива Франции, а затем замедлил вступление так, чтобы две ноты, задающие ритм («та-да, та-да»), превратились в зловещий трубный гул, который грохочет на титрах и затем проходит через весь фильм, словно ревущий над городом сигнал тревоги. Вся музыка в «Начале» построена на фрагментации или усложнении ритмического рисунка из песни Пиаф, так что Циммер мог в любой момент замедлить или ускорить темп.

«Я еще не знал, какая музыка нужна фильму, – вспоминает Нолан, – но я понимал, что именно она свяжет “Начало” воедино. А значит, нужно было перейти к ней как можно раньше. Много лет назад, когда я только обдумывал замысел, я твердо решил использовать эту песню. Но когда дошло до дела – “итак, у нас будет композитор и песня Пиаф”, – надо было определиться с тем, как музыка будет работать в фильме, чтобы заранее выкупить права. Я не хотел менять песню по ходу съемок, мне все надо было знать заранее. Обсуждение музыки как раз совпало с попытками уложиться в бюджет: была вероятность, что мы не сможем снимать в Париже, и я подумывал перенести эти сцены в Лондон, коль скоро мы уже там работаем. Но Ханс меня остановил и сказал: “Нет, я считаю, что сеттинг очень важен для сценария и по-своему рифмуется с песней”. Не в буквальном, а, скорее, в музыкальном смысле. Ну, думаю, ладно. В таких вопросах важно доверять своим соавторам: они интуитивно чувствуют связь между элементами фильма, и им вовсе необязательно внятно ее объяснять».

По традиции Нолан попросил композитора писать музыку «вслепую», не оглядываясь на картинку. Еще за год до начала съемок Циммер прочитал сценарий, затем иногда приходил на площадку, видел концепт-иллюстрации и трюковые сцены. Но к монтажной версии картины режиссер Циммера не подпускал. «Из всех его партитур эта в наибольшей мере строится на идеях, нежели содержании сцен, – размышляет Нолан. – Я не говорил ему, мол, вот здесь мне нужно это, а там – вон то. Я хотел, чтобы музыка выражала образ времени, образ снов. В итоге саундтрек стал чрезвычайно популярным, но вообще-то он весьма эклектичный. Там постоянно меняется стиль и настроение, в то время как “Интерстеллар” и “Дюнкерк” гораздо более однородны. С Хансом мы больше говорили о настроении фильма, нежели конкретно о музыке. Так бывает не всегда, часто я ухожу в детали: в каком жанре мы работаем, что делает каждый из персонажей, как нам придумать что-нибудь новенькое, как вызвать у зрителя нужную реакцию – и прочие подобные вопросы. Или, скажем, на что мы равняемся? В “Бэтмен: Начало” есть музыкальная тема в духе Джона Бэрри, и я специально попросил Джеймса Ньютона Ховарда скопировать его стиль: “Вот наш ориентир”».

Нолан готовится к сцене в аудитории им. Густава Така; на доске позади него – рисунок купола, созданного Брунеллески для Флорентийского собора.

«“Начало” – огромный механизм со множеством деталей, – продолжает Нолан, – и над саундтреком работало немало талантливейших людей. Ханс собрал целую команду, или, как он ее называет, “ансамбль”. Некоторые из его коллег, вроде Лорна Бэлфи, – сами успешные композиторы. Но я старался не ограничивать Ханса в работе: для начала он просто подготовил десять черновых композиций, общий силуэт саундтрека, наметки его потенциала. Но потом дело дошло до конкретики: “О чем эта музыка? В чем ее идея?” И Ханс нашел ответ».

Уже на саундтреке «Темного рыцаря» Циммер часто использовал электронную музыку, однако в «Начале» он обратился за вдохновением к авангардному альбому Дэвида Боуи Low (1977), совместным работам Роберта Фриппа и Брайана Ино Here Come the Warm Jets (1974), Another Green World (1975) и Exposure (1979), а также к собственным ранним экспериментам с синтезатором – саундтрекам к «Ничтожеству» Николаса Роуга и «Тонкой красной линии» Малика. Для записи музыки Циммер выписал винтажный синтезатор Муга («зверюгу», как называл его композитор) – совсем как тот, что в 1964 году использовал Джон Бэрри на «Живешь только дважды». В стиле Бонда были и гитарные рифы, исполненные Джонни Марром из The Smiths. Наконец, Циммер собрал один из самых масштабных духовых оркестров в истории киномузыки: шесть басовых тромбонов, шесть тенор-тромбонов, шесть валторн и четыре тубы. На том же «Последнем самурае» композитору хватило всего двух туб.

Чтобы оценить результат, Нолан позвонил Циммеру в его звуконепроницаемый бункер в Санта-Монике. Композитор исполнил «Время», финальную тему фильма. На «лучшем кусочке» немного сфальшивил и выругался с досады. Потом поднял телефон и спросил Нолана: «Ну как, не слишком абстрактно получилось?» Режиссер попросил Циммера сыграть тему еще раз, на этот раз настроив синтезатор под струнные, чтобы лучше услышать мелодию. И Нолан ее услышал. Циммер вновь поднес трубку к уху. «На этом пока все, – сказал он. – Не могу понять, куда вести музыку дальше». По завершении разговора Нолан обернулся к своему монтажеру Ли Смиту и произнес: «Ничего прекраснее я в жизни не слышал».

* * *

Работая над музыкой «Начала», Циммер перечитывал книгу Дугласа Хофштадтера «Гедель, Эшер, Бах» (1979), в которой автор упоминает беседу, состоявшуюся между бароном Готтфридом ван Свитеном и прусским королем Фридрихом Великим в берлинской резиденции монарха в 1774 году. «Он говорил со мной, среди прочего, о музыке и о великом органисте по имени Бах, проведшем некоторое время в Берлине, – писал барон. – В подтверждение король спел мне хроматическую тему для фуг, которую он когда-то дал старому Баху; по его словам, Бах тогда же, не сходя с места, превратил эту тему в фугу, сначала для четырех, потом для пяти, и, наконец, для восьми голосов»[95]. Фуга – музыкальная композиция, построенная, подобно канону, на одной теме, которая затем повторяется в разных голосах и тональностях, а подчас даже с разной скоростью, задом наперед или обращенная по вертикали. Каждый из голосов вступает в свой черед, исполняя одну и ту же тему, иногда под аккомпанемент противосложения[96]. Наконец, когда все голоса собрались вместе, былые правила отпадают. Хофштадтер, профессор-когнитивист при Стэнфордском университете, проводит параллели между бесконечно восходящими циклами «Музыкального приношения» Баха, «теоремами о неполноте» математика Курта Фридриха Геделя и бесконечными лестницами Маурица Эшера – в каждой из них Хофштадтер находит «интеллектуальную конструкцию, напоминающую мне о прекрасной многоголосой фуге человеческого разума».

Его императорское величество Фридрих, попади он в наши дни, наверняка оценил бы «Начало» – пожалуй, самую выдающуюся работу Нолана с точки зрения структуры. В ней он переплетает не две («Помни»), не три («Преследование»), не четыре («Престиж»), а сразу пять временных линий: каждая из них развивается со своей скоростью, как музыкальные фигуры в фуге Баха, но все они синхронизированы друг с другом и так создают ощущение непрерывного движения. На внешнем уровне «Начало» предстает фильмом бондианы, где воюют друг с другом японские корпорации, а вертолеты взлетают с крыш небоскребов, совсем как в «Живешь только дважды» (1967). В не очень далеком будущем технология, изначально разработанная под нужды армии, оказывается в руках специалистов по промышленному шпионажу, которые незаметно выкрадывают конфиденциальную информацию прямо из подсознания магнатов, пока те спят. Глава японской энергетической компании Сайто (Кэн Ватанабэ) нанимает одного из таких специалистов Кобба (Леонардо ДиКаприо) и его команду, чтобы проникнуть в сны молодого австралийского предпринимателя Роберта Фишера (Киллиан Мёрфи) и убедить его расколоть бизнес-империю своего умирающего отца (Пит Постлетуэйт). Распутывая этот эдипов узел, герои погружаются в подсознание Фишера максимально глубоко – не только в его сны, но в сны внутри снов, и чем дальше они оказываются, тем медленнее течет время.

Литография нидерландского художника Маурица Корнелиса Эшера «Кубическое деление пространства» (1952); первая рукописная страница «Ричеркара на 6» из «Музыкального приношения» Иоганна Себастьяна Баха; Сайто (Кэн Ватанабэ) берет в заложники Нэша (Лукас Хаас) в одном из снов.

Чертеж сюжетной «матрешки» фильма «Начало» (2010), выполненный Ноланом. Когда режиссер берется за идею (свою или чужую), он сразу же хочет вывернуть ее наизнанку, превратить ее в почти что трехмерный объект, который можно взять в руки или обойти кругом. Таким образом его киноповествование становится объемным, сродни скульптуре.

Десять реальных часов становятся неделей на первом уровне сна, где на дождливых улицах Лос-Анджелеса грабители вынуждены отстреливаться от вооруженного подсознания Фишера и участвуют в погоне, по окончании которой их фургон срывается с моста. Идем глубже. На этот раз у героев есть шесть месяцев, чтобы в интерьерах роскошного отеля заручиться доверием Фишера и настроить его против отца. Тем временем фургон уровнем выше медленно кувыркается вниз по склону, и гравитация внутри отеля сходит с ума, так что в разгар драки персонажи барахтаются внутри вращающегося коридора, будто хомячки в колесе. Это – главный и неизменно волнующий аттракцион «Начала»: события на одном из уровней кардинально меняют обстановку в других. Персонаж, не успевший сходить в туалет, вызывает дождь внутри сна, а продолжающиеся кульбиты фургона на первом уровне приводят к сходу лавины на третьем, где Кобб со товарищи штурмуют горную крепость и уходят от преследователей на снегоходах, повторяя сцены погони из фильма «На секретной службе Ее Величества». Чтобы оценить техническое мастерство Нолана, представьте себе кинотеатр, в котором на четырех разных экранах параллельно идут «На север через северо-запад», «Окно во двор», «Поймать вора» и «Головокружение», а Хичкок гоняет зрителей из зала в зал, с идеальной точностью переключаясь между сюжетами и поддерживая наш интерес к каждому из них.

Когда «Начало» вышло в прокат, его нередко критиковали за то, что фильм не очень-то похож на сон. «Нолан слишком буквально изображает мир подсознания, слишком цепляется за логику и правила, чтобы в полной мере отразить безумие, необходимое этой материи: искреннее замешательство, исступление и ускользающую неоднозначность», – писал Э.О. Скотт в рецензии для The New York Times. «Похождения Кобба по внутричерепной реальности напоминают не столько сны, сколько месиво из разных типов боевиков», – ругался в журнале The New Yorker критик Дэвид Дэнби. Безусловно, никто не упустил возможность прочесть «Начало» как метафору кинопроцесса: Кобб и его коллеги-онейронавты[97] продумывают свои сновидения до мельчайших подробностей, включая костюмы и декорации. Во сне нельзя умереть (смерть лишь приводит к пробуждению), однако человек может понять, что спит, и тогда паутина иллюзии постепенно распадается, сродни тому, как зрители перестают верить в неубедительный фильм. «Нужно превратить эту идею в эмоциональную концепцию»[98], – говорит Кобб, лидер команды, он же режиссер. «Как ты превратишь бизнес-стратегию в эмоцию?» – спрашивает Артур (Джозеф Гордон-Левитт), его надежный напарник, продюсер. Архитектор Ариадна разрабатывает лабиринты сна, как художник-постановщик. Галантный красавчик Имс (Том Харди) перевоплощается в разных людей, подобно актеру. А их наниматель, глава корпорации Сайто, вполне мог бы быть студийным боссом, отвечающим за весь проект. Фишер – его предполагаемый зритель. И, наконец, виртуозный химик-азиат Юсуф (Дилип Рао) отвечает за, так сказать, прохладительные напитки.

Сам ход повествования Нолан превращает в игру между режиссером и его публикой. На этот раз Джеймс Бонд знает, что он в фильме. «Мы никогда особо не помним начало сна, ведь так? – спрашивает Кобб у Ариадны, сидя в кафе на улице Сезара Франка. – Мы всегда оказываемся прямо внутри того, что происходит… Итак, как мы сюда попали?» Вопрос в равной мере обращен к зрителям: Нолан подшучивает над традицией приключенческих боевиков, в которых загадочные локации постоянно сменяют друг друга с тех самых пор, как Хичкок отправил своего героя в путешествие «На север через северо-запад». Вот вы, например, помните, как Кэри Грант оказался в кукурузном поле у Бэйкерфилда? «Я раньше думала, что сон связан лишь с визуальным восприятием, но ощущения куда важнее», – говорит Ариадна после того, как улица (и все на ней – чашки, стаканы, фрукты и газеты) разлетелась на кусочки и зависла в воздухе, словно в невесомости. Упиваясь новообретенной творческой свободой, героиня сгибает в дугу улицу Сезара Франка так, что на каждом ее сегменте действуют собственные правила гравитации, а люди и машины двигаются перпендикулярно друг другу, совсем как на литографии Эшера «Относительность» (1957). Это дерзкий и эффектный образ, но по-настоящему убедительной сцену делает звук: сгибаясь, улица издает далекий, гулкий лязг, будто кто-то заводит гигантские часы, – хотя на самом деле это звук поднятия якоря на британском военном корабле XIX века с тремя мачтами и 24 пушками, записанный Кингом для фильма Питера Уира «Хозяин морей: На краю Земли».

«Начало» с его высокотехнологичными поездами и необруталистской архитектурой выглядит изящно и по-современному, однако художественная родословная фильма восходит к более давней эпохе. В снах Нолана не найти мерцающей дымки фрейдизма/сюрреализма; наоборот, они выстроены с холодной четкостью Эшера или опиоидных видений писателя Томаса де Квинси. Услышав рассказ поэта Кольриджа о цикле гравюр Пиранези «Сны», де Квинси подметил их сходство с архитектурной пышностью собственных галлюцинаций, явившихся ему под действием наркотика.

«Пробираясь вдоль стен, вы начинаете различать лестницу и на ней – самого Пиранези, на ощупь пролагающего себе путь наверх; следуя за ним, вы вдруг обнаруживаете, что лестница неожиданно обрывается и окончание ее, лишенное балюстрады, позволяет тому, кто дошел до края, ступить только в зияющую бездну. […] Взгляните еще выше и увидите еще более воздушную лестницу, и бедный Пиранези снова занят высоким трудом – и так далее, до тех пор пока бесконечные лестницы вместе со своим создателем не исчезнут под мрачными сводами. Также бесконечно росли и множились в моих снах архитектурные сооружения»[99].

Однако, как подметили многие читатели, де Квинси ошибся. Гравюры, что он приписал к циклу «Сны», на самом деле изображали тюрьмы, и на них не было самого Пиранези, застрявшего на бесчисленных лестницах. «Это не столько ошибка, сколько совершенно точно ухваченная экстатичность Пиранези[100], – писал Сергей Эйзенштейн, похожим образом разрубавший тени своих персонажей диагоналями и арками в трилогии «Иван Грозный» (1944–1958). – То, что полеты лестниц запечатлели внутренний бег самого автора, – очевидно». Иными словами, тюрьмы Пиранези кажутся сном. А сны де Квинси казались ему тюрьмой. «Ошибка» писателя таковой не являлась.

Улица Сезара Франка сгибается в одном из снов Ариадны.

Стремление к такой же «ошибке» заметно во всей фильмографии Нолана и особенно в «Начале», где сны буквально становятся тюрьмой для жены Кобба Мол – обворожительной и заплаканной Эвридики, чья смерть обрекла героя на жизнь в изгнании. «Ты думаешь, что сможешь построить тюрьму из воспоминаний и запереть ее там? – в ужасе спрашивает его Ариадна. – Ты правда думаешь, что это удержит ее?» Персонаж Мол – не просто любовный интерес или часть побочного романтического сюжета, но краеугольный камень, удерживающий всю конструкцию повествования «Начала». В ее прошлом сокрыт ответ на главную загадку фильма: в чем именно заключается «внедрение» и почему оно настолько опасно? «Мы все еще можем быть вместе. Прямо здесь, в мире, который мы создали вместе», – говорит Мол, словно наркоманка, подталкивающая своего партнера к срыву. «Так что выбирай, – умоляет она мужа. – Оставайся здесь». Как на такое не соблазниться? Деревянные стены комнаты выглядят убедительно твердыми, а пляшущие на них блики солнца кажутся теплыми. Но в это время на уровнях выше все падает фургон, отель парит в невесомости, а автоматные очереди прошивают снег. «Началу» просто необходимы были четкие, реалистичные текстуры. Дурман нереальности обесценил бы всю дилемму героя. На одно мгновение даже сам Кобб сомневается и сжимает перед лицом кулаки, пытаясь сохранить силу воли. При всем структурном величии и изобретательности фильма архитектуру «Начала» пронизывает чувство печали. Этой печали исполнена эмоциональная игра Котийяр, но всего на пару секунд проникается ею и ДиКаприо – его гложет печаль человека, который понимает, что однажды ему придется проснуться.

Нолан и Эмма Томас на отдыхе в Калифорнии (фотография Роко Белика);

Много лет спустя этот снимок вдохновил ключевой эпизод «Начала».

* * *

Сегодняшний Голливуд не слишком предрасположен к таким эмоциям, однако в иной эпохе печали было с избытком. В начале XIX века Эмили Бронте попала в школу для дочерей духовенства в Ковэн-Бридж в графстве Ланкашир – заведение столь суровое, что ее старшие сестры Элизабет и Мария заболели там туберкулезом и умерли. От школьной рутины Эмили бежала в вымышленный Стеклянный город, где «статные мельницы и хранилища громоздились, этаж за этажом, до самых облаков, а увенчивали их высокие, похожие на башни печные трубы, отрыгивающие в небо огромные клубы плотного черного дыма. Могучий, лязгающий гул механизмов доносился изнутри стен и разносился по улицам, покуда весь квартал города не отзывался им грохотом». Литературный цикл о Федерации Стеклянного города, написанный Шарлоттой, Эмили и Энн Бронте, когда они были еще подростками, искусствоведы не принимают всерьез и считают простенькими ювенилиями, хотя во многих отношениях он предвосхитил Толкина с его Средиземьем. «Вымышленная вселенная Гондала пронизана атмосферой изоляции – иногда физической, а иногда и духовной. Рассказчика сковывают его бурные эмоции, воспоминания и последствия былых действий, – пишет Кристин Александр, исследовательница творчества Бронте. – Альтернативой этому и способом освобождения выступает смерть». Фантазии Эмили были настолько яркими, что необходимость возвращаться в реальный мир причиняла ей физическую боль.

Как страшен путь назад. О, пытка пробужденья,Когда услышит слух, когда прозреет зренье,Засуетится пульс и мысль очнется в склепе,Душа обрящет плоть и плоть обрящет цепи[101].

Чем были сны для людей викторианской эпохи? До Фрейда главенствующей теорией снов был ассоцианизм, популяризированный в труде Дэвида Хартли «Размышления о человеке…» (1749), где философ утверждает, что в спящем состоянии воображение обретает чудовищную силу и заглушает голос рассудка. Таким образом, сны не выражают наши тайные желания, а, скорее, дают волю фантазии. «Сны создают настолько полные и цельные иллюзии, каких не найти в самых изысканных пьесах, – писал шотландский врач Роберт Макниш в своей «Философии сна» (1834). – За мгновение мы переносимся из одной страны в другую; люди из самых разных мировых эпох по странному и невероятному смятению сходятся воедино. […] Ничто чудовищное, удивительное или невозможное не кажется нам абсурдным». Содержание снов часто отталкивается от телесных ощущений: тем, кто заснул в задымленной комнате, может привидеться падение Рима. Макниш также подмечает «заметное растяжение времени внутри сна», подобно тому, как автор растягивает время в пьесе для нагнетания драмы. Эти характеристики снов (зависимость от внешнего мира, связь с воображением, искажение времени) выйдут из моды в 1899 году, когда Фрейд опубликует «Толкование сновидений», но именно на них построен сюжет «Начала».

Для Нолана, как и для людей викторианской эпохи, сны – это способ бегства. Протагонисты «Помни» и «Начала» отдаются на волю фантазий потому, что жить в реальном мире им не просто противно, а невыносимо. В финале обоих фильмов дается намек, что, возможно, герои продолжают обманывать себя, но неожиданным образом зрителей это приводит в восторг: даешь отрицание! Мы слишком хорошо усвоили правила нолановского зазеркалья. В одном критики не ошиблись. Зигмунд Фрейд считал сны «исполнением желаний», а подавленные влечения – «via Regia[102] к познанию бессознательного»; и в «Начале» с его многофигурным, архитектурно четким миром снов отец психоанализа едва ли нашел бы хоть толику своих учений. Этот фильм не фрейдистский или даже постфрейдистский, но дофрейдистский. Живи сестры Бронте в эпоху компьютерных игр, они наверняка придумали бы многопользовательский проект как раз в духе «Начала».

«В сцене, когда мы путешествуем на лифте вверх и вниз по уровням подсознания Кобба, конечно, невозможно отрицать влияние Фрейда, – говорит Нолан. – Фрейд остается весьма интересной фигурой, в творческом и художественном смыслах. Можно припомнить сцену сна из “Завороженного”, которую Хичкок заказал Дали, – такое сейчас кажется невероятным. Похожие элементы есть в “Марни”. Фрейд заметно повлиял на то, как мы воспринимаем истории, и, сказать по правде, от его влияния непросто избавиться. Я использовал фрейдистские мотивы; но часто и бежал от них. Например, я активно сопротивлялся подобным импульсам, когда писал сценарий про Говарда Хьюза. А продюсерам, наоборот, был нужен фрейдизм, и у нас на этот счет были серьезные разногласия. В университете я изучал Фрейда с точки зрения литературы: как психиатрия была связана с “золотым веком” детективного романа и почему этот жанр стал популярен примерно в то же время, что и работы Фрейда? В литературном плане они весьма похожи. Возьмите “Лунный камень” Уилки Коллинза, где речь идет не столько о толковании снов, сколько о взаимосвязи между психологией, памятью, проживанием событий и детективной интригой. Этот роман я прочитал сравнительно недавно, так что он не успел повлиять на “Начало”, однако в его честь я назвал ботик в “Дюнкерке”. “Лунный камень” считается первым детективным романом, но вот что увлекательно: он также служит деконструкцией современных детективов. Его нужно прочитать всем, кто работает в криминальном жанре, – Коллинз собьет с них спесь. С самого же начала он берет и переворачивает сюжет с ног на голову, нарушает правила и играет с ними. Гениальный роман. Просто гениальный».

Перед съемками Нолан показал своей группе фильм Алана Паркера «Pink Floyd: Стена» (1982).

Коллинз впервые опубликовал «Лунный камень» в 1868 году в журнале своего друга Чарльза Диккенса «Круглый год»; роман выходил по частям: 32 выпуска на протяжении восьми месяцев. Сюжет строится вокруг драгоценного камня, украденного из загородного поместья. Расследование ведет эксцентричный сержант Кафф – один из первых литературных сыщиков, пользовавшийся увеличительным стеклом. Он подозревает каждого из гостей поместья одного за другим, и бремя вины переходит от героя к герою, словно эстафетная палочка. Что необычно, рассказчиками в романе поочередно выступают сами подозреваемые, все 11 человек излагают собственную версию событий. «По всему видно, что одно истолкование может быть так же справедливо, как и другое»[103], – говорит один из персонажей. Наиболее характерным аспектом интриги оказывается ее развязка: рассказчик-вор совершил преступление под действием опиума, сам того не осознавая и не чувствуя за собой вины. «Я проник в тайну, которую Зыбучие пески скрыли от всех живущих. И неопровержимая улика пятна, сделанного краской, открыла мне, что вором был я сам!» В первом же своем детективе Коллинз нарушает правило, согласно которому преступником оказывается тот, кого подозревают меньше других. Во всем виноват рассказчик – лишь полвека спустя этот прием заново откроет Агата Кристи в «Убийстве Роджера Экройда». А еще через сотню лет вором-во-сне станет Кобб из «Начала».

Уилки Коллинз, автор романа «Лунный камень» (1868). Писатель Генри Джеймс высоко оценил этот «самый таинственный из детективов», в котором также скрывается ключ к загадке снов «Начала».

Впрочем, Нолан прочитал «Лунный камень» уже по завершении съемок «Интерстеллара» – так почему же мы обсуждаем роман в связи с «Началом»? Генетический код фильма нетрудно отследить до викторианской эпохи. Можно сказать, что сама идея картины родилась в XIX веке, пережитком которого был колледж Хэйлибери с его неоклассическим внутренним двором, молитвами на латыни и холодными ваннами. «Начало» опирается на работы, которые Нолан вобрал в себя школьником: сериал «Кошмары Фредди», фильм «Pink Floyd: Стена» и литографии Маурица Эшера. Кстати, долгое время считалось, что эшеровские бесконечные лестницы имеют большее отношение к математике, нежели к реальному миру (сам автор в одном из интервью говорил, что «мои работы ничуть не связаны ни с реальностью, ни с психологией»), однако в 2015 году организаторы выставки Эшера в Гааге нашли немало параллелей между его знаменитыми послевоенными лабиринтами – «День и ночь» (1938), «Дом с лестницей» (1951), «Относительность» (1953), «Картинная галерея» (1956) – и интерьерами школы в Арнеме на востоке Голландии, где будущий художник обучался в тринадцать лет. Эшер скучал на уроках, дважды оставался на второй год и даже не получил диплома об окончании учебы; позднее жизнь в школе он называл «сущим адом», а ее лестницы и коридоры в романском стиле автор воспроизвел на ужасающе бесконечных пейзажах своих литографий.

Похожим образом Нолан обыгрывает неоклассическую архитектуру Хэйлибери в «Начале»; а именно – через помещение аптеки, где Юсуф готовит дарующие забвение снадобья и затем относит их в подвал, где под низким бетонным потолком при свете голых лампочек стоят кровати со стальным каркасом, на которых рядком лежат двенадцать спящих людей. Это очевидный отголосок цикличных интерьеров общежития Мелвилл, где Нолан лежал после отбоя и слушал музыку к фильмам. Длинный, аскетичный барак с деревянным полом, низким потолком и двумя параллельными рядами одинаковых коек с железным каркасом; младшие ученики спят в одном конце помещения, старшие – на противоположном, и каждый из них твердо знает свое место в жизни. Очнувшись от кошмара, Кобб бежит ополоснуть лицо в соседнее помещение, идентичное банному корпусу Хэйлибери: несколько умывальников в ряд, кафельная плитка на стене, глубокие раковины и вытянутые смесители.

Нолан в интерьере аптечного подвала, где Юсуф усыпляет своих клиентов; эту локацию режиссер неосознанно почерпнул из воспоминаний о своем общежитии в Хэйлибери.

«Действительно, сходство есть, – говорит Нолан. – Тут вы правы. Я много лет спал на таких железных кроватях, так что они определенно запали мне в память. В фильме мы используем стандартные казенные койки с металлическим каркасом, подходящие сеттингу постколониальной Африки в данной сцене. Каких-то сознательных параллелей я не делал. Просто следовал за своим эстетическим чутьем. Вот вы описываете общежитие и его законы, повторение форм, эскапизм через музыку – все это резонные аналогии, но они родились совершенно неосознанно. Так уж устроено кино. Многие решения автор принимает на подсознательном уровне – я это понял еще в университете из разговоров профессоров со студентами, которым хорошо давался литературный анализ. В своих короткометражных фильмах я обращался к определенным образам (скажем, часам или колоде карт), потому что они чем-то откликались во мне. С годами я уверился в том, что работа режиссера, его режиссерские задачи, во многом опирается на интуицию и подсознание. Пожалуй, идея визуальной рекурсии, про которую вы говорите, в наиболее развитой своей форме появляется в “Интерстелларе” как тессеракт, где каждая спальня – ячейка, слегка отличающаяся от других, слегка изменившаяся во времени. Эти повторяющиеся ячейки, паттерны, умножения присутствуют во всех моих фильмах. Они есть в тоннеле спален из “Интерстеллара” и (в зачаточной форме) в “Начале”, когда мы видим эволюцию домов, в которых герои жили в разные годы. И в сцене в лифте с рекурсией отражений в зеркале. Так или иначе я стараюсь вводить эти идеи в свое кино».

Нолан не может ответить, почему образ общежития столь крепко засел в его воображении, но именно в интернате он впервые ощутил, сколь тесными могут быть границы времени и пространства. Именно в Хэйлибери его фантазии обрели по-настоящему викторианский дух, а возможность сбежать стала не роскошью, но необходимостью. Именно в спальне-бараке для Нолана впервые сошлись повторы и рекурсии, ключевой элемент его подхода к пространству и композиции кадра. Общежитие Мелвилл – лучшее место, чтобы воспитать в себе ненависть к законам перспективы.

Самая ранняя версия «Начала» отчасти перекликается с другими примерами так называемой «интернатской готики». Например, с рассказом Эдгара Аллана По «Вильям Вильсон», где мальчик встречает своего двойника в интернате со столь запутанной планировкой, «что, сколько ни пытались мы представить себе в точности расположение комнат в нашем доме, представление это получалось не отчетливей, чем наше понятие о бесконечности»[104]. Или с рассказом Редьярда Киплинга «Сновидец», в котором юный Джорджи воображал «улицы бесконечной длины», пока не попадался полицейскому по имени День, который отводил героя обратно в интернат, и тогда «он с жалким видом сидел на высочайшем приступке у дверей и пытался придумать напев для таблицы умножения, до четырежды шесть включительно»[105]. Что есть похищение снов, как не проекция одиночества и независимости мальчишки из интерната? «Знаете, как на меня напало [мыслепреступление]? Во сне»[106], – рассказывает Парсонс, сосед Уинстона Смита в романе «1984», где Джордж Оруэлл в кошмарной форме отразил собственные воспоминания о жизни в интернате; по ночам спальни общежития патрулировала надзирательница, которая отлавливала болтающих мальчишек и отправляла их к директору для наказания. «Осознанно или нет, в романе “1984” Оруэлл перенес всех англичан в необъятную школу Кроссгейтс[107], чтобы они там страдали, как страдал он сам», – заметил литературный критик Энтони Уэст в книге «Принципы и убеждения».

Джозеф Гордон-Левитт борется за жизнь внутри вращающегося коридора отеля. Тридцатиметровую декорацию возвели внутри восьми огромных колец, подключенных к двум гигантским электродвигателям, которые питали ее и позволяли вращать коридор в любом направлении.

Было бы упрощением сказать по аналогии, что Хэйлибери – кошмар, от которого пытается очнуться «Начало». Интернатская жизнь Нолана была гораздо более счастливой, чем у Оруэлла в Кроссгейтс. Общежитие ограничивало его свободу, но в то же время положило начало его творческому пути. Феноменальная гибкость фантазии Нолана делает его структуры одновременно сдерживающими и раскрепощающими, и этот эффект мы можем до бесконечности наблюдать в калейдоскопах и призмах «Начала». Многие темы фильма знакомы нам по «Помни» (время, память, изгнание), однако на этот раз Нолан дополняет их чувством верности команде, которую он сколотил вокруг себя в Голливуде, эмоциональностью отца четырех детей и амбициозностью режиссера, который только что заработал миллиард долларов в прокате. «Мечтать надо по-крупному, пупсик», – говорит герой Тома Харди, оттесняя Джозефа Гордона-Левитта с автоматом и доставая гранатомет. На съемках «Начала» у Нолана был точно такой же настрой: энергичный, озорной, игривый.

* * *

Монтажер Ли Смит и его помощник Джон Ли принялись за работу прямо по ходу съемок: они развернули передвижную студию в кардингтонском ангаре, по соседству с пятью или шестью большими павильонами, между которыми несколько месяцев курсировал Нолан. В одном из них Гордон-Левитт шесть недель крутился хомячком, сражаясь с охранником в условиях меняющейся гравитации – нужного эффекта удалось достичь «вживую», графика понадобилась лишь для того, чтобы убрать из кадра аппаратуру в конце эпизода. «Когда я увидел отснятый там материал, то был просто поражен, – вспоминает Смит, решивший не портить склейками сцену, отснятую одним долгим планом. – Просто потому, что когда мы впервые увидели ее, то все вместе подумали: это за гранью возможного!» Позднее команда на неделю отправилась в Париж. Днем Ли монтировал различные сцены на ноутбуке в своем номере отеля, сражаясь с суровыми техническими ограничениями. Из опасений, что ноутбук украдут, на нем разрешалось хранить не более полудюжины кадров. Сам фильм целиком занимал один-два жестких диска размером в терабайт. Каждый вечер Ли запирал диск в сейфе и уходил смотреть отснятый за день материал – как всегда, Нолан использовал для показов 35-мм пленку. По мере продвижения постпродакшена режиссер стал показывать «Начало» избранным друзьям, чтобы проверить, все ли в нем работает; такой же метод Нолан использовал в «Престиже», сюжет которого был не менее запутанным. Примерно на тридцатой минуте фильма ему стало страшно.

«На тот момент мы уже пару недель монтировали “Начало”, и, как правило, на данном этапе появляется чувство уверенности: мол, все складывается. Однако на показе стало очевидно, что фильм буксует из-за экспозиции, – рассказывает Нолан. – Мы подавали информацию двумя огромными кусками. Первой была сцена с Майклом Кейном, преодолеть которую было весьма непросто, мы там надолго застряли. А уже в более позднем эпизоде мы выдавали ну очень много экспозиции. После просмотра все побледнели от ужаса. Я несколько дней не мог заснуть. Это было просто ужасно. Я думал: “Господи, нам дали 200 миллионов долларов, и я их просто спалил”. Понимаете, да? Хотя на самом деле мы потратили меньше 200 миллионов, но все считали, что нам выдали именно эту сумму. И вот я думал: “Тут уже без разницы, сколько мы потеряли”. Когда я рассказываю о сложностях на монтаже, мне кажется, меня не очень понимают те, кто никогда не снимал кино. В процессе создания фильма, в процессе его поисков, пока мы с Ли собираем и отсматриваем разные сцены, большинство наших решений оказываются на скользящей шкале, типа “Ну, это еще можно улучшить. Надо кое-что подровнять”. Все приходится корректировать. Словно подкручиваешь гайки на колесе: то одну, то другую, то третью, – чтобы все вращалось, как надо. Но иногда бывает, что монтаж просто не складывается. И ты думаешь: “У нас ничего не выйдет, мы с этим не справимся. Что же делать?” Такое со мной случалось нечасто, но на “Начале” случилось».

Эпизоды пришлось безжалостно резать. Первую сцену сократили примерно вдвое, из-за чего многие зрители так до конца и не поняли, кем персонаж Кейна приходится ДиКаприо – учителем, отцом, тестем? «В изначальной версии сцены мы проговаривали все, что только могло вызывать вопросы по логике и истории фильма. А потом взяли и разрубили этот эпизод пополам. Ушли на обед, все обсудили, и я сказал: “Возможно, не нужно все объяснять? Возможно, стоит позволить зрителям понять какие-то вещи неправильно?” Позднее многие решили, что профессор Майлз – отец Кобба, а не тесть. Но мы решили: “Знаете что? Ну и пусть”. Не помню, чтобы в других своих фильмах я настолько отмахивался от важных сюжетных деталей и не объяснял связь персонажей друг с другом; для зрителей это не так важно, а если кто-то захочет во всем разобраться, то разберется. Такой подход к монтажу для меня нетипичен. Но коль скоро мы на это решились, то и дальше уже не так сильно цеплялись за экспозицию. Не помню, как именно мы разрешили второй эпизод, но, по сути, Ли превратил его в монтажную последовательность и сделал это мастерски. Мы с ним сидели и думали: окей, как нам перемешать материал, при этом сохранив его логику и темп? Позднее мы получили музыку и с ее помощью сделали экспозицию увлекательной. Но долгое время мне было очень страшно. Сцена просто не работала».

Кобб и Мол в Лимбе. Реплику «Наше время прошло» для них придумал ДиКаприо.

Последние двадцать минут фильма они собирали в обратном порядке, отталкиваясь от точки, в которой все четыре сюжета сходятся воедино, – так, чтобы она задавала ритм и темп каждому фрагменту. «В процессе монтажа Ли старался следовать структуре моего сценария. Сперва он собрал сцену так, как она была написана, и в каких-то местах эпизод работал, а в каких-то – нет. И некоторое время спустя я сказал ему: “Нужно монтировать с конца. Начнем с точки, где сходятся все сюжетные линии, а потом будет наслаивать подготовленные тобой сцены одну за другой”. Ли меня понял, сказал: “Отлично!”, и дело у него заспорилось».

И вот они наконец-то дошли до сцены, к которой Нолан подбирался почти двадцать лет, – к моменту, который Данте называл il punto a cui tutti li tempi son presenti; «к Средоточью, в котором все совместны времена»[108]. В момент пересечения четырех своих сюжетов фильм обретает по-настоящему величественное звучание, его великий замысел открывается публике, а музыка и изображение столь тесно переплетаются друг с другом, что кино само становится подобно симфонии. Ханс Циммер использует серию лидийских аккордов в духе саундтрека Джона Барри к фильму «На секретной службе Ее Величества», и всего за четыре такта он сменяет четыре разные тональности: соль минор, соль-бемоль мажор, ми-бемоль мажор и си мажор. Зритель ждет минорного аккорда, но тут слышит мажор; мы словно шагаем в пропасть и вдруг ощущаем, как навстречу ноге поднимается ступенька. Таким образом, музыкальная архитектура повторяет «лесенку» архитектуры сюжета. На первом уровне фургон, падая в замедленном времени, будто на картинах пуантилистов, наконец достигает воды. На втором уровне герой Джозефа Гордона-Левитта плывет в невесомости по лифтовой шахте отеля и, чтобы пробудить своих коллег с третьего уровня, включает песню Эдит Пиаф «Нет, мне ничего не жаль». Знаменитая гордая нота из вступления грохочет над заснеженными горами, словно сирена:

Non, rien de rienNon, je ne regrette rienNi le bien qu‘on m‘a faitNi le mal, tout ça m‘est bien égal!(Нет! Мне не жаль.Нет! Мне ничего не жаль.Все добро и все зло,Что случилось со мной, – все прошло!)

Так же и «Начало» не разделяет добро и зло. На третьем уровне сна Фишер примиряется с отцом, а Имс подрывает горную крепость. На четвертом уровне Кобб обнимает умирающую Мол, размышляя об их прошлой жизни. «Тебе приснилось, что мы состаримся вместе», – напоминает она со слезами в глазах, и тут фильм наносит решающий удар по зрителям репликой, придуманной ДиКаприо на доработке сценария. «Но ведь так и вышло», – отвечает Кобб, и мы видим, как герои, седовласые старик со старухой, рука об руку гуляют мимо зданий Лимба. Два архитектора, что подводят итог своей жизни. «Наше время прошло». Муж прощается с женой. Однако они успели прожить вместе до самой старости. Сын прощается с отцом, но успевает примириться с ним. В «Темном рыцаре» Нолан с громом и молниями изобразил амбивалентность мира. В «Начале» же каждый аспект человеческого бытия, наоборот, притягивает свою противоположность. Сны превращаются в тюрьмы, бондиана становится страной грез, гравитация нарушает свои законы – а кинозрители, сбежав от реальности на два часа и двадцать восемь минут, переносятся в волшебный мир, словно герои Нарнии.

В финальной сцене «Начала» Кобб возвращается домой в Лос-Анджелес и запускает на обеденном столе тотем-волчок, чтобы посмотреть, упадет он или продолжит крутиться – то есть проснулся герой или продолжает спать. Впрочем, Кобб не успевает узнать ответ: в саду за окном он видит своих детей. А Нолан все продолжает следить за волчком, время тянется невыносимо долго. Верхушка волчка подрагивает, но, кажется, снова возвращается на место – и тут экран гаснет.

«Фильм обрывается в очень конкретный момент, – говорит Нолан. – И каждый трактует его по-своему. Этот момент мы выбрали вместе с Ли Смитом: прогоняли сцену туда и обратно, кадр за кадром. Мы очень долго искали нужное нам мгновение, чтобы поймать определенное движение волчка. В интернете даже есть исследование, где физики пытаются отследить его траекторию, однако вся суть в том, что на момент склейки волчок выравнивается. Он все кружится, кружится, затем накреняется, но так уж устроены волчки: они то покачиваются, то выравниваются. В альтернативной, более долгой версии сцены мы показывали этот цикл еще раз. Но я не хотел излишне давить на зрителя своим режиссерским присутствием – пожалуй, в этом причина того, что мои фильмы так внезапно обрываются. В определенный момент нужно сказать: “Все, конец”».

«Держи в уме “Повесть о двух городах”. Ты ее, конечно же, читал», – сказал Джона, передавая брату свой первый черновик фильма «Темный рыцарь: Возрождение легенды». «Разумеется», – ответил Нолан, однако, изучая сценарий, он вдруг понял, что никогда раньше не читал этот роман Диккенса, и тут же заказал себе томик от издательства Penguin Books. «Повесть о двух городах» начинается в 1775 году, когда французский доктор Манетт выходит на свободу после восемнадцати лет несправедливого заключения в камере-одиночке. «Что касается места и времени, насчет этого у меня еще как-то смутно в голове[109], – рассказывает герой. – У меня полный провал памяти… с каких пор, я даже не могу сказать, – я помню только, что я шил башмаки в тюрьме, а потом очутился в Лондоне возле моей милой дочери». Леонард Шелби наверняка бы тут же распознал состояние доктора: Манетт страдает от антероградной амнезии на почве травмы.

Поначалу Нолан не хотел браться за третий фильм: «Хороших триквелов попросту не бывает. Ну, разве что “Рокки 3”. И все же к ним чрезвычайно сложно найти подход. Так что я решил изменить жанр. Первый фильм был историей становления. Второй – криминальной драмой в духе “Схватки”. А в третьем надо было взвинтить все до максимума, масштаб понижать нельзя. Ожидания зрителей загнали меня в угол, но я не мог просто взять и переснять то, что было раньше. Значит, придется менять жанр. Мы решили снять исторический эпик и фильм-катастрофу – “Вздымающийся ад” плюс “Доктор Живаго”. Как говорил мне Джона, в третьем акте нам просто необходимо выйти за рамки. Мы два фильма стращали зрителей (как это обычно бывает в кино): вот-вот случится нечто ужасное! Теперь же оно взаправду случается. “В каждом фильме злодеи угрожают вывернуть Готэм наизнанку, развалить его изнутри, – говорил Джона. – Так давай сделаем это, устроим настоящую катастрофу”. Я не выделяю любимчиков среди своих фильмов, и все-таки мне кажется, что “Возрождение легенды” недооценили. Там мы пошли на много смелых, шокирующих решений. Это почти что моя экранизация “Повести о двух городах”».

Многие заимствования Нолана из Диккенса лежат на поверхности. В эпилоге фильма звучит знаменитый финальный монолог о самопожертвовании («Я вижу цветущий город и прекрасный народ, поднявшийся из бездны…»), ассистент злодея Даггетта (Бёрн Горман) назван в честь напыщенного юриста-карьериста Страйвера, а командир наемников Бэйна (Джош Стюарт) – в честь британского шпиона Джона Барседа. Но есть и более значительные переклички: например, мотив революционного правосудия, которое вершат самопровозглашенные народные трибуналы, покуда Бэйн сидит в сторонке, подобно мадам Дефарж, что «продолжала вязать, невозмутимая, словно сама судьба». С юных лет Диккенс не раз бывал в тюрьме, навещая арестованного за долги отца, и находил увлекательную иронию в том, что революция во имя свободы для многих людей обернулась несправедливым заключением. Кульминацией «Повести о двух городах» выступает Великая французская революция в Париже и штурм ненавистной Бастилии, который Диккенс описывает в ярких красках (пушки, мушкеты, огонь и дым, падающие тела, всполохи оружия, пламя факелов, «вопли, проклятия, выстрелы») и не раз уподобляет толпу «людскому морю», мощной волне, неукротимому пожару.

«Море вздымается» – одна из иллюстраций художника Физа[110] к роману Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах». «Под вопли, проклятия, выстрелы, стоны возводятся баррикады, люди с безудержной отвагой рвутся вперед, грохочет пушка, что-то трещит, рушится, и яростно ревет разбушевавшееся неукротимое море…» – писал Диккенс.

Теперь Нолан знал, о чем будет фильм и как его назвать.

* * *

Еще до того, как сценарий был готов, режиссер привлек к работе художественный отдел, разместив дизайнеров и создателей миниатюр со всеми их инструментами, верстаками и чертежными столами в производственном корпусе, который теперь примыкал к его дому. Когда в 2008 году Нолан и Дэвид Гойер обсуждали, хватит ли у них сил на третий фильм про Бэтмена, финал «Темного рыцаря» показался им неразрешенным: порядок в Готэме был воздвигнут на лжи. Записывая свои идеи на карточках, авторы набросали сюжет продолжения. После событий «Темного рыцаря» прошло восемь лет, и соглашение, заключенное героями в конце фильма (Бэтмен берет на себя ответственность за преступления Харви Дента), возымело нужный эффект. Благодаря «Акту Дента» Готэм пошел на поправку. Бандиты тысячами гниют за решеткой, пока богатая элита пирует. В своих обсуждениях Нолан и Гойер вывели главную тему и образ триквела: тайное всегда становится явным. То, что давно было подавлено, выходит на поверхность. Джона предложил, чтобы злодей являлся из канализации под городом.

«Также Джона придумал подземную тюрьму, из глубины которой видно небо. Просто феноменальный образ, – вспоминает Нолан. – Я сказал ему, что злодеи должны сломать Брюса и заточить его в какое-нибудь необычное место. Что интересно, подземная тюрьма была нашим единственным возможным вариантом. Если бы Брюса заперли в здании, идея не сработала бы. Но яма, подземелье – это очень волнующий образ; герой как бы оказывается на дне колодца». Подобно «Повести о двух городах», в центре эпической истории «Возрождения легенды» находится тюрьма. В середине фильма Бэйн ссылает Бэтмена в подземелье на Ближнем Востоке: когда-то злодей там вырос, теперь же герой обречен наблюдать оттуда за тем, как жители Готэма грызут друг другу глотки в борьбе за выживание. «Не бывает истинного отчаяния без надежды»[111], – говорит Бэйн, вторя ранним теоретикам христианства, которые считали, что проклятые души из Ада смотрят на Рай, но никогда не смогут туда войти. Как это часто бывает у Нолана, злодей придумывает для своих жертв психологические муки.

Нолан в декорациях тюрьмы Бэйна, вдохновленной ступенчатым колодцем Чанд-Баори в Раджастане – перевернутым зиккуратом, по стенам которого к воде спускаются многоэтажные лестницы.

«Так же, как мы меняли жанры, мы решили изменить антагониста, – говорит Нолан. – Мы думали: итак, какими бывают злодеи? Ра’с аль Гул был злодеем в духе бондианы, интеллектуалом, который хочет навязать свою философию миру. Джокер был безумцем, серийным убийцей. Бэйн же должен быть чудовищем. Он – как Джек Пэланс в “Шейне”, как Дарт Вейдер, как полковник Курц. Настоящий боец. Когда Том впервые продемонстрировал мне свой голос для персонажа, я испугался. Этот голос сразу выводит тебя из равновесия. Мы попробовали сыграть хотя бы одну сцену с более традиционными интонациями в духе Ричарда Бёртона – такой глубокий, мерзкий, злодейский голос, – но это Бэйну совершенно не подходит. Все, кто работал над фильмом, потом начали его передразнивать. Помню, мы сводили звук, и вдруг кто-то кричит: “Прямо за вами!..”[112] Есть здесь также и колониальный аспект. Бэйн говорит так, будто английский для него не родной, иногда путает слова. Это не слишком очевидно, у него нет иностранного акцента, и все же языку Бэйна недостает точности. Ему непросто тягаться с персонажем Хита (впрочем, их вообще не стоит сравнивать), но злодей получился потрясающий. Блестящая актерская работа. И я также горжусь многими из реплик, которые мы для него написали. Какие-то из них – мои, другие придумал Джона, но они все равно крепко запали мне в память. Например, когда он говорит: “Ты думаешь, что тьма твой союзник. Но ты лишь приспособился к ней”, – это у нас получилось очень здорово».

В комиксах Бэйн предстает громилой в красочной рестлерской маске. У Нолана он – могучий, как бык, революционер в вейдеровском респираторе, который с жутким хрипом и слегка неестественной манерой речи обращается к угнетенным жителям Готэма с долгими монологами и призывает их вырвать свой город из рук богачей-эксплуататоров. «Надвигается буря, мистер Уэйн», – предупреждает Брюса воровка по имени Селина Кайл (Энн Хэтэуэй), она же Женщина-кошка. На возвращении этой героини во франшизу настаивал Джона, однако поначалу Нолан и Гойер не разделяли его энтузиазма, представляя себе более кэмповую версию персонажа в исполнении Эрты Китт. Но в итоге им удалось переосмыслить Селину как ловкую мошенницу, которая живет вне системы и большую часть фильма разыскивает компьютерную программу «Чистый лист» в надежде стереть свое криминальное прошлое. «В современном мире невозможно начать все заново, – сокрушается она, отсылая зрителей к оруэлловским мотивам «Темного рыцаря». – Любой малолетка с сотовым выяснит то же, что и ты. Все, что мы делаем, копится и записывается. На нас вешают ярлыки». Даже действия злодея исполнены жестокого, неооруэлловского остроумия: Бэйн цепляет GPS-маячок на одного из своих подручных, затем убивает его и сбрасывает в подземный поток, чтобы отследить, куда тот унес Джима Гордона.

«В том, как трилогия “Темный рыцарь” показывает технологии, есть один интересный момент. Кстати, этот мотив в сценарий привнес мой брат, потому что он всегда увлекался вопросами использования гаджетов как средства наблюдения. Так вот, когда он только представил мне идею, что в “Темном рыцаре” Бэтмен превратит смартфоны в микрофоны, все это казалось невероятным, – рассказывает Нолан. – А сейчас? Да раз плюнуть. Полагаю, телефонам-сонарам еще предстоит научиться создавать такую картинку, как в фильме, но сама идея того, что можно дистанционно включить микрофон и отслеживать частоты переговоров, уже не кажется фантастикой. Что-то подобное вполне реально представить в новом фильме про Джейсона Борна. А в свое время нам это казалось диковинным вымыслом, так что рывок произошел поразительный. Макгаффином третьего фильма выступает программа “Чистый лист”, при помощи которой Женщина-кошка хочет стереть свою личность из баз данных. Но уже сегодня такая технология кажется утопией – этот этап мы давно миновали. Что вообще-то, если подумать, звучит довольно зловеще. Возможность стереть себя из сети теперь смотрится наивно. Вот что страшно».

* * *

Нолана можно назвать ДеМиллем дезориентации, однако, в отличие от многих модернистов, для него дезориентация не является художественной самоцелью. К примеру, дадаисты и сюрреалисты отправлялись на «прогулки», прочерчивая «границы между осознанной реальностью и миром снов», а ситуационисты разработали «теорию дрейфа», чтобы переосмыслить город с позиции «психогеографии». Нолан же превыше всего стремится к ориентации в пространстве и гордится своим топографическим чутьем. Осенью 2017 года режиссер отправился в гости к Джошуа Левину, историческому консультанту фильма «Дюнкерк», который жил в лондонском районе Чок-Фарм. Нолан прибыл на одноименную станцию метро, арендовал борис-байк[113] и решил проверить маршрут до дома Левина по карте, вывешенной на станции. Несколько минут он в полном замешательстве изучал ее, пока не понял, что верх карты больше не ориентирован на север: «Ее повернули так, чтобы соответствовать точке зрения человека, стоящего перед картой – как в спутниковом навигаторе на телефоне. Так что я попал впросак. Потому что по GPS невозможно построить в голове план с высоты птичьего полета. Карты как таковой не осталось. Человеку просто раздают указания и инструкции. Такое даже Оруэллу не снилось. Нас фактически превратили в роботов. Интересно, когда появились новые карты и жаловался ли на них кто-нибудь. Неужели я один, кого это волнует?»

Впрочем, карты у Оруэлла играют важную роль: в романе «1984» Большой Брат перечерчивает их и так контролирует людские массы пролов. Нечто похожее писатель видел во время учебы в Итоне, где на доске в библиотеке висела огромная карта Западного фронта. «Тогда все было другим. Другими были даже названия стран и контуры их на карте. Взлетная полоса I, например, называлась тогда иначе: она называлась Англией или Британией, а вот Лондон – Уинстон помнил это более или менее твердо – всегда назывался Лондоном»[114], – писал Оруэлл. Лишь бродя по «лабиринту Лондона» без помощи карты (герой «заплутался на незнакомых улицах и шел уже куда глаза глядят»), Уинстон Смит сначала выходит на лавку старьевщика и там покупает дневник, в котором начинает записывать свои крамольные мысли, а позднее встречает Джулию – темноволосую женщину из Художественного отдела, с которой у него завязывается тайный роман. «С военной точностью, изумившей Уинстона, она описала маршрут. […] У нее словно карта была в голове. “Все запомнили?” – шепнула она наконец. […] И, практичная, как всегда, она сгребла в квадратик пыль на полу и хворостинкой из голубиного гнезда стала рисовать карту».

Карта мира, созданная во II в. н. э. Мухаммадом аль-Идриси, где юг указывает на Мекку.

Промо-кадр к экранизации романа Джорджа Оруэлла «1984», где автор, помимо прочего, описывает запретную любовь.

Я решил на деле проверить слова Нолана и отправился на двадцатикилометровую прогулку по парковым районам Лондона – их я выбрал потому, что это один из немногих округов города, где нельзя ориентироваться по близлежащим достопримечательностям. Мой путь начался у здания Королевского географического общества в Кенсингтоне: там я встретился со своим другом, телерепортером Марселем Теру, который незадолго до этого вернулся из Крыма, где он передвигался по одному лишь навигатору на телефоне. «Действительно, такое чувство, будто мозг отключается, – сказал он мне. – Никто больше не заучивает маршруты. Просто расслабляешься и не думаешь о том, куда едешь». Мы выключили свои телефоны, испытав при этом неожиданное чувство свободы, и начали опрашивать людей («Скажите, в каком направлении север?»), не давая им свериться с навигатором. День был облачным, что играло нам на руку. В отсутствие солнца и телефонов люди чаще всего пытались ориентироваться по станциям метро и картам на автобусных остановках; также один из отдыхающих в парке людей вспомнил, что мох растет на северо-западной стороне деревьев, в тени. Марсель рассказал мне про своего племянника Финли, который недавно ездил в Западный Лондон на музыкальный фестиваль и изначально планировал вернуться домой на автобусе, но тут у него разрядился телефон. «Он стал беспомощным, как младенец. Я спросил: “Неужели нельзя было найти ночной автобус?” А он ответил: “Мне пришлось сесть в такси и отстегнуть пятьдесят фунтов, чтобы вернуться в Южный Лондон”».

К наступлению вечера нам рассказали еще немало подобных жутких историй. Часто в них упоминался Корнуолл – британский «бермудский треугольник», где отказывает спутниковая навигация. С заходом солнца мы направились в галерею «Серпентайн» в Гайд-парке и провели последние интервью во временном павильоне, созданном по проекту мексиканского архитектора Фриды Эскобедо: его внутренний дворик с зеркальным потолком окружают решетчатые стены из цемента, а на земле размещен треугольный водоем, одна из граней которого совпадает с гринвичским меридианом. Там мы познакомились с парой архитекторов, которые, как и Нолан, остались не в восторге от системы навигаторов на борис-байках. «Все по Оруэллу. Они собирают информацию обо всех наших передвижениях. Затем достаточно установить связь с любым другим источником, WhatsApp или Facebook, и легко отследить, кто мы и где живем». А одна австрийская актриса рассказала нам, как когда-то ночью они с мужем пытались добраться до Милана, вот только навигатор повел их через Доломитовые Альпы. «Мы шесть часов там плутали, – вспоминала она. – У меня просто началась истерика. А я не склонна к истерикам».

За день мы опросили свыше пятидесяти человек в возрасте от двенадцати до восьмидесяти трех лет. Их ответы я оценивал по шкале: шесть баллов тому, кто верно указал на географический север, по пять – за северо-северо-запад или северо-северо-восток, по четыре – за северо-запад или северо-восток и так далее. Затем я вывел средний возраст респондентов по числу баллов. Тем, кто набрал шесть баллов, было в среднем по 44 года; пять – по 27, четыре – по 22, два и менее – по 19. Похоже, гипотеза Нолана подтвердилась. Телефоны и вправду подточили наше умение ориентироваться. И он не один, кого это волнует. Есть ли тут какой-то оруэлловский заговор? Пока неизвестно.

«Интересно получилось, – говорит Нолан, когда я представляю ему свои результаты. – Особенно меня впечатлила история Финли, который буквально превратился в младенца. Я ведь почему так вцепился в этот вопрос? В своих фильмах я постоянно обращаюсь к конфликту между субъективным восприятием, которое ограничивает героев, и их железной, нерушимой верой в существование объективной реальности. Мне очень интересно препарировать этот конфликт. Я даже не задумывался о том, какая это свобода – держать в руках карту города с четкими севером, югом, востоком и западом, пока эти карты у нас не забрали и мы вдруг перестали понимать, как добираться туда, куда нам нужно».

«Важно отметить, что Финли не согласился со своим дядей, когда тот назвал его младенцем, – продолжает режиссер. – Но еще важнее спросить, почему мы считаем север объективным ориентиром. Я как-то имел интересный разговор с архивистом-картографом из Королевского географического общества о том, почему карты всегда ориентированы на север. Он ответил, что первую карту мира с учетом кривизны Земли, которая придала рисунку характерную форму надкушенного пончика, изобрел Птолемей. И поскольку единственной фиксированной точкой, на которую он мог ориентироваться, был Северный полюс, его он и использовал».

«Получается, если бы Птолемей родился в Азии или Африке, то его карты были бы ориентированы на юг?» – спросил я.

«Похоже, что так, – ответил он. – Я все думаю, есть ли какие-то физические причины того, что наш компас указывает на север. Но, видимо, где-то он указывает и на юг, верно?»

«Значит, в картах действительно есть что-то из Оруэлла».

«Я совершенно забыл, что в “1984” упоминаются карты. Этот роман я давненько не перечитывал. Но, конечно, у Оруэлла правительство исподволь меняет карты. Наука картографии напрямую связана с принципами свободы и контроля – с тем, как много информации выдают человеку. Говоря об этом, важно сохранять иронию, чтобы не скатиться в теории заговора. Однако есть реальная опасность в том, что сегодня мы полагаемся на определенные технологии и корпорации, которые фильтруют нашу информацию и отслеживают наши движения. Угрозу не стоит преувеличивать, но все же такие технологии делают нас более зависимыми. Когда мы с детьми приезжаем в новый город, я учу их ориентироваться: гуляю в свое удовольствие, пока не заблужусь, а затем рассказываю, как найти дорогу обратно без помощи телефона или карты. Я не боюсь заблудиться, для туриста не так уж важно, когда он доберется до цели. Это вопрос стыда. А мне не стыдно, я открыто признаю: да, мы наверняка заблудимся, но потом разберемся.

Пространственное мышление чрезвычайно полезно при работе в кино, – продолжает Нолан. – Вот режиссер смотрит на схему площадки, и ему нужно визуализировать у себя в голове ракурсы, чтобы понять, насколько высоко строить декорации. Мысленно превратить двухмерный рисунок в трехмерное пространство. Сопоставить субъективные ракурсы: где герои расположены относительно друг друга? Так я создаю мир фильма. Для меня очень важна география сюжета, и я всегда держу ее в уме, когда продумываю фильм».

* * *

В ходе подготовки к съемкам «Возрождения легенды» Нолан показал своей команде «Битву за Алжир» (1966) – эффектный черно-белый квазидокументальный фильм Джилло Понтекорво о войне за независимость Алжира от французской оккупации, снятый на минимальный бюджет с непрофессиональными актерами, которых режиссер искал прямо на улицах города. Во Франции лента долгое время была запрещена, однако на Венецианском фестивале она получила главный приз – премию «Золотой лев». На материале фильма движение «Черные пантеры» училось, как организовывать революционные ячейки, а Пентагон – как эффективнее «бороться с терроризмом» в оккупированном Ираке. Тесные, петляющие улочки старого Алжира стали для бойцов Фронта национального освобождения убежищем-лабиринтом, откуда они наносили партизанские атаки по всему городу, обходили блокпосты и закладывали бомбы в кафе, убивая десятки гражданских людей.

Помимо «Битвы за Алжир» Нолан повторно изучил взаимосвязь архитектуры и сюжета в «Метрополисе» (1927) Фрица Ланга, «Докторе Живаго» (1965) Дэвида Лина и «Принце города» (1981) Сидни Люмета. Последний фильм – один из двух, над чьим сценарием Люмет работал лично, – рассказывает историю Дэнни Чиелло, детектива из отдела по борьбе с наркотиками, который, как Серпико, вынужден пойти против своих коррумпированных коллег под давлением отдела внутренних расследований. «Это поразительный, хотя и недооцененный фильм Люмета. Я смотрел его на плохой пленке с искаженными цветами, и все равно был в восторге», – говорит Нолан, обращая особое внимание на то, что Люмет отказался от объективов средней дальности и использовал только широкоугольные или длиннофокусные объективы, чтобы растягивать или сжимать пространство: один и тот же городской квартал в кадре мог выглядеть вдвое длиннее или короче обычного. Также в картине совсем не видно неба: по замыслу Люмета, «небо символизирует свободу, отдушину, а Дэнни находится в западне».

Нолан и Бэйл в перерыве на натурных съемках в Индии.

Съемки фильма «Темный рыцарь: Возрождение легенды» стартовали в мае 2011 года под кодовым названием «Магнус Рекс». В первую очередь Нолан отснял экстерьеры тюрьмы в Джайпуре, столице сельскохозяйственного штата Раджастан недалеко от границы Индии и Пакистана. А в Кардингтоне был возведен интерьер – перевернутый зиккурат с ведущей на поверхность шахтой и широким нижним уровнем, вдохновленным раджастанским ступенчатым колодцем Чанд-Баори. Готовясь к работе над фильмом, Нолан, оператор Уолли Пфистер и супервайзер визуальных эффектов Пол Франклин часто начинали с вопроса: «Что мы можем снять вживую?» Даже в кадрах с высоким содержанием компьютерной графики обязательно есть реальный, запечатленный на камеру материал – какой-нибудь объект на переднем плане или, наоборот, фоновый пейзаж. Сцену, в которой Бэйн приходит на футбольный матч и взрывает поле, отсняли на реальном стадионе Хайнц-филд в Питтсбурге: над полем разместили искусственный газон, испещренный выбоинами, для взрывов использовали пиротехнику, вымышленную команду «Готэм Роугз» набрали из игроков «Питтсбург Стилерз», а на трибунах сидели одиннадцать тысяч человек массовки, страдая от сорокоградусной жары. Чтобы статисты не разбежались, в перерывах между дублями их развлекали розыгрышами iPad’ов и автопарадом «Тумблеров». Уже на постпродакшене команда Франклина ротоскопировала кусок покрытия на переднем плане, обрушила поле на фоне, усилила эффекты взрыва, а одиннадцать тысяч напуганных зрителей превратила в восемьдесят тысяч.

После Питтсбурга команда Нолана девять недель работала в Лос-Анджелесе, затем – еще двенадцать дней в Нью-Йорке. Штаб-квартиру «Уэйн Энтерпрайзис», которую раньше снимали в чикагском Центре Ричарда Дж. Дэйли, теперь воплотила башня Трампа. Для сцены финальной битвы между Бэтменом и Бэйном Нолан частично перекрыл Уолл-стрит, заполнив улицу киноаппаратурой, оборудованием для спецэффектов и тысячей статистов. А совсем неподалеку в Зукотти-парке протестовали активисты реального движения «Захвати Уолл-стрит» – впрочем, вопреки расхожим слухам, в съемках они не участвовали.

Нолан отдает указания Кристиану Бэйлу и Тому Харди на съемках поединка в подземном логове Бэйна.

«Протесты шли совсем у нас под боком, – рассказывает Нолан. – Нам даже приходилось учитывать их при составлении съемочного графика. Уже тогда мы четко понимали, что настроение в фильме созвучно настроениям активистов. Из всей трилогии тема классовой борьбы наиболее громко звучит в “Возрождении легенды”: чтобы победить, Брюс должен сначала все потерять и разориться. Герой презирает свое богатство и открыто говорит о том, что зажиточные жители города бравируют своей благотворительностью. Брюс понимает: “Это все – брехня”. Я лично считаю, что у нас получился по-настоящему бунтарский фильм, который вроде бы сделан по всем правилам развлекательного кино, но при этом активно обращается к социальным вопросам. Не думал, что нам позволят такое снять, и все же позволили. Я не знал, как на фильм отреагируют зрители. Трилогия “Темный рыцарь” – не политическое кино, однако она рассматривает идеи и страхи, актуальные для каждого из нас, вне зависимости от правых или левых убеждений. “Темный рыцарь” рассказывает об анархии, “Возрождение легенды” – о демагогии. О крушении общества».

* * *

Сценарий фильма «Темный рыцарь: Возрождение легенды» писался на заре мирового финансового кризиса 2008 года, а съемки прошли на фоне разгорающегося движения «Захвати Уолл-стрит». Сюжет ленты точечно отражает болевые точки постиндустриальной экономики и показывает современный американский город в огне братоубийственной классовой войны, развязанной новым перекачанным Робеспьером. Когда Бэйн (Том Харди) перебирается в Готэм, нам сначала показывают его со спины. Злодей сидит на карачках в темноте своего логова, обустроенного в городской канализации, его спинные и трапециевидные мышцы рельефно бугрятся под направленным лучом света. В окружении мрака Харди кажется почти что скульптурой и напоминает Марлона Брандо, который омывал свою лысую голову губкой в «Апокалипсисе сегодня» Фрэнсиса Форда Копполы; его движения были осторожными и нежными – так же Брандо гладил приблудную рыжую кошку в «Крестном отце» или перчатку Евы Мари Сэйнт в фильме «В порту». «Он обращался с предметами так, будто они – часть его, – писал об актере Дэвид Фостер Уоллес в романе «Бесконечная шутка». – Мир, которым он как будто так просто швырялся, для него был разумным, чувствующим»[115]. Вдохновившись приемами Брандо, Харди наделил Бэйна похожими моментами нежности и на контрасте подчеркнул его жестокость: пальцы злодея подрагивают в преддверии убийства, он по-хозяйски кладет свою руку на плечо Даггетта (Бен Мендельсон) прежде, чем сломать ему шею, и искренне наслаждается пением мальчика, который исполняет гимн США перед футбольным матчем («Какой чудный, милый голос», – замечает Бэйн), а затем устраивает серию взрывов по всему городу и низвергает Готэм на колени. Так Харди показывает, что Бэйн – цивилизованный зверь, или точнее – зверь цивилизации. Он приходит, дабы воздать обществу за безрассудную жизнь и сорвать с него пышные убранства.

Бэйн (Том Харди) «родился во тьме».

В прологе Бэйн и его наемники цепляют небольшой турбовинтовой самолет к гигантскому транспортнику C-130 «Геркулес» – момент прямиком из бондианы, где машины нередко похищают друг друга: например, в «Живешь только дважды» один космический челнок проглатывает другой. Но, в отличие от бондовских злодеев, Бэйн продумывает свои планы до мельчайших подробностей. «Ракеты – это всего лишь демонстрация нашей силы», – говорит Доктор Ноу (Джозеф Уайзмен) в одноименном фильме 1962 года. «Через несколько часов, когда Америка и Россия уничтожат друг друга, мы увидим новую силу, господствующую в мире», – ликует Эрнст Ставро Блофельд (Дональд Плезенс) в «Живешь только дважды», однако не уточняет, как устроена эта новая сила: возможно, он придумал какой-то гибрид капитализма и коммунизма? В «Возрождении легенды» нам детально, вплоть до последнего винтика, раскрывают злодейские планы гражданского переворота.

Сначала Бэйн нападает на фондовую биржу, что позволяет Даггетту поглотить «Фонд Уэйна» и лишить Брюса денег – источника его власти. Четыре реальных года, прошедших между фильмами, «Возрождение легенды» растягивает до восьми, и за это время случилось немало интересного: разрыв между богатыми и бедными усилился, а тело Брюса, наоборот, одряхлело. Это дает Кристиану Бэйлу возможность сыграть свою лучшую роль в трилогии. Брюс устал и покрылся шрамами, его наконец-то нагнала расплата за дьявольский пакт, заключенный с Лигой теней много лет назад. Даггетт вульгарно судачит, будто Уэйн «отрастил огромные ногти и писает в фарфоровый кувшин» – деталь, которую Нолан придумал для сценария про Говарда Хьюза. По словам доктора, у Брюса не осталось хрящей в колене, а ткани головного мозга пострадали от сотрясений. «Я зашил ваши раны, починил кости, но я не буду хоронить вас, – увещевает его Альфред после того, как герой сбежал от полиции на своем новом самолете, «Летучей мыши»[116]. – Вы заставили заплывшую жиром полицию гоняться за собой, используя кучу новых игрушек от Фокса». Дворецкий будто одергивает самого Нолана, чтобы тот не превратился в прислужника студийных интересов. «Возрождение легенды» – самый масштабный и жестокий фильм режиссера: здесь есть и новый самолет, и ядерный взрыв, и ужасная реплика-клише «Я свяжусь с президентом». Но все же, когда мы видим непрерывный план того, как мосты Готэма один за другим взрываются и падают в воду, оставляя за собой небольшое облачко дыма, эпизод выглядит по-настоящему величественно – какой и должна быть компьютерная графика в кино. Точно так же 11 сентября 2001 года в самом центре Нью-Йорка падали башни-близнецы: непрерывно и в жуткой тишине.

Далее приспешники Бэйна под видом строителей, ремонтирующих городскую инфраструктуру, готовят мосты и тоннели Готэма к подрыву, закачивая взрывоопасный цемент прямо в фундамент. «Я ничего не понимаю в строительстве», – говорит молодой полицейский Блэйк (Джозеф Гордон-Левитт), идущий по следу злодеев. «Но ты можешь сложить пазл. Ищи дальше», – отвечает ему Джим Гордон. В самой идее зданий, взрывающихся изнутри, – чистейший Нолан, одновременно конструктивист и деконструктивист. Если в «Начале» режиссер признавался в любви к современной архитектуре, то «Возрождение легенды» – это громогласная ода разрушению, уничтожению, сносу. Мир «Темного рыцаря» был собран из стекла и стали, теперь же главенствующая текстура – бетон. Среди бетонных стен канализации устроил свое логово Бэйн, в бетонном бункере Люциус Фокс (Морган Фриман) хвастается своими игрушками.

Раскадровка к прологу фильма «Темный рыцарь: Возрождение легенды».

И вот Бэйн останавливает футбольный матч, а его люди опустошают городские тюрьмы и формируют из заключенных ополчение. В оранжевых костюмах и с АК-47 наперевес они маршируют по Пятой авеню и выбрасывают роскошные меха и шелка прямо на улицу, покуда их владельцы пытаются спрятаться за свою лакированную мебель. «Вместе мы отберем город у коррупционеров и возвратим его вам, народу», – вкрадчиво и музыкально воркует Бэйн, а богачей тем временем сгоняют на судилище под председательством Пугала (Киллиан Мёрфи), который предлагает им «изгнание или смерть». На самом деле это одно и то же: «изгнанных» людей выводят на лед, окружающий город, и они проваливаются под воду. До другого берега не доходит никто. Так же, как Нолан изолировал Леонарда Шелби в «Помни», теперь режиссер превращает в тюрьму целый город. Это ощущение лишь усиливается, когда, прямо как в «Докторе Живаго», на Готэм опускается снегопад. Начинается долгая зима, а значит, по ходу большой кульминационной драки между Бэтменом и Бэйном (злодей лупит быстро и мощно, как Тайсон) бойцов легонько припорашивает снегом. Похоже, это тот же самый снег, через который Брюс в первом фильме пробирался к монастырю Лиги теней и который, кажется, летит не только сверху вниз, но и по горизонтали. В фильмах Нолана дезориентированы даже снежинки.

* * *

«У нашей бомбы был самый замедленный механизм в истории кино, – говорит Нолан. – Обратный отсчет занял примерно пять месяцев. Обычно ведь как бывает: ага, город взяли в заложники, теперь каждая секунда на счету. Студия на этот счет переживала: “Зачем говорить, что бомба взорвется через три месяца? Ведь Бэтмен может всех спасти за три секунды”. Моим аргументом (коль скоро фильм снимала студия Warner Bros.) была франшиза “Гарри Поттер”, ведь там во всех фильмах есть момент, когда мы переносимся во времени, и вдруг в кадре идет снег. И в этом есть нечто волшебное».

За несколько месяцев до премьеры фильма в трех IMAX-кинотеатрах Лос-Анджелеса, Нью-Йорка и Лондона прошли показы шестиминутного пролога, который вызвал целую бурю жалоб на то, что речь Бэйна звучит неразборчиво. «Приготовьтесь к тому, что значительная часть реплик злодея поставит вас в тупик», – предупреждал журнал Entertainment Weekly. «За шумом его дыхательного аппарата и квазианглийским акцентом [Бэйна] попросту невозможно понять», – писал портал The Daily Beast. Нолан и глазом не успел моргнуть, как оказался в центре настоящего пиар-скандала.

«Господи боже, – вспоминает режиссер. – Это один из худших пиар-моментов, с которыми я когда-либо сталкивался на своих фильмах. А ведь мы со звукоинженерами невероятно долго прорабатывали голос Бэйна. В прологе у него было совершенно чудесное звучание, однако слова было сложнее разобрать, так что в итоге нам пришлось немного все упростить: убрать некоторые фильтры и оставить больше естественной речи Тома. Но вот что увлекательно. На показах фильма зрители часто говорили, что не понимают слова злодея, но при этом в сюжете никто не путался. Хотя по ходу “Возрождения легенды” именно Бэйн разъясняет сюжет в своих монологах. Там примерно семь-восемь минут экспозиции: когда он говорит с Бэтменом, когда выступает перед тюрьмой Блэкгейт и когда приходит на стадион. Он – такой персонаж, который проговаривает зрителю, что происходит. И все же зрители не запутались. Но да, когда у персонажа закрыт рот, есть риск, что его не услышат; к тому же Том использовал очень необычную манеру речи, так что публике (особенно американской) с ним было непросто разобраться. Для нас это был весьма интересный опыт».

Как и в случае с «Темным рыцарем», релиз «Возрождения легенды» совпал с предвыборной гонкой в США: Обама шел на второй срок, а ему противостоял Митт Ромни – мемы рождались сами собой. Консервативный радиоведущий Раш Лимбо заявлял, что само имя противника Бэтмена, Бэйна, является отсылкой к фирме Bain Capital, соучредителем которой был Ромни. «Кампания Обамы наверняка не упустит случая выставить Ромни злодеем, который-де сломает хребет экономике», – писал колумнист-консерватор Джед Баббин в газете Washington Examiner. В противоположном ключе фильм прочитал писатель правых убеждений Кристиан Тото, по мнению которого «Возрождение легенды» невозможно воспринимать иначе как оду движению «Захвати Уолл-стрит»: «Приспешники Бэйна буквально штурмуют Уолл-стрит, зверски избивают богачей и обещают, что завтра славные жители города “потребуют то, что по праву принадлежит им”». В более взвешенном тоне была выдержана колонка Росса Дутэта в The New York Times:

«По ходу всей трилогии главное отличие Брюса Уэйна от его наставников из Лиги теней – это не вера героя в доброе сердце Готэма, но убежденность в том, что даже несовершенный порядок необходимо защищать: если предать систему огню, на смену коррупции и неравенству придет нечто гораздо более страшное. Это консервативный месседж, и все же далекий от триумфального шапкозакидательства во славу капитализма. Это скорее “тихий торизм”, нежели грохочущий ура-американизм, и восходит он не столько к Шону Ханнити[117], сколько к Эдмунду Бёрку».

Бэтмен (Кристиан Бэйл) сходится с Бэйном (Том Харди) на улицах Готэма, где вот-вот разразится революция.

Это весьма точное наблюдение; и не только потому, что трактат Бёрка «Размышления о Французской революции» (1790) во многом повлиял на писателя Томаса Карлайла, чей труд «История французской революции» (1837), в свою очередь, вдохновил Диккенса на «Повесть о двух городах». Бёрк, шотландец из консервативной партии вигов, осуждал парижское восстание как «разгул анархии», который порвал на части «саму ткань государства», и предрекал, что Революция пожрет своих детей и приведет к установлению военной диктатуры. Так же, как Бёрк предсказал восхождение к власти Наполеона Бонапарта, можно сказать, что и «Темный рыцарь: Возрождение легенды» угадал тектонический сдвиг, который приведет к избранию Дональда Трампа, чья башня из черного стекла на Пятой авеню появляется в фильме как экстерьер парадного входа «Уэйн Энтерпрайзис». «Я вам отвечаю, это шикарное кино», – заявлял Трамп в своем видеообзоре на «Возрождение легенды», хвалил операторскую работу и делал особый акцент на «самом главном: башня Трампа, мое здание, играет в фильме важную роль». Бизнесмена ничуть не смутило, что это роль символа правящего класса, от которого вынужденно откалывается «классовый отказник» Брюс Уэйн. Несколько лет спустя Трамп стал сорок пятым президентом США и в своей инаугурационной речи, кажется, позаимствовал слова Бэйна из сцены перед тюрьмой Блэкгейт: «Мы заберем власть у Вашингтона и возвратим ее вам, народу». Эту цитату мгновенно заметили – как и тот факт, что кампания по переизбранию Трампа в 2020 году использовала музыку и шрифт из фильма в одном из своих промороликов. Студия Warner Bros. тут же попросила штаб Трампа избавиться от отсылок к ленте.

«Из всех моих фильмов “Возрождение легенды” вызвало самые разнообразные, самые дикие трактовки, – размышляет Нолан. – Мне кажется, приписать этой картине правую идеологию можно лишь с большой натяжкой. Уж скорее она выражает левые идеи. Когда зрители слушают Бэйна и говорят: “Он совсем как Дональд Трамп”, или когда сам Трамп напоминает его – это потому, что Бэйн демагог. Он злодей. Чего я боялся, когда снимал “Возрождение легенды”? Я боялся демагогии. И оказалось, что боялся не зря. Я не хотел снимать политический фильм. Это кино не о политике, а о наших глубинных страхах. В период работы над сценарием мы наблюдали ложное чувство затишья: казалось, что все снова в порядке и что мы успешно преодолели финансовый кризис. Тем временем на более глубинном уровне закипало нечто, что могло спровоцировать весьма непростые времена. Кино позволяет нам испытывать общественные структуры на прочность в безопасных условиях и получать катарсис, на экране сталкиваясь с угрозой анархии и хаоса. Я бы даже сказал, что анархия – это главный антагонист всей трилогии. Мне кажется, сама идея одинокого мстителя, который удерживает цивилизацию от коллапса, не прельщает ни меня, ни большинство зрителей, однако в какой-то мере Бэтмен реализует наши фантазии. Нам хочется верить в героев, что способны в одиночку изменить мир или как-то вдохновить людей. Вот с каким настроем я снимал эти фильмы. Друзья не раз спрашивали меня, почему я не выражаю через кино свои политические убеждения. А я всегда отвечаю: “Да потому, что кино так не работает”. Нельзя навязать свои идеи публике. Это просто невозможно. Публика будет им сопротивляться. К кино надо подходить с более чистым сердцем. Надо сохранять верность принципам повествования и сюжетосложения, а это подразумевает, что автора могут неправильно истолковать. Не стоит думать, будто меня ничего не волнует и я ни о чем не переживаю; просто в своем подходе я стараюсь быть сдержанным и объективным. Зрителям нельзя навязать свои мысли – можно лишь пригласить их прожить определенные эмоции. Я всегда вспоминаю великую сцену из “Гладиатора”, когда герой срубает противнику голову, потом поворачивается к трибунам и кричит: “Что, хотите еще? Вы еще не развлеклись?” Что бы я ни снимал, я стараюсь развлекать людей».

* * *

Однажды вечером в 2007 году, пока братья Нолан искали натуру для съемок «Темного рыцаря», Джона рассказал Кристоферу о своем новом проекте: Стивен Спилберг и продюсер Линда Обст заказали ему сценарий на основе сюжетной заявки Кипа С. Торна – доктора физики из Калифорнийского технологического университета (Калтех). Торн познакомился с Обст еще тридцать лет назад, когда астрофизик Карл Саган устроил для них свидание вслепую; с тех пор они то и дело подумывали снять фильм о загадочных свойствах черных дыр и пространственно-временных «кротовых нор». «Несложно представить, как более развитая цивилизация вынимает кротовую нору из квантовой пены», – писал Торн в статье от 1988 года[118], к которой прилагалась иллюстрация с подписью: «Пространственно-временная диаграмма преобразования кротовой норы в машину времени». Выслушав Джону, Нолан притих – так же, как когда брат поделился с ним идеей «Помни» во время автомобильной поездки из Чикаго в Лос-Анджелес много лет назад.

Альберт Эйнштейн в 1904 году за работой в патентном бюро Берна, Швейцария, где он впервые начал обдумывать принципы относительности, согласно которой, если один брат-близнец останется на Земле, а другой отправится в глубины космоса, они будут стареть с разной скоростью.

«Между прочим, у “Начала” и “Интерстеллара” очень много общего, – рассказывает Нолан. – Параллельно тому, как Джона работал над черновиками “Интерстеллара”, я писал “Начало”, и брат об этом знал. Пару раз случалось, что я себя одергивал: так, осторожней, не то мы отдавим друг другу ноги». Чтобы набрать материал для сценария и разобраться в теории относительности, Джона несколько месяцев провел в Калтехе под началом Торна, изучая то, что физики называют «искривленной стороной Вселенной»: дыры в ткани реальности, искривления пространства и времени, гравитационные линзы, искажающие распространение света. Разбирая примеры, которые Эйнштейн использовал для иллюстрации специальной и общей теорий относительности, Джона заметил в них общий мотив «имманентной печали». Речь всегда шла о расставании: один человек едет в поезде, другой стоит на платформе; один летит в космическом корабле, другой находится на Земле; и они машут друг другу, покуда поезд или корабль уходит вдаль на скорости, близкой скорости света. Не ускользнул от Джоны и тот факт, что в одном из своих примеров Эйнштейн описывает одинаковых близнецов, братьев. В черновике «Интерстеллара» он вдохновлялся воспоминаниями об их с Крисом детстве: тогда космическая гонка еще была у всех на слуху, мальчики неотрывно смотрели по телевизору сериал Карла Сагана «Космос» и всей семьей выбирались в кино на «Близкие контакты третьей степени» – но потом Криса отправили в интернат, а вся остальная семья вернулась в Чикаго.

Нолан и его брат Джона в Лондоне на съемках фильма «Темный рыцарь: Возрождение легенды».

«Раньше мы смотрели в небо и там искали свое место среди звезд[119], – сокрушается главный герой фильма Джозеф Купер, вдовец и бывший пилот НАСА; один из многих, кто потерял работу, когда агентство закрылось, и кто теперь читает в учебниках, что полеты в космос были лишь инсценировкой, призванной разорить Советский Союз. – А теперь мы смотрим под ноги и пытаемся выжить в грязи». Во время бейсбольного матча низшей лиги небо вдруг прочерчивает яркая голубая полоса – старый зонд НАСА, падающий на Землю. Куп направляется на большой необитаемый остров близ архипелага Чаннелл, где он обнаруживает секретный подземный комплекс под управлением ученых НАСА. Купер помогает им разблокировать данные зонда и получает предложение возглавить космическую экспедицию в поисках новых планет, пригодных для заселения людьми. Поначалу герой отказывается, не желая расставаться с сыном, но затем соглашается, оставляет ему на память часы и говорит, что обязательно вернется. В дальнейшем окончательная версия Нолана и черновик Джоны радикально отличаются друг от друга, но все же в финале Куперу удается вернуться на Землю, где за это время прошло двести лет. Его сын давно умер, а ферма покрылась льдом. Герой не успевает вернуться в тепло корабля и, кажется, погибает в буране; впрочем, позднее он приходит в себя в больничной палате на борту огромной космической станции, где знакомится со своим праправнуком, уже стариком, которого специально перевели туда, чтобы встретиться с Купом. Потомок героя уже не может говорить, но достает из шкафчика у своей кровати часы – те самые часы, что Купер отдал своему сыну перед отлетом.

В 2009 году компания Спилберга DreamWorks отделилась от студии Paramount, и режиссер переключился на другие проекты. Тогда Нолан связался с Paramount и предложил им продолжить работу над «Интерстелларом». «Когда режиссерский пост освободился, я сказал Джоне, что хочу взяться за эту историю, но только при условии, что я дополню его текст своими собственными идеями и фрагментами из разных сценариев, которые я обдумывал на будущее, – рассказывает Нолан. – Я спросил брата: “Ты не против, если я возьму твой сценарий и сделаю из него свой фильм?” У Джоны уже был потрясающий главный герой и его потрясающие отношения с сыном – в общем, отличный первый акт и замечательная концовка. Там было очень много мотивов, которые мне хотелось развить. Джона сказал: “Хорошо, давай посмотрим, что получится”. И, как мне кажется, в итоге получилось именно то, к чему он так стремился».

Перед тем, как сесть за сценарий «Интерстеллара», Нолан сдул пыль с печатной машинки, подаренной ему отцом на двадцатый день рождения, и на ней набрал одностраничную аннотацию фильма – краткое изложение своего видения. Так режиссер подходит к каждому своему проекту. «Я делаю набросок объемом в одну страницу или абзац: что нужно фильму, в чем его общий замысел, чего я хочу в нем добиться. Затем я откладываю этот листок и время от времени возвращаюсь к нему (например, когда закончен первый черновик или когда начинается подготовительный период), чтобы не потерять суть за деталями, пока я конструирую механизм сюжета, пытаюсь достичь нужного мне результата. На препродакшене все становится еще сложнее: дизайн, строительство, поиск локаций берут на себя другие люди, и замысел приходится корректировать. Потому что реальность хоть немного, но расходится с ожиданиями. Всегда. Бюджет, натура, декорации – все другое. Так что приходится принимать решения. Эти решения не обязательно компромиссные; бывает, что появляется новая отличная идея и я думаю: ага, тут и там можно сделать так и эдак. Но, единожды погрузившись в этот механизм, легко позабыть об исходном замысле, о задумке фильма в целом».

У аннотации «Интерстеллара» была и другая задача. Нолан переслал ее композитору Хансу Циммеру, чтобы тот написал фрагмент саундтрека до того, как прочтет сценарий. «Меня еще не успели утвердить, а я уже позвонил Хансу и сказал: “Ты получишь конверт с письмом, где я на листе бумаги изложил суть нашего следующего проекта, своего рода сказку. Там ты найдешь несколько реплик из фильма. Его душу. Даю тебе один день: напиши что-нибудь, вечером покажешь мне, и из этого семечка мы вырастим все музыкальное сопровождение”. Мы заметили, что на прошлых наших работах, особенно ближе к финалу, мы тратили уйму времени, пытаясь взломать созданный нами механизм и добраться до сути истории. На этот раз я решил действовать наоборот. Начать с музыки и затем построить вокруг нее фильм».

Когда Нолан ему позвонил, Циммер выступал перед студентами Школы кино и телевидения при Университете Лойола Мэримаунт. На следующей день композитор получил письмо. Внутри был лист плотной веленевой бумаги с напечатанным на машинке текстом – Циммер понял, что перед ним оригинальная аннотация, не копия. На бумаге был изложен короткий рассказ про отца и ребенка, его сына. Композитор вспомнил, как за пару лет до того он беседовал с Ноланом и его женой Эммой. Они встретились в Лондоне под Рождество и на ужин отправились в «Уолсли» – большой, многолюдный ресторан в стиле ар-деко на площади Пикадилли. За окном шел снег, центр города намертво встал в пробках, так что спешить им было некуда. Разговор зашел о детях. Циммер, сыну которого тогда было пятнадцать лет, говорил: «Став отцом, человек больше не может смотреть на себя своими глазами; теперь он видит себя только глазами своего ребенка». Позднее, где-то в районе часа ночи, они вышли на опустевшие улицы Пикадилли и после некоторых раздумий о том, как добраться домой, начали играть в снежки.

Получив письмо, весь следующий день Циммер провел за работой, и к 21:00 у него была готова четырехминутная композиция для фортепиано и струнных, вдохновленная его переживаниями о том, что значит быть отцом. Композитор по телефону сообщил Эмме Томас, что закончил работу. «Мне переслать вам запись?» – спросил он. «Крис сегодня весь день как на иголках, прямо удивительно. Давай он подъедет к тебе?» – ответила Томас. По воспоминаниям Циммера, Нолан сел в машину, приехал к нему в студию и уселся на диван. Как это обычно бывает, когда композитор впервые исполняет свою работу, Циммер рассыпался в извинениях и начал играть. Он не оглядывался на Нолана, смотрел только вперед, и повернулся к нему, только когда закончил. Было заметно, что режиссер проникся музыкой. «Что ж, теперь я просто обязан снять этот фильм», – сказал он. «А что это все-таки за фильм?» – спросил Циммер. И Нолан начал рассказывать ему масштабную, величественную историю о космосе и философии, человечестве и науке. «Крис, погоди. Я же написал очень личную вещь, понимаешь?» – «Понимаю. И теперь я знаю, в чем заключается душа этого фильма».

Слова, сказанные Циммером в Лондоне: «Став отцом, человек больше не может смотреть на себя своими глазами; теперь он видит себя только глазами своего ребенка», вдохновили Нолана на «своего рода сказку».

«Фильм можно прочесть как сказку о привидении. О том, как родители становятся призраками будущего своих детей. И эту сказку я передал Хансу, чтобы он в музыке выразил душу нашей истории. Сказку про отца, который возвращается к сыну в виде призрака и больше не может его покинуть», – вспоминает режиссер.

Купер (Мэттью МакКонахи) прощается со своей дочерью Мёрф (Маккензи Фой).

Разумеется, Нолан думал о собственной одиннадцатилетней дочери Флоре и о том, как больно ему разлучаться с ней, отправляясь на съемки фильмов. Рабочим названием «Интерстеллара» было «Письмо Флоры». «Мне хорошо знакома дилемма человека, который должен оставить детей, чтобы делать свое дело; ему отчаянно хочется быть рядом с ними, и все же дело манит его за собой, – говорит Нолан. – Я совершенно влюблен в свою работу. И считаю, что мне невероятно повезло ей заниматься. Но также я испытываю чувство вины, огромное чувство вины. Моей дочери тогда было столько же, сколько и ребенку в сценарии. В черновике у Джоны был сын; я заменил персонажа на дочь, потому что они с Флорой были примерно одного возраста. Мои дети росли, и я вдруг почувствовал острое желание удержать прошлое. Мне стало грустно от того, как быстро летит время. Все родители об этом говорят, всем это знакомо. Так что “Интерстеллар” основан на моих очень личных переживаниях».

* * *

Едва ли стоит удивляться, что режиссер «Помни» и «Начала» – фильмов с филигранным, почти часовым механизмом сюжета – наконец обратился к Альберту Эйнштейну, который вывел постулаты относительности, изучая механику часов в патентном бюро Берна в Швейцарии. Каждый день, отправляясь на работу из своей квартиры на улице Крамгассе, Эйнштейн проходил мимо множества электрических часов, чью работу координировал центральный телеграф. В те годы Швейцария вознамерилась синхронизировать друг с другом все часы в мире, и Берн стоял в авангарде этого процесса. Электросеть непрерывно расширялась и связывала различные часы с «материнским» хронометром в обсерватории, откуда, начиная с 1 августа 1890 года, автоматически расходились корректирующие сигналы по отелям, перекресткам и колокольням сразу нескольких континентов. В бюро Эйнштейна один за другим приходили патенты на новые электрические часы, так что ученый мог из первых рядов наблюдать за явлением, которое пресса окрестила «часовой революцией». В каком-то смысле теория относительности стала отражением его ежедневных прогулок по Берну. «Эйнштейн оказался в самой гуще перемен, – пишет Питер Галисон [в книге «Часы Эйнштейна, карты Пуанкаре. Империи времени»]. – Вдохновившись новым, удобным, охватившим единовременно весь мир механизмом, Эйнштейн вывел на основе его принципов свою новую физику».

Гораздо большее удивление у критиков, привыкших отзываться о Нолане как о «холодном» или даже «суровом» режиссере, вызвало то, сколько эмоций он высек из теорий Эйнштейна. Предыдущие работы Нолана ругали то за «сухость», то за «бесстрастность», однако «Интерстеллар» вдруг оказался ревущим гимном во славу семейных связей – настоящей «слезовыжималкой», где героев разлучает не пространство, а время. У Дэвида Лина в «Докторе Живаго» Юрия (Омар Шариф) и Лару (Джули Кристи) разделяет заснеженная уральская тундра. В «Интерстелларе» время похищает отцов у дочерей, а сыновей – у отцов. Герои рыдают над видеописьмами от родных, пришедшими будто из другой жизни. Призрак оставляет в пыли послания для живых. В основе фильма лежит простая идея, подхватывающая диалог XIX и XXI веков, начатый в «Престиже»: по версии Нолана, покорение космоса отражает и заостряет пределы человеческой природы ничуть не меньше, чем освоение земных океанов и континентов в эпоху географических открытий. «Мы с тобой первооткрыватели, – говорит Купер своему коллеге Ромилли (Дэвид Гяси). – Это наша лодка». Космическую станцию, состоящую из двенадцати связанных кольцом модулей, Джона назвал «Эндюранс» в честь трехмачтовой баркентины, на которой сэр Эрнест Шеклтон исследовал Антарктиду в 1914 году. Корабль застрял во льдах, потерял управление и был раздавлен. Лишь через два года отчаявшимся морякам удалось добраться до китобойной базы Стромнесс на острове Южная Георгия. «Скажите, когда закончилась война?» – спросил Шеклтон у начальника базы. «Война по-прежнему идет, – ответил тот. – Миллионы людей мертвы. Европа сошла с ума, весь мир сошел с ума». Все путешественники так или иначе путешествуют во времени.

«“Интерстеллар” – это классический эпик о выживании. Так мы к нему подходили. Это история о людях, которые шагают в бескрайнюю пустоту космоса, об одиночестве и преодолении себя, – рассказывает Нолан. – Это история о человеческой природе, очень интимная. Мы убираем все лишнее, отправляем героев в самый далекий уголок Вселенной и там узнаем неприглядную правду о самих себе». Экспедицию сопровождает предательство: сначала со стороны профессора Брэнда (Майкл Кейн), затем – доктора Манна (Мэтт Дэймон). Ими движет холодная логика естественного отбора Дарвина и теорий Томаса Мальтуса, британского экономиста, который в «Опыте о законе народонаселения» (1798) предположил, что из-за экспоненциального роста численности населения со временем запасы продовольствия будут исчерпаны. «Идеи Мальтуса, насколько я их помню, были жестокими, но также весьма смелыми с научной точки зрения, – говорит Нолан. – Его часто понимают превратно; так же, как учение Дарвина присвоили себе нацисты. Теорию естественного отбора можно толковать как угодно, если исказить ее реальный смысл[120]. Дарвин не говорит о том, что виды всегда действуют в собственных интересах. На самом деле в теории сказано, что гены, которые удалось передать дальше, закрепляются – в непосредственной, очень краткосрочной перспективе. У видов нет никакого коллективного сознания или коллективной цели. Эволюция – это цепь случайных мутаций. Есть ли у нас нравственная, этическая связь с людьми будущего – например, теми, кто появится через сто лет? С кем именно человек ощущает свою связь? Только с теми, кого он видит, с кем взаимодействует и живет рядом, кого любит? Или же с теми, про кого он что-то знает, – с людьми из прошлого и будущего? Это очень непростые вопросы. Но их можно прочувствовать, если смотреть на человечество в космическом масштабе, через космическое время. Как мы сейчас живем? И как долго продолжается эта эпоха в сравнении с предыдущими? Что будет дальше?»

Перехватив проект у Спилберга, Нолан принял на себя обязательства сразу перед двумя студиями – Warner Bros. и Paramount. Так же он попытался осознанно связать два разных периода своей жизни: оптимизм раннего детства, когда они с Джоной запоем смотрели «Космос» Карла Сагана и «Близкие контакты третьей степени» Спилберга, и интеллектуальные эксперименты подростковых лет, когда Нолан открыл для себя Кубрика и Роуга. По совету оператора Хойте ван Хойтемы во время подготовительного периода режиссер также ознакомился с фильмами советского режиссера Андрея Тарковского. И прежде всего с «Зеркалом» (1975) – нелинейной автобиографической кинопоэмой, которая рассказана от лица умирающего художника и выстроена по логике сна. Сцены из современности Тарковский переплетает с детскими воспоминаниями героя (вдохновленными его собственным детством), лирическими видениями матери и стихотворениями отца. Некоторые эпизоды разворачиваются в декорациях дома, воссозданных до мелочей, дома, где режиссер вырос. Часто Тарковский обращается к определенным текстурам и цветам: например, лужице разлитого молока или влажному отпечатку, который испаряется на сияющей древесине стола. «Какой там дом! – вспоминает Нолан. – Есть что-то совершенно чудесное в том, как в этом фильме показаны стихии: огонь и вода. Я не разделяю артхаус и мейнстримное кино по жанрам или форме. Просто стараюсь учиться на смелых экспериментах режиссеров прошлого. В каком-то смысле им повезло работать в эпоху, когда было легче экспериментировать с формой. Так они сами чему-то научились и заодно расширили мое представление о возможностях кино. Когда я вижу какой-нибудь яркий образ, я стараюсь не переживать о том, где он найдет свое место в общей матрице – и найдет ли вообще. Если он зацепил меня, то будет цеплять и в фильме».

Звездолет Купера назван в честь корабля Эрнеста Шеклтона «Эндюранс», который застрял в антарктических льдах в 1916 году.

* * *

Съемки «Интерстеллара» начались 6 августа 2013 года в канадской провинции Альберта: раньше там снимали горные сцены «Начала», теперь же команда отправилась южнее, на равнины, тянущиеся от горизонта до горизонта. Там Краули высадил пятьсот акров кукурузы, которую в фильме уничтожает катастрофическая пыльная буря – для этой сцены в воздухе распылили синтетическую пыль при помощи огромных вентиляторов. Кстати, на съемках «Зеркала» Тарковский также высадил поле гречихи, чтобы на ней зацвели характерные белые цветы, которые он запомнил в детстве. Другим источником вдохновения стал документальный мини-сериал Кена Бёрнса «Пыльная буря» (2012), тщательно изученный новым оператором Нолана, нидерландцем Хойте ван Хойтемой, который до этого работал с Томасом Альфредсоном на фильме «Шпион, выйди вон!» по роману Джона ле Карре. Из «Пыльной бури» ван Хойтема заимствовал образ почвы, налипшей на стены домов, и беспрестанную борьбу людей с проникающей внутрь пылью. Также Бёрнс разрешил использовать в начале «Интерстеллара» фрагменты интервью, не вошедшие в его проект.

Оператор Хойте ван Хойтема, Эмма Томас и Нолан на натурных съемках в Калгари в 2013 году.

После Канады группа отправилась в Исландию – на уже знакомый ледник Свинафедльсйёкюдль в национальном парке Ватнайёкюдль, где Нолан снимал экстерьерные сцены тренировок Лиги теней в «Бэтмен: Начало». Затем «Интерстеллар» на сорок пять дней переехал в Лос-Анджелес, в павильон № 30 на студии Sony, внутри которого на съемках «Возрождения легенды» была обустроена Бэт-пещера. Теперь Нэйтан Краули собрал там полноразмерную модель космического челнока «Рейнджер» с тесным интерьером, заполненным разной аппаратурой и напоминавшим коридоры подводной лодки. «Рейнджер» был закреплен на гидравлических цилиндрах, чтобы актеров на съемках мотало из стороны в сторону, а за окном челнока Нолан установил огромный (34 метра в высоту, 91 метр в длину) панорамный экран, куда выводились кадры звездного неба. Это решение он придумал после того, как показал своей группе космическую драму Филипа Кауфмана «Парни что надо» (1983).

«В итоге мы решили отстроить модели целиком, чтобы сцены (особенно интерьерные) можно было снимать будто бы изнутри настоящего космического корабля, – рассказывает Нолан. – Мы не использовали зеленый экран. В кадре актеры реагировали на то, что действительно видели своими глазами. Когда челнок входил в атмосферу, то модель раскачивалась, на панели включались красные лампочки, валил дым и так далее. Все как на симуляторе. А когда я или Хойте замечали что-нибудь интересное, мы могли тут же перестроиться и продолжить съемку, дубль за дублем. Нарабатывали разный материал, как в документальном кино. В лучших неигровых фильмах есть спонтанность, чувство свободы, и я такое обожаю. Изображение в них имеет особую непосредственность текстуры. Сразу чувствуешь, что какие-то вещи остались на полу монтажной. Ситуации показаны мельком: между кадрами и за кадром ощущается реальность. Мне лично такое кино кажется более убедительным, я будто сам попадаю внутрь фильма. В “Интерстелларе” есть пара сцен, где этот эффект особенно заметен. Например, меня поражает эпизод, когда астронавты покидают орбиту Земли и мы вскользь видим, как каждый из них выполняет свою задачу. Это можно было бы подать эффектно – но нет, мы просто показываем, как они щелкают переключателями и дают друг другу добро. Зритель видит этот процесс фрагментарно, но ощущает его во всей полноте. Сцена не кажется упрощенной или формальной, и мне это очень нравится».

Эмма Томас на съемках советуется с Джоной Ноланом.

В первые сорок минут фильма многое остается за кадром. Зрителям не показывают выпуски новостей о том, как в XXI веке экологическая катастрофа отравила атмосферу Земли, а вся территория Америки превратилась в пыльные пустоши. Нам не показывают испуганных репортеров, объясняющих, что приближающаяся пыльная буря ударит по полям кукурузы. Нам не показывают совещания, на которых президент и прочие высшие чины обсуждают грядущий климатический апокалипсис и приказывают НАСА начать поиски планет, пригодных для заселения выжившими. Иными словами, нам не показывают всего того, что мы привыкли видеть в фантастике и фильмах-катастрофах о конце света. «Интерстеллар» – это максималистское кино, рассказанное минималистскими средствами: мы видим лишь серию интервью об экологической «болезни» в стиле документалок Кена Бёрнса, кадры с запыленными тарелками на обеденном столе и отца (Мэттью МакКонахи), который пытается удержать в школе свою младшую дочь Мёрф. Оператор Хойте ван Хойтема работает в оттенках синего и зеленого, ловит отблески первых лучей зари, подражая фильмам Терренса Малика, и запечатлевает живую, неидеальную текстуру кукурузных полей близ Калгари – разительный контраст с глянцевой картинкой Уолли Пфистера в трилогии «Темный рыцарь». Под звуки первых нот органной мелодии Ханса Циммера далекие горы на самом краю горизонта будто бы манят зрителей обещанием интриги. Вопреки своему названию, «Интерстеллар» (т. е. «Межзвездное путешествие») – фильм о движении вдаль, нежели о восхождении в небо.

Павильонные съемки «Интерстеллара» прошли в Калвер-Сити. Актеры работали внутри полноразмерной модели челнока «Рейнджер», установленной на гидравлических цилиндрах и окруженной огромным панорамным экраном (34 метра в высоту, 91 метр в длину), на который выводились пейзажи звездного неба.

Нолан советуется с Джессикой Честейн между дублями.

В пыльных узорах внутри своей комнаты Мёрф видит послания «призрака», однако на самом деле это – координаты секретной базы НАСА, где Куперу представят его задание. Данный сюжетный мотив был подсмотрен у Спилберга в «Близких контактах третьей степени»: там из перехваченных астрономами чисел складываются координаты горы Башня дьявола в штате Вайоминг. Впрочем, сам образ пыли, ложащейся на пол в лучах солнца, – чисто нолановский кадр, поэтическое воплощение эффекта Пойнтинга – Робертсона, согласно которому Солнце затягивает на свою орбиту частицы космической пыли. Сцена так завораживает, что кажется даже неуместной по соседству со следующим, перегруженным экспозицией эпизодом в тайном бункере НАСА, куда забредает Купер и где мудрый старик-профессор Брэнд (Майкл Кейн) объясняет ему, что недалеко от Сатурна какой-то высший разум (герой почему-то даже не пытается понять, чей именно) как нельзя кстати разместил кротовую нору, чтобы человечество отправилось к далеким уголкам космоса на поиски пригодных для жизни планет. Ученые потеряли связь уже с тремя экспедициями, но вот-вот запустят в небо новый звездолет. Нужен только бесстрашный пилот, чтобы возглавить команду и решить, к какой из трех планет отправиться. «Я ничего не скажу тебе, пока ты не согласишься управлять этим кораблем», – говорит Брэнд. «Час назад вы даже не знали, что я жив. И все равно запустили бы его», – отвечает Купер, вторя удивлению самих зрителей. В этот момент сюжет Нолана сталкивается со сценарием его брата; сложно избавиться от ощущения, будто поверх одного фильма нам вдруг начали показывать совсем другой. Неожиданно воскресшее НАСА. Три прошлые экспедиции. Четвертая наготове – возможно, при поддержке высшего разума. И все для того, чтобы загнать Купера в звездолет.

Нолан замеряет свет рядом с актером Уэсом Бентли на съемках в Исландии.

Позднее «Интерстеллар» выравнивается. В сценарии Джоны Купер исследовал лишь одну ледяную планету, где его ждали прорытые китайцами рудники, роботы, приборы для управления гравитацией, фрактальные инопланетяне, способные поглощать солнечный свет, космическая станция за гранью пространства и времени и, наконец, кротовая нора, через которую герой возвращается на Землю. У Нолана планеты две – водная и ледяная. На первой он исследует силу человеческой любви, на другой – склонность людей к предательству. Команда «Эндюранс» воспринимает время иначе, чем их родные-земляне: за несколько минут, что персонажи проводят на одной из перспективных планет, на корабле сменяются недели или даже месяцы, а на Земле – годы. Здесь Нолан идет наперекор голливудским летним блокбастерам, в которых с легкой руки сценаристов спасение близких часто приравнивается к спасению всего человечества. Режиссер говорит: минуточку! Пока Купер и его команда спасают Землю, они рискуют потерять своих родных. «Моей дочери десять лет, – говорит герой. – Я не успел объяснить ей теории Эйнштейна». – «Ты мог сказать ей, что спасаешь мир», – замечает Амелия. «Нет», – отрезает Купер.

И это задает невероятное напряжение сцене, в которой Куп с командой приводняются на планету Миллер, где каждый час равен семи земным годам – за кадром музыка неумолимо отсчитывает секунды. «Время для нас – такой же ресурс, как еда и кислород, – рассуждает Амелия. – Посадка обойдется нам дорого». Оказавшись на поверхности, герои обнаруживают обломки корабля Миллер, и пока Брэнд пытается достать оттуда важные данные, Купер старается увести корабль с пути приближающейся волны. Вода затапливает двигатель, и исследователям ничего не остается, как сидеть и ждать, пока он просохнет. «Сколько мы потеряем, Брэнд?» – спрашивает Купер. «Много». По возвращении на «Эндюранс» они встречают Ромилли; тот постарел, в бороде уже проступает седина. Их не было двадцать три года, четыре месяца и восемь дней. Купер садится слушать сообщения, пришедшие с Земли за это время.

«Привет, пап. Зацени новости», – говорит ему сын Том. Поначалу мы слышим лишь голос актера Тимоти Шаламе, а камера продолжает следить за МакКонахи. На фоне органная тема Циммера чередует разные интервалы (квинта, кварта, терция и секунда) в регистрах кларнета и флейты. Луч света из иллюминатора проносится по лицу героя, озаряя его.

«Я окончил школу. Мисс Кёрлик наставила мне трояков, запорола средний балл», – рассказывает Том, а МакКонахи широко и гордо улыбается. Последовательность интервалов в музыке повторяется и обрастает новыми гармоничными нотами. Камера медленно приближается к лицу героя, и мы видим в его глазах слезы.

«Дед был на выпускном, – продолжает Том. – О! Я встретил девушку, пап. Я думаю, она – та самая…» Впервые в рассказе сына Купер слышит о ком-то, кого не помнит лично (новая девушка!), и лицо МакКонахи искривляется в попытках сдержать рыдания. Шаламе показывает фотографию: «Ее зовут Лоис. Вот она», – говорит Том.

Камера показывает кресло Купера со спины. Очевидно, прошло некоторое время.

«Мёрф взяла без спроса дедушкину машину. Разбила ее. Сама цела вроде», – говорит Том. В следующем письме его играет Кейси Аффлек, трогательный и слегка осипший. Весьма уместное сочетание, ведь на камеру он поднимает своего первенца: «Его зовут Джесси».

Мы снова видим МакКонахи. При виде внука тоску в его сердце ненадолго заглушает любовь. Как и положено новоявленному дедушке, он машет в экран. «Прости, что пропал, – Том с трудом начинает следующее послание, потупив взгляд и пряча лицо за сцепленными руками. – Ох… На прошлой неделе умер дедушка. Мы похоронили его рядом с мамой…» МакКонахи застыл, по его лицу катятся слезы. Новости накатывают на него, будто волны на скалы. «Мёрф была на похоронах. Мы теперь нечасто ее видим», – продолжает Том. «Лоис говорит, что я должен отпустить тебя». МакКонахи качает головой, всего раз. «Так что… Знаешь, я тебя отпускаю…»

Видеоэкран гаснет, музыка обрывается, МакКонахи в отчаянии хватается за дисплей, словно пытаясь пробудить его к жизни. Наконец, даря герою надежду, звучит одинокая органная нота, а на экране вновь проступает зеленоватая картинка послания.

«Привет, пап», – говорит повзрослевшая Мёрф в исполнении Джессики Честейн. «Привет, Мёрф», – шепчет в ответ Купер, потрясенный при виде взрослой дочери. «Я ничего не отправляла тебе, пока ты был на связи. Злилась, что ты нас оставил. А когда ты замолчал, я поняла, что нужно смириться с твоим решением», – говорит она, едва справляясь с гневом. Циммер усиливает музыку новыми нотами, громкость постепенно нарастает. Мёрф отмечает день рождения. Ей исполнилось столько же, сколько было самому Куперу на момент отлета. «Так что сейчас – самое время тебе вернуться», – говорит она и выключает камеру.

Однако в этот момент камера переносится в кабинет прямо за спину кресла Мёрф. На полках стоят папки НАСА. Профессор Брэнд сидит позади героини и наблюдает за ней.

Пора нам услышать ее половину истории.

* * *

«Сцена с видеописьмами – один из тех моментов, которые в изначальном сценарии Джоны получились просто блестяще. Этот эпизод дает ключ к фильму, выражает его дух, – говорит Нолан. – Ничего подобного я раньше не видел. Эта сцена мощно откликнулась во мне. Мы долго обсуждали ее с Мэттью и решили отснять все видеопослания заранее. Мне не хотелось потом добавлять их в кадр с помощью графики. А Мэттью хотел, чтобы он впервые увидел эти записи уже на площадке, когда мы будем снимать его крупный план. Был риск, что его реакция окажется слишком натуралистичной, потому что данный эпизод пробуждал в нем его собственные отцовские чувства, – кажется, в одном дубле он и впрямь перебрал с искренностью. В этом плане работа актеров меня чрезвычайно увлекает. Я сижу на площадке и наблюдаю за ними, лицом к лицу, лишь изредка поглядывая в монитор, чтобы следить за мизансценой. Моя задача – постараться прожить эпизод так, как его увидят зрители, открыться их эмоциям. И бывает так, что актер играет чересчур искренне, нараспашку, и тем отталкивает зрителей от себя: сцена становится невыносимо тяжелой, мы словно вторгаемся в чужое личное пространство. Как если прибавляешь громкость слишком сильно, и звук начинает потрескивать. Так что одна из моих задач как режиссера – синхронизировать фильм с восприятием публики. И многих он действительно тронул за живое. Зрители часто рассказывают мне о том, как эта сцена повлияла на них. Так и было задумано. Для меня это очень трогательный момент. Он выражает то, что меня заботит и волнует».

Эскизы тессеракта, набросанные Ноланом от руки.

Мэттью МакКонахи и Маккензи Фой в декорациях тессеракта. Сказка про призрака – один из многих элементов, которые Нолан добавил в сценарий своего брата.

В «Интерстелларе» Нолана волнует то же, что волновало его в «Помни», «Бэтмене», «Начале» и «Возрождении легенды», – неприкаянность. «Дай бог вам не узнать, какое это счастье – снова увидеть другого человека», – говорит доктор Манн (Мэтт Деймон), когда герои обнаруживают его на ледяной планете. Его предательство предвещает занятная деталь: челнок Купера спускается сквозь толщу облаков, задевает одно из них и вдруг сбивает с него растрескавшийся осколок. Облако тоже состоит изо льда. Подобно мистеру Тодду, злодею из романа Ивлина Во «Пригоршня праха», доктор Манн постепенно сходит с ума, не вынеся изоляции и одиночества, и, дабы спастись, обманом заманивает «Эндюранс» на свою планету. Инстинкт выживания поборол в нем все остальные чувства. С похожим испытанием позднее сталкивается Купер, когда он проваливается в черную дыру Гаргантюа и застревает в тессеракте – гиперкубе, существующем в пяти измерениях. Герой может двигаться вперед и назад во времени, однако чувство вины намертво приковывает его к одному-единственному месту – комнате Мёрф. Мы снова вернулись к сказке о призраке, которым для своей дочери оказался сам Купер.

Купер видит различные моменты из их общей жизни: вот Мёрф расчесывает волосы, вот она показывает ему узоры в пыли на полу, вот он пытается с ней попрощаться («Если бросаешь нас – уходи»). Герой никак не может установить контакт с дочерью, лишь сбрасывает с ее полок книги: энциклопедию, собрание сочинений Конан Дойля. «Излом времени» Мадлен Л’Энгль, «Зимнюю сказку» Шекспира – еще одну историю о брошенной девочке. «Не уходи, идиот!» – кричит Купер себе прошлому, перемещаясь по тессеракту от комнаты к комнате. «Не дай мне уйти, Мёрф!» В этой бесконечной галерее родительской вины он заново проживает упущенные возможности, невысказанные слова, непринятые решения. Так же Леонард Шелби из «Помни» ходил по кругу жизни, снова и снова возвращаясь к своей извечной травме, не в силах вырваться из лимба. Однако, в отличие от него, у Купера все же есть способ повлиять на реальность. Он понимает, что может общаться с Мёрф, передвигая секундную стрелку на наручных часах, которые он ей оставил, – будто парализованный человек, что одним морганием глаз пытается диктовать автобиографию.

«“Интерстеллар” твердо стоит на идее эмоциональной связи между людьми, – объясняет Нолан. – Поэтому в фильме звучат стихи Дилана Томаса: “Пылает гнев на то, как гаснет мир”. В этом весь смысл моей истории. Я с гневом восстаю против угасания мира. Главным и очень конкретным врагом в “Интерстелларе” оказывается время – злая сила, издевающаяся над людьми. И я просто не мог и не хотел позволить времени победить. Для меня это фильм об отцовстве. О том, как проходит жизнь, а дети взрослеют прямо у тебя на глазах. Точно такие же ощущения я испытал, посмотрев “Отрочество” Ричарда Линклейтера – просто удивительный фильм, который обращается к тем же темам, но совершенно по-своему[121]. Каждому это знакомо. В течении времени есть и положительная сторона; что, как мне кажется, отчасти обусловливает оптимизм нашего фильма. Когда мы грустим, прощаясь с близкими, мы так выражаем свою огромную любовь к ним. Прочность наших уз – важное напоминание о том, что мы не одиноки».

В поисках образа размытого времени Нолан исследовал творчество самых разных скульпторов и художников; в том числе – первую в истории фотографию человека, сделанную Луи Дагером в 1838 году. Фотограф снимал парижский бульвар дю Тампль при помощи длинной выдержки, и единственным, кто не сдвинулся с места, пока Дагер экспонировал металлическую пластину на протяжении десяти минут, оказался мужчина, остановившийся почистить туфли. «У Герхарда Рихтера[122] есть альбом, в котором он берет изображение и делит его сначала пополам, затем вчетверо и так далее, и таким образом картинка растягивается, превращается в полосы, – вспоминает Нолан. – Ребята из отдела компьютерной графики выезжали снимать шоссе, чтобы понять, как визуально меняется объект, если сосредоточить на нем внимание, как изображение начинает рябить и тому подобное. Мы невероятно много усилий вложили в тессеракт. Обычно я просто равняюсь на образы, которые мне нравятся, но в данном случае я хотел, чтобы все было по науке. Когда тессеракт схлопывается, он действует по правилам четырехмерного вращения куба Неккера – вернее, двухмерной проекции четырехмерного вращения. Получается очень необычное движение. Математики и ученые тут же его узнают. Тем, кто оказывался в декорациях тессеракта, он кажется очень красивым, но мы не задумывали его таким. Красота родилась сама по себе. Я определенно согласен с убеждением, что в процессе работы сценарист или режиссер не столько создают, сколько обнаруживают свой материал. Так скульптор отсекает лишнее от камня, который уже стоит перед ним».

У тессеракта много разных источников вдохновения: (ВВЕРХУ СЛЕВА) фантастическая повесть Эдвина Эбботта «Флатландия» (1884); (СЛЕВА) самая первая фотография человека, снятая Луи Дагером в 1838 году на бульваре дю Тампль с использованием длинной выдержки; (ВВЕРХУ) «Полоса (921-6)» Герхарда Рихтера. Создавая это произведение, художник сфотографировал одну из своих любимых работ, «Абстрактную картину, 724-4» (1990), разделил снимок на тонкие вертикальные полоски, а затем растянул их по горизонтали.

* * *

Когда Нолан предложил Хансу Циммеру записать музыку «Интерстеллара» на органе, композитор перепугался. У него органный саундтрек ассоциировался только со старыми фильмами ужасов от студии Hammer. «С органом я ему, конечно, подбросил ту еще задачку, – говорит режиссер. – Я сказал, мол, очень хочу услышать в фильме орган; тебе доводилось писать для него? А Ханс никогда раньше не создавал киномузыку для органа, так что он напрягся, но все равно с головой погрузился в работу». Для Нолана звучание этого инструмента напрямую связано с детством. Со вторника по пятницу каждое утро, чуть позже восьми часов, все учащиеся Хэйлибери набивались, словно кильки в бочку, в школьную часовню под широкий купол в духе Нового собора Брешии. Утренняя служба продолжалась всего десять минут: ученики бубнили молитвы, заглушая урчание тоскующих по завтраку животов, затем с разной степенью энтузиазма исполняли пару-тройку гимнов под аккомпанемент большого органа работы Иоганнеса Клауса; 54 регистра, три клавиатуры-мануала и педали – такой скорее встретишь в кафедральном соборе.

«Орган я слышал и раньше. В католической старшей школе Бэрроу-Хиллз, куда я ходил, он тоже был. Так что этот инструмент мне хорошо знаком, милостью христианского школьного образования. Я ведь в какой-то мере рос католиком. Отец у меня был очень религиозен, я – нет, да и в те годы не особо увлекался религией, но все-таки посещал католическую школу. И в “Интерстелларе” я хотел попробовать использовать орган, чтобы вызвать у зрителя благоговейный трепет. Прислушайтесь к тому, как у нас в фильме звучит музыка: очень часто мелодия вдруг обрывается и слышен ее отголосок. Мы специально записывались в тесном помещении церкви Темпл-черч. При помощи эха мы создаем у зрителя ощущение космического размаха, хотя на самом деле звук разносится по весьма ограниченному пространству. Все это заложено в архитектуре, чтобы при входе в собор вы испытывали благоговение. И это же чувство я хотел вызвать у зрителей, пусть даже “Интерстеллар” – совсем не религиозное кино. Я искал нужные ассоциации: например, звуки органа. Также можно припомнить фильм Годфри Реджио “Кояанискатси” с удивительной музыкой Филипа Гласса – он сильно на меня повлиял. Это чудесный пример неповествовательного кино. И там просто поразительно использован орган».

«Кояанискатси» (1982) – экспериментальный документальный фильм, воплощающий мысль о том, что современный мир вышел из равновесия. В нем переплетаются виды природы и городской жизни: Лос-Анджелес и Нью-Йорк в час пик, национальный парк Каньонлендс в штате Юта, кадры ядерного взрыва и уничтожения жилых районов. Многие эпизоды были сняты при помощи замедленной съемки, а за кадром звучит музыка Филипа Гласса. Для Годфри Реджио «Кояанискатси» стал режиссерским дебютом, а до того он служил монахом при Конгрегации христианских братьев. Никогда раньше Нолан и его команда не видели фильм, снятый монахом.

Работу над музыкой «Интерстеллара» Циммер начал аж за два года до выхода фильма в прокат. Композитор укрылся от мира в своей лондонской квартире, обложился справочниками издательства Time-Life[123] с космическими фотографиями НАСА и стал обдумывать идеи для эпизодов, которые он еще даже не видел в сценарии – Нолан только описывал их ему по телефону. Духовой орган чем-то напоминал ему космический корабль, а в XVII веке этой машине не было равных по сложности. «Орган – словно дремлющий под землей гигант, – говорил Циммер. – Мы слышим дыхание воздуха в трубах. И кажется, будто этот царственный зверь вот-вот проснется».

Наконец, в лондонской церкви Темпл-черч, что стоит недалеко от Флит-стрит и реки Темзы, композитор обнаружил недавно восстановленный орган с четырьмя мануалами, сконструированный в 1926 году мастерской «Харрисон и Харрисон». Боковое помещение церкви Циммер переоборудовал под временную студию и разместил по периметру нефа множество микрофонов. Изначально орган Темпл-черч предназначался для шотландского замка, и его 382 регистра связывают 3828 труб: некоторые из них не больше карандаша, другие – в девять метров длиной и выдают столь низкие ноты, что от их звука дрожат церковные окна. Микрофоны были закреплены на расстоянии шести метров друг от друга, а иногда отстояли от центральных труб органа на целых двенадцать метров. Для более необычной акустики Циммер также попросил хор повернуться к микрофонам спиной. «Чем дальше герои фильма уходят от Земли, тем чаще мы слышим звуки человеческого происхождения; однако они кажутся чужеродными, – объясняет композитор. – Вот, например, видеопослания. Звук в них слегка искаженный, слегка абстрактный».

Второй этап записи музыки прошел в студии Джорджа Мартина AIR, где Циммер собрал оркестр из ста человек – в том числе тридцать четыре струнных исполнителя, двадцать четыре духовых и четырех пианистов. Вскоре стало понятно, что вовремя записать всю необходимую для фильма музыку они не успеют, так что режиссер и композитор решили работать параллельно друг другу: пока Циммер записывал оркестр и фортепиано в студии AIR, Нолан руководил хором и органом в Темпл-черч, и наоборот.

Нолан и Ханс Циммер работают над музыкой к «Интерстеллару» (2014). Чтобы не выбиться из графика, им пришлось записывать саундтрек в двух местах одновременно. Фотография Джордана Голдберга.

«Нагрузка была колоссальной, – вспоминает режиссер. – Но к тому моменту мы уже много лет работали вместе и все более тесно сотрудничали, прорабатывая саундтрек. Мне очень хотелось подключиться к этой части творческого процесса, зарыться в музыкальные задачи, а не просто добавить к фильму уже готовую партитуру. Ханс любезно согласился, и я его не стеснял. Думаю, ему тоже не нравится, когда музыку кладут поверх фильма, будто свежий слой краски. Ханс любит глубоко погружаться в структуру фильма. И с каждым новым проектом я все чаще даю ему такую возможность. Работа у нас проходит так: Ханс присылает мне сложные, многослойные композиции и время от времени приглашает к себе в студию, чтобы мы разобрали их на отдельные элементы. В одной из композиций был органный мотив, всего в пару нот, и я предложил его зациклить, наметил возможные границы отрывка. Ханс сказал: “Завтра сделаю и перешлю”. На следующий день я получил от него мелодию под названием “Каракули для органа” – для него это была просто безделица, часть более сложной композиции, но он вывел из нее маленький прелестный мотив и переслал мне. Тем временем Ли монтировал сцену обратного отсчета, а на другом компьютере я тоже начал с ней играться и решил подложить музыку. Сказал ему: “Давай попробуем пустить фоном эту мелодию; мне кажется, там что-то наклевывается”. Композиция была очень необычная – необычная и сложная, пускай она и строилась всего на паре органных нот. Мы с Ли наложили ее на сцену и не могли оторваться: это было именно то, что нам нужно, идеальное попадание в эмоции. Оглушительная вещь».

Сцена запуска ракеты – один из главных кинематографических шедевров в карьере Нолана: обливающийся слезами МакКонахи уезжает прочь от своей дочери, пока за кадром идет бесстрастный обратный отсчет («Десять, девять, восемь, семь…»), а органная тема Циммера выходит на малеровское крещендо. Отсчет заканчивается, музыка обрывается, и экран охватывает огонь – мощнейший образ, в котором Нолан возвращается к сцене, впервые придуманной еще в 1929 году для немого фильма Фрица Ланга «Женщина на Луне». Идею предстартового отсчета Ланг позаимствовал у катушек с кинопленкой, где фильмы также предварялись таймером. Позднее, когда Ланг эмигрировал в США, «Женщину на Луне» посмотрели ученые НАСА, и под впечатлением от фильма обратный отсчет стал официальной частью процедуры запуска ракет. Так что каждый такой старт – это дань уважения дедушке кинонуаров.

В эпизоде с обратным отсчетом Нолан проговаривает главную тему «Интерстеллара» и заодно обыгрывает второй закон Ньютона: чтобы двигаться дальше, кого-то неизбежно придется оставить позади. Впрочем, после выхода фильма его звуковое решение многие встретили с раздражением, жалуясь на то, что за музыкой не разобрать диалогов. В одном кинотеатре в Рочестере, штат Нью-Йорк, даже пришлось разместить таблички с информацией для потенциальных зрителей: «Наша звуковая аппаратура работает исправно. Кристофер Нолан специально настроил звук в фильме таким образом, чтобы сделать акцент на музыке. Это часть художественного замысла». Иными словами, все претензии – к режиссеру.

«Критики было много, – признает Нолан. – Бывало, даже коллеги по кино звонили и жаловались: “Я посмотрел твой фильм и не смог разобрать слова”. Кому-то музыка показалась слишком громкой, но ведь в том-то и весь цимес нашего звукового решения. Это был очень дерзкий творческий прием. Я даже как-то опешил от того, насколько у зрителей консервативное отношение к звуку. Изображение в кино можно снимать хоть на iPhone, никто и бровью не поведет. Но если по-особенному смикшировать звук, использовать разные субгармоники, то фильм примут в штыки. В “Интерстелларе” мы специально хотели сделать звук физически ощутимым и таким образом передать ощущение удивительного размаха. Мне кажется, в этом плане до нас никто так далеко не заходил. Мы активно задействовали субканалы, чтобы усилить вибрацию, – например, в сцене запуска ракеты или в музыке. Когда Ханс на своем органе берет самую нижнюю ноту, внутри у человека все буквально сжимается. Обычно при записи звука компьютер автоматически отсеивает столь низкие частоты, но мы отключили этот параметр и сохранили все субгармоники. Потом сделали то же самое при сведении звука. И результат получился весьма увлекательным. Если смотреть фильм с пленки в кинотеатре IMAX, то это просто феноменальный опыт».

Постер фильма Фрица Ланга «Женщина на Луне» (1929), из которого НАСА почерпнуло идею обратного отсчета перед запуском ракеты.

Также в «Интерстелларе» Нолан отказался от шумов, которыми в фантастическом кино обычно озвучивают звездолеты: гулы, писки, шорохи открывающейся двери. Чтобы лучше соответствовать документальному стилю ван Хойтемы, звук писали прямо на площадке, фиксируя передвижения актеров по челноку. «Я смонтировал всего одну версию фильма с этими шумами, показал ее нашим звуковикам и спросил, что они думают. Все сказали: “Да, это правильное решение, пусть будет так”. А ведь это весьма смелый ход. Например, робота Тарса мы “озвучивали” в кабинете моей ассистентки, передвигая ящики в шкафу для бумаг. И это единственный посторонний шум внутри корабля. Никаких дополнительных слоев. Обычно в таких сценах много чего двигается и шумит, но у нас интерьер челнока кажется очень простым и крошечным, особенно на фоне роскошного звучания музыки – что, как мне кажется, создает довольно мрачную, тревожную атмосферу. Мы убрали все лишнее. В какие-то моменты фильм звучит предельно реалистично, и зрители… Я думаю, зрители не до конца поняли, с чем это связано. И все же ощущение тревоги пронизывает каждую сцену».

Одну из наиболее изящных деталей «Интерстеллара» придумал Циммер: когда «Эндюранс» пролетает Сатурн, за кадром слышны звуки тропического ливня. «Нам нужна была перспектива, – объясняет Нолан. – И Ханс предложил дать одному из астронавтов плеер, где записаны звуки земного дождя и грозы. Герои пытаются сохранить хоть какую-то связь с планетой, которую они покинули. И я решил наложить шум дождя на общий план Сатурна. Мы видим, как мимо него пролетает наш крошечный корабль – настолько крошечный, что при сжатии фильма для DVD-издания он вовсе пропал; пришлось добавлять его вручную. В начале сцены звучит тихая фортепианная тема. Затем внутри звездолета мы видим Ромилли, который надевает наушники, и звук из них продолжается, когда камера возвращается в космос. Мне очень понравился этот образ: стрекот кузнечиков и дождя на контрасте с ужасным бескрайним пространством вблизи Сатурна. Это одна из моих любимейших сцен в фильме».

* * *

Подобно «Началу», «Интерстеллар» заставил Нолана понервничать, когда дело дошло до монтажа. «В этом плане фильм был на удивление непростым, – говорит режиссер. – Раньше мы всегда монтировали по одной схеме. Делали первую, долгую сборку сюжета. Смотрели ее. Подмечали разные ухабы. Решали, как их преодолеть. Сокращали сцены. Избавлялись от того, что не работает. Искали более эффективный способ подать информацию. Фильм ужимался, становился все лучше и лучше. Насыщеннее. Динамичней. Особенно это заметно по “Темному рыцарю” – там чрезвычайно плотный монтаж. На дисковых изданиях наших фильмов вы не найдете удаленных сцен; просто потому, что их не существует. Мы ничего не вырезаем. Так или иначе, весь материал удается впихнуть в фильм. И “Интерстеллар” с его большой долгой историей мы поначалу монтировали таким же образом: инстинктивно пытались оптимизировать сцены, избавиться от всего лишнего. Но так фильм получался скучным. На уровне истории там – одни диалоги, от которых мы пытаемся как можно быстрее перейти к другим диалогам. И стоило ради этого лететь в космос? Так что мы посмотрели на эту сборку, и я сказал: “Нет, так ничего не сработает. Придется менять правила, по которым мы с Ли работали предыдущие десять лет. Такой фильм нельзя сокращать. Ему это на пользу не пойдет”».

Нолан показал Ли «Кояанискатси». «Он никогда даже не слышал об этом фильме. Но там было именно то, что нам нужно, – история, рассказанная через одно лишь изображение. Зрители проживают каждую сцену “Кояанискатси”, каждую его эмоцию. А у нас этого не было. Так что мы постарались насытить свой фильм эмоциями. Сделать так, чтобы визуальные образы пробуждали мощные чувства – трепет, ощущение масштаба. Чтобы дух захватывало. Чтобы зрители реагировали не только на персонажей, но и на изображение. Мы поняли: так, нам нужна помощь ребят из отдела компьютерной графики, нам нужна помощь Ханса и его музыки. Будем работать все вместе, чтобы история напрямую пробуждала в зрителях эмоции. А ведь это совсем другой, невербальный тип повествования. Но нам пришлось задействовать и его, и привычный диалоговый сюжет – иначе фильм не сложился бы. Иногда материал тяготел к одному формату, иногда к другому. Бывало, мы не могли найти между ними баланс и жутко паниковали. Ближе к финалу я несколько недель подряд ходил и нервничал. Это же очень страшно: мы взялись за что-то, чего раньше никогда не делали».

Кадр из экспериментального документального фильма Годфри Реджио «Кояанискатси» (1982), чей образный ряд и музыка Филипа Гласса во многом вдохновили «Интерстеллар».

* * *

Пожалуй, из всех фильмов Нолана «Интерстеллар» был встречен прессой наиболее прохладно – а вот зрителям понравилось. В рейтингах фильмографии режиссера на портале Rotten Tomatoes у критиков фильм занимает девятое место, пользователи же ставят его на третье, сразу после «Темного рыцаря» и «Начала». Онлайн-аналитики взялись за разбор «сюжетных ошибок» фильма с неумолимым рвением черной дыры: например, «21 нелогичный момент “Интерстеллара”» (журнал New York), или «15 раздражающих противоречий “Интерстеллара”» (портал Entertainment Weekly), или чуть менее въедливая статья «3 нелогичных сюжетных дыры “Интерстеллара”» (портал Business Insider). Некоторые критики откровенно плутали в сюжете, другие цеплялись за мелочи, подчас весьма забавные («Как Купер вспомнил, что за книги стоят у него в шкафу, если он даже не видит их корешков?»). Мне не хотелось докучать Нолану придирками, так что я решил обсудить с ним самый важный сюжетный поворот, оставшийся для меня непонятным. А именно – «бога из машины», существ из пяти измерений, которые задают движение всему сюжету, устанавливают внутри черной дыры тессеракт и выручают героя, чтобы он мог связаться с дочерью и передать ей данные для спасения всего человечества. Серьезное вмешательство в историю! Как правило, в своем кино Нолан тщательно подчищает за собой следы режиссерского присутствия: даже финальный кадр «Начала» его раздражал, потому что мы видим волчок глазами не персонажей, но автора. И все же режиссер захотел вручную направить сюжет «Интерстеллара» при помощи внеземного сверхразума: зрителям остается лишь смириться с существованием пятимерных существ, даже если эта идея ускользает от их понимания.

Купер (Мэттью МакКонахи) исследует ледяную планету.

«Мне кажется, вы упускаете смысл этой сцены, – отвечает Нолан. – А смысл в том, что прыжок в черную дыру – это великий подвиг веры. Купер отдается во власть существ, о которых мы уже слышали и о чьей природе мы гадали весь фильм. Кто они такие? Кто разместил в космосе кротовую нору? Я проговариваю это в первом же акте. Все честно. Так что они – не “боги из машины”, а конкретный элемент сюжета, присутствующий в нем с самого начала, нравится вам это или нет. Те, кто любят “Интерстеллар”, понимают, что тессеракт не взялся из ниоткуда. Они знают, зачем он там».

«Я люблю “Интерстеллар”…»

«Так любите без оговорок».

«…Однако Купера спасает нечто, находящееся за кадром. В начале фильма эти пятимерные существа упоминаются всего один раз, и очень странно, что герой даже не пытается узнать о них больше. У них нет своего драматического присутствия. Это вы, драматург, через них меняете ход сюжета».

«Сомневаюсь, что вы то же самое скажете про монолит из “Космической одиссеи”, хотя, если начистоту, это прямой аналог. Кубрику нужно было представить высший разум, который при этом невозможно показать вживую, и он подошел к этой проблеме интеллектуально – показал созданный инопланетянами механизм. В “Интерстелларе” я делаю абсолютно то же самое. Только мое решение опирается на эмоции, нежели на интеллект. Инопланетные существа, их система ценностей и метод взаимодействия с нами – все это я заявляю через эмоциональные связи».

Мы еще некоторое время гоняем этот вопрос между собой. Впрочем, уделять ему много внимания было бы неучтиво. Как говорит сам Нолан, «если мне необходимо вас убеждать, что фильм работает, значит, на вас он просто не сработал». В том, что касается эмоций, «Интерстеллар» работает. Тессеракт – один из самых прекрасных образов Нолана, а история про призрака чрезвычайно поэтична. Однако внутри этого фильма как будто скрывается другой. Этот второй «Интерстеллар» едва ли принадлежит к числу самых логичных работ режиссера, в сценарии заметны швы между версиями Джоны и его брата, а идея космического одиночества легко затмевает монологи о силе любви. И все же само существование этой картины кажется неслучайным. Возможно, огрехи «Интерстеллара» помогли Нолану вырваться из жесткой повествовательной системы, которую он навязал себе в своих ранних фильмах. Он больше не играет со зрителями в интеллектуальные шахматы, анализируя правила повествования, – не строит часы из прозрачного стекла, если припомнить его былую метафору. Чтобы взять новый курс, режиссеру пришлось согнуть себя в дугу на глазах у зрителей. Разбить часы. Первые фильмы Нолана снискали успех своей интеллектуальностью; теперь же он просит зрителей думать чуть-чуть поменьше.

«Я заметил, что “Интерстеллар” больше всего дает тем, кто не пытается ему сопротивляться, – говорит Нолан. – Тем, кто не относится к нему как к кроссворду, который нужно разгадать, или экзамену, к которому нужно готовиться. Я знаю, что в интернете моим фильмам не прощают даже незначительные натяжки. Сам не знаю, почему – пожалуй, в каком-то смысле это комплимент. Я использую нелинейную структуру сюжета и работаю в таких жанрах, что требуют от публики большей внимательности. А зрители требуют, чтобы режиссер соблюдал правила. Иначе его порвут на части. Я свои правила соблюдаю неукоснительно. Конечно, и у меня бывают ошибки, но сам я в них не сознаюсь, и даже самые придирчивые зрители редко их замечают. При этом важно, чтобы правила не становились ограничениями. Я не хочу отказываться от привычных условностей повествования и вымысла. У Роджера Эберта[124] есть отличная книга о том, что случается только в кино. Например, герои никогда не расплачиваются за такси. А когда они садятся в машину, двигатель уже работает. А персонаж, у которого в кабинете стоит архитектурный макет, всегда оказывается злодеем – кстати, в моих фильмах такие макеты тоже появляются. Реальность в кино работает по своим чудесным правилам. И я не хочу, чтобы к моим фильмам зрители подходили с другой меркой. Иными словами, я хочу снимать кино, в котором никто не расплачивается за такси. У “Начала” – своя реальность, Бэтмена не существует. Режиссер всегда просит зрителей поверить в невозможное и помогает им это сделать. Но кино – это все равно вымысел.

Один студийный чиновник рассуждал о “Помни” и высказал такую идею: зрители готовы принять важное сюжетное допущение в первой трети фильма, но не в последней, – продолжает Нолан. – Мне эта мысль запала в голову. Те, кто разбирает так называемые “сюжетные дыры”, как правило, не учитывают принципы драматургии, ее ритм. Например, в “Космической одиссее” Кубрик совершает скачок в миллионы лет – от брошенной кости к космическому кораблю – и затем чрезвычайно подробно показывает, как герой летит на Луну. Замечательный, восхитительный эпизод, однако в профессиональных кругах мы бы сказали, что автор “тянет резину”. И это самая прекрасная резина в мире! Вот почему я всегда говорю, что “Космическая одиссея” – панк-рок от мира кино. Этот фильм не просто ломает правила. Он даже не признает, что правила существуют».

Где-то в середине 1990-х, когда Нолан работал над «Преследованием», они с Эммой Томас решили сплавать в Дюнкерк – пересечь Ла-Манш на небольшом паруснике под управлением их друга. «Мы были совсем детьми, – вспоминает режиссер. – Немногим старше двадцати. Мы совсем не готовились к путешествию. Это было не то чтобы безумство (все-таки Айвен[125] в детстве много ходил под парусом), но определенно авантюра. Мы вышли раньше, чем следовало. Не ожидали, что погода будет настолько холодной и ветреной. Пролив штормило. Плавание серьезно затянулось. Я совсем немного ходил под парусом, почти не выбирался в открытое море, так что мы, конечно, были в шоке. Доплыли уже глубокой ночью. История Дюнкерка нам была хорошо знакома, и вот, наконец, мы сами добрались до берега – какое же это было счастье! А ведь нас никто не бомбил. Мы не плыли на войну. Путешествие дало мне совершенно новое понимание того, в каких условиях проходила эвакуация. И заронило во мне желание когда-нибудь экранизировать эту историю. Пожалуй, в те годы все было неосознанно (я был погружен в “Преследование”), но идея определенно зародилась по ходу нашего плавания».

Путешествие дало Нолану идею «Дюнкерка», но непосредственный импульс к созданию фильма он получил, посетив с семьей штаб-квартиру Черчилля – лондонский музей в секретном бункере под зданием Казначейства, где генералы чертили карты западного фронта. По возвращении домой Эмма Томас подсунула мужу книгу Джошуа Левина «Забытые голоса Дюнкерка». «Кто-то стоял на берегу, другие – на молу, третьи отступали, прикрываясь коровьей тушей, и у каждого человека была своя реальность, – описывал Левин эвакуацию, в результате которой около 338 тысяч человек удалось вывести из-под немецкого наступления. – Эти реальности часто противоречили друг другу. Возьмем хотя бы один из элементов данной истории – огромный берег, где тысячи и тысячи людей в самом разном состоянии духа и тела на протяжении почти десяти дней боролись со все новыми опасностями. Как тут избежать противоречий? На побережье Дюнкерка развернулся целый мир». Среди бесчисленных подробностей в книге одна деталь запоминается особо – молы, два длинных бетонных волнолома на западной и восточной оконечностях гавани, которые уберегали ее от заиления и каким-то чудом уцелели под бомбежками люфтваффе. Восточный мол был устлан деревянным мостком, на четыре с половиной метра возвышался над изменчивым течением и уходил в море на полтора километра. Пришвартоваться к молу было не так-то просто, но зато туда можно было без особых усилий переправлять солдат с пляжа; берег был слишком пологим, и британские эсминцы не могли к нему подойти. На выручку явились сотни небольших катеров, вынужденных пересекать Ла-Манш под беспрестанными бомбардировками люфтваффе.

Нолан советуется с Кеннетом Браной, стоя на моле.

«Этот мол меня зацепил. Я никогда о нем раньше не слышал, а ведь это очень мощный, яркий образ. Люди занимали очередь, чтобы узнать – выживут они или умрут. Затем на них летели бомбы, а корабль либо приходил, либо нет. Просто удивительно, что я об этом не знал. Это же символ всей эвакуации, ее метафора. История Дюнкерка мне знакома, и все равно я думал: “Ну надо же!”» Нолан с головой погрузился в воспоминания очевидцев эвакуации (многие из этих документов собраны в Имперском военном музее) и пригласил Левина стать историческим консультантом фильма. Тот посоветовал режиссеру изучить дополнительные материалы и познакомил его с живыми ветеранами Дюнкерка.

Немецкая авиация обстреливает мол в «Дюнкерке» (2017). Этот образ зацепил режиссера: мост, ведущий буквально в никуда.

«Конечно, они уже глубокие старики, и в живых их осталось немного, – рассказывает Нолан. – Но нам удалось расспросить ветеранов о том, что они тогда чувствовали. Обо всем, что так или иначе вошло в фильм. У каждого из них было свое понимание “дюнкеркского духа”. Одни ветераны считают воплощением этого духа катера, прибывшие им на помощь. Другие говорят, что речь идет о стойкости солдат, которые сдерживали наступление и тем самым помогали товарищам спастись. А для кого-то “дюнкеркский дух” – просто пропаганда. Эвакуация затронула так много людей (на одном только берегу было плюс-минус 400 тысяч человек), что их переживания разительно отличаются друг от друга. Кто-то видел порядок, а кто-то – хаос. Благородство, но также и трусость. И мы хотели отразить это многообразие в фильме. Показать зрителям, что события на экране – лишь часть эвакуации и параллельно разворачиваются тысячи других сюжетов. И у каждого солдата, кто забился в угол и молится о спасении, есть своя история и свой взгляд на Дюнкерк».

Режиссера зачаровала холодная, безжалостная логистика эвакуации, математика искореженного металла и жаждущих спасения душ. Один из очевидцев вспоминал, как какой-то парень привез им из Англии пресную воду; но это означало, что, сойдя с корабля, он уже не мог вернуться обратно. Обычные вещи вдруг стали сродни подвигу. Где добывать пропитание и воду? Как ходить в туалет? Нолан решил показать это в самом начале фильма. Был и другой эпизод: один солдат бросился в воду – возможно, чтобы покончить с собой или попытаться переплыть канал. «Когда один из ветеранов рассказал мне эту историю, я спросил: это было самоубийство? Или человек надеялся доплыть до корабля? – вспоминает Нолан. – Ветеран не смог мне ответить. Он просто не знал правды. Но он был уверен, что тот человек погиб. От этих слов мороз идет по коже. И такие сюжеты сами собой просочились в фильм. А заодно я понял, что могу опираться на опыт нашего с Эммой путешествия в Дюнкерк. На воспоминания о том, каким трудом оно нам далось. Такое непросто передать в кино: фильмы предпочитают избегать прозы жизни».

В начале 1980-х, когда Нолан жил в Чикаго и вместе с матерью ходил в кинотеатр «Иденс» в Нортбруке, среди прочих фильмов они увидели «В поисках утраченного ковчега» Спилберга. Особенно мальчику запомнилась захватывающая сцена, в которой соратники Индианы Джонса видят, как тот взбирается на немецкую подлодку. «В финале эпизода Инди поднимается на “башню” рубки – хватается за перила и подтягивает себя наверх. Уже ребенком я думал: это же наверняка очень трудно. Хотя, казалось бы, это простое движение, по меркам фильма – пустяк. Но почему-то я всегда обращал на такое внимание… В кино невероятно сложно передать, что герой выбился из сил. Да, можно заставить актера тяжело дышать и так далее, но правда в том, что, когда человек на экране бежит, зритель не устает вместе с ним. Вот если герой находится под водой и должен задержать дыхание – это намного понятнее. Возможно, вы тоже попробуете не дышать, чтобы испытать себя. Это по-своему понятно. Но когда актер бежит по улице, вы этого не чувствуете. Он может хоть целый час бежать, и зритель не спросит: “А почему герой не выбился из сил?” В кино вы просто принимаете такое на веру. Но в “Дюнкерке” я попробовал нарушить это правило, передать физическое напряжение от того, как тяжело забираться на движущуюся лодку или бежать с носилками в руках. Все требует огромных усилий. Все дается с трудом».

Нолан задумал «Дюнкерк» как череду отчаянных спасений, персонажи всегда находятся на волосок от гибели. Режиссера интересовал лишь один вопрос: удастся ли героям выжить? Убьет ли их авиабомба по пути к молу? Раздавит ли их отплывающий корабль? Представляя свою идею студии Warner Bros., Нолан привел в пример фильм Джорджа Миллера «Безумный Макс: Дорога ярости» и «Гравитацию» Альфонсо Куарона – остросюжетные эпики о выживании, где вся история была, по сути, большим финальным актом: постоянная кульминация, полное погружение в момент. В «Дюнкерке» нет генералов, которые передвигают корабли по карте, нет Черчилля и политиков. Первый же эпизод – солдат Томми бежит к баррикаде союзников, пока рядом его товарищи падают от пуль немецких снайперов – задает суровую, аскетичную философию фильма. Выживи или умрешь.

На съемках «Престижа» Нолан попросил композитора Дэвида Джулиана использовать так называемый тон Шепарда, слуховую иллюзию: звуковые синусоиды наложены друг на друга таким образом, что затихающую восходящую ноту подхватывает другая, на октаву ниже, и мозгу кажется, будто высота звука бесконечно возрастает по спирали. Чем-то напоминает момент, когда оркестр настраивает свои инструменты. На «Дюнкерке» Нолан решил построить по принципам тона Шепарда сам сценарий фильма: три временные линии переплетаются и подхватывают напряжение друг друга, словно одна большая, растянутая до предела кульминация.

«В “Дюнкерке” я избавился от излишнего контекста, – объясняет режиссер. – В кино всегда есть такой момент, когда нам представляют героя или, позднее, когда персонаж рассказывает о себе, чтобы вызвать у зрителей симпатию. А я подумал: мне это ни к чему. Я покажу историю, в которой почти не будет диалогов. И когда я начал думать о сценарии в таком ключе, то уже не смог остановиться. Я стал понимать, насколько искусственно звучат диалоги в кино, даже если текст хорошо написан. В каком-то смысле диалоги подобны музыке – они выражают эмоции. Осознав это, я вдруг понял, что история, рассказанная текстом, кажется фальшивой; а я хотел рассказать о реальных событиях, отразить то, что случилось на самом деле. Так что я все активнее избавлялся от диалогов. Когда дело дошло до постпродакшена, мы с Эммой поспорили. Она считала “Дюнкерк” артхаусным фильмом под маской жанрового кино – а я видел его жанровым фильмом, который притворяется артхаусом. Разница между ними кардинальная. И весьма интересная. Эмма по-прежнему верит в свою трактовку, а я уже немного сомневаюсь в своей. Но да, получилось интересно. В кино есть много разных способов донести историю, и меня это устраивает. Ничего страшного, если уже по постеру все ясно: “Ага, вот каким будет фильм. Такой аттракцион мне нравится. Итак, куда мы отправимся?”»

* * *

Параллельно с работой над сценарием «Дюнкерка» Нолан снял короткометражный фильм про аниматоров-кукольников Стивена и Тимоти Куэев (некоторые ошибочно произносят их фамилию как «Ки»). Братья-близнецы родились в Пенсильвании, но уже много лет живут в Англии и создают жуткие сюрреалистические мультфильмы в духе Яна Шванкмайера[126] про девушек, запертых в лечебнице, ожившие предметы быта и демонические кукольные головы. 19 августа 2015 года в нью-йоркском кинотеатре «Филм-форум» Нолан представил свой восьмиминутный кинопортрет «Куэй», а также три анимационные работы самих братьев: «В отсутствие», «Гребень» и «Улицу крокодилов». По ходу фильма Нолан показывает мастерскую Куэев и их многочисленные кустарные инструменты (например, матовые стекляшки, замазанные хозяйственным мылом) и расспрашивает братьев об их творческом процессе. «Нас там было всего двое: я и [мой ассистент] Энди, писавший звук, – говорит режиссер. – И еще мой друг детства Роко Белик. Я сам все снял, смонтировал и записал звук. С годами мои фильмы становились все более и более масштабными; но теперь мне захотелось вернуться к самым основам кино – к тому, с чего я начинал. И вот я снял чрезвычайно скромную короткометражку и получил от этого массу удовольствия. Мне и съемки “Интерстеллара” были в радость, но все-таки это было кино в его наиболее грандиозной форме, с огромными толпами людей и кучей разных параллельных задач. Бывало, там я забывал о самой сути кинематографа. Так что я ощутил желание снять что-нибудь очень интимное, взять на себя все производство и вернуться к кино моей юности».

Нолан и братья Куэй на съемках восьмиминутного кинопортрета «Куэй» (2015), на котором режиссер также выступил оператором, монтажером и композитором.

Того же от Нолана хотели и критики. В 2014 году, вскоре после выхода «Интерстеллара», в интервью журналу The New York Times режиссер Стивен Содерберг размышлял, не хочет ли Нолан когда-нибудь снова снять личный фильм, «не крупнее “Помни”» – дескать, большое кино личным быть не может. «Большой размах и хороший вкус – суть антиподы, по крайней мере в кино, – писала кинокритик Полин Кейл для журнала The New Yorker, разбирая фильм «Дочь Райана», потопивший карьеру Дэвида Лина в 1970-х. – Каждый кадр “Дочери Райана” звенит пустотой. Однако рекламный конвейер выставляет этот фильм как работу большого художника, а американская публика души не чает в гнилом изяществе породистых английских эпиков». Ругать масштабное кино начали еще в 1915 году, когда после выхода фильма Д.У. Гриффита «Рождение нации» американский кинематограф пал жертвой чудовищной гигантомании. Как писал один из операторов фильма Карл Браун, «важнейшими словами года, беспрестанно ходившими из уст в уста, были “больше” и “лучше”. Затем они стали синонимами: больше – значило лучше. Весь мир, и особенно мир кинофильмов, охватила своего рода гигантомания». Пока что Нолану удавалось избегать настолько громких провалов, как «Дочь Райана», – во многом потому, что он также является продюсером своих фильмов и лично следит за бюджетом. Своим примером он противоречит идеям Кейл о несовместимости большого размаха и хорошего вкуса. Ведь на съемках фильма «Бэтмен: Начало» Нолан открыл для себя парадокс масштабного кино: размах – это лишь еще одна иллюзия.

«Будь то самый крупный план или самый общий план, размер кадра остается неизменным», – говорит режиссер. Огромный военный эпик оказался во многих отношениях самой камерной работой Нолана со времен «Помни»: действие почти целиком ограничено 70 километрами пролива Ла-Манш и тремя километрами береговой линии. «Я вырос на фильмах, где в кадре много разных объектов, слоев и текстур. Нэйтан [Краули] такому всегда сопротивлялся и вел меня в сторону большего минимализма. Дошло до того, что мы сняли военный фильм без визуального хаоса: без быстрых склеек и беготни, без густого дыма и разлетающихся обломков – того, что зрители обычно ассоциируют с войной. Всего этого в “Дюнкерке” нет, в том-то и смысл. Я с самого начала хотел снять очень минималистичный, аскетичный фильм с более абстрактными образами».

В частности, Нолан и Краули изучили работы немецкого фотографа Андреаса Гурски: на его крупноформатных снимках фигуры людей кажутся крошечными на фоне гор, пляжей, гоночных трасс, скотных дворов и прочих природных и рукотворных пейзажей. Диалог минимализма и максимализма, начатый режиссером в первом «Бэтмене» и продолженный в «Темном рыцаре» и «Начале», теперь подошел к абстрактному, угасающему финалу в «Дюнкерке». Итоговый сценарий Нолана получился очень коротким, всего 76 страниц – короче было только «Преследование». Сюжет был разбит на три истории: первая разворачивается на протяжении недели, вторая – в течение дня, третья – за один час. Эпический размах фильма со временем становится меньше, словно затягивает петлю на шее. В первой истории, «Мол», молодые британские солдаты пытаются выбраться с узкой (меньше километра в ширину) береговой линии Дюнкерка, куда их вытеснили немецкие войска и где герои стали легкой мишенью для пикирующих бомбардировщиков люфтваффе. «Вы окружены!» – написано на падающих с неба листовках. Во втором сюжете, «Море», гражданский моряк (Марк Райленс), его сын (Том Глинн-Карни) и приятель сына (Барри Кеоган) переправляются на маленьком катере «Лунный камень» через Ла-Манш, чтобы спасти отрезанных от дома солдат. Третья история, «Воздух», рассказывает о том, как военные летчики Фарриер (Том Харди) и Коллинз (Джек Лауден) сражаются в небе с немецкими юнкерсами и хейнкелями. Лишь в самом конце все три сюжета сходятся воедино.

Финн Уайтхед и отряд горцев ищут укрытие на берегу. Композиционно «Дюнкерк» – самый абстрактный фильм Нолана.

«Смысл фильма, который мы хотели донести до зрителей, заключается не в подвигах отдельных людей, а в коллективном героизме, – объясняет Нолан. – Это весьма необычный подход, и, мне кажется, он хорошо отражает наш мир и то, как этот мир устроен. В истории Дюнкерка есть две универсальные темы, которые нам хотелось раскрыть. Первая – выживание, индивидуальное стремление выжить. Вторая – отчаянная тяга к дому. Здесь мы в каком-то смысле заходим на территорию Гомера, только у наших героев одиссея намного масштабнее. Кажется, что им не суждено вернуться домой. В этой истории есть размах. А для меня это очень важно. Мне не очень интересно снимать кино с крошечной географией сюжета. И я имею в виду географию не в буквальном смысле, не разнообразие стран на экране. Действие вполне можно ограничить комнатой. Как в “Дюнкерке”. Я очень доволен тем, как там сложилась география. Сама концепция фильма предполагает простые и клаустрофобные локации. Но мы умудрились так их подать через сюжет, что все кажется намного более масштабным. Я считаю “Дюнкерк” очень интимным фильмом, и все же в нем есть размах. Его география, пройденный зрителями путь – все это крайне важно».

* * *

Во время подготовительного периода Нолан каждую неделю устраивал для актеров и членов съемочной группы цикл кинопоказов (в кинотеатре, с настоящей пленки), чтобы проиллюстрировать свой замысел. Среди его источников вдохновения – фильм Дэвида Лина «Дочь Райана», который Нолан показывал с 70-мм пленки в зале Академии кинематографических искусств и наук, чтобы присмотреться к тому, как оператор Фредди Янг пробуждает выразительную силу света и пейзажей. Для съемки ливня на побережье ирландского графства Клэр Янг оснастил камеры вращающимися отражателями дождя. «Иногда нам приходилось ехать через толщу морской воды, и машины увязали в ней, – писал Дэвид Лин. – Я останавливался и думал: “Господи, соленая вода там все разъест!” Но вообще-то нам было весело. До умопомрачения».

СЛЕВА НАПРАВО: Постеры к фильму Альфреда Хичкока «Иностранный корреспондент» (1940), триллеру Анри-Жоржа Клузо «Плата за страх» (1953) и драме Хью Хадсона «Огненные колесницы» (1981). Все эти фильмы Нолан показал своим актерам и съемочной группе по ходу работы над «Дюнкерком» (2017).

Другой пример – фильм Хичкока «Иностранный корреспондент» (1940), в одной из сцен которого 25-метровый четырехмоторный самолет садится на воду. Съемки прошли в гигантском аквариуме внутри кинопавильона, где актеры барахтались на волнах, разгоняемых за кадром подводными пропеллерами и огромным вентилятором. Также команде «Дюнкерка» понравился безостановочный экшен, от первого до последнего кадра, в боевике Яна де Бонта «Скорость» (1994) и необычный сплав исторического сеттинга и анахронической электронной музыки в драме Хью Хадсона «Огненные колесницы» (1981). Помимо этого, Нолан показал группе несколько классических немых фильмов – например, эпик Д.У. Гриффита «Нетерпимость» (1916) и драму Фридриха Мурнау «Восход солнца» (1927); особое внимание режиссер обратил на массовые сцены и то, как статисты у Мурнау передвигаются и заполняют пространство кадра. Еще они посмотрели скандальный и завораживающий шедевр Эриха фон Штрогейма «Алчность» (1924) – историю двух товарищей, которые ссорятся из-за выигрышного лотерейного билета и в итоге убивают друг друга на выжженных солнцем пустошах Долины Смерти.

«Между прочим, “Интерстеллар” тоже вдохновлен “Алчностью”, – говорит Нолан. – Например, сцена, в которой два астронавта дерутся в горах. А “Восход солнца” (фильм почти первобытный, похожий на сказку) придал “Дюнкерку” необходимую тишину и простоту. На съемках я использую язык современного остросюжетного кино, но при этом оглядываюсь на немую классику – например, на то, как удивительно точно Мурнау передает моральное состояние людей через архитектуру. Подобно Штрогейму в “Глупых женах”, Мурнау возводил для своих фильмов огромные декорации и зазывал туда журналистов. Его истории кажутся довольно камерными, но затем герои отправляются на прогулку, и мы видим необъятную декорацию улицы. Это совершенно иной подход к зрелищности из другой киноэпохи, но фильм действительно потрясает нас и перекликается с тем, как Дэвид Лин работал над “Дочерью Райана”. Существует определенная взаимосвязь между размером съемочной группы и размахом экранизируемых событий: эпический сюжет снимают с не менее эпическим размахом. Это можно увидеть в “Восходе солнца” и в целом в фильмах немой эпохи, когда немецкие режиссеры создавали кино для Америки, а американские фильмы показывали в Германии. Это было универсальное искусство, без языкового барьера».

Нолан и Эмма Томас на пляже Дюнкерка.

Наконец, Нолан показал своей группе фильм Анри-Жоржа Клузо «Плата за страх» (1953) – бесконечно напряженный триллер про двух водителей грузовика, которые везут по горной дороге канистры с нитроглицерином и в этих экстремальных обстоятельствах вынуждены идти на отчаянные сделки с совестью. «Мне кажется, этот фильм мы показали последним. Хойте [ван Хойтема] сидел передо мной, все остальные – позади. Я смотрел и думал: вот оно, вот наше кино. Возьмите, например, сцену, где грузовик заезжает на деревянный помост, и тут колеса начинают буксовать. Мы полностью сосредоточены на том, как колеса скользят по помосту, на скрипе древесины. Я сказал: “Это именно то, что нам нужно”. Чистая физика, чистый саспенс. Или сцена в конце, когда герои барахтаются в нефтяной луже. Я думал: “Вот то, что я хочу увидеть в фильме…” А потом, когда сеанс закончился, я обернулся и увидел, что группа просто в ужасе. Им страшно не понравился фильм. Со мной такого раньше никогда не бывало. Мне кажется, все потому, что там уж больно депрессивная концовка, и их это вывело из себя. Потом началось обсуждение, и я говорил команде: “Ну подождите. Разве вам не понравилась вон та сцена и вот тот эпизод?” И потихоньку люди включились в процесс, начали обдумывать разные идеи. Но фильм им совершенно не понравился. Концовка там и впрямь жестокая».

Нолан хотел непременно поговорить с каждым из ведущих актеров – Марком Райленсом, Киллианом Мёрфи и Томом Харди – до того, как они прочтут сценарий, чтобы подготовить их к более экспериментальным аспектам фильма. Райленсу показалось странным, что в начальных титрах и, позднее, в некоторых диалогах упоминаются «немцы» и «фашисты». Коль скоро Нолан решил не показывать немецких солдат в фильме, то и упоминать их кажется излишним. Угроза всегда остается за кадром, как монстр в «Челюстях»: мы видим один лишь плавник, но не видим саму акулу. По ходу беседы Райленс вспомнил режиссерскую философию Робера Брессона, который использовал непрофессиональных актеров в своих фильмах «Карманник» и «Приговоренный к смерти бежал», чтобы показать человечность персонажей через простые действия, а не через проговаривание высоких идеалов героизма. «Ни актеров. (Ни руководства актером), – писал Брессон. – Ни ролей. (Ни разучивания ролей.) Ни мизансцены. Но – использование натурщиков, взятых из жизни. БЫТЬ (натурщики) вместо КАЗАТЬСЯ (актеры)»[127].

«Я видел, что Марк прямо горит идеями Брессона, – вспоминает Нолан. – Для него было важно понять свой катер, ощутить в руках штурвал. Он хотел прочувствовать движение корабля, так что я постарался его уважить: передал Марку управление катером, оставил на борту лишь минимальную съемочную группу и пустил над его головой настоящий бомбардировщик. Все для того, чтобы актеры чувствовали физическую реальность мира. Когда они выходили в море на катере, их окружали лишь коллеги-актеры и камера IMAX, а диалоги можно было не то чтобы полностью сымпровизировать, но найти к тексту свой подход. И так мы несколько недель работали на корабле с двумя блестящими актерами и парой новичков – Томом Глинном-Карни и Барри Кеоганом. Марк очень помог молодежи: создал для них нужные условия и обучил их собственным навыкам импровизации. Проработал с ними детали: “Итак, что случилось за кадром? Что происходит между сценами? Как мы можем это обыграть? Как нам показать взаимоотношения между героями?” Ребята были в восторге, как и я сам».

Основной съемочный период стартовал 23 мая 2006 года в Дюнкерке – дату подбирали как можно ближе ко времени реальной эвакуации, чтобы достичь соответствия погодных условий. «В первый же день обстановка была – хуже некуда; в такую погоду многие бы просто отменили съемку, – говорит Нолан. – А мы целых пять дней в начале производства “Дюнкерка” работали в таких условиях, что на улицу выйти было нельзя. Ветер рвал декорации в клочья. Но выглядело это потрясающе: на берег намыло очень красивую пену, и пейзаж совершенно преобразился. В профессиональных кругах говорят, что мне обычно везет с погодой. Это не так. Погода на съемках часто бывает отвратной, однако у меня есть правило: мы продолжаем работать в любых условиях, пока специалист по технике безопасности не скажет, что поднялся слишком сильный ветер или что-нибудь в этом духе. Тогда мы встаем на паузу, пока угроза не минует. Но в остальное время, что бы ни происходило, мы продолжаем снимать, не останавливаемся, идем вперед. Чтобы каждый актер и участник съемочной группы знал: мы закончим этот фильм любой ценой, при любом раскладе. И чтобы не было желания смотреть по утрам в окно, гадая, будем мы сегодня работать или нет».

Хойтема, Нолан и Финн Уайтхед на натурных съемках в Дюнкерке; Нолан и его группа на берегу. Режиссер хотел максимально убрать дистанцию между актерами и кинематографистами.

Отсняв материал в Дюнкерке, на следующие четыре недели группа отправилась в нидерландский город Урк. Там Нэйтан Краули и координатор морских съемок Нил Андреа собрали почти шестьдесят кораблей, в том числе – французский военный эсминец «Майе-Брезе», голландский тральщик и лоцманский катер. Всех их стилизовали под британские военные суда 1940-х годов для съемки сцен затопления трех кораблей: госпитального судна, эсминца и тральщика. Супервайзер по спецэффектам Пол Корболд[128] начинил корабли взрывчаткой, а Нолан и оператор Хойте ван Хойтема облачились в гидрокостюмы и находились рядом с актерами прямо в море. Для камер – IMAX и крупноформатной Panavision, обе работали с 65-мм кинопленкой – были созданы специальные кожухи, чтобы они могли держаться на воде. «Мы попытались убрать этот барьер, когда актеры работают в море, а съемочная группа – нет, – объясняет Нолан. – Нам хотелось выйти за границы, дать камере более субъективную точку обзора, перенести зрителей в гущу событий, чтобы они физически ощущали то же, что и персонажи фильма. А для этого часто приходилось самому лезть в воду. Мне уже доводилось снимать на земле и в воздухе, но о работе на море я многого не знал, и это был для меня серьезный вызов. Такого я раньше не делал даже близко. Актерам нужно было находиться в воде не только для съемки отдельных кадров, но, по сути, на протяжении всего съемочного периода».

После Нидерландов группа перебралась в английское графство Дорсет – городок Суонедж и залив Уэймут, откуда персонаж Райленса отплывает на своем «Лунном камне», небольшой моторной яхте 1930-х годов. Катер был рассчитан всего на десять человек, но в итоге принял на борт команду из шестидесяти человек. Всего в массовой сцене было задействовано свыше пятидесяти кораблей под управлением своих владельцев; двенадцать из этих катеров участвовали в реальной эвакуации Дюнкерка. На аэродроме Ли-на-Соленте разместилась команда, отвечавшая за съемки воздушных сцен в небе над Ла-Маншем; из техники задействовали два истребителя «Супермарин Спитфайр» Mk.IA, один «Спитфайр» Mk.Vb и испанский «Бушон»[129], заделанный под «Мессершмитт» Bf 109E. Для кадров изнутри самолета использовали советские «Яки» с двойным кокпитом: реальные пилоты сидели позади актеров. Чтобы разместить в тесном фюзеляже громоздкую камеру IMAX, ее пришлось перевернуть вверх ногами и выйти на нужный ракурс с помощью зеркал. В полете зеркала подрагивали, что придавало кадрам еще большую естественность и напряжение на радость Нолану и монтажеру Ли Смиту. «У нас получилось просто безумное количество вариантов битвы с юнкерсами», – вспоминает Смит, который на протяжении всего съемочного периода сопровождал группу, следил за сохранностью необработанной пленки и монтировал рабочую версию фильма – по сути, немую. В тех редких сценах, где они записывали звук на натуре, закадровый шум от камеры IMAX делал звуковую дорожку непригодной к использованию. Для синхронизации материала Смиту приходилось равняться на черновую дорожку (гайд-трек) и звук от самих камер.

«Мне хотелось объяснить зрителям, как тяжело вести воздушный бой, – говорит Нолан. – Мы переносим их в кокпит “Спитфайра” и бросаем в битву с люфтваффе. Показываем, как правильно маневрировать, преследуя цель. Как наводить с упреждением и предугадывать движение противника. Как ветер влияет на траекторию снарядов и так далее. Я так же хотел перенести зрителей на берег Дюнкерка, дать им почувствовать этот всепроникающий песок. Или на борт гражданского катера, который качается на волнах, направляясь в опасные воды. И снять все настолько подлинно, насколько это возможно; потому что сейчас большинство фильмов активно дополняется компьютерной графикой. А у ситуаций, снятых взаправду, есть своя очень мощная конкретика, и зрителям легко в них поверить. К примеру, в “Дюнкерке” меня особенно радует кадр переворачивающегося эсминца: мы закрепили камеру на борту корабля, так что вода надвигается на героев сбоку экрана. Весьма похоже на эпизод из “Начала”, только теперь мы показываем реальные события. Я очень доволен этим кадром – в нем столько драматизма!»

* * *

Подыскивая натуру для «Лоуренса Аравийского» близ Акабы, города на побережье у южной границы Иордании, Дэвид Лин заметил, как пустынный зной искажает пейзаж и создает любопытные миражи. «Миражи на песчаных равнинах чрезвычайно сильны, определить характеристики далеких объектов бывает просто невозможно, – писал режиссер в своем дневнике. – Верблюда не отличить от козла или лошади». Это наблюдение подарило Лину идею для одного из самых известных его кадров: далекий общий план Омара Шарифа на верблюде, который поначалу кажется лишь силуэтом на горизонте, но затем медленно приближается к Лоуренсу, который сидит на песке у колодца. Для Шарифа это был первый день на съемках. Его с верблюдом окольными путями (чтобы не оставлять следов в кадре) отослали на полкилометра от камеры. При помощи самого длинного объектива, который он только мог найти, оператор Фредди Янг снимал актера с расстояния 300 метров одним непрерывным планом: Шариф становился все больше и больше, пока наконец его голова и плечи не занимали весь экран. Отсняв эту сцену, Лин подошел к своему художнику-постановщику Джону Боксу и сказал: «Настолько красивого кадра у тебя больше никогда не будет!» Грегори Пек неспроста называл режиссера «поэтом далекого горизонта».

В «Дюнкерке» Нолан показывает себя наследником Лина; вот только он – поэт вращающегося, нечеткого, потерянного горизонта. В очередном сотрудничестве с Хойте ван Хойтемой режиссер снял свой самый безлюдный, композиционно абстрактный фильм. Первый же кадр с солдатами на берегу Нолан обрамляет двумя белыми флагштоками. А затем показывает эвакуацию по-британски: бесконечные очереди людей уходят вдаль, и даже тогда, когда эти линии нарушаются, в изображении есть своя зловещая симметрия. На пляж налетают юнкерсы, и солдаты один за другим падают в песок. Выглядит это по-своему красиво – будто складывается узор из падающих костей домино. Поверх пригнувшегося Томми мы видим, как к нему с равными интервалами приближается череда взрывов; последний из них подбрасывает в воздух солдата, залегшего рядом с героем. Труп так и не падает на землю – его разорвало на месте.

«Большая часть фильма снята в неожиданно сдержанной цветовой гамме: оттенки коричневого и бежевого, серый, сине-серый и черный, – анализирует «Дюнкерк» историк кино Дэвид Бордуэлл. – Через композицию фоновых пейзажей Нолан акцентирует внимание на том, сколь размыта граница между морем, небом и землей; они почти что сливаются друг с другом». Иными словами, режиссер отказывает героям-солдатам в самом привычном и надежном ориентире – линии горизонта. Томми присоединяется к другому молодому бойцу Гибсону (Анайрин Барнард), и вместе им почти удается бежать на судне Красного Креста, но тут корабль подбивают бомбардировщики. Позднее герои попадают на борт эсминца, и Томми спускается на нижнюю палубу за чаем и тостами с джемом, нервно оглядываясь на закрывающиеся железные двери. Эсминец напарывается на торпеду с подводной лодки и тоже идет ко дну. В полной темноте корабль накреняется, и камера поворачивается на 45 градусов: стена воды по горизонтали надвигается на солдат, заглушает их крики и превращает их тела в смутные, извивающиеся фигуры. Один из бойцов так и вцепился в свою жестяную кружку.

Питер О’Тул в фильме Дэвида Лина «Лоуренс Аравийский» (1962).

Лин на съемках «Дочери Райана» (1970) на побережье графства Клэр в Ирландии.

Снова и снова «Дюнкерк» обыгрывает важнейший страх Нолана: герои оказываются взаперти – вернее, сами запирают себя в ловушке, сдаются на милость структур, которые вроде бы обязаны оберегать их, но на деле становятся для них западней. Кокпит превращается в гроб. Спасительный корабль тянет на дно. Стены укрытия разлетаются, словно шрапнель. Каждый из трех сюжетов загоняет персонажей в замкнутые пространства.

В истории на борту «Лунного камня» герой Марка Райленса и его сын Питер (Том Глинн-Карни) вдруг замечают уже почти затонувший корабль. Прибыв на место, они достают из воды продрогшего моряка (Киллиан Мёрфи). Тот контужен, оцепенел и поначалу не может сказать ни слова. Но наконец произносит: «Подлодка». Когда Джордж предлагает ему спуститься на теплую нижнюю палубу, матрос в ужасе отшатывается. «Оставь его, Джордж, – говорит мистер Доусон. – На палубе ему спокойней. Кто пережил бомбежку, знает это»[130]. В рассказах очевидцев Нолана захватил один повторяющийся образ: далекое зарево пожаров на горизонте. Место, от которого хочется бежать. Мысль о возвращении в Дюнкерк вызывает у моряка панику, и Джордж запирает его в каюте – мы слышим щелчок замка и тут же вспоминаем предыдущий сюжет.

В третьей новелле, «Воздух», летчики британских ВВС Фарриер (Том Харди) и Коллинз (Джек Лауден) дают бой немецким юнкерсам и хейнкелям. Самолеты ныряют, крутят бочки и петли, а фоном для битвы выступает оловянно-серый пейзаж, где небо и вода почти неотличимы друг от друга и словно образуют какую-то совершенно новую стихию. Когда одного из летчиков сбивают, поток воды рвется в кабину, но колпак ни в какую не хочет открываться.

«Дюнкерк» так лихо работает с пространством, что немудрено позабыть о том, с какой изобретательностью фильм показывает время. Критики, привыкшие к темпоральным экспериментам в работах Нолана, немало размышляли о трех разновременных историях. Однако сам режиссер, кажется, почти не обыгрывает эту структуру в сюжете и лишь раз прибегает к злой иронии: когда Томми и его товарищи пытаются забраться в шлюпку, им дает отпор капитан корабля – моряк Киллиана Мёрфи, пока еще не контуженный. Через контраст между эгоизмом героя и его будущим страхом Нолан показывает, как меняются люди на войне и (здесь автор особенно холоден) на что они готовы пойти ради выживания. Но если убрать эту сцену, «Дюнкерк» вполне можно смотреть, вовсе не замечая разнобоя в хронологии. Несложно представить, что это обычный военный боевик, где действие переключается между разными героями на протяжении 24 часов: Томми и его отряд несколько раз пытаются покинуть берег, мистер Доусон спешит к ним на помощь, а Фарриер в конце всех спасает. Пожалуй, придется закрыть глаза на ограниченные запасы топлива в «Спитфайре» и избавиться от одной из сцен с тонущим кораблем, но ту же историю можно было рассказать, просто переключаясь между сушей, морем и небом, чтобы в финале они чудесным образом сошлись воедино.

Зачем же Нолану все это понадобилось? Без манипуляций со временем невозможно (или, по крайней мере, намного сложнее) передать ощущение постоянной, неослабевающей угрозы. Снова и снова герои «Дюнкерка» оказываются на краю гибели, их время иссякает, а спасение приходит в самый последний момент – совсем как в немых фильмах, которые режиссер изучал перед съемками. Длительность каждого из сюжетов была установлена таким образом, чтобы каждый из персонажей как можно чаще оказывался на волосок от смерти, а у самого Нолана было больше свободы при монтаже.

Опасность повсюду преследует Томми и его товарищей, поэтому выживание в фильме само по себе становится подвигом. Когда герой встречает на берегу Гибсона, тот закапывает в песок тело другого солдата; Томми понимает, что Гибсон забрал у мертвеца сапоги, и инстинктивно, не говоря ни слова, подходит и помогает ему копать. Уже одной этой сценой Нолан задает для нас этические координаты «Дюнкерка», где эгоизм и альтруизм теснят друг друга, будто солдаты в очереди за пайком. «Мы ведь просто выжили», – говорит Алекс слепому старику в конце фильма. «Это немало», – отвечает тот. Тем значительнее выглядит финальный подвиг персонажа Тома Харди: по ходу сюжета он регулярно отслеживает свой запас топлива и в итоге решает потратить его не на обратный путь, но чтобы в последний раз прикрыть союзников огнем. Двигатель замолкает, самолет планирует вниз, и на несколько секунд Фарриер отрешается от тягот мира, а затем идет сдаваться немцам. Тем временем на «Лунном камне» его напарник Коллинз спрашивает Питера, откуда его отец знает, как уходить из-под огня истребителей. «Мой брат летал на “Харрикейнах”. Погиб на третьей неделе войны», – отвечает юноша. Так мы наконец понимаем, почему Доусон с таким непоколебимым рвением пытается спасти солдат Дюнкерка. Это лишь короткая побочная реплика, но тем сильнее мы ощущаем тихий героизм персонажа.

Огонь охватывает сбитый «Спитфайр» Коллинза.

* * *

«Финальная сцена была для меня крайне важна, и я очень хотел, чтобы в ней все сложилось, – говорит Нолан. – В фильме это – единственный безусловный подвиг, так что зрителей он бьет наповал. Он кажется значительным». Мальчишкой Нолан часто слышал рассказы о войне от отца и дяди; оба они лишились на Второй мировой своего отца, Фрэнсиса Томаса Нолана, который служил штурманом бомбардировщика «Ланкастер» и считался «стариком» среди своих восемнадцатилетних товарищей. Он пережил 45 боевых вылетов, но в 1944 году, всего за год до конца войны, был сбит в небе над Францией. «Я вырос на рассказах о войне и знал о судьбе своего деда, – вспоминает Нолан. – Так что, наверное, я просто не мог снять фильм про летчика Второй мировой и не показать его героем. Тема войны для моего отца была чрезвычайно важной. Он много рассказывал мне об авианалетах. Это часть его жизни, которой он поделился с нами. И хотя тогда я этого не осознавал, теперь я понимаю, что рано или поздно я неминуемо снял бы фильм о Второй мировой. Когда я решил воплотить на экране воздушный бой над Дюнкерком, то почувствовал огромную ответственность – все надо показать правдиво. Отец всегда безжалостно критиковал исторические неточности в военном кино, особенно в летных эпизодах. Я даже обыграл это в сцене, когда мистер Доусон распознает “Спитфайр” по одному только звуку двигателя; мой отец точно так же мог различать самолеты на слух. Не знаю, как ему это удавалось, но, если над нами пролетал самолет, папа тут же определял его модель».

В «Дюнкерке» Нолан пошел на необычный для себя шаг и использовал уже существующую музыкальную композицию – «Нимрод» из «Энигма-вариаций» Элгара. «Папа был настоящим экспертом по классической музыке, – продолжает режиссер. – У него был невероятно чуткий слух и огромные познания во всех жанрах музыки, но особенно в классике. Когда отец узнал, что мне нравится саундтрек “Звездных войн”, то познакомил меня с сюитой Густава Холста “Планеты”, которой Джон Уильямс вдохновлялся при написании музыки к фильму. В начале моей карьеры он постоянно предлагал мне использовать те или иные классические композиции, и было непросто объяснить ему, что в моих фильмах они просто не сработают. Классическую музыку вообще крайне сложно задействовать в кино. Иногда получается: например, у Кубрика в “Космической одиссее” классика звучит отлично. Но такие композиции всегда тянут за собой целый ворох других ассоциаций, так что включить их в фильм довольно трудно». Тем не менее, когда Нолан впервые использовал симфонический оркестр для саундтрека к «Бессоннице», его отец не преминул заглянуть в студию в центре Лондона, где шла запись музыки. «Дело было на Шарлотт-стрит[131], и я до сих пор помню, какой у нас был павильон. Сейчас там уже не записывают музыку. Но тогда мы собрали большой оркестр, и папа пришел на повторное сведение звука. Это был первый фильм, на котором мы использовали симфонический оркестр».

Монтажер Ли Смит, Нолан и главный звукорежиссер Ричард Кинг за работой.

В 2009 году, пока Нолан готовился к съемкам «Начала», у его отца диагностировали четвертую стадию рака поджелудочной железы. Так совпало, что в этом фильме герой Киллиана Мёрфи примиряется со своим умирающим отцом в исполнении Пита Постлетуэйта – на эту иронию режиссер потом отдельно указывал журналистам. «Наши отношения с отцом для меня очень важны… были очень важны, – вспоминает Нолан. – Он не дожил до премьеры “Начала”; умер по ходу съемок или сразу же после их завершения. Но его смерть очевидно перекликается с историей отца в этом фильме, и я удивлен, что никто этого не заметил. Наоборот, я ждал за это критики, хотя на самом деле “Начало” – фильм не про мою семью. Я вот как скажу: по ходу сюжета могущественный бизнесмен из Австралии должен передать свою империю сыну. Я остановился на Австралии, чтобы использовать в фильме рейс Сидней – Лос-Анджелес. На тот момент это был самый долгий (или один из самых долгих) перелет в мире. И больше я ничего не скажу. Эту отсылку никто не разгадал».

Нолан и Ханс Циммер во время постпродакшена. «Дюнкерк» воплощает собой самый амбициозный сплав звука и изображения, когда-либо опробованный Ноланом.

Пожалуй, в «Начале» режиссер действительно размышляет не столько о своей семье, сколько о корпорациях-монополистах – например, об империи Руперта Мёрдока[132]. Но в саундтреке «Дюнкерка» Нолан сознательно вступает в музыкальный диалог с отцом. «Уже на раннем этапе я переслал Хансу запись своих часов, – рассказывает он. – Они очень назойливо тикают, и на этом звуке мы решили построить саундтрек. Музыку мы прорабатывали на протяжении всего создания фильма». Прямо по ходу съемок Циммер прилетел в Дюнкерк, зачерпнул в стеклянную банку горсть берегового песка и по возвращении в Лос-Анджелес поставил трофей у себя на столе. Нолан кратко описал ему задачу и бросил композитору концептуальный вызов: как написать музыку, которая дает зрителям ощущение беспрестанно возрастающего напряжения? В одной из ранних демокомпозиций Циммер использовал звук воздушной тревоги, но ему также хотелось решить задачу при помощи оркестра. Чтобы доказать, что тон Шепарда можно использовать в симфонической музыке, он отправился в Лондон и записал там оркестровую композицию продолжительностью свыше ста минут. Затем Циммер вернулся в Лос-Анджелес, попробовал наложить музыку на черновой монтаж фильма – и понял, что попал в переплет. Поначалу все смотрелось неплохо, но когда дело дошло до конкретных деталей монтажа, быстро обнаружилась проблема: если звук постоянно возрастает, а ритм остается непрерывным, то в фильм невозможно вносить изменения. Ради какой-нибудь правки на сороковой минуте приходилось переделывать музыку в самом начале ленты. «Это была катастрофа: мы записали оркестр в Лондоне, а потом выяснили, что звук не подходит к изображению, – рассказывал Циммер. – А сроки уже поджимали. Механика времени меня совершенно измотала. Особенно не хватало сна. “Дюнкерк” – один из тех фильмов, на которых я весь день сидел в студии и работал, затем возвращался домой и засыпал, но даже во сне продолжал работать. Повсюду думал только о музыке».

В итоге Циммер вернулся к изначальной задумке Нолана. Режиссер заметил, сколь ярко очевидцы эвакуации запомнили ее звуки: грохот бомб, стон тонущих кораблей, вой сирен, которые были установлены на шасси юнкерсов и при заходе на цель издавали ужасающий рев. И так Нолан решил, что музыка в фильме должна постоянно меняться, подобно хамелеону подстраиваясь под тембры и ритмы звукового сопровождения. Звукорежиссер Ричард Кинг пересылал Циммеру шумы для «Лунного камня», и композитор использовал катер как музыкальный инструмент, задающий темп саундтреку. Скрипучее звучание струнных он совместил с гулом корабельного горна, а партию духовых положил на ритмичный стрекот движка. Сложно сказать, где заканчивается музыка и начинаются шумы. Механика и мелодия слились воедино в духе «конкретной музыки»[133] или саундтрека Эдмунда Майзеля к фильму Эйзенштейна «Октябрь». Бродя по берегу, Томми видит бесчисленные ряды солдат и мол, тянущийся в бурное море, – и эта лотерея выживания, подгоняющая бойцов вперед, отражается в музыке через последовательность уменьшенных ладов, накатывающих друг на друга. Когда Томми и Гибсон бегут с носилками на мол, за кадром мы слышим струнное остинато – смычки словно покачиваются на инструментах, звучат то слаженно, то вразнобой, пока герои балансируют на грани провала, но все-таки продолжают идти вперед. Вдруг музыка ускоряется, и бомбы взметают воду по обе стороны мола.

«У нас был совершенно уникальный подход к звуку, – объясняет Нолан. – В ритмическую структуру фильма на каждом уровне были вплетены звуковые шумы. Например, мотор катера работал в том же темпе, что и музыка, и, по сути, был еще одним музыкальным инструментом, который нужно было синхронизировать с остальными. Зритель на такое едва ли обращает внимание, но чувствует эффект. Это был крайне сложный процесс, который стоил нам невероятного труда. Все просто измучились. Ханс и его ребята осыпали меня проклятиями… И так мы создавали весь фильм. В сущности, саундтрек “Дюнкерка” состоит из двух композиций: сто десять минут музыки Ханса и последние десять минут – Элгара. Вся ритмически выстроенная партитура фильма – это одна композиция. Там есть только одна люфтпауза, момент тишины перед тем, как Коллинз спасается из тонущего самолета. На один такт, один вздох, музыка замирает, а затем продолжается вновь. Кажется, настолько длинного произведения для кино никогда раньше не писали. Музыка начинается на титрах с логотипами компаний и всего на мгновение умолкает в одной сцене. Лишь когда Томми засыпает и его поезд останавливается, вступает композиция Элгара».

В кульминации «Дюнкерка» три сюжета сталкиваются друг с другом: солдаты, моряки и летчики встречаются в эпизоде с горящим топливом. Здесь Циммер использует не один, а сразу три тона Шепарда – они звучат одновременно, в единой тональности, но с разной скоростью. Нижняя партия возрастает очень медленно, средняя – в два раза быстрее, верхняя – в четыре раза быстрее, но все они вместе выходят на кульминацию. Иными словами, музыка дублирует фугообразную структуру всего фильма. Наконец, когда на горизонте появляются спасительные корабли, мы слышим приглушенные звуки «Нимрода» (он же «Вариация № 9») из «Энигма-вариаций» Элгара. Темп композиции Циммер замедлил до шести ударов в минуту и добавил в партитуру новые ноты, исполненные контрабасом и четырнадцатью виолончелями в верхнем регистре. Звук приходилось держать так долго, что музыкантам не хватало длины смычка, и композитор разрешил исполнителям вступать в разное время независимо друг от друга. Из-за этого музыка как бы переливается, словно береговая галька в лучах солнца.

Медно-духовая группа оркестра настраивает инструменты перед репетицией саундтрека к «Дюнкерку».

«“Нимрод” – одна из любимых композиций моего отца, – говорит Нолан. – Мы включили ее на похоронах, когда выносили его гроб из церкви. Меня это произведение трогает до глубины души (и не только меня), но в то же время очень угнетает. Поэтому я и вписал его в “Дюнкерк”. Мы с монтажером замедлили и исказили его. Растянули, обработали и изменили его таким образом, чтобы мелодия едва считывалась, но иногда выходила вперед и производила еще больший эффект. Даже не знаю, понравилось бы это отцу: возможно – да, а возможно, он пришел бы в ужас. Просто не знаю. Но можно сказать, что этим фильмом я веду с ним музыкальный диалог».

* * *

В прокате «Дюнкерк» прошел с неожиданным успехом. Картина стартовала в июле (любимый релизный слот Нолана) и за первую неделю собрала 74 миллиона долларов, за вторую – 41 миллион, а за третью – 26 миллионов. Результат на уровне фильмов «Миссия невыполнима: Племя изгоев», «Планета обезьян: Война» и «Стартрек: Бесконечность»; вот только, в отличие от них, у «Дюнкерка» не было ни больших звезд, ни принадлежности к успешной франшизе, да и бюджет был в два раза меньше. Исторический фильм про один из самых страшных разгромов в военной истории оказался в числе главных кассовых хитов года: аншлаги продолжались весь август, а в сентябре международная касса превысила 500 миллионов долларов. В ноябре «Дюнкерк» получил восемь номинаций на премию «Оскар» (столько же было у «Темного рыцаря») – в том числе в категориях «Лучший фильм» и, впервые в карьере Нолана, «Лучшая режиссура». Впрочем, до церемонии оставалось еще восемь долгих месяцев. «Мы снимаем кино не ради наград, – говорила Эмма Томас в интервью Los Angeles Times вскоре после премьеры фильма. – Прежде всего мы снимаем кино для зрителей». В итоге «Дюнкерк» был отмечен «Оскарами» за монтаж (Ли Смит), сведение звука (Грегг Ландакер) и звукорежиссуру (Ричард Кинг), а призы за лучший фильм и режиссуру снискала «Форма воды» Гильермо дель Торо.

«Я уже давно не пытаюсь понять, как там все устроено, – сказал мне Нолан через пару недель после церемонии. – Многим кажется, будто все академики принимают решения заодно, но это совсем не так. Там заседают самые разные люди. Мне кажется, Харви Вайнштейн изменил отношение к кинонаградам: он придумал такую бизнес-модель, чтобы сделать “Оскары” частью рекламной кампании фильмов. Теперь мы не награждаем кино, а помогаем ему в прокате. Это система поддержки, так сказать. Нам повезло, “Дюнкерку” поддержка ни к чему. Кстати, хочу отметить один очень важный момент. Когда наши звуковики получили “Оскар” за лучший монтаж звука, звукорежиссер Ричард Кинг настоял, чтобы в список на награждение внесли монтажера музыки Алекса Гибсона, – и его чествовали вместе со всеми. Такого раньше никогда не случалось. И, может, не случится впредь. Но академики заметили и поняли, что в монтаже этого фильма музыку и звук невозможно разделить. Музыка, звук и изображение сплавлены в “Дюнкерке” теснее, чем в любой другой моей работе».

* * *

В 2015 году страховой брокер из Техаса по имени Боб Паджетт слушал музыку по дороге на работу, и тут ему показалось, что он решил музыкальную загадку, над которой ученые бились больше века. Паджетт нашел «тайную» тему из «Энигма-вариаций» Эдварда Элгара. Музыковеды, криптологи и просто любители музыки долгие годы искали «темное изречение», которое Элгар, по его словам, зашифровал в своей работе. Предлагались самые различные варианты: от «Страстей по Матфею» Баха до Патетической сонаты Бетховена, от «Боже, храни короля» до колыбельной «Ты свети, моя звезда» или детской песенки Pop Goes the Weasel. В 2006 году Паджетт участвовал в концерте в честь «загадок и скрытых посланий» из «Энигма-вариаций» и подумал: «Это же совсем как детектив. Все ищут неизвестного убийцу». В 2009 году Паджетт попал под сокращение, потерял работу в страховом агентстве и перебрался в город Плейно, штат Техас, где начал преподавать игру на скрипке. Каждую свободную минуту он посвящал загадкам Элгара: разучил основы криптографии, прочитал «Книгу шифров» Саймона Сингха, даже попробовал перевести ритмическую структуру «Энигмы» на язык азбуки Морзе. В машине он снова и снова слушал диск с «Вариациями», попутно напевая различные известные мелодии («Ты свети, моя звезда», «Боже, храни короля», «Правь, Британия», «С днем рождения тебя»), чтобы проверять их на совместимость. Вдруг он припомнил один из своих любимых церковных гимнов, «Господь – наш меч, оплот и щит», написанный Мартином Лютером в XVI веке. Загадке «Энигмы» Паджетт посвятил семь лет жизни и свыше сотни постов в своем блоге, но теперь он был уверен: он наконец-то нашел идеальное, задуманное Элгаром дополнение к композиции – гимн Лютера в обработке Мендельсона XIX века.

Эдвард Элгар в начале 1900-х.

Эксперты его теорию встретили со скепсисом. «Идея вывернуть Ein feste Burg наизнанку если что и доказывает, то только изобретательный подход мистера Паджетта к предмету его одержимости», – писал Джулиан Раштон, почетный профессор музыки при Лидском университете и один из ведущих мировых специалистов по творчеству Элгара. По его словам, «“Энигма” бесконечно увлекательна – как раз потому, что она сопротивляется разгадке». То же вполне можно сказать и про фильмы Нолана: это вариации на разные темы, своего рода фуги или каноны, где автор сначала заявляет главную тему, затем ее контрапункт, потом подключает третий и четвертый голоса, а когда все вариации заявлены, отказывается от любых правил и творит так, как пожелает. Новую вариацию можно заявить по-разному: сыграть тему на пять нот выше или на четыре ноты ниже, ускорить ее или замедлить, как поступил Циммер с «Энигма-вариациями» в «Дюнкерке». Еще тему можно инвертировать и повести мелодию вверх на столько же тонов, на сколько в оригинале она уходит вниз. Наконец, тему можно обратить – буквально сыграть ее в обратной последовательности. Так сделал Бах в одном из фрагментов своего «Музыкального подношения»: музыканту нужно играть, перевернув нотный лист вверх ногами, – это называется «ракоходный канон» в честь специфической походки ракообразных.

«Помни» считается фильмом, в котором действие идет задом наперед, однако это не совсем так. Нолан обратил вспять только порядок сцен, а не их содержание. Лишь на титрах мы видим, как на «полароиде» в руках Леонарда проявляется изображение мертвого Тедди: картинка тускнеет, карточка возвращается в камеру, человек оживает, кровь сходит со стены, а пуля влетает обратно в дуло пистолета. Режиссер «открутил» убийство. Но можно ли таким образом снять целые сцены, последовательности эпизодов, побочные сюжеты – и при этом не потерять нить событий? Через двадцать лет после выхода «Помни» Нолан решил попробовать снять такой фильм.

7 ноября 1927 года примерно в четыре часа пополудни Иосиф Сталин пришел в монтажную к Сергею Эйзенштейну. Режиссер спешил закончить «Октябрь» – масштабную экранизацию событий Октябрьской революции: на съемках задействовали шестьдесят тысяч статистов[134], реальные интерьеры Зимнего дворца и столько электричества, что город пришлось частично обесточить. Монтаж проходил в страшной спешке, чтобы успеть выпустить фильм к десятилетию революции. Под гнетом изнурительного графика Эйзенштейн начал принимать стимуляторы и даже ненадолго ослеп. Тут ему сообщили, что фильм хочет посмотреть сам Генеральный секретарь ЦК ВКП(б). Сталин, в прошлом учащийся духовной семинарии и редактор газеты «Правда», повсюду брал с собой синий карандаш, которым он вносил пометки в циркуляры и выступления видных членов партии («Против кого направлен этот тезис?») или ставил подписи к карикатурам на своих приближенных («Правильно!» или «Показать всем членам Политбюро») во время бесконечных ночных заседаний. Лев Троцкий, главный противник Сталина, видел его своекорыстным редактором истории: «Сталинская теория […] служит для оправдания зигзагов задним числом, для сокрытия вчерашних ошибок и, следовательно, для подготовки завтрашних»[135].

За день до премьеры «Октября» в Большом театре Эйзенштейн организовал для Сталина персональный показ. Тот спросил: «У вас в фильме есть Троцкий?» – и повелел убрать из картины свыше тысячи метров пленки (почти четверть от общей продолжительности), в том числе сцены с участием Троцкого.

Чтобы передать в «Октябре» механическую поступь революции, немецкий композитор Эдмунд Майзель объединил разные звуки в огромные блоки, хитро синхронизированные друг с другом по принципу style méchanique. Кластеры на духовых имитировали звук фабричного гудка, басы били смычками по струнам в такт марширующей армии, полутона модулировались то вверх, то вниз, изображая развод мостов. В кадре мы видим, как статуя Александра III разваливается на куски – но позднее собирается вновь. «Картина начинается с полусимволических кадров свержения самодержавия, – впоследствии писал Эйзенштейн. – Это распадение памятника было одновременно же снято и обратной съемкой: кресло с безруким и безногим торсом задом взлетало на пьедестал. К нему слетались руки, ноги, скипетр и держава. […] Вот к ней-то Эдмунд Майзель и записал в “обратном порядке” ту же самую музыку, которая была “нормально” написана для начала. […] Но музыкальный “трюк” вряд ли до кого-либо дошел»[136].

Под «трюком» режиссер имеет в виду палиндром: образ, слово или число, которое читается одинаково как в обычной последовательности, так и задом наперед. Например, «заказ», «радар», «наган», «ротор», «кабак» или «довод». Десятый полнометражный фильм Нолана – фантастический шпионский триллер, где пули, машины и даже люди двигаются во времени в обратном направлении. «Будущее собирается нас уничтожить»[137], – говорит Прийя (Димпл Кападия), одна из персонажей, объясняющих ход сюжета агенту – протагонисту фильма (Джон Дэвид Вашингтон). В будущем кто-то производит «инвертированные боеприпасы» и отправляет их жестокому русскому олигарху и торговцу оружием Андрею Сатору (Кеннет Брана), который деньгами проложил себе путь в британское высшее общество и женился на красавице (Элизабет Дебики), теперь презирающей его. Сатор – хладнокровный садист, и Брана наделяет его жуткой, отстраненной сосредоточенностью. Любимый прием злодея – «темпоральные клещи»: одна половина его команды проживает событие в реальном времени и передает информацию Сатору, который затем атакует героев в обратном направлении, проживая то же событие задом наперед. «Голова еще не болит?» – спрашивает Нил (Роберт Паттинсон), один из союзников Протагониста в борьбе с Сатором. По ходу фильма хитросплетения сюжета рассеиваются и обнажают завораживающую, слегка неземную красоту инвертированных боевых сцен. Пули восстанавливают разбитые окна. Взорвавшийся двигатель вновь встает под крыло самолета. Разбитые машины переворачиваются и возвращаются на землю, совершенно невредимые. «Никак не привыкну к птицам», – в шоке заявляет один из персонажей. Примерно на середине фильма «Довод» осмеливается на невероятно дерзкий трюк: сюжет разворачивается на 180 градусов, и теперь команда Вашингтона движется к началу истории, заново проходя сцены, которые мы только что видели.

Оператор Хойте ван Хойтема и Нолан внутри одного из «турникетов» для фильма «Довод» (2020).

Джон Дэвид Вашингтон в роли Протагониста.

«В своих фильмах я часто интересуюсь временем и тем, как его можно менять, – говорит Нолан. – Я много раз играл с этой темой, но никогда прежде не пробовал снять фильм о путешествиях во времени. Впрочем, в “Доводе” мы не то чтобы путешествуем во времени, а скорее переосмысливаем саму эту идею, заявляем “инвертированное время”. Базовую концепцию фильма, образ пули, которая возвращается из стены в пистолет, я держал в голове уже очень долго, лет эдак двадцать или двадцать пять». И правда, боевые сцены «Довода» вдохновлены случаем в парижской монтажной, когда шестнадцатилетний Нолан увидел документальный фильм о природе, идущий задом наперед. Однако философская основа истории сложилась почти тридцать два года спустя, в феврале 2018 года, когда режиссер приехал в Мумбаи на поиск натуры и принял участие в трехдневной конференции «Будущее кино: новый ракурс», где он со своей подругой, фотографом и художницей Таситой Дин, обсуждал вопросы сохранения кинематографа как искусства.

«Меня зацепила одна идея, высказанная Таситой, – вспоминает Нолан. – Она сказала: “Камера делает то, что до нее было неподвластно никаким приборам. Она видит время”. Мы – первое поколение людей, которое привыкло воспринимать мир таким образом. Когда-то инвертированное изображение в “Орфее” Кокто[138] сбивало публику с толку; мы же используем его как часть повествования. “Довод” дал мне возможность снова взглянуть на мир под таким углом. Я захотел изобразить нечто, что невозможно описать словами, – и для меня это была одна из самых увлекательных задач фильма. Такое можно только увидеть. Прочувствовать и лишь через это по-настоящему осмыслить. В “Доводе” я обращаюсь к самой сути кинематографа».

* * *

Нолан уже давно хотел снять шпионский триллер. Режиссер вырос на фильмах про Бонда, книгах Иэна Флеминга и на романах Джона ле Карре, чей «Ночной администратор» напрямую вдохновил «Довод». Это история богатых коррупционеров, входящих в ближний круг торговца оружием и живущих под защитой британских властей; кстати, в недавней экранизации «Ночного администратора» роль подружки оружейного барона также исполнила Дебики. В фильме Нолана злодей Браны зубоскалит вполне в духе бондианы: «Как бы Вы хотели умереть?» – «От старости». – «Вы выбрали не ту профессию». Разговор происходит на побережье Амальфи, где Сатор пришвартовал свою яхту. «Сцены на яхте получились совсем как у Флеминга, – признает Нолан. – А именно – как в рассказе “Квант утешения”[139], где Бонд показан более человечным, чем о нем принято думать. Злодей же вдохновлен не столько Флемингом, сколько фильмами Фрица Ланга; Сатор – чудовище, но не то чтобы злой гений. Скорее гангстер. Мы понимаем, что он повсюду запустил свои щупальца. Пожалуй, сильнее всего на мое видение “Довода” повлиял Фриц Ланг; в частности, его фильм “Шпионы”. Я посмотрел его еще на ранних этапах работы, но съемочной группе решил не показывать: мне показалось, что связь недостаточно очевидная. Впрочем, если вспомнить фильмы про Мабузе и то, как в их сюжет вплетены тайные общества, как бюрократические структуры покрывают преступников, – Ланг показал это раньше всех».

«Турникеты», устройства для инвертирования времени, размещены в так называемых фрипортах – огромных высокотехнологичных хранилищах при аэропортах по всему миру (например, в Осло, Сингапуре, Женеве или Цюрихе), где богачи хранят свое имущество ценой в миллиарды долларов – картины, вина, драгоценные металлы, даже винтажные машины – и при этом не платят налоги. Во фрипортах «Довод» нашел свой аналог хранилищу Форт-Нокс из фильма «Голдфингер». Внешне они напоминают скорее какой-нибудь модернистский музей или отель, нежели склад: семитонные ворота, сотни камер наблюдения, первоклассная система консервации с контролем температуры и влажности. В статье для журнала The Economist (выпуск 2013 года), из которой Нолан впервые узнал о фрипортах, их называют «параллельной налоговой реальностью» – вселенной, созданной ради секретной бартерной торговли, что ведется вдали от чужих глаз.

Фриц Ланг монтирует «Метрополис» (1927);

Кадр из фильма Ланга «Шпионы» (1928).

«Я подумал: вот отличная придумка для боевика! И запомнил на будущее, – говорит Нолан. – В фильме фрипорт выглядит чуть более роскошно, чем в жизни, но разница невелика. По сути, это такой зал ожидания для богачей. Если бы Флеминг знал об этих хранилищах, то наверняка бы использовал их в своих книгах, потому что на самом деле за роскошью там скрывается порок. В фильме “Доктор Ноу” есть момент, когда Бонд заходит в комнату, видит знаменитый портрет герцога Веллингтона и на секунду теряет дар речи. Сегодня это уже не считывается. Зрители не помнят, что за два года до выхода фильма эта картина была похищена, о чем много писали в газетах. И вот мы воображаем себе тайный мир коллекционеров: мол, какой-то русский прикарманил “Мону Лизу”. В реальности чаще бывает, что похитители просто не могут сбыть украденную картину и вынуждены передавать ее из рук в руки как залог. Фрипорты – высокотехнологичное развитие этой системы. Весь смысл в том, что ценности официально не ввозят в страну, и их купля-продажа осуществляются внутри склада. Бесценное произведение искусства может сменить нескольких владельцев, так и не покинув пределов фрипорта».

Нарабатывая материал, Нолан также узнал о советских «засекреченных городах» – закрытых поселениях, не отмеченных на картах и заброшенных после ядерных испытаний. Так у злодея появилась предыстория: Сатор вырос на руинах засекреченного города Стальск-12 и оттуда начал торговать оружием после крушения Советского Союза – как отмечает Прийя, это был «самый опасный момент в истории ядерного вооружения». Фильм начинается с пролога-ограбления в Киевской опере, бруталистском здании эпохи СССР, а заканчивается в Стальске-12, городе-призраке, где «серый бетон и заброшенные заводы окружены террасами рудных карьеров». «Довод» – это безумный боевик о бетонном брутализме, кинопоэма небоскребов, с которой не сравнится даже «Темный рыцарь: Возрождение легенды». В поисках локаций для первой сцены Нолан, а также его художник-постановщик Нэйтан Краули и оператор Хойте ван Хойтема штудировали книги о советском брутализме: например, «СССР: Конструкции космического коммунизма» Фредерика Шобена, «Этот брутальный мир» Питера Чедвика или «Восточные блоки» издательства Zupagrafika. Наконец они остановились на старом спортивном комплексе Горхолл в Эстонии – он был возведен для Олимпийских игр 1980 года и тогда назывался «Дворец культуры и спорта им. В.И. Ленина». Позднее здание было заброшено, и теперь ему предстояло сыграть роль Киевского оперного театра.

«Как вы помните, Америка объявила той олимпиаде бойкот, – говорит Нолан. – А здание это невероятно красивое, с потрясающим дизайном и стенами, которые опускаются в зал. Однако в последние лет десять оно было заброшено. Так что нам пришлось провести серьезный ремонт. Здание буквально разваливалось на куски: оно было здорово придумано, но дешево сделано. Никогда раньше не видел столько бетона, мы были в бешеном восторге».

Еще одним важным источником вдохновения для Нолана и Ван Хойтемы стали верфи компании Maersk в Дюнкерке, которые они посетили за несколько лет до «Довода». «Нам дали брошюру с изображениями всяких удивительных кораблей, которые они строят в разных странах мира. Поразительная инфраструктура с огромным визуальным потенциалом – нас это немало увлекло. Мы искали натуру в портах Норвегии и Эстонии, где у Maersk стоят гигантские краны, очень функциональные и хитро спроектированные. Этот мир интересовал нас намного сильнее, чем футуристичная реальность шпионских фильмов со всеми их навороченными мониторами, графикой и тому подобным. Такие технологии мы видели уже не раз, они стали обыденностью. Нам же хотелось показать нечто более реальное. Инфраструктура промышленного судоходства или ветряные мельницы, которые мы снимали в Дании, – у них есть свой особый вес, особое материальное присутствие. Это чудесные, красочные сооружения (там все либо ярко-синее, либо ярко-желтое) с совершенно необычайной эстетикой».

Спортивный комплекс Горхолл в Таллине, Эстония, построенный архитектором Райне Карпом к летней Олимпиаде 1980 года в Москве. В этом здании Нолан отснял пролог «Довода» с Вашингтоном.

* * *

Если своей визуальной философией «Довод» обязан Иосифу Сталину, то интеллектуальным праотцом фильма является Роберт Оппенгеймер. Ядерное деление лежит в основе главного макгаффина сюжета – инвертированной радиации, а премьера изначально была намечена на 17 июля, всего через день после очередной годовщины первого атомного взрыва, проведенного Оппенгеймером в пустыне Нью-Мексико в 1945 году. Ученый назвал полигон «Тринити» в честь стихотворения своего любимого поэта Джона Донна. Огненный шар поднялся ввысь на три километра, а его зарево было эквивалентно мощи сразу нескольких полуденных солнц; даже на расстоянии свыше 160 километров можно было разглядеть взрыв, а с 32 километров – почувствовать его жар. «Одни засмеялись, другие заплакали. Большинство молчали, – вспоминал позднее Оппенгеймер. – Я припомнил строку из священной книги индуизма, Бхагавадгиты. Когда Вишну пытается убедить Принца исполнить свой долг, он решает впечатлить его, принимает свое многорукое обличье и говорит: “Я – Смерть, разрушитель миров”». После того как эти слова произнес Оппенгеймер, фраза «Я – Смерть, разрушитель миров» стала одной из самых известных строк Бхагавадгиты. Однако слово на санскрите, которое ученый перевел как «смерть», нередко переводят как «время», и в издании Penguin Classics эта строка звучит так: «Я – всесильное Время, разрушитель всего сущего».

Оппенгеймер – идеальный наследник Фауста; и, кстати, однажды в 1932 году он даже пародировал героя Гёте на конференции в копенгагенском Институте Нильса Бора вместе со своими коллегами-физиками Вольфгангом Паули, Паулем Эренфестом и Джеймсом Чедвиком. По той же причине Оппенгеймер прекрасно оттеняет интеллектуальные искания самого Нолана. Ученый был высок, худ и всегда на взводе, а его аристократизм граничил с высокомерием. В дни после ядерной бомбежки Хиросимы и Нагасаки Оппенгеймер оказался на грани нервного срыва. «Он безостановочно курил, снова и снова», – вспоминала Дороти МакКиббин, администратор лаборатории Лос-Аламос при Манхэттенском проекте. Как-то раз Оппенгеймер пребывал в особенно расстроенных чувствах, и секретарша Энн Уилсон спросила его, в чем дело. Тот ответил: «Я не могу не думать обо всех этих бедных людишках». Через два года после того, как бомба в Нагасаки испепелила почти 80 тысяч человек, 25 ноября 1947 года Оппенгеймер выступил в Массачусетском технологическом институте с открытой лекцией на тему «Физика в современном мире». Там он сказал: «В каком-то грубом смысле, который не заглушить ни пошлостью, ни юмором, ни гиперболами, физики познали грех, и это знание они уже не утратят». Это лишь одно из многих послевоенных выступлений Оппенгеймера, в которых он пытался осмыслить свои противоречивые чувства насчет атомных технологий; сборник таких речей Роберт Паттинсон подарил Нолану на вечеринке в честь окончания съемок «Довода».

«Физики познали грех», – сказал в одной из своих знаменитых речей отец атомной бомбы Роберт Оппенгеймер. Позднее он расширил свою мысль: «В своей гордыне мы решили, будто знаем, что будет лучше для человечества. Но для ученого это противоестественно».

«Читаешь – и оторопь берет, – говорит Нолан. – В этой книге ученые пытаются понять, что же они выпустили в мир. Как управлять такой силой? Это ведь совершенно чудовищная ответственность. Мир получил эти знания, и что теперь делать? Слова с языка не воротишь. Подарок мне сделали весьма искусный и продуманный; ведь мы с вами выросли в постъядерный век. У Грэма Свифта в “Земле воды” есть целый кусок про апокалиптическое мышление. Мы выросли под сенью невероятно разрушительного знания. И если бы этой технологии не существовало, мир бы не много потерял. В фильме “Сердце ангела” есть цитата из Софокла (это единственная причина, по которой я с ней знаком): “О знанье, знанье! Тяжкая обуза, когда во вред ты знающим дано”[140]. Как правило, познав явление, мы обретаем над ним силу. Но что, если верно обратное, и, обретая знание, мы оказываемся в его власти?»

* * *

Американское кино – кино глаголов: стрелять, целовать, убивать. Нолан расширил этот список собственным словарем: забывать, спать, грезить. А самый опасный из его киноглаголов? Знать. «Даже если ты отомстишь, ты не узнаешь, что сделал это», – говорит Натали в «Помни». «Неважно, знаю я или нет, – отвечает Леонард. – Если я чего-то не помню, это не значит, что мои действия лишены смысла». По злой иронии, когда герой наконец-то находит убийцу своей жены, он не хочет принять правду. И финальную интригу задает совершенно другой вопрос: сможет ли Леонард забыть то, что знает? «Вы специально убили Хэпа?» – спрашивает Элли детектива Дормера в «Бессоннице». «Я не знаю, – отвечает измученный герой Пачино. – Я уже не знаю». Эти мучения знакомы всем протагонистам Нолана. Они вышли из викторианской эпохи с ее уверенностью во вселенной и провалились в мир, где нельзя быть уверенным ни в чем. Искусствовед Джон Рёскин, если собеседник позволял себе усомниться в его теориях, говорил: «Я не просто верю в это, сэр! Я ЗНАЮ это». Так же и герои Нолана – Рёскины в реальности Эйнштейна, где знание можно (и нужно) постичь лишь до определенных пределов, и эти пределы сводят их с ума. «Ты говорил, наука признает, что мы многого не знаем», – настаивает Мёрф (Маккензи Фой / Джессика Честейн), убежденный адепт научного метода. Однако перед ней встает невыносимый вопрос: знал ли ее отец о том, что экспедиция не планирует возвращаться на Землю («Мой отец знал это? Он бросил меня?»); ответ сокрыт от нее по ту сторону черной дыры. «Есть вещи, которые нам не суждено узнать», – размышляет Ромилли. Подобно роману Генри Джеймса «Что знала Мэйзи» (который на самом деле посвящен тому, чего Мэйзи не знала), творчество Нолана маятником качается меж двух полюсов: тем, что Джеймс называл «неудержимой жаждой познания», и опасением, что «есть такой род знаний, за который приходится платить намного больше, чем оно того стоит».

Лучший совет в «Доводе» дает персонаж-ученая в исполнении Клеманс Поэзи: «Не пытайся понять. Почувствуй». Нолан по своему обыкновению приглашает зрителей не мудрствовать, а на время просмотра отдаться во власть фильма. Кажется по-своему неизбежным, что творческий путь режиссера привел его в эту точку. Шпионский триллер со всей привычной для жанра роскошью (ветряные мельницы, спортивные катамараны, русские олигархи и закрытые лондонские клубы), но сюжетом про героев, которые должны как можно быстрее забыть важную информацию. Обычно шпионы охотятся за секретами, добывают коды запуска ядерных ракет или карты маршрутов через Хайберский проход[141]. Но в «Доводе» борьба идет за столь опасную технологию, что «даже узнать ее истинную природу – значит проиграть», как говорит один из персонажей. Ему вторит Прийя: «С инверсией необходимо сделать то, чего не удалось сделать с атомной бомбой, – предотвратить ее изобретение. Разделить и сдержать распространение информации. Незнание – наше оружие»[142]. Ничего нельзя фиксировать на бумаге, чтобы люди из будущего не смогли изучить архивы и использовать эти данные против героев. Шпионы Нолана хотят знать как можно меньше (и ничего не рассказывают зрителям), а напряжение в сценарии идет бок о бок с минимализмом, тягу к которому режиссер обнаружил во время работы над «Дюнкерком». Персонаж Джона Дэвида Вашингтона покрыт такой тайной, что у него нет даже имени – он известен лишь как «Протагонист». И хотя в диалогах упоминается ЦРУ, зрителям так до конца и неясно, кто на кого работает. В какой-то момент в закрытом лондонском клубе появляется Майкл Кейн, чтобы поделиться с героем советом и порекомендовать портного.

«На сей раз я уже почти не скрываю источники своего вдохновения, – говорит Нолан. – После премьеры “Начала” меня расспрашивали о сходстве картины с бондианой, и я признавал определенные визуальные параллели, но правда в том, что “Начало” – в большей степени фильм-ограбление, нежели шпионский триллер. Теперь же я хотел использовать знакомые жанровые условности, чтобы зрителям было легче перенестись в совершенно новые условия. Так же было и в “Начале”, однако “Довод” гораздо сильнее нагружен правилами жанра. А значит, мне незачем было ссылаться на конкретные шпионские фильмы, достаточно было просто взять и разыграть их по-своему. Я хотел снять шпионский триллер так, как Серджио Леоне снимал вестерны, – выразив самую суть жанра. Мне кажется, когда Леоне снимал “За пригоршню долларов”, он не пересматривал старые вестерны, но опирался на свою память, свои ощущения от них. Так что, хотя бондиана очень повлияла на “Довод”, я не стал ее пересматривать. Пожалуй, я никогда в жизни так долго не воздерживался от просмотра бондианы – но я не хотел оглядываться на эти фильмы. Важно, какими я их запомнил и какими могу их представить. Я хотел ухватить саму суть историй про секретных агентов. А затем довести этот жанр до предела».

Завершив черновик сценария, Нолан показал его Кипу Торну, астрофизику и научному консультанту фильма «Интерстеллар», чтобы подробно разобрать теоретическую науку в основе сюжета. Перед тем как войти в «турникет», Протагонист постигает основы инверсии. Нужно дышать через респиратор, потому что обычный воздух застревает в мембранах инвертированных легких. Трение и сопротивление ветру также работают наоборот, поэтому спину будет обдувать ветер. Бояться нужно не падающих, а поднимающихся обломков и различных спонтанных аномалий: если вокруг преграды сгущаются струйки дыма – это сигнал, что из нее вот-вот вылетит пуля. А контакт с огнем приведет к обледенению одежды в силу инвертированной теплопередачи. «Некоторые из моих допущений Кип принял; с другими не согласился, – вспоминает Нолан. – Мы с ним достаточно далеко зашли, чтобы я понял: “Довод” – не “Интерстеллар”. Я отошел от реальных научных теорий и, скорее, хотел пофантазировать. Но, например, идея с масками определенно появилась в результате наших бесед об осмосе и движении воздуха в легких. Все существующие и известные нам законы физики действуют одинаково в любом направлении. Единственное исключение – энтропия. Так что в теории разбитая чашка может собрать себя заново. Вот только это крайне маловероятно по ряду причин. Но теоретически возможно».

«Квадрат Сатора» в коммуне Оппед.

Нолан и его супервайзер визуальных эффектов Эндрю Джексон провели множество экспериментов – например, засняли падающие в воду шарики, чтобы отследить, как они поднимают волну не только спереди, но и позади себя. Помимо прочего, это помогло режиссеру понять, как показать инвертированные шины во время автомобильной погони: перед колесом поднимается небольшое облачко пыли, а позади – облако побольше. Инверсия в кадре уже давно увлекала Нолана. Перчатки, прыгающие на руки героя в фантазии Жана Кокто «Орфей» (1950). Квартира, которая взрывается и собирается вновь в финале драмы Николаса Роуга «Ничтожество» (1985). Чашка, что раскалывается и склеивается обратно в документальном фильме Эррола Морриса «Краткая история времени» (1991). Впрочем, единственным фильмом, который режиссер показал команде «Довода», стало «Время есть» (1964) – малоизвестная неигровая короткометражка, снятая на 16-мм пленку австралийским режиссером Доном Леви, автором «Герострата». Чтобы проиллюстрировать понятие времени для британских школьников, Леви показал серию событий – олимпийские пловцы ныряют в воду, толпа идет по улице, машины и самолеты попадают в аварии, облака формируются в небе – в разных форматах: то в замедленном движении, то в ускоренном, то в инверсии, то на негативной пленке. «Следовательно, если какая-то часть Вселенной состоит из антиматерии, то на наш взгляд время там будет двигаться наоборот», – объясняет рассказчик. Также он размышляет о встрече обычного человека с «человеком из антиматерии, живущим в обращенном времени. Едва ли мы сможем друг друга понять; более того, сама эта встреча аннигилирует ее участников». На этой идее построена одна из сцен «Довода», в которой герои, движущиеся вперед во времени, дерутся со своими инвертированными двойниками.

Кадр из 16-мм документального фильма Дона Леви «Время есть» (1964). «Нам кажется, будто время течет лишь в одном направлении, – говорит закадровый рассказчик. – Но действительно ли это характеристика времени или очередной пример человеческой ограниченности?».

«Леви снял феноменально красивый фильм, – говорит Нолан. – Маленькое произведение искусства, исследующее, как можно по-новому воспринимать время при помощи камеры. Я помню, как качественное замедленное время впервые использовали при прямой трансляции; дело было на Олимпиаде 1984 года в Лос-Анджелесе. Картинка замедлилась, и я запомнил руки гимнаста на параллельных брусьях – нам показали это, чтобы можно было понять и заметить то, чего раньше не было видно. Мы стали воспринимать мир по-новому. Инверсия движения, замедление времени, ускорение времени, таймлапс – все это разные способы показать реальность, какой мы обычно не можем ее увидеть. До появления фотографии у нас не было возможности увидеть инвертированный мир, мы не могли себе его даже представить. И поэтому я считаю “Довод” своим самым кинематографичным фильмом. Без кинокамеры его бы просто не существовало».

* * *

На «Доводе» в съемочной команде Нолана произошло несколько важных перестановок. Режиссер впервые поработал с монтажером Дженнифер Лэйм, впечатлившей его по фильмам Ноа Баумбака и Ари Астера, а также с композитором Людвигом Йоранссоном (лауреат «Оскара» за музыку к фильму «Черная пантера»), на которого Нолан впервые обратил внимание в драме Райана Куглера «Крид: Наследие Рокки». Также режиссер был давним поклонником Роберта Паттинсона – особенно после его появления в фильме Джеймса Грэя «Затерянный город Z». Джон Дэвид Вашингтон поразил Нолана ролью в сериале HBO «Футболисты», а в 2018 году они встретились на Каннском кинофестивале, куда режиссер впервые приехал, чтобы представить «Космическую одиссею» Кубрика, заново отреставрированную к пятидесятилетнему юбилею фильма. Там Нолан получил приглашение на новый фильм Спайка Ли «Черный клановец»: «Я немного нервничал, так как Спайк сидел прямо у меня за спиной. Но когда я увидел на экране Джона Дэвида в главной роли, то понял – это судьба. Я не пишу сценарии под конкретных актеров; персонаж должен быть таким, каким его вижу я сам. Но иногда случается так, что актер проникает в мои мысли, буквально на одну сцену. Берет и заходит. В “Доводе” это была сцена, где герой знакомится с Майклом Кейном в закрытом лондонском клубе. В какой-то момент я представил там Джона Дэвида и больше не смог от него избавиться».

Кеннет Брана уже играл русского злодея – вальяжного олигарха, ставшего террористом – в своем собственном фильме «Джек Райан: Теория хаоса» (2014). «Чтобы найти в себе черты Сатора, Кену пришлось копнуть очень глубоко, – говорит Нолан. – Он все хотел придать злодею изящества, а я настаивал: Сатор – отморозок». Что же касается Элизабет Дебики в роли нелюбимой жены Сатора, Кэт, которая ненавидит его столь же сильно, насколько тоскует по своему сыну, то, по словам Нолана, эту актрису ему предложила супруга и коллега-продюсер. «Это была идея Эммы. Я раньше видел Элизабет только во “Вдовах”: там у нее очень яркая, драматичная роль. Мне кажется, Кэт – весьма английская героиня, и я даже успел полюбить ее, пока писал сценарий. А так бывает не всегда. Мне сложно это сформулировать, но я сочувствую ее положению: Кэт живет в роскоши, и золотая клетка стесняет ее. Хотя, конечно, у кого-то такой персонаж наверняка вызовет раздражение. Тем большая точность требовалась от кастинга. Нам нужна была актриса, которая сразу расположит зрителей к себе».

Эмма Томас, Нолан и Вашингтон смотрят инвертированную версию только что отснятой сцены на одном из превиз-мониторов, созданных специально для фильма. Протагонист (Джон Дэвид Вашингтон) и Нил (Роберт Паттинсон) спорят внутри фрипорта в Таллине.

Перед съемками Нолан прошелся по сценарию и схематично разобрал боевые сцены. В хранилище внутри фрипорта герой Вашингтона борется с инвертированной версией самого себя. На трехполосном шоссе в Таллине сразу в двух направлениях идет погоня с участием грузовика, пожарной машины и нескольких легковых автомобилей. Наконец, в Стальске-12 разворачивается кульминация: сходятся две группы бойцов, и у каждой есть «инвертированное оружие и традиционное, обычные противники и инвертированные, – рассказывает агент Айвз про солдат Сатора. – У них есть все». Для раскадровки и хореографии этих сцен Нолану пришлось выйти на новый уровень и держать в уме несколько измерений одновременно. «Задача была чрезвычайно сложной. Я ожидал, что смогу перестроить свое мышление и начну мыслить в обратном времени, – говорит Нолан. – Обычно мне удается направить свою интуицию в нужное русло, а то, как фильм сбивает с толку, меня только раззадоривало. Но оказалось, что мне это не под силу. Никто из нас не мог интуитивно выстроить эти сцены в инверсии. На этапе сценария мы долго думали: так, стоп, как нам понимать то и как понимать это, и как разыграть погоню, которая идет сразу в двух направлениях? Это по-своему весело. Но споры не утихали даже на площадке. Чем глубже люди закапывались в сценарий, тем меньше они его понимали. И эта увлекательная коллективная дискуссия продолжалась у нас месяц за месяцем».

По просьбе оператора Хойте ван Хойтемы техники придумали монитор для превизуализации, чтобы на съемках было сразу понятно, как выглядит сцена в инверсии. «Ребята из отдела по визуальным эффектам разработали схему всего фильма, – вспоминает Нолан. – У меня были и свои карандашные наброски. Но художники построили трехмерную модель, где можно было отслеживать каждое движение персонажей. К моему удивлению, мои зарисовки оказались более-менее точными. Все складывалось вполне удачно. Однако на таком фильме любая ошибка обходится очень дорого. А ошибались мы постоянно. В итоге я постоянно держал при себе специалиста по превизуализации и сверялся с ним. Все с ним проговаривал. Спрашивал, какое из событий произошло до, а какое после, и может ли у героя в руках быть пистолет, когда он заходит через дверь. В общем, такого рода вопросы. Техник сразу бросался отвечать, а я ему говорил: “Подожди, не отвечай. Посиди тихо в уголке, все просчитай на своем компьютере, через десять минут вернешься и тогда скажешь”. Я не хотел полагаться на интуицию, не доверял даже самому себе. Так что работа шла очень и очень непросто».

* * *

Съемочный период проекта под кодовым названием «Карусель» стартовал в Лос-Анджелесе в мае 2019 года. Нолан решил постепенно повышать сложность боевых сцен и для начала отснял самую простую – драку в хранилище, где Джон Дэвид Вашингтон борется с инвертированной версией себя. «Ему пришлось разучить сразу четыре варианта этой драки, – вспоминает Нолан. – Он должен был сражаться как Протагонист. Он также должен был сражаться как антагонист. А еще как Протагонист в инверсии. И как антагонист в инверсии. Очень непростая задача. Я определенно не хотел мухлевать и снимать эту сцену дважды – сначала Джон Дэвид играет протагониста, потом антагониста – и затем подгонять кадры на монтаже. Мы уяснили главное правило: нельзя просто взять материал из одной версии сцены и инвертировать его. Так ничего не получится. Так что, как ни странно, почти все нам приходилось делать на площадке. Я этого никак не ожидал. Наш супервайзер по визуальным эффектам Эндрю Джексон (он также работал над “Дюнкерком”) обожает работать “вживую”. Поэтому он присутствовал на площадке и на равных помогал мне разбираться со сценами. Довольно быстро мы поняли, что каскадеры здорово умеют двигаться задом наперед».

Следующий этап съемок прошел в Эстонии: захват заложников в опере отсняли на старом советском стадионе Горхолл, а битемпоральную автомобильную погоню – на шоссе Таллин – Пярну[143]. Затем команда Нолана отправилась в Италию, Англию, Норвегию, Данию, Индию и наконец вернулась в Южную Калифорнию, где посреди заброшенного карьера в долине Коачелла были возведены декорации Стальска-12 – радиоактивного города-призрака, где вырос Сатор. «Нам удалось достичь поразительного размаха. Мы уже отсняли материал в шести странах по всему свету, но тут нам потребовалось построить целый город. Как этого добиться, если фильм подходит к концу и бюджет на исходе? А нужно создать впечатление, будто город занимает несколько километров. В итоге мы часто прибегали к ложной перспективе: бруталистские здания с их балконами и лестницами можно построить в половину реальной высоты – и все равно они будут выглядеть огромными. Я очень доволен тем, как они у нас получились». По ходу сражения на развалинах Стальска-12 падающие здания выпрямляются, а их подорванные этажи заново собираются воедино – совсем как в повести Марка Твена «Таинственный незнакомец» (1897–1908). И, наконец, кульминация, два взрыва: один расширяется, а другой угасает, земля одновременно вздымается и распрямляется, грибовидное облако втягивается внутрь себя, а ударная волна сокращается, ведет нас к яркой вспышке света – тайное желание Оппенгеймера исполнено, его ошибка устранена. «Так миру придет конец. Но не от взрыва, а от стона», – произносит один из персонажей, перефразируя «Полых людей» Томаса Элиота. Как это часто бывает в фильмах Нолана, самые захватывающие эпизоды – отзвуки после кульминации. Не гром, но его эхо.

Схемы Нолана для экшен-сцен «Довода». Главное правило на съемках: нельзя вырезать кадр из предыдущей версии сцены и просто инвертировать его. Все нужно снимать «с нуля». Джону Дэвиду Вашингтону пришлось разучить сразу четыре последовательности боевых приемов, чтобы сыграть Протагониста (обычного и инвертированного) и его противника (также обычного и инвертированного).

«Меня по-настоящему захватил эпилог, потому что он напоминает фильмы Леоне. Изрезанная выстрелами пустыня, и посреди нее – три человека. Если и есть в “Доводе” история любви, то это история Протагониста и Нила. Они задают сюжету его эмоциональный центр, хотя я сам такого не ожидал. Изначально я развивал роман между Протагонистом и Кэт. Что было бы логично, это в духе Флеминга. Но потом мы с Джоном Дэвидом поняли, что сценарий ведет нас в другую сторону. История складывалась так, как ей было угодно, и я заметил, что гораздо сильнее сопереживаю Протагонисту и Нилу. Финал очень напоминает вестерн или “Семь самураев”: герои расходятся – но затем их отношения выходят на новый уровень. Съемочная группа не могла от них оторваться. Хотя обычно команда не очень следит за сюжетом и не выражает свое восхищение игрой актеров. Мы снимали под палящим солнцем на вершине горы, над головой летали вертолеты. Обычно группа обращает внимание на драматичные сцены, когда обстановка более интимная, а артисты играют более эмоционально. У нас же все было очень масштабно. Но в тот момент все три актера просто творили чудеса. Мы трепетали от напряжения».

* * *

Уже в начале ноября 2019 года, монтируя «Довод» вместе с Дженнифер Лэйм, Нолан размышлял о том, какой будет реакция зрителей. «Мы хотели, чтобы история работала как палиндром, – говорит режиссер. – И если кто-то купит фильм на DVD и прокрутит его задом наперед, то не заметит расхождений. Сейчас, снимая такое кино, я неизбежно веду диалог с культурой, а также со зрителями перед экраном. Есть в этом что-то нездоровое. Я просто пытаюсь делать свою работу. Но приходится решать, для кого я снимаю этот фильм – для тех, кто увидит его в кинотеатрах, или для тех, кто будет разбирать его с маниакальным упорством, все трижды пересмотрит, затем пойдет в интернет и станет гуглить, что да почему. У таких зрителей наверняка будет множество вопросов, и у себя в голове я могу ответить на большинство из них. Но стоит ли вставлять эти ответы в фильм?»

Похоже, Нолану непросто принять решение. С одной стороны, он жестко придерживается внутренней логики и хочет, чтобы у него на все был готов ответ, хотя бы и неоднозначный – как было с «Помни». С другой стороны, после онлайн-вивисекций «Начала» и «Интерстеллара» режиссер не менее сильно желает отстоять свое право на художественную условность – на фильмы, где никто не платит за такси. Похоже, Нолан также ведет диалог с самим собой; или, как минимум, со зрительскими ожиданиями от своих фильмов. В каком-то смысле его карьера – это разговор с публикой: в реальном времени они обмениваются словами и реакциями, словно бесконечное эхо. «Помни» вводил в замешательство, «Бессонница» все объясняла. «Темный рыцарь» бил по голове, «Начало» и «Интерстеллар» пробуждали чувства. «Дюнкерк» многих удивил (особенно из числа новых фанатов), а «Довод» лишь подтвердил, что Нолан окончательно стал одним из тех влиятельных режиссеров, что, подобно Спилбергу или Линчу, самим своим присутствием характеризуют свое кино. И если «Начало» было для Нолана сродни «Головокружению», то «Довод» со всеми его завихрениями времени, внезапными предательствами, бескрайним бруталистским бетоном и камео Майкла Кейна – это скорее «На север через северо-запад», фильм-вариация на все традиционные «нолановские» мотивы. Осознав себя как бренд, режиссер испытал некоторый дискомфорт: он словно создал для себя рекурсию и в ней застрял.

«Вчерашние битвы разгорались вновь, с конца к началу», – писал Марк Твен в повести «Таинственный незнакомец».

Съемки многофигурной кульминации фильма на развалинах Стальска-12 в Лос-Анджелесе.

Съемки на заброшенном карьере в Южной Калифорнии.

«Можно ли быть искренним и в то же время смотреть на себя со стороны? Я в этом не уверен, – размышляет Нолан. – Некоторые сцены в “Доводе” напрямую повторяют то, что я снимал раньше (например, у меня уже была гильза, возвращающаяся в пистолет), но я не хотел от них отказываться, и в том моя искренность. Работая над сценарием, я на некоторое время пропал и никому не говорил, чем занимаюсь. Потом я показал черновик брату и спросил: “Тебе не кажется, что я повторяюсь?” А он ответил: “Нет, скорее, это апофеоз определенных идей”. И я сказал: “Отлично. Вот и я так думаю”. Свои увлечения я выношу на публику, поэтому зрители могут наблюдать за развитием тех или иных идей – и в некотором смысле это хорошо. Но я боюсь, что меня начнут сводить только к ним. Будут говорить: “Ну вот, он повторяется”. Это опасное знание. И да, я держу его в голове, однако я не считаю “Довод” вариацией на свои прошлые фильмы. Я лишь стараюсь следовать импульсам, которые сделали меня режиссером. Иными словами, когда я закончил “Дюнкерк”, я не говорил себе: “Надо бы снять новое «Начало»!” Такие мысли ко мне даже не приходили. Что же касается эмоций, то “Довод” – это кино, которое я носил под сердцем. Это кинематографическое выражение моих увлечений».

«Сравнение с “На север через северо-запад” мне кажется оправданным, – продолжает Нолан. – В том смысле, что у “Начала” была очень эмоциональная предыстория; “Довод” же совершенно оторван от реальности. Эмоции там запрятаны в глубине сюжета. Мне кажется, у наиболее интересных режиссеров всегда есть свой узнаваемый стиль, в каком бы жанре они ни работали. Они снимают кино определенным образом и иначе не могут. Конечно, со временем стиль может эволюционировать. И я надеюсь, что мои фильмы тоже постепенно меняются и развиваются. По-моему, во многих отношениях “Довод” не похож на мои предыдущие работы, но я это специально не отслеживаю. Иначе я бы растерял свою искренность. Я не хочу что-то менять, просто чтобы были перемены. Мой подход – снимать искренне. Если я прихожу в кино и не чувствую, что режиссер влюблен в свое кино, – для меня это время на ветер».

* * *

В 1956 году физик-ядерщик Цзяньсюн Ву при поддержке Национального бюро стандартов США решила провести эксперимент, чтобы раз и навсегда выработать операционное определение различий между понятиями «лево» и «право». Долгое время считалось, что в природе они представлены равноценно. Дескать, наш мир в своем зеркальном отражении не претерпит значительных изменений. Американка китайского происхождения, Ву предположила, что реальность не настолько четная, как все думают. И вот между Рождеством и празднованием нового, 1957 года, пока ее муж на лайнере «Королева Елизавета» плыл в Китай проведать семью, ученая поместила атомы кобальта-60 в вакуумные колбы и начала раскручивать их при очень низких температурах. Магнитный момент ядер кобальта она привязала к мощному магнитному полю, чтобы все ядра в одной колбе вращались в едином направлении. Затем она подсчитала, сколько электронов образовалось при распаде ядра. Если разницы в направлениях действительно нет, то число электронов будет одинаковым.

Фильм Альфреда Хичкока «На север через северо-запад» (1959). По слухам, это название вдохновлено бахвальством дезориентированного Гамлета: «Я помешан только в норд-норд-вест» (в пер. Бориса Пастернака).

Однако число электронов не было одинаковым. Ко всеобщему удивлению, мать-природа оказалась «полуамбидекстральной левшой» и слегка благоволила левому движению. В канун Нового года Ву запрыгнула в последний поезд до Нью-Йорка (из-за снегопада аэропорты были закрыты) и рассказала о своем открытии мужу. Нарушение закона сохранения четности было столь кардинальным, что многие физики поначалу не приняли выводов своей коллеги. По слухам, когда Вольфганг Паули впервые услышал о теории Ву, он закричал: «Но это же полный бред!» Впрочем, позднее он повторил ее эксперимент и, вне всякого сомнения, подтвердил, что универсальной четности действительно не существует.

Все это я узнаю, пока ищу решение «проблемы Озма» в интерпретации Нолана: как объяснить по телефону различия между «лево» и «право»? Эту задачку он поставил передо мной еще в 2018 году, когда состоялось наше первое большое интервью. И я хотел бы пересказать ему теорию Ву, но вот беда: я ничего не смыслю в физике. Я несколько раз пытаюсь объяснить этот эксперимент своим друзьям, но скоро понимаю, что могу удержать в голове не больше половины процессов, и моих познаний недостаточно, чтобы изложить материал хоть сколько-нибудь уверенно. Мое знание – секонд-хенд, который я донашиваю за Википедией и парой-тройкой книг. Я не могу утверждать, будто сам осмыслил суть эксперимента. Даже самые простые уточняющие вопросы приводят меня в ступор; и уж тем более я не готов к допросу, который мне обязательно устроит Нолан. «Он на все смотрит будто через микроскоп, – однажды сказал мне Джона. – Я всегда замечаю, если ему интересно то, о чем я говорю. Потому что он сразу притихает. Когда я представлял ему идею “Помни” во время нашей поездки через всю страну, он сидел очень тихо. Так я понял, что зацепил его».

Наконец, пока я думаю совсем о других вещах (а именно – забираю дочь из школы), ко мне приходит новая идея. Я пробую ее на разных людях. Кажется, работает. На следующем интервью с Ноланом я не вываливаю все и сразу, как было раньше, но жду до самого конца нашей встречи и со всей непринужденностью, на которую я только способен, заявляю ему: «Когда мы только взялись за этот проект, буквально в первый же день, вы попросили меня описать понятия “лево” и “право” по телефону. Тогда я вернулся и предложил посмотреть, с какой стороны заходит солнце, но оказалось, что это не работает, если мы заранее не знаем, в каком полушарии находится собеседник».

«Идея была неплохая», – говорит Нолан и наливает себе чаю.

«Я нашел получше».

Режиссер отводит свободную руку в сторону, как бы приглашая меня поделиться мыслями.

«Я попрошу собеседника положить руку на сердце».

Он задумывается.

Ага, наконец-то. То самое молчание, о котором мне рассказал Джона.

«Простое решение, мне нравится, – наконец говорит Нолан. – Строго говоря, сердце находится в середине тела, но чувствуем мы его слева».

«Значит, надо спросить человека, где у него сердце, и он укажет налево», – тараторю я.

«Нет-нет, ответ отличный. Асимметричность человека – очень интересная штука, потому что (я раньше об этом как-то не думал) люди крайне редко рождаются с органами на другой стороне тела. Наша внешность симметричная, а наши внутренности – нет. Одна из причин, почему я уже много лет бьюсь над этой задачкой, заключается в том, что я левша. И я никак не могу понять, почему большинство людей зачесывают волосы налево, даже если они правши. Подумайте, это ведь странно. Вот у меня прямые тонкие волосы, и их не так-то просто зачесать. У вас волосы растрепанные… Ну ладно, не растрепанные, но растут, куда хотят. Расчесываясь, я совершаю выбор. И всегда выбираю зачесывать волосы налево. Своим решением вы обращаете внимание на то, что хотя мы внешне более-менее симметричны, многие наши органы уникальны, например сердце и печень. Сердце – просто отличный ответ, потому что в нем есть эмоциональный заряд; так задачка звучит намного интереснее. И вы не мухлюете. Я уже долго ищу такие ответы, и найти их совсем не просто».

Когда Нолан садится за сценарий, он любит заранее знать, чем все закончится. Пишет он по порядку, от начала к концу, и все же с финалом Нолан хочет определиться прежде, чем он к нему подберется. Кульминацию «Начала» – четыре сна сходятся воедино – режиссер придумал за десять лет до того, как сложился остальной сюжет. Последний кадр «Темного рыцаря» – полиция гонится за Бэтменом – Нолан представил, не написав ни строчки сценария. «Я несколько раз использовал похожий финал, – объясняет он. – Например, в “Дюнкерке”. Или в “Преследовании”. Концовка “Темного рыцаря” сложилась из мотивов “Шейна”, “Из прошлого” и “Я – легенда”. Там, в оригинальной повести “Я – легенда”, совершенно великий финал. И, на мой взгляд, ни одной из экранизаций не удалось до него дотянуться. В общем, герой – одинокий охотник на вампиров. И в конце он глядит из окна на толпу упырей, которых ужасно боится. Но тут он понимает, что это они боятся его. Ведь каждую ночь он кромсает их на куски. И все заканчивается словами: “Я – легенда”. Мне кажется, ни один фильм не сложится без убедительного финала. Бывает, но крайне редко. И наоборот, часто можно увидеть плохое или посредственное кино, которое отлично работает благодаря мощной концовке. Если взглянуть на мои первые фильмы, “Преследование” и “Помни”, то там финал вписан в саму ткань повествования. Для меня это не столько привычка, сколько механизм выживания».

«Преследование» и «Помни», подобно классическим нуар-фильмам «Двойная страховка» (1944), «Объезд» (1945) или «Мертв по прибытии» (1950), начинаются с признания в совершении преступления или непосредственно с преступления, а затем нам показывают, какие события к нему привели. Круговое движение сюжета в целом характерно для детективного и криминального жанров. Когда Эдгар Аллан По познакомился с Чарльзом Диккенсом в надежде обзавестись британским издателем, по ходу беседы они припомнили роман Уильяма Годвина «Приключения Калеба Уильямса» (1794). «Вы знали, что Годвин писал его задом наперед и сначала закончил последний том?» – рассказал Диккенс коллеге. В романах Чандлера преступником часто оказывается либо сам наниматель, либо пропавший человек, который на самом деле вовсе не пропал. В финале герой может номинально раскрыть порученное ему дело, но разгадка оказывается лишь частью более масштабного заговора, который мы так до конца не видим и не понимаем. Окончательная победа невозможна. Большой город обводит маленького человека вокруг пальца, а богачи продолжают жировать. Правда исчезает, ложь становится легендой. В финале «Глубокого сна» детектив Марлоу говорит: «Теперь я сам стал частью этой гнили».

Многие фильмы Нолана следуют кольцевой структуре: «Бессонница», «Престиж», «Бэтмен: Начало» и «Интерстеллар» в конце возвращаются к ранее заявленным образам, ситуациям, персонажам или репликам. Впрочем, это кольцо – на самом деле не кольцо, а скорее спираль или штопор. Конец сюжета формально совпадает с его начальной точкой, однако находится выше или ниже нее по спирали; а значит, зритель может оглянуться на пройденный им путь – или на путь, что ждет впереди, на следующем витке. Даже сейчас по запросу «концовка “Помни”» в интернете можно найти 4 530 000 результатов, в том числе статьи с заголовками в духе «В чем истинный смысл концовки “Помни”?» (whatculture.com), «“Помни”: Сюжет простыми словами, объяснение концовки» (thisisbarry.com) или «“Помни”: Да что там вообще происходит в конце?» (schmoop.com). Финалу «Начала» посвящены 23 900 000 результатов. В некотором смысле по фильмам Нолана можно путешествовать бесконечно.

«Почему зритель не знает, упал волчок или продолжает крутиться? – рассуждает режиссер. – Это просто невозможно узнать, потому что картинка обрывается. А почему она обрывается? Потому что автор выключил проектор. В “Начале” намеренно двусмысленный финал. Я не сразу принял его с точки зрения своей режиссерской философии. Мне хотелось, чтобы концовка была именно такой, но я знал, что это противоречит моей киноэтике. Ведь самому герою ответ уже не интересен, Кобб ушел к своим детям. Возможно, был какой-то иной способ решить эту сцену; лишить зрителя информации, не нарушая границ фильма. Со стороны режиссера такой прием – нахальство, но публика была в восторге. Все смотрели на волчок и думали: “Неужели сейчас мне скажут, что герой по-прежнему спит?” И вдруг – темнота. Почему? Потому что автор выключил проектор. В концовке “Начала” я навязал вам двусмысленность. В этом плане у “Помни”, пожалуй, более удачный финал… Мне кажется, один из важных факторов коммерческого успеха моих фильмов состоит в том, что зрители неизменно воспринимают их неопределенность как нечто приятное. А такое случается очень редко. Например, “В прошлом году в Мариенбаде” – хотя мне лично этот фильм не показался особо двусмысленным, когда я его смотрел. Или “Вспомнить все” – там неоднозначный финал, но он не настолько привлекает к себе внимание зрителей».

Нолан же часто притягивает внимание к концовке с помощью визуальных и музыкальных крещендо: громкость и напряжение возрастают, а затем внезапно обрываются, скрываются за вызывающе темным экраном – как будто лишь так, резко, можно разорвать кольцо сюжета. Эффект получается двойственным, направленным одновременно в прошлое и в будущее. С одной стороны, в финале мы как раз начинаем по-настоящему осмыслять увиденные события, но неожиданно фильм заканчивается – и остаются наши воспоминания о нем. С другой стороны, такая концовка подразумевает продолжение истории, еще один виток вверх или вниз по спирали. Где-то за кадром Леонард Шелби заново проживает события «Помни», только мы этого уже не видим. Где-то за кадром Дом Кобб счастливо живет со своими детьми или просыпается после очередного кошмара. А в финале «Довода» герой Джона Дэвида Вашингтона постигает настоящую миссию Нила и Айвза и то, что они с ним знакомы уже очень давно. Конец истории также знаменует начало. За фильмами Нолана тянется эхо, чьи отзвуки можно расслышать лишь после того, как все закончилось.

«Отзвук – это правильное слово, – говорит режиссер. – У моего кино есть эхо. В “Интерстелларе” оно буквально раздается в кадре, но так или иначе эхо присутствует во всех моих фильмах и финалах. Крещендо, а затем отзвуки – отличный способ завершить историю. Концовка “Дюнкерка”, к примеру, во многом перекликается с концовкой “Помни” по своей технике и структуре. В сценарии последним кадром “Дюнкерка” был прописан горящий “Спитфайр”, но, когда я отсматривал текущий материал и заметил, как Финн поднимает взгляд от газеты, я вдруг понял: вот та деталь, без которой крещендо не сработает. Там есть элемент внезапности, которого нет в кадре со “Спитфайром”. В предыдущей сцене напряжение нарастает и затихает – но затем мы даем Финну момент тишины и на нем обрываем фильм. Кадр получился довольно хитрым. Мне очень понравилось, как никто даже не заметил, что шелест газеты в финале абсолютно идентичен шелесту листовки в начале. Мы использовали один и тот же звук. Задали фильму приятную симметрию. Первые сцены чрезвычайно ценны, потому что они удерживают внимание зрителей с такой силой, которую иначе крайне сложно повторить. Последнюю же сцену необходимо устроить так, чтобы вернуть себе внимание зрителей и получить кумулятивный эффект, кульминацию. Сколько внимания зритель уделил вам в начале – настолько же вы сможете удерживать его в конце».

Фильм Алена Рене «В прошлом году в Мариенбаде» (1961).

* * *

В книге «История американского кино от Мартина Скорсезе» (1997) автор подробно разбирает свою концепцию «режиссеров-контрабандистов», в числе которых Скорсезе называет Николаса Рэя, Фрица Ланга, Дугласа Сирка и Сэма Фуллера. В свое время многие критики пренебрежительно отзывались об этих кинематографистах как о жанровых ремесленниках, ваятелях второсортных киношек. Такие режиссеры обитали на самом дне голливудской иерархии, но именно поэтому они могли работать без лишнего студийного надзора: «вплетали в свои фильмы небольшие авторские детали, заявляли неожиданные мотивы, а иногда преображали шаблонные сюжеты в более личное высказывание. В каком-то смысле они становились контрабандистами». Идею, подхваченную Скорсезе, впервые сформулировал в 1954 году критик Франсуа Трюффо в своей статье «Об одной тенденции во французском кино» (Une certaine tendance du cinéma français), где он ругал киноиндустрию своей страны за ее приверженность так называемому le cinéma de papa – то есть, «папиному кино». Подобным фильмам Трюффо и его коллеги по журналу «Кайе дю синема» противопоставляли более смелый, выразительный и увлекательный киностиль произведений Орсона Уэллса, Николаса Рэя, Роберта Олдрича и Альфреда Хичкока – визионеров и стилистов, которые отталкивались от сценария, как от трамплина, и запечатлевали в своем кино авторскую индивидуальность, подобно тому, как личность поэта можно ощутить в его стихотворении, а личность художника – в его картинах. «Дело не в приемах, а в почерке, в индивидуальном методе самовыражения», – писал Трюффо.

Постер фильма Джона Хьюстона «Мальтийский сокол» (1941).

Идею, которую продвигал критик, он назвал la politique des auteurs, или «авторской теорией». В английский язык слово auteur вошло без перевода, как и многие другие выражения: cachet (каше), chic (шик), faux pas (оплошность), savoir faire (ноу-хау), crème de la crème (самые сливки) или pièce de résistance (гвоздь программы), – не потому, что в США или Великобритании им не было аналогов, но потому, что французский язык придавал этим словам особый лоск. «Осмелюсь ли я заявить, что, по моему мнению, [авторская теория] – суть élan[144] души?» – писал кинокритик Эндрю Саррис в статье «Заметки об авторской теории в 1962 году». Спойлер: он таки осмелился и заявил. Сегодня фраза «авторское кино» стала настолько общеупотребимой, что потеряла всякий смысл, однако для ее исконных теоретиков из «Кайе дю синема», жадно поглощавших все триллеры, вестерны и детективы, которых Франция была лишена в годы войны, этот термин был вполне определенным. И выражал он специфическую творческую гибкость американских режиссеров, которые работали в рамках студийной системы, при этом ни в чем не изменяя себе. «Чтобы оставаться собой в столь странных обстоятельствах, необходим недюжинный талант», – писал Клод Шаброль в своей статье от 1955 года, где он восхвалял «Лору» Отто Преминджера, «Леди из Шанхая» Орсона Уэллса, «В укромном месте» Николаса Рэя, «Мальтийского сокола» Джона Хьюстона, «Из прошлого» Жака Турнёра и «Глубокий сон» Говарда Хоукса – криминальные триллеры, в которых Шаброль видел мощный и даже прекрасный авторский почерк. «Там мало смысла, скажет вам честный зритель! Как будто смысл существует сам по себе, а не выходит из-под руки автора! – писал он в заключении. – Золото не просто так лежит на приисках, его добывает старатель».

Стоит ли сомневаться, что, если бы Шаброль писал эту статью сегодня, его любимым режиссером и образцовым представителем politique des auteurs был бы Кристофер Нолан? Нолан – контрабандист-виртуоз, скрывающийся в самом сердце франшизного конвейера, каким стал современный Голливуд. Он снял одиннадцать полнометражных фильмов, все они с успехом прошли в прокате[145] и соблюдали правила большого развлекательного кино. Однако, что характерно скорее для артхауса, каждая работа режиссера несет в себе его узнаваемые личные темы и обсессии: течение времени, ненадежность памяти, обман и самообман, тончайший часовой механизм нашей внутренней жизни и изломанные ландшафты, на фоне которых позднеиндустриальное общество сталкивается с парадоксами эпохи информации. «У каждой эры свой узнаваемый “способ восприятия”, который со временем начинает определять ее в нашей памяти: центральная перспектива живописи Ренессанса, фрагментарные коллажи кубизма, стремительный монтаж 80-х, пришедший к нам через MTV и бездумное переключение телеканалов, – писал Стивен Джонсон в колонке для The New York Times. – Способ восприятия, преобладающий сегодня, я бы назвал сверхдлинным объективом. В шпионских триллерах можно со спутника рассмотреть номерной знак машины, а Google Maps всего за пару кликов перенесет нас из космоса на крышу нашего дома… Это фрактальная геометрия теории хаоса: каждый уровень масштабирования являет нам новую, бесконечно сложную картинку».

Можно привести и другие примеры. Начальные титры «Бессонницы», где ледник превращается в ткань. Музыка Ханса Циммера в «Начале», эхом отдающаяся через каждый из взаимосвязанных снов внутри сна. Мосты Манхэттена в «Возрождении легенды», взрывающиеся на дальнем плане. Тропический дождь в «Интерстелларе», звучащий на фоне пейзажей Сатурна. Бетонные блоки в «Доводе», подрагивающие в преддверии взрыва, словно пробки в бутылке. В начале этой книги я сравнивал Нолана с Хичкоком; однако в процессе работы я понял, что уж если мой герой кого и напоминает (особенно в связи с трилогией «Темный рыцарь»), так это немецкого предшественника Хичкока – Фрица Ланга. Впрочем, кое в чем мое исходное сравнение справедливо. «Для Хичкока главное – тайминг, – говорила актриса Тереза Райт о своей роли в триллере «Тень сомнения», где ее героиня подозревает своего дядю в убийстве. – Когда актер постукивает пальцами по столу, этот жест не случаен, у него есть свой ритм, определенная музыкальность. Звук используется как рефрен. […] Хичкок работает с шумами так же, как композиторы пишут партитуры для разных инструментов». В наиболее свежей биографии режиссера Питер Экройд пишет про «На север через северо-запад»: «На бумаге сюжет фильма может показаться несуразным. Однако на экране он превращается в чистое движение – побеги и погони, внезапные повороты и ускользающие мгновения. Перипетии сменяют друг друга с такой скоростью, что зрители запоминают не историю, а ощущения паники и азарта». Так же и Нолан по-прежнему любит вызывать у своих зрителей панику и азарт. Но, подобно Хичкоку, в последние годы его все больше интересует выразительная сила абстракций и музыка как способ организации структуры фильма.

«В фильме “Бэтмен: Начало”, чтобы показать семилетнее обучение Брюса Уэйна в рядах Лиги теней, я впервые использовал монтажную последовательность, и ее течение задавали не визуальные склейки, а музыкальная структура. Мы с Хансом шутим, что на каждом следующем проекте я узнаю какой-нибудь новый музыкальный термин. В “Бэтмене” это было слово “остинато”, которым я теперь счастливо пользуюсь без дополнительных пояснений. На “Дюнкерке” я познакомился с немецким термином “люфтпауза”. Режиссура – такая профессия, где нужно знать все понемногу и ни в чем не разбираться досконально. Мне точно не хватило бы упорства и таланта, чтобы стать музыкантом, однако я люблю музыку и использую ее в своей работе. Или, например, я могу написать сценарий, а вот роман мне, пожалуй, не по силам. Я могу нарисовать картинку, но на полноценную раскадровку моих навыков не хватит. Я страстно люблю своих коллег-режиссеров и верю в ремесло постановщика. Это отличная профессия. И все же режиссер – скорее дирижер, нежели солист».

На СТР. 352–353: В 2019 году к пятидесятому юбилею фильма Стэнли Кубрика «2001 год: Космическая одиссея» Нолан и оператор Хойте ван Хойтема подготовили новую «дереставрированную» версию фильма.

Последнее интервью с Ноланом мы проводим в его библиотеке – сдвоенном здании в духе Фрэнка Ллойда Райта, расположенном бок о бок с садом. На полках теснятся иллюстрированные альбомы, детективы Агаты Кристи и сэра Артура Конан Дойля, а также пластинки из личной коллекции режиссера: от «Музыки для 18 музыкантов» Стивена Райха до альбома «Человек-машина» группы Kraftwerk. По соседству со стопкой пластинок у подоконника стоят две виолончели и два пюпитра. «В детстве Эмма играла на виолончели, так что некоторое время назад на день рождения я подарил ей инструмент и несколько уроков музыки, – вспоминает Нолан. – Вскоре она поняла, что я тоже этим увлекся и хочу присоединиться к ней. Раньше я даже не думал браться за виолончель, но под влиянием Эммы взялся. И теперь даже могу наиграть колыбельную “Ты свети, моя звезда”».

Будто заслышав, что мы ее обсуждаем, в библиотеку входит Эмма Томас; она ищет какие-то документы, связанные с поступлением их дочери в колледж. Флоре как раз недавно исполнилось восемнадцать лет. «Она сейчас подается в разные колледжи, – объясняет Томас и указывает на синтезатор Yamaha за спиной Нолана. – Флора играет на фортепиано, и она распереживалась, что не сможет взять его с собой в колледж. Так что на день рождения мы подарили ей синтезатор».

«Там еще и звучание можно настраивать», – говорит Нолан и встает за инструмент, чтобы показать мне разные режимы: джазовый, концертный, классический, электронный и поп-фортепиано.

«А расстроенный режим есть?» – спрашиваю я.

«Есть. Сейчас включу», – говорит Нолан, щелкает тумблером и тренькает по нотам, которые доносятся будто бы изнутри расстроенного пианино.

«Занятно звучит, – замечает Томас, а затем добавляет: – Ну что ж, мне пора. Учеба не ждет…»

Она исчезает в одной из соседних комнат.

Совершеннолетие дочери Нолана – не единственное важное событие, произошедшее со времени нашего первого с ним интервью. Пока мы работали над книгой, в Китае успешно клонировали двух обезьян, а позднее обнаружили первых заболевших коронавирусом. В Кении скончался самец северного белого носорога, последний на планете. На Марсе обнаружили подледные озера. Британский принц Гарри женился на Меган Маркл и покинул королевскую семью. Пол Манафорт[146] оказался за решеткой. Телескоп горизонта событий (EHT) впервые запечатлел черную дыру. Австралию охватили лесные пожары. Великобритания вышла из Евросоюза. Нолан отрастил, а затем сбрил бороду. Также он представил в Каннах заново отреставрированную версию «Космической одиссеи» Кубрика, написал, отснял и смонтировал «Довод». На специальной церемонии в Букингемском дворце его произвели в командоры ордена Британской империи. К сорока девяти годам на голове режиссера появилось больше седых волос. Он увлеченно наблюдает за тем, как вместе с ним взрослеют его фильмы. Их тайны, которые Нолан когда-то так ревностно оберегал, сегодня до бесконечности разбирают в интернете. Их радикальные находки со временем стали нормой или даже клише в руках имитаторов. Их темы, некогда глубоко личные для Нолана, теперь выглядят иллюстрацией глобальных исторических тенденций, которые сам автор едва ли мог тогда распознать.

«Есть режиссеры, которые никогда не пересматривают свое кино. Но я нахожу увлекательным, что мои фильмы постепенно меняются и, к добру или к худу, становятся частью истории. Кино, которое на момент выхода казалось старомодным или недостаточно актуальным, с годами может стать более востребованным, пока все остальные фильмы обнажают свои ограничения. Лишь иногда нам удается распознать исторические процессы, которые нас формируют. “Помни” я не пересматривал уже много лет. К “Темному рыцарю” мы с детьми вернулись недавно; и вот в чем проблема с такого рода кино – оно принадлежит своей эпохе. Люди с большой неохотой пересматривают и переосмысливают супергеройское кино прошлого. Ведь у них регулярно появляется новая версия Бэтмена, верно? С фантастикой все иначе. Когда я снимал “Интерстеллар”, то сразу знал, что у этого фильма будет долгая жизнь. Каким его увидят зрители через двадцать лет? Надеюсь, к нему еще вернутся».

С годами изменилась даже «Космическая одиссея» – фильм, который Нолан впервые увидел семилетним мальчишкой и к которому он потом возвращался в честь каждого важного юбилея со дня премьеры. «Что интересно, даже такой шедевр кинофантастики, как “Одиссея”, пребывает в динамичном диалоге с будущим. Примерно десять лет назад, когда фильм отмечал свое сорокалетие, я впервые показал его своим детям, и кроме прочего они меня спросили: “А почему компьютер говорит?” На тот момент еще не было голосовых помощников, вроде Siri, и говорящий компьютер казался им совершенно пустой идеей. Мои дети воспринимали компьютер как рабочий инструмент, отвертку – интерфейс для взаимодействия с миром. А год назад я вновь пересмотрел “Одиссею”, и пятьдесят лет спустя она кажется более значимой и актуальной, чем когда-либо раньше, даже в момент своей премьеры в 1968 году. Вот астронавты собираются за завтраком и смотрят передачу на персональных планшетах. Сейчас у нас есть iPad, реальность снова догнала фильм. Когда Samsung судилась с Apple, юристы хотели использовать “Космическую одиссею” как аргумент в пользу того, что Apple не может претендовать на саму концепцию iPhone. Судья им отказал. Но уже показательно, что они апеллировали к фильму. Несомненно, “Одиссея” находится в диалоге со временем».

«Есть, кстати, интересная история про HAL 9000, – продолжает Нолан. – Кубрик обратился к разным компаниям, чтобы они придумали, как может выглядеть суперкомпьютер будущего. И в одном из вариантов астронавт плыл в невесомости внутри компьютера. Сохранилось письмо, в котором Кубрик на это ответил: “Хватит маяться дурью и тратить мое время. Мне было нужно совсем другое!” Но в итоге именно этот дизайн вошел в фильм. Более того, это одна из самых блестящих его находок: герой выключает компьютер изнутри, а не снаружи. Вот так устроена режиссура. Ты ищешь нужных людей и единомышленников, принимаешь вроде бы незначительные решения, день за днем на протяжении нескольких лет – и смотришь, что из этого получается».

«А с вами такое бывало: мол, какие-то идеи появлялись случайно, но потом становились ключевой частью фильма?»

«В визуальном плане, безусловно, – отвечает Нолан. – В “Престиже” есть сцена в тумане, когда зажигаются лампочки. Мы такого тумана не ожидали и не планировали. Но он появляется в нескольких сценах, когда герой Хью Джекмана приходит в лабораторию. И это определяющая деталь. Последний кадр “Темного рыцаря” – еще одна случайность. Я не был уверен, как визуально закончить фильм. И лишь пересматривая текущий материал, я наткнулся на этот образ. Ситуация была такая: каскадер ехал на мотоцикле, камера следовала за ним на машине; затем мотоцикл поднимался на эстакаду, а сверху на него светил кинопрожектор. Бэтмен врывался в луч света, и из-за края плаща появлялся небольшой блик. Я это заметил, только отсматривая материал. Это самый конец кадра: “Мы видим свет. Снято”. И в какой-то момент меня осенило: “Вот наш финальный кадр”. Такие вещи приходят интуитивно и время от времени случаются по ходу съемок. Когда производственный механизм начинает работу, каждый день преподносит свои сюрпризы. И их нужно отслеживать. Иначе ты просто работаешь по бумажке. Случайности делают съемки интересными».

Кинотеатры, куда Нолан часто ходил мальчишкой, сегодня почти все исчезли. «Одеон Уэст-Энд», где отец впервые показал ему «Космическую одиссею» в 1977 году, сегодня стал десятиэтажным бизнес-комплексом холдинга Edwardian[147] с отелем и спа-центром. Последней кинолентой на экране «Одеона» была 70-мм копия «Интерстеллара» самого Нолана, и постер фильма еще несколько месяцев украшал витрину, когда в кинотеатре погасли последние огни. Футуристичный кинотеатр «Иденс» в Нортбруке, где Нолан с матерью смотрели «Индиану Джонса», был снесен в 1994 году; его последние показы – романтическая комедия «Карманные деньги» с Эдом Харрисом и Мелани Гриффит и боевик «Патруль времени» с Жан-Клодом Ван Даммом. На месте «Иденс» теперь стоит большой торговый комплекс с магазином Nordstrom, кофейней Starbucks и канцелярско-копировальным центром Kinko’s. Старый кинотеатр «Скала» в Кингс-Кросс – роскошное здание, построенное в 1920-х, с залом на 350 мест, где Нолан смотрел «Синий бархат», «Цельнометаллическую оболочку» и «Охотника на людей», – в 1993 разорился и был закрыт, а в 1999 году его переоборудовали под концертную площадку и ночной клуб.

«Сегодня все размышляют: когда наступит смерть кино? – говорит Нолан. – Сейчас это модная тема. Многие хотели бы отделить кинофильмы от кинотеатров. Но это попросту невозможно, ведь наша уникальная, субъективная точка зрения, которую мы разделяем в зале с другими людьми, – это и есть часть кино. Поэтому 3D-технология скорее мешает этому опыту: когда мы надеваем стереоочки, наш мозг предполагает, что другие зрители смотрят каждый в свою картинку. А не на общее большое изображение, на экран – в чем, собственно, и заключается кино. Известно, что комедии хуже смотрятся в залах со ступенчатой рассадкой, так как зрители там почти не видят тех, кто сидит перед ними, и не чувствуют друг друга. Меня спрашивают: а что, “Дюнкерк” нельзя смотреть с телефона? Можно, я не против. Но лишь потому, что изначально фильм вышел на экранах больших кинотеатров, там зафиксировалась его “основная форма”. Это дает вам как зрителю определенное знание и представление о фильме, которое вы держите в уме, даже если смотрите его на iPad. Вы можете себе представить, как бы все смотрелось в кинотеатре. Но когда вы смотрите на iPad телесериал, ваш мозг работает в абсолютно ином режиме. Не так давно М. Найт Шьямалан написал для одного из профессиональных журналов статью о сужении кинопрокатного окна[148]; этот процесс начался примерно десять лет назад, и Шьямалан очень точно определил его проблему. “Да, основной доход мы получаем с продаж на видео и ТВ, но именно кинопрокат задает фильму движение”. Так устроено кино. Режиссеры живут и работают в аналоговом мире. Нам важно, чтобы собирался полный зал. Нам важно, чтобы зрители приходили в кинотеатры и проживали фильм. Что сегодня востребовано на больших экранах? Люди готовы выйти из дома только ради “киноопыта” – захватывающих, невероятных эмоций, которые невозможно испытать перед телевизором или экраном телефона. Такое кино полностью погружает зрителей в момент, дает им мощные переживания почти что в реальном времени; подобный субъективный опыт я часто называю “виртуальной реальностью без очков”. Ради такого зрители готовы прийти в кинотеатры».

«Мне хотелось вернуться в эпоху изобретения раннего кино», – описывала Тасита Дин свою инсталляцию FILM (2011) в галерее Тейт.

В последнем нашем интервью мы с Ноланом припомнили первое, как будто оно состоялось вчера.

Приверженность Нолана традиционной кинопленке не только помогла компании Kodak выбраться из финансовой ямы, но и способствовала дальнейшему развитию технологий – особенно в том, что касается формата IMAX. «По ходу нашей публичной дискуссии с Таситой Дин мы вышли на разные понятия из мира искусства: например, “медиальная специфика” или “сопротивляемость материала”, – говорит Нолан. – Когда художник берет кусок глины и начинает ваять скульптуру, то глина сопротивляется его рукам. И это влияет на его творческий процесс; на то, каким получится произведение. Тот же самый принцип действует и в киноремесле. Можно снимать немое кино или звуковое, черно-белое или цветное – и сопротивляемость разных материалов будет влиять на мои решения как режиссера. Она определяет мой подход к актерам, к построению мизансцен, к темпоритму сцены, к движению камеры или к отсутствию такого движения. Я давлю на материал, а он мне отвечает. Оказывает сопротивление. Ставит преграды, которые мне нужно преодолевать. Задает мой рабочий график. Например, камеру в пленке нужно перезаряжать каждые десять минут. А в случае IMAX я мог снимать не более двух с половиной минут за раз, что напомнило мне мои ранние фильмы, снятые на отцовскую Super 8, где картридж тоже необходимо было менять раз в две с половиной минуты. Я вернулся к тому, с чего начинал».

Мало что радует Нолана так сильно, как семейные походы в кинотеатр. «Я никогда не любил смотреть фильмы в одиночестве, – говорит он. – И до сих пор не люблю. Мне нравится ходить в кино с детьми или всей семьей сразу, чтобы потом мы могли вместе обсудить просмотренное. Для Эммы это необязательно. Ей и в одиночестве неплохо. А я так не могу. Даже не знаю почему». Один пример особо запомнился режиссеру: в 1991 году он посмотрел триллер Джонатана Дэмме «Молчание ягнят» – экранизацию романа Томаса Харриса, которым Нолан тогда зачитывался. В то время он учился на первом курсе UCL и на каникулы приехал в Чикаго. «И вот я пришел в какой-то второсортный пригородный кинотеатр. Изначальный прокат фильма уже заканчивался, залы были почти пустыми, не больше одного-двух человек. Мы пошли на сеанс вместе с братом, и мне все понравилось. Отличная экранизация. Правда, фильм показался мне совсем не страшным. Пришел, посмотрел, без сильных эмоций. Позднее, когда несколько месяцев спустя “Молчание ягнят” добралось до Лондона, мы с Эммой пошли посмотреть его на Уэст-Энд, а там был полный зал людей. И я испытал настоящий ужас. Это был один из самых жутких кинопоказов в моей жизни. Помню, насколько мне было дискомфортно. В этом плане кино – уникальное искусство: оно сочетает субъективный эмоциональный опыт отдельного зрителя с эмпатией, коллективным опытом всего зала в целом. Это почти что религиозное чувство. Вот я читаю роман – и это мой, совершенно личный опыт. Я не могу разделить его с другими читателями. Я проживаю историю в одиночку. В театре есть элемент эмпатии, однако каждый зритель видит сцену под своим углом. И лишь в кино есть этот чрезвычайно уникальный сплав субъективности, эффекта погружения и коллективного восприятия. Другие виды искусства на такое неспособны. Поэтому кинематограф – искусство волшебное. И бессмертное».

* * *

Мне показалось, это хороший момент, чтобы закончить интервью. Нолан не особо любит церемонии: прощается он небрежно, без затей, словно мы в любой момент можем встретиться снова. И наоборот, давние разговоры, начатые много лет назад, он подхватывает так, будто мы остановились лишь вчера. Я встаю и благодарю его за уделенное мне время.

«А помните, о чем мы говорили при нашей самой первой встрече?» – спрашивает он.

«Когда, в 1999 году? В ресторане “Кантерс”? Примерно помню. Мы обсуждали то, что вы левша и как это могло сказаться на “Помни”».

«Вы мне сказали: “Есть вероятность, что мы нащупали рабочую теорию, которая бы объяснила структуру этого фильма”».

«Пожалуй, я так больше не думаю. Сейчас мне кажется, что все немного глубже. Помню, как я сказал, что Пол Маккартни тоже левша. Они с Ленноном сидели друг напротив друга в гостиничном номере в Гамбурге и играли одинаковые гитарные аккорды. И казалось, будто каждый из них смотрит в зеркало».

«Кстати, – говорит Нолан. – У меня для вас вопрос. Вернее, всего одно слово. Декстрокардия».

До меня не сразу доходит смысл его слов, но, когда я все понимаю, мои внутренности сковывает лед.

«На каждые двенадцать тысяч человек найдется один, у кого сердце расположено справа, а не слева[149], – как бы невзначай продолжает Нолан. – Значит ли это, что ваше решение аннулировано? Вопрос философский. Один к двенадцати тысячам – довольно редкий расклад, признаю».

На несколько секунд меня охватывает жгучая ненависть. Поверить не могу! Он все-таки нашел способ поломать мою «сердечную» разгадку его задачи про лево и право. Неужели Нолан действительно настолько бессердечен, как говорят его критики? Секунды проходят, и я сажусь обратно.

«Мне кажется, все можно свести к общечеловеческому пониманию того, где находится сердце, – отвечаю я. – Вы сами сказали: на самом деле сердце у нас не то чтобы слева, а скорее в центре. Но по сложившейся традиции люди поступят вот так».

Я кладу руку на сердце.

«Я не рассматриваю этот вопрос с точки зрения антропологии, – говорит Нолан. – Для меня это евклидова, математическая задача. Идея с сердцем мне очень понравилась, потому что она привносит в задачу человеческий элемент. Да, у нас с вами сердце находится слева. Но раз мы теперь знаем, что у некоторого (хотя бы и очень маленького) числа людей оно справа, то решение отчасти обесценивается. Мы смотрим на задачу под совершенно новым углом, а именно: как и почему наши гены распределяют органы слева или справа по мере созревания тела?»

«А если уточнить? Я попрошу собеседника положить руку на сердце, но прибавлю: если вы страдаете от декстрокардии, то положите руку на противоположную сторону груди».

Похоже, я его не убедил. «Если разгадке нужны дополнительные пояснения, разве это не обесценивает ее?»

«Отнюдь, – я собираюсь с духом. – Какие были условия задачи? Объяснить словами на английском языке по телефону направления “лево” и “право”. Вы ничего не говорили о том, насколько долгим или многосложным может быть мое объяснение».

Нолан по-прежнему не убежден, но явно чувствует мое раздражение. «Я всегда относился к этой задаче как к абстракции, не пытался перенести ее на реальность. Разговор по телефону я привел просто как условность, чтобы убрать из уравнения материальный мир. Я хочу найти стопроцентно абстрактное решение: через один лишь язык, через идеи. Мне ваша разгадка импонирует, она очень изящная. Но, как и в предыдущем варианте с движением планеты, в ней есть моменты, которые меня не устраивают. Пока что все решения, которые мы с вами нащупали, опираются на внешние материальные факторы из реального мира. Особенности тела и планет. Но в математическом, абстрактном измерении мы так и не смогли различить лево и право, и меня это по-прежнему увлекает. Вы меня понимаете?»

«Но как же реальный мир? – говорю я почти с обидой. – Ведь там все и происходит».

«Попробуйте взглянуть на задачу иначе. Ваш собеседник на другом конце провода – искусственный интеллект. Как объяснить ему понятия “лево” и “право”?»

Я снова в тупике. А еще меня терзает подозрение, что Нолан изменил условия задачи, хотя ее текущая формулировка (объяснить лево и право искусственному интеллекту) намного ближе классической версии «Задачи Озма», в которой Мартин Гарднер представлял себе общение с инопланетянами. Я так и не решаюсь обратиться к методу Цзяньсун Ву с ее атомами кобальта-60, кружащимися в вакуумных колбах при очень низких температурах. Я даже не знаю, где можно добыть атомы кобальта-60, а раскрутив вакуумные колбы, я с большой вероятностью получу ими по носу. Я возвращаюсь в Нью-Йорк и продолжаю работу над данной книгой; но все это время я беспрестанно ищу рабочую теорию, способную объяснить различие между понятиями «лево» и «право». Моей дочери исполняется шесть лет. Похоже, она думает, что я только и занимаюсь этой книгой, что моя основная работа – писать про Кристофера Нолана. Когда-нибудь ее, возможно, спросят, чем занимается ее папа, и она ответит: «Он пишет про Кристофера Нолана».

Как-то раз она садится ко мне на колени.

«Кристофер Нолан, бла-бла-бла…» – говорит она и притворяется, что набирает слова на моей клавиатуре.

Я ей показываю, как набирать текст так, чтобы он на самом деле появился на экране.

Кристофер Нолан, бла-бла-бла…

«А еще можно сделать вот так», – говорю я и многократно копирую слова «бла-бла-бла». Они тянутся в бесконечность, двигаясь слева направо, пока не сползают на новую строку.

Кристофер Нолан, бла-бла-бла… бла-бла-бла… бла-бла-бла… бла-бла-бла… бла-бла-бла… бла-бла-бла…

Я продолжаю копировать. Будто бы по своей воле стена текста расползается по экрану, слева направо, слева направо, снова и снова, как фраза «только работа никакого безделья бедняга Джек не знает веселья» из фильма «Сияние».

бла-бла-бла… бла-бла-бла… бла-бла-бла… бла-бла-бла… бла-бла-бла… бла-бла-бла… бла-бла-бла… бла-бла-бла… бла-бла-бла… бла-бла-бла…

И тут я останавливаюсь.

Решение пришло ко мне. Оно потребует примечаний. Оно не сработает на андроидах, искусственном интеллекте и инопланетном разуме. Но на читателях этой книги оно сработает стопроцентно. Пару недель спустя мне выдается случай задать Нолану пару уточняющих вопросов по телефону, и в самом конце разговора я говорю ему: «У меня есть новое решение задачи про лево и право. Правда, к нему потребуется примечание».

«Окей», – отвечает он.

Я излагаю свое решение.

«Солидное получается примечание», – говорит он, дослушав до конца.

«Я так и сказал».

«Пожалуй, решение с сердцем мне нравится больше».

Мне тоже. И все же вот мой предложенный ему вариант, с примечанием.

Я предложу собеседнику взять в руки эту книгу и прочитать первое предложение: «Человек просыпается в совершенно темной комнате. Не разглядеть даже руку, которую он подносит к своему лицу». И я скажу: «Ваш взгляд только что совершил движение слева направо»[150].

Прежде всего я хочу поблагодарить самого Кристофера Нолана за уделенное мне время, великодушие и дух сотворчества; Эмму Томас – за обратную связь; моих редакторов Уолтера Донахью и Викки Уилсон – за их зоркий глаз и чуткий слух; моего агента Эмму Перри – за консультации; Энди Томпсона – за железные нервы и помощь в поиске иллюстраций; Кейт Шон – за то, что три года жила бок о бок с фанатиком Нолана; и мою дочь Джульетту, которой я посвящаю эту книгу. Также спасибо Ники Махмуди, Джессике Кеплер, Ли Смиту, Дженет Райтман, Николасу Танису, Нату ДеВольфу, Джулиену Корнеллу, Гленну Кенни, Рони Полсгроуву и Софии Берг за их участие в эксперименте про время, «Тутси» из главы 3; Марселю Теру – за помощь в эксперименте с картой в главе 9; и Бриджит Ратхаус и ее семье – за их гостеприимство, пока я пребывал в Лондоне. Еще я в долгу перед Валери Адамс, Шейном Бергером, Ником Даффеллом, Вирджинией Хеффернан, Брэдом Ллойдом, Филипом Хорном, Домом Джоли, Квентином Леттсом, Оливером Мортоном, Крейгом Рэйном, Алексом Рентоном, Мэттью Свитом и Мэттью Темпестом за их поддержку, комментарии и предложения.

Студия Фрэнсиса Бэкона, воссозданная в Городской галерее Дублина.

Ступенчатый колодец Чанд-Баори, Индия.

Тарантелла (1989), 4 мин., к/м

Режиссер: Кристофер Нолан

Автор сценария: Кристофер Нолан

Оператор: Кристофер Нолан

Воровство (1996), к/м

Режиссер: Кристофер Нолан

Автор сценария: Кристофер Нолан

В главных ролях: Марк Дейтон, Дэйв Савва, Джереми Теобалд

Жук-скакун (1997), 3 мин., к/м

Режиссер: Кристофер Нолан

Автор сценария: Кристофер Нолан

В главной роли: Джереми Теобалд

Преследование (1998), 18+, 1 ч. 9 мин.

Режиссер: Кристофер Нолан

Автор сценария: Кристофер Нолан

В главных ролях: Алекс Хоу, Джереми Теобалд, Люси Расселл

Оператор: Кристофер Нолан

Композитор: Дэвид Джулиан

Монтажеры: Гарет Хил и Кристофер Нолан

Продюсеры: Эмма Томас, Кристофер Нолан, Джереми Теобалд

Дистрибьюторы: Zeitgeist Films, Momentum Pictures

Помни (2000), 18+, 1 ч. 53 мин.

Режиссер: Кристофер Нолан

Авторы сценария: Кристофер Нолан (сценарий), Джонатан Нолан (рассказ Memento Mori)

В главных ролях: Гай Пирс, Кэрри-Энн Мосс, Джо Пантолиано

Оператор: Уолли Пфистер

Композитор: Дэвид Джулиан

Монтажер: Доди Дорн

Продюсеры: Сюзанна Тодд и Дженнифер Тодд

Дистрибьюторы: Newmarket, Pathé Distribution

Бессонница (2002), 18+, 1 ч. 58 мин.

Режиссер: Кристофер Нолан

Автор сценария: Хиллари Сайц

В главных ролях: Аль Пачино, Робин Уильямс, Хилари Суэнк, Мартин Донован

Оператор: Уолли Пфистер

Композитор: Дэвид Джулиан

Монтажер: Доди Дорн

Продюсеры: Пол Юнгер Уитт, Эдвард Л. Макдоннелл, Бродерик Джонсон, Эндрю А. Косов

Дистрибьюторы: Warner Bros., Buena Vista International

Бэтмен: Начало (2005), 16+, 2 ч. 20 мин.

Режиссер: Кристофер Нолан

Авторы сценария: Кристофер Нолан и Дэвид С. Гойер

В главных ролях: Кристиан Бэйл, Майкл Кейн, Морган Фриман, Рутгер Хауэр, Кэти Холмс, Лиам Нисон, Гэри Олдман, Киллиан Мёрфи, Том Уилкинсон, Кэн Ватанабэ

Оператор: Уолли Пфистер

Композиторы: Ханс Циммер и Джеймс Ньютон Ховард

Монтажер: Ли Смит

Продюсеры: Эмма Томас, Чарльз Роуэн, Ларри Франко

Дистрибьютор: Warner Bros.

Престиж (2006), 16+, 2 ч. 10 мин.

Режиссер: Кристофер Нолан

Авторы сценария: Джонатан Нолан и Кристофер Нолан

В главных ролях: Хью Джекман, Кристиан Бэйл, Майкл Кейн, Скарлетт Йоханссон, Ребекка Холл

Оператор: Уолли Пфистер

Композитор: Дэвид Джулиан

Монтажер: Ли Смит

Продюсеры: Эмма Томас, Аарон Райдер, Кристофер Нолан

Дистрибьюторы: Buena Vista Pictures, Warner Bros.

Темный рыцарь (2008), 16+, 2 ч. 32 мин.

Режиссер: Кристофер Нолан

Авторы сценария: Джонатан Нолан, Кристофер Нолан, Дэвид С. Гойер (сюжет)

В главных ролях: Кристиан Бэйл, Майкл Кейн, Аарон Экхарт, Морган Фриман, Мэгги Джилленхол, Хит Леджер, Гэри Олдман

Оператор: Уолли Пфистер

Композиторы: Ханс Циммер и Джеймс Ньютон Ховард

Монтажер: Ли Смит

Продюсеры: Эмма Томас, Кристофер Нолан и Чарльз Роуэн

Дистрибьютор: Warner Bros.

Начало (2010), 16+, 2 ч. 28 мин.

Режиссер: Кристофер Нолан

Автор сценария: Кристофер Нолан

В главных ролях: Леонардо ДиКаприо, Том Беренджер, Майкл Кейн, Марион Котийяр, Том Харди, Джозеф Гордон-Левитт, Эллиот Пейдж, Киллиан Мёрфи, Кэн Ватанабэ

Оператор: Уолли Пфистер

Композитор: Ханс Циммер

Монтажер: Ли Смит

Продюсеры: Эмма Томас, Кристофер Нолан

Дистрибьютор: Warner Bros.

Темный рыцарь: Возрождение легенды (2012), 16+, 2 ч. 44 мин.

Режиссер: Кристофер Нолан

Авторы сценария: Джонатан Нолан, Кристофер Нолан, Дэвид С. Гойер (сюжет)

В главных ролях: Кристиан Бэйл, Майкл Кейн, Марион Котийяр, Джозеф Гордон-Левитт, Том Харди, Морган Фриман, Энн Хэтэуэй, Гэри Олдман

Оператор: Уолли Пфистер

Композитор: Ханс Циммер

Монтажер: Ли Смит

Продюсеры: Эмма Томас, Кристофер Нолан, Чарльз Роуэн

Дистрибьютор: Warner Bros.

Интерстеллар (2014), 16+, 2 ч. 49 мин.

Режиссер: Кристофер Нолан

Авторы сценария: Джонатан Нолан, Кристофер Нолан

В главных ролях: Мэттью МакКонахи, Эллен Бёрстин, Джессика Честейн, Майкл Кейн, Энн Хэтэуэй

Оператор: Хойте ван Хойтема

Композитор: Ханс Циммер

Монтажер: Ли Смит

Продюсеры: Эмма Томас, Кристофер Нолан, Линда Обст

Дистрибьюторы: Paramount, Warner Bros.

Куэй (2015), 8 мин., к/м

Режиссер: Кристофер Нолан

Оператор: Кристофер Нолан

Композитор: Кристофер Нолан

Монтажер: Кристофер Нолан

Продюсеры: Кристофер Нолан и Энди Томпсон

Дистрибьютор: Zeitgeist Films

Дюнкерк (2017), 16+, 1 ч. 46 мин.

Режиссер: Кристофер Нолан

Автор сценария: Кристофер Нолан

В главных ролях: Финн Уайтхед, Том Глинн-Карни, Джек Лауден, Гарри Стайлз, Анайрин Барнард, Джеймс Д’Арси, Барри Кеоган, Кеннет Брана, Киллиан Мёрфи, Марк Райленс, Том Харди

Оператор: Хойте ван Хойтема

Композитор: Ханс Циммер

Монтажер: Ли Смит

Продюсеры: Эмма Томас и Кристофер Нолан

Дистрибьютор: Warner Bros.

Довод (2020), 16+, 2 ч. 30 мин.

Режиссер: Кристофер Нолан

Автор сценария: Кристофер Нолан

В главных ролях: Джон Дэвид Вашингтон, Кеннет Брана, Майкл Кейн, Элизабет Дебики, Димпл Кападия, Роберт Паттинсон, Аарон Тэйлор-Джонсон

Оператор: Хойте ван Хойтема

Композитор: Людвиг Йоранссон

Монтажер: Дженнифер Лэйм

Продюсеры: Эмма Томас, Кристофер Нолан

Дистрибьютор: Warner Bros.

Кадр из фильма Дона Леви «Время есть» (1964).

Стадион Горхолл, Эстония.

В работе над этой книгой были использованы следующие материалы:

Abbott, Edwin. The Annotated Flatland: A Romance of Many Dimensions. Perseus, 2002.

Ackroyd, Peter. Alfred Hitchcock. Doubleday, 2015.

Ackroyd, Peter. Wilkie Collins: A Brief Life. Doubleday, 2012.

Ackroyd, Peter. London: A Biography. Random House, 2009.

Allen, Paul. Alan Ayckbourn: Grinning at the Edge. Bloomsbury, 2001.

Andersen, Kurt. Fantasyland: How America Went Haywire: A 500-Year History. Random House, 2017.

Anderson, Lindsay. Lindsay Anderson Diaries. Methuen, 2005.

Anderson, Lindsay. Never Apologise: The Collected Writings. Plexus, 2004.

Ashcroft, R. L. Random Recollections of Haileybury. Joline Press, 2000.

Ashcroft, R. L. Haileybury 1908–1961. Butler & Tanner, 1961.

Ashfield, Andrew, and Peter de Bolla, eds. The Sublime: A Reader in British Eighteenth-Century

Aesthetic Theory. Cambridge University Press, 1996.

Attali, Jacques. The Labyrinth in Culture and Society. North Atlantic, 1998.

Barnouw, Erik. The Magician and the Cinema. Oxford University Press, 1981.

Bartlett, Donald, and James B. Steele. Howard Hughes: His Life and Madness. W. W. Norton, 2011.

Baxter, John. George Lucas: A Biography. HarperCollins, 2012.

Benedikt, Michael. Cyberspace: First Steps. MIT Press, 1991.

Benjamin, Walter. The Work of Art in the Age of Mechanical Reproduction. Prism Key Press, 2012.

Benjamin, Walter. Illuminations: Essays and Reflections. Houghton Mifflin Harcourt, 1968.

Benson, Michael. Space Odyssey: Stanley Kubrick, Arthur C. Clarke, and the Making of a Masterpiece. Simon & Schuster, 2018.

Billington, Michael. Harold Pinter. Faber & Faber, 1996.

Birkin, Andrew. J. M. Barrie and the Lost Boys: The Real Story Behind Peter Pan. Yale University Press, 2003.

Boorman, John. Adventures of a Suburban Boy. Farrar, Straus and Giroux, 2004.

Boorstin, Jon. The Hollywood Eye. Cornelia & Michael Bessie Books, 1990.

Bordwell, David. Narration in the Fiction Film. University of Wisconsin Press, 1985.

Bordwell, David, and Kristin Thompson. Christopher Nolan: A Labyrinth of Linkages. Irvington Way Institute Press, 2013.

Borges, Jorge Luis. Ficciones. Grove Press, 2015.

Borges, Jorge Luis. Borges at Eighty: Conversations. Edited by Willis Barnstone. New Directions, 2013.

Borges, Jorge Luis. Labyrinths. New Directions, 2007.

Borges, Jorge Luis. Borges: Selected Non-Fictions. Penguin, 2000.

Borges, Jorge Luis. Selected Poems. Penguin, 1999.

Borges, Jorge Luis. Collected Fictions. Penguin, 1998.

Bowlby, John. Charles Darwin: A New Life. W. W. Norton, 1990.

Boyd, William. Bamboo: Essays and Criticism. Bloomsbury, 2007.

Bradbury, Malcolm, and James McFarlane, eds. Modernism: 1890–1930. Penguin, 1976.

Brontё, Charlotte. Jane Eyre. W. W. Norton, 2016.

Brontё, Charlotte. Villette. Penguin, 2012.

Brontё, Emily. Wuthering Heights. Barnes & Noble Classics, 2005.

The Brontёs. Tales of Glass Town, Angria, and Gondal: Selected Early Writings. Edited by Christine

Alexander. Oxford University Press, 2010.

Brooke-Smith, James. Gilded Youth: Privilege, Rebellion and the British Public School. Reaktion Books, 2019.

Brown, Karl. Adventures with D. W. Griffith. Faber & Faber, 1973.

Brownlow, Kevin. David Lean: A Biography. St. Martin’s Press, 1996.

Bulgakowa, Oksana. Sergei Eisenstein: A Biography. Potemkin Press, 2002.

Burke, Carolyn. No Regrets: The Life of Edith Piaf. Knopf, 2011.

Callow, Simon. Orson Welles: The Road to Xanadu. Viking, 1995.

Canales, Jimena. The Physicist and the Philosopher: Einstein, Bergson, and the Debate That

Changed Our Understanding of Time. Princeton University Press, 2016.

Carey, John. The Violent Effigy: A Study of Dickens’ Imagination. Faber & Faber, 1973.

Carroll, Lewis. The Complete Works. Pandora’s Box, 2018.

Carroll, Lewis. Alice’s Adventures in Wonderland and Through the Looking Glass. Oxford, 1971.

Castigliano, Federico. Flâneur: The Art of Wandering the Streets of Paris. Amazon Digital Services, 2017.

Cavallaro, Dani. The Gothic Vision: Three Centuries of Horror, Terror and Fear. Continuum, 2002.

Chandler, Raymond. The World of Raymond Chandler: In His Own Words. Edited by Barry Day. Vintage Books, 2014.

Chandler, Raymond. The Blue Dahlia: A Screenplay. Amereon, 1976.

Chandler, Raymond, and Owen Hill, Pamela Jackson, and Anthony Rizzuto. The Annotated Big Sleep. Vintage Books, 2018.

Choisy, Auguste. Histoire de l’architecture. Hachette, 2016.

Cohen, Morton N. Lewis Carroll: A Biography. Vintage Books, 1996.

Collins, Paul. Edgar Allan Poe: The Fever Called Living. Icons, 2012.

Collins, Wilkie. The Woman in White. Penguin, 1999.

Collins, Wilkie. The Moonstone. Penguin, 1998.

Conrad, Joseph. Heart of Darkness. Amazon Digital Services, 2012.

Coren, Michael. The Life of Sir Arthur Conan Doyle. Endeavour Media, 2015.

Cummings, E. E. The Enormous Room. Blackmore Dennett, 2019.

Dahl, Roald. The BFG. Puffin, 2007.

Dahl, Roald. Boy: Tales of Childhood. Puffin, 1984.

Darwin, Charles. The Expression of the Emotions in Man and Animals. Penguin, 2009.

DeLillo, Don. The Body Artist. Scribner, 2001.

De Quincey, Thomas. Confessions of an English Opium Eater and Other Writings. Penguin, 2003.

Diamond, Jason. Searching for John Hughes: Or Everything I Thought I Needed to Know About Life I Learned from Watching ’80s Movies. William Morrow, 2016.

Dickens, Charles. A Flight. CreateSpace Independent Publishing Platform, 2014.

Dickens, Charles. Night Walks. Penguin, 2010.

Dickens, Charles. A Tale of Two Cities. Penguin, 2003.

Dickens, Charles. Nicholas Nickleby. Penguin, 2003.

Di Friedberg, Marcella Schmidt. Geographies of Disorientation. Routledge, 2017.

Di Giovanni, Norman Thomas. Georgie and Elsa: Jorge Luis Borges and His Wife: The Untold Story. HarperCollins, 2014.

Dodge, Martin, and Rob Kitchin. Mapping Cyberspace. Routledge, 2000.

Doyle, Arthur Conan. The Collected Works of Sir Arthur Conan Doyle. Pergamon Media, 2015.

Draisey, Mark. Thirty Years On!: A Private View of Public Schools. Halsgrove, 2014.

Drosnin, Michael. Citizen Hughes: The Power, the Money and the Madness of the Man Portrayed in the Movie The Aviator. Penguin, 2004.

Duffell, Nick. The Making of Them: The British Attitude to Children and the Boarding School System. Lone Arrow Press, 2018.

Duffell, Nick. Wounded Leaders: British Elitism and the Entitlement Illusion. Lone Arrow Press, 2016.

Duffell, Nick, and Thurstine Basset. Trauma, Abandonment and Privilege: A Guide to Therapeutic Work with Boarding School Survivors. Routledge, 2016.

Eberl, Jason T., and George A. Dunn. The Philosophy of Christopher Nolan. Lexington Books, 2017.

Ebert, Roger. Ebert’s Bigger Little Movie Glossary: A Greatly Expanded and Much Improved Compendium of Movie Clichés, Stereotypes, Obligatory Scenes, Hackneyed Formulas, Conventions, and Outdated Archetypes. Andrews McMeel, 1999.

Eco, Umberto. From the Tree to the Labyrinth: Historical Studies on the Sign and Interpretation. Translated by Anthony Oldcorn. Harvard University Press, 2007.

Edel, Leon. Henry James: A Life. Harper & Row, 1953.

Eisenstein, Sergei. Film Form: Essays in Film Theory. Mariner Books, 2014.

Eldon, Dan. Safari as a Way of Life. Chronicle Books, 2011.

Eldon, Dan. The Journals of Dan Eldon. Chronicle Books, 1997.

Eliot, T. S. Collected Poems 1909–1962. Faber & Faber, 1963.

Empson, William. Seven Types of Ambiguity. New Directions, 1966.

Epstein, Dwayne. Lee Marvin: Point Blank. Schaffner Press, 2013.

Ernst, Bruno. The Magic Mirror of M. C. Escher. Tarquin, 1985.

Fawcett, Percy. Exploration Fawcett: Journey to the Lost City of Z. Overlook Press, 2010.

Fleming, Fergus. The Man with the Golden Typewriter: Ian Fleming’s James Bond Letters.

Bloomsbury, 2015.

Fleming, Ian. On Her Majesty’s Secret Service. Thomas & Mercer, 2012.

Fleming, Ian. Thunderball. Thomas & Mercer, 2012.

Fleming, Ian. You Only Live Twice. Thomas & Mercer, 2012.

Fleming, Ian. Casino Royale. Thomas & Mercer, 2012.

Fleming, Ian. Dr. No. Thomas & Mercer, 2012.

Fleming, Ian. From Russia with Love. Thomas & Mercer, 2012.

Fleming, Ian. Gilt-Edged Bonds. Macmillan, 1953.

Foucault, Michel. Discipline and Punish: The Birth of the Prison. Vintage Books, 2012.

Freud, Sigmund. The Interpretation of Dreams. Translated by A. A. Brill. Digireads, 2017.

Fry, Stephen. Moab Is My Washpot. Soho, 1997.

Galison, Peter. Einstein’s Clocks, Poincarés Maps: Empires of Time. W. W. Norton, 2004.

Gardner, Martin. The Ambidextrous Universe: Symmetry and Asymmetry from Mirror Reflections to Superstrings. Dover, 2005.

Gay, Peter. Freud: A Life for Our Time. J. M. Dent, 1988.

Geppert, Alexander C. T., ed. Imagining Outer Space: European Astroculture in the Twentieth Century. Palgrave Macmillan, 2018.

Gettleman, Jeffrey. Love Africa: A Memoir of Romance, War, and Survival. HarperCollins, 2017.

Gill, Brendan. Many Masks: A Life of Frank Lloyd Wright. Da Capo Press, 1998.

Gleick, James. Time Travel: A History. Pantheon, 2016.

Goethe, Johann Wolfgang von. Faust. Anchor Books, 1962.

Greene, Graham, ed. The Old School: Essays by Divers Hands. Oxford University Press, 1984.

Greenfield, Robert. A Day in the Life: One Family, the Beautiful People, and the End of the Sixties. Da Capo Press, 2009.

Hack, Richard. Hughes: The Private Diaries, Memos and Letters. Phoenix Books, 2007.

Haggard, H. Rider. She: A History of Adventure. Vintage Books, 2013.

Harman, Claire. Charlotte Brontё: A Fiery Heart. Vintage Books, 2016.

Harman, Claire. Robert Louis Stevenson: A Biography. Harper Perennial, 2010.

Harris, Thomas. Hannibal. Random House, 2009.

Harris, Thomas. The Silence of the Lambs. Mandarin, 1988.

Harris, Thomas. Red Dragon. Corgi Books, 1982.

Hartley, L. P. The Go-Between. New York Review of Books, 2002.

Hayter, Alethea. Opium and the Romantic Imagination: Addiction and Creativity in De Quincey, Coleridge, Baudelaire and Others. HarperCollins, 1988.

Heffernan, Virginia. Magic and Loss: The Internet as Art. Simon & Schuster, 2016.

Herzog, Werner. Herzog on Herzog. Edited by Paul Cronin. Faber & Faber, 2002.

Highsmith, Patricia. Selected Novels and Short Stories. W. W. Norton, 2010.

Himmelfarb, Gertrude. Victorian Minds: A Study of Intellectuals in Crisis and Ideologies in Transition. Ivan R. Dee, 1995.

Hiney, Tom. Raymond Chandler: A Biography. Grove Press, 1999.

Hoberman, J. The Magic Hour: Film at Fin de Siècle. Temple University Press, 2007.

Hockney, David. Secret Knowledge: Rediscovering the Lost Techniques of the Old Masters. Avery, 2006.

Hockney, David, and Martin Gayford. A History of Pictures: From the Cave to the Computer Screen. Abrams, 2016.

Hofstadter, Douglas R. Gödel, Escher, Bach: An Eternal Golden Braid. Basic Books, 1999.

Holmes, Richard. The Age of Wonder: How the Romantic Generation Discovered the Beauty and Terror of Science. Vintage Books, 2009.

Horne, Alistair. A Savage War of Peace: Algeria 1954–1962. New York Review of Books, 2011.

Houghton, Walter E. The Victorian Frame of Mind, 1830–1870. Yale University Press, 1963.

Hughes, David. Tales from Development Hell: The Greatest Movies Never Made? Titan Books, 2012.

Isaacson, Walter. Einstein: His Life and Universe. Simon & Schuster, 2007.

Jacobs, Steven. The Wrong House: The Architecture of Alfred Hitchcock. 010 Publishers, 2007.

James, Henry. The Wings of the Dove. Penguin, 2007.

James, Richard Rhodes. The Road from Mandalay: A Journey in the Shadow of the East. AuthorHouse, 2007.

Jameson, Fredric. Raymond Chandler: The Detections of Totality. Verso, 2016.

Johnson, Steven. Everything Bad Is Good for You: How Today’s Popular Culture Is Actually Making Us Smarter. Riverhead Books, 2006.

Kant, Immanuel. Observations on the Feeling of the Beautiful and Sublime and Other Writings. Cambridge University Press, 2012.

Kermode, Frank. The Sense of an Ending: Studies in the Theory of Fiction. Oxford University Press, 2000.

Kern, Stephen. The Culture of Time and Space 1880–1918. Harvard University Press, 1983.

Kidd, Colin. The World of Mr Casaubon: Britain’s Wars of Mythology, 1700–1870. Cambridge University Press, 2016.

Kipling, Rudyard. The Complete Works of Rudyard Kipling. Global Classics, 2017.

Kipling, Rudyard. Kim. Penguin, 2011.

Kipling, Rudyard. “An English School” and “Regulus”: Two School Stories. Viewforth, 2010.

Kipling, Rudyard. Stalky and Co. Oxford University Press, 2009.

Kittler, Friedrich A. Discourse Networks, 1800/1900. Stanford University Press, 1992.

Lane, Anthony. Nobody’s Perfect: Writings from The New Yorker. Vintage Books, 2009.

Le Carré, John. The Night Manager. Ballantine, 2017.

Le Carré, John. The Pigeon Tunnel: Stories from My Life. Penguin, 2016.

Le Carré, John. A Murder of Quality. Penguin, 2012.

Le Carré, John. Smiley’s People. Penguin, 2011.

Le Carré, John. Our Game. Hodder & Stoughton, 1995.

Le Carré, John. A Perfect Spy. Penguin, 1986.

Le Carré, John. Tinker Tailor Soldier Spy. Penguin, 1974.

Levine, Joshua. Dunkirk: The History Behind the Major Motion Picture. William Collins, 2017.

Lewis, C. S. Surprised by Joy: The Shape of My Early Life. HarperCollins, 2017.

Lewis, C. S. The Silver Chair. HarperCollins, 2009.

Lewis, C. S. Out of the Silent Planet. Scribner, 2003.

Lobrutto, Vincent. Stanley Kubrick: A Biography. Da Capo Press, 1999.

Luckhurst, Roger. Corridors: Passages of Modernity. Reaktion Books, 2019.

Lumet, Sidney. Making Movies. Vintage Books, 2010.

Lycett, Andrew. Ian Fleming: The Man Behind James Bond. St. Martin’s Press, 2013.

Lycett, Andrew. Rudyard Kipling. Weidenfeld & Nicolson, 1999.

Martino, Stierli. Montage and the Metropolis: Architecture, Modernity, and the Representation of Space. Yale University Press, 2018.

Mason, Michael. The Making of Victorian Sexuality. Oxford University Press, 1995.

Masson, Jeffrey. The Wild Child: The Unsolved Mystery of Kasper Hauser. Free Press, 2010.

Matheson, Richard. I Am Legend. Rosetta Books, 2011.

Matthews, William Henry. Mazes and Labyrinths: A General Account of Their History and Development. Library of Alexandria, 2016.

May, Trevor. The Victorian Public School. Shire Library, 2010.

Mayhew, Robert J. Malthus: The Life and Legacies of an Untimely Prophet. Harvard University Press, 2014.

McCarthy, John, and Jill Morrell. Some Other Rainbow. Bantam Books, 1993.

McGilligan, Patrick. Fritz Lang: The Nature of the Beast. University of Minnesota Press, 2013.

McGilligan, Patrick. Alfred Hitchcock: A Life in Darkness and Light. HarperCollins, 2003.

McGowan, Todd. The Fictional Christopher Nolan. University of Texas Press, 2012.

Milford, Lionel Sumner. Haileybury College, Past and Present. T. F. Unwin, 1909.

Miller, Karl. Doubles. Faber & Faber, 2009.

Mitchell, William A. City of Bits. MIT Press, 1995.

Monaco, James. The New Wave: Truffaut Godard Chabrol Rohmer Rivette. Harbor Electronic Publishing, 2004.

Moore, Jerrold Northrop. Edward Elgar: A Creative Life. Clarendon Press, 1999.

Morrison, Grant. Supergods: What Masked Vigilantes, Miraculous Mutants, and a Sun God from Smallville Can Teach Us About Being Human. Spiegel & Grau, 2011.

Motion, Andrew. In the Blood. David R. Godine, 2007.

Mottram, James. The Making of Dunkirk. Insight, 2017.

Mottram, James. The Making of Memento. Faber & Faber, 2002.

Munsterberg, Hugo. The Film: A Psychological Study. Dover, 1970.

Nabokov, Vladimir. Look at the Harlequins! Vintage Books, 1990.

Neffe, Jurgen. Einstein. Farrar, Straus and Giroux, 2007.

Nicholson, Geoff. The Lost Art of Walking: The History, Science, and Literature of Pedestrianism. Riverhead Books, 2008.

Nietzsche, Friedrich. The Gay Science. Penguin, 1974.

Nolan, Christopher. Dunkirk: The Complete Screenplay. Faber & Faber, 2017.

Nolan, Christopher. Interstellar: The Complete Screenplay. Faber & Faber, 2014.

Nolan, Christopher. The Dark Knight Trilogy: The Complete Screenplays. Faber & Faber, 2012.

Nolan, Christopher. Inception: The Shooting Script. Faber & Faber, 2010.

Nolan, Christopher. Memento & Following. Faber & Faber, 2001.

Ocker, J. W. Poe-Land: The Hallowed Haunts of Edgar Allan Poe. Countryman Press, 2014.

Oppenheimer, J. Robert. Uncommon Sense. Birkhäuser, 1984.

Orwell, George. A Collection of Essays. Harvest Books, 1970.

Orwell, George. 1984. Penguin, 1961.

Orwell, George. Such, Such Were the Joys: A Collection of Essays. Harvest Books, 1961.

Patrick, Sean. Nikola Tesla: Imagination and the Man That Invented the 20th Century. Oculus Publishers, 2013.

Pearson, John. The Life of Ian Fleming. Bloomsbury, 2011.

Piranesi, Giovanni Battista. The Prisons / Le Carceri. Dover, 2013.

Poe, Edgar Allan. William Wilson. CreateSpace Independent Publishing Platform, 2014.

Poe, Edgar Allan. The Collected Works of Edgar Allan Poe: A Complete Collection of Poems and Tales. Edited by Giorgio Mantovani. Mantovani.org, 2011.

Pourroy, Janine, and Jody Duncan. The Art and Making of the Dark Knight Trilogy. Abrams, 2012.

Powell, Anthony. A Question of Upbringing. Arrow, 2005.

Priest, Christopher. The Prestige. Valancourt Books, 2015.

Pullman, Philip. His Dark Materials Omnibus. Knopf, 2017.

Pullman, Philip. Clockwork. Doubleday, 1996.

Rebello, Stephen. Alfred Hitchcock and the Making of Psycho. Open Road Media, 2010.

Rennie, Nicholas. Speculating on the Moment: The Poetics of Time and Recurrence in Goethe, Leopardi and Nietzsche. Wallstein, 2005.

Renton, Alex. Stiff Upper Lip: Secrets, Crimes and the Schooling of a Ruling Class. Weidenfeld & Nicolson, 2017.

Ricketts, Harry. Rudyard Kipling: A Life. Da Capo Press, 2001.

Roeg, Nicolas. The World Is Ever Changing. Faber & Faber, 2013.

Rohmer, Eric, and Claude Chabrol. Hitchcock: The First Forty-Four Films. Frederick Ungar, 1979.

Safrinski, Rudiger. Goethe: Life as a Work of Art. Liveright, 2017.

Samuel, Arthur. Piranesi. Amazon Digital Services, 2015.

Sante, Luc Stanley. Through a Different Lens: Stanley Kubrick Photographs. Taschen, 2018.

Sayers, Dorothy L. Murder Must Advertise. Open Road Media, 2012.

Schatz, Thomas. The Genius of the System: Hollywood Filmmaking in the Studio Era. University of Minnesota Press, 2010.

Schaverien, Joy. Boarding School Syndrome: The Psychological Trauma of the “Privileged” Child. Metro Publishing, 2018.

Schickel, Richard. D. W. Griffith: An American Life. Limelight, 1996.

Scorsese, Martin. A Personal Journey Through American Movies. Miramax Books, 1997.

Seymour, Miranda. Mary Shelley. Simon & Schuster, 2000.

Sexton, David. The Strange World of Thomas Harris. Short Books, 2001.

Shattuck, Roger. Forbidden Knowledge: From Prometheus to Pornography. Mariner Books, 1997.

Shelley, Mary. Frankenstein, or the Modern Prometheus (Annotated): The Original 1818 Version with New Introduction and Footnote Annotations. CreateSpace Independent Publishing Platform, 2016.

Shepard, Roger N. Mental Images and Their Transformations. MIT Press, 1986.

Sherborne, Michael. H. G. Wells: Another Kind of Life. Peter Owen, 2011.

Sims, Michael. Frankenstein Dreams: A Connoisseur’s Collection of Victorian Science Fiction. Bloomsbury, 2017.

Sisman, Adam. John le Carré: The Biography. HarperCollins, 2015.

Skal, David J. Something in the Blood: The Untold Story of Bram Stoker, the Man Who Wrote Dracula. Liveright, 2016.

Solomon, Matthew. Disappearing Tricks: Silent Film, Houdini, and the New Magic of the Twentieth Century. University of Illinois Press, 2010.

Spengler, Oswald. Decline of the West: Volumes 1 and 2. Random Shack, 2014.

Spoto, Donald. The Dark Side of Genius: The Life of Alfred Hitchcock. Plexus, 1983.

Spufford, Francis. I May Be Some Time: Ice and the English Imagination. Picador, 1997.

Stephen, Martin. The English Public School: A Personal and Irreverent History. Metro Publishing, 2018.

Stevenson, Robert Louis. The Strange Case of Dr. Jekyll and Mr. Hyde. Wisehouse Classics, 2015.

Stoker, Bram. Dracula. Legend Press, 2019.

Stoker, Bram. Complete Works. Delphi Classics, 2011.

Stolorow, Robert D. Trauma and Human Existence: Autobiographical, Psychoanalytic, and Philosophical Reflections. Routledge, 2007.

Strager, Hanne. A Modest Genius: The Story of Darwin’s Life and How His Ideas Changed Everything. Amazon Digital Services, 2016.

Sweet, Matthew. Inventing the Victorians: What We Think We Know About Them and Why We’re Wrong. St. Martin’s Press, 2014.

Swift, Graham. Waterland. Vintage Books, 1983.

Sylvester, David. Interviews with Francis Bacon. Thames & Hudson, 1993.

Tarkovsky, Andrey. Sculpting in Time: Tarkovsky the Great Russian Filmmaker Discusses His Art. Translated by Kitty Hunter-Blair. University of Texas Press, 1989.

Taylor, D. J. Orwell: The Life. Open Road Media, 2015.

Thompson, Dave. Roger Waters: The Man Behind the Wall. Backbeat Books, 2013.

Tomalin, Claire. Charles Dickens: A Life. Penguin Books, 2011.

Treglown, Jeremy. Roald Dahl. Open Road Media, 2016.

Truffaut, François. Hitchcock: A Definitive Study of Alfred Hitchcock. Simon & Schuster, 2015.

Turner, David. The Old Boys: The Decline and Rise of the Public School. Yale University Press, 2015.

Uglow, Jenny. Mr. Lear: A Life of Art and Nonsense. Farrar, Straus and Giroux, 2018.

Van Eeden, Frederik. The Bride of Dreams. Translated by Millie von Auw. Amazon Digital Services, 2012.

Vaz, Mark Cotta. Interstellar: Beyond Time and Space. Running Press, 2014.

Verne, Jules. Around the World in Eighty Days. Enhanced Media Publishing, 2016.

Wallace, David Foster. Everything and More: A Compact History of Infinity. W. W. Norton, 2010.

Walpole, Horace. The Castle of Otranto. Dover, 2012.

Watkins, Paul. Stand Before Your God: A Boarding School Memoir. Random House, 1993.

Waugh, Evelyn. Decline and Fall. Little, Brown, 2012.

Weber, Nicholas Fox. Le Corbusier: A Life. Knopf, 2008.

Wells, H. G. The Time Machine. Penguin, 2011.

West, Anthony. Principles and Persuasions: The Literary Essays of Anthony West. Eyre & Spottiswoode, 1958.

White, Allon. The Uses of Obscurity: The Fiction of Early Modernism. Routledge, 1981.

Wilde, Oscar. The Picture of Dorian Gray. Dover, 1993.

Williams, Tom. A Mysterious Something in the Light: The Life of Raymond Chandler. Chicago Review Press, 2012.

Williamson, Edwin. Borges: A Life. Viking, 2005.

Wilson, A. N. C. S. Lewis: A Biography. HarperCollins, 2005.

Wilson, A. N. The Victorians. W. W. Norton, 2004.

Wilson, Frances. Guilty Thing: A Life of Thomas De Quincey. Farrar, Straus and Giroux, 2016.

Wilson, Stephen. Book of the Mind: Key Writings on the Mind from Plato and the Buddha Through Shakespeare, Descartes, and Freud to the Latest Discoveries of Neuroscience. Bloomsbury, 2003.

Wilton-Ely, John. The Mind and Art of Giovanni Battista Piranesi. Thames & Hudson, 1988.

Wood, Robin. Claude Chabrol. Praeger, 1970.

Woodburn, Roger, and Toby Parker, eds. Haileybury: A 150th Anniversary Portrait. ThirdMillennium, 2012.

Woodward, Christopher. In Ruins: A Journey Through History, Art, and Literature. Vintage Books, 2010.

Wright, Adrian. Foreign Country: The Life of L. P. Hartley. Tauris Parke, 2002.

Wright, Frank Lloyd. Writings and Buildings. Edited by Edgar Kaufman and Ben Raeburn. Meridian, 1960.

Yourcenar, Marguerite. The Dark Brain of Piranesi and Other Essays. Farrar, Straus and Giroux, 1985.

Иллюстрации к заголовкам глав: ресторан «Кантерс» в Лос-Анджелесе; старый кинотеатр «Иденс» в Нортбруке, штат Иллинойс; фильм Стэнли Кубрика «Сияние» (1980); фильм «Pink Floyd: Стена» (1982); фильм Альфреда Хичкока «Психо» (1960); летящий Мефистофель из «Фауста»; пленка с фильмом Жоржа Мельеса «Непослушные бакенбарды» (1904); фильм Фрица Ланга «Завещание доктора Мабузе» (1933); архитектурный макет «План Вуазен» (1925) по проекту Ле Корбюзье; фильм Джилло Понтекорво «Битва за Алжир» (1966); витраж Кельнского кафедрального собора по дизайну Герхарда Рихтера; фильм Дэвида Лина «Дочь Райана» (1970); испытание атомной бомбы «Тринити» в Нью-Мексико в 1945 году; фильм Альфреда Хичкока «Головокружение» (1958).

Николя Гроспьер, «Библиотека, или Бесконечный коридор книг» (2006).

«Кувырок назад», хронофотография Эдварда Мейбриджа, 1881 год.

Цитата в переводе А.П. Репиной по изданию: Редьярд Киплинг. Собрание сочинений в пяти томах (М.: Терра, 1991). – Прим. пер.

Цитата в переводе Бориса Дубина по изданию: Хорхе Луис Борхес. Оправдание вечности (М.: ДИ – ДИК, 1994). – Прим. пер.

Здесь и далее цитаты даны в переводе с немецкого И.Д. Копцева. – Прим. пер.

Цитата из книги Fantasyland: How America Went Haywire: A 500-Year History («Страна фантазий: как Америка сошла с ума – 500 лет истории»), в которой журналист Курт Андерсен исследует распространение магического мышления в США. – Прим. пер.

IMDb (International Movie Database) – крупнейшая онлайн-база данных фильмов, сериалов и видеоигр. – Прим. пер.

Цитаты по переводу Т.Н. Красавченко (М.: Наука, 2020). – Прим. пер.

Цитата по переводу К.А. Морозовой (1930). – Прим. пер.

Синкопа – ритмический прием в музыке, смещение акцента с сильной доли такта на слабую. – Прим. пер.

Цитата по официальному дублированному переводу фильма. – Прим. пер.

Оригинальный кинотеатр «Иденс» в 1994 году был закрыт и снесен. Цена реставрации оказалась неподъемной для нового владельца, сети Cineplex Odeon. Сейчас на его месте находится торговый центр «Виллидж-сквер». – Прим. пер.

Film Form (1949) – второй англоязычный сборник статей Эйзенштейна, составленный переводчиком и редактором Джеем Лейдой. Как и первый сборник The Film Sense (1941), не имеет прямого русскоязычного аналога: многие эссе были заново скомпонованы вне контекста их оригинального издания. В отличие от The Film Sense, над которым Эйзенштейн лично работал с Лейдой, Film Form был подготовлен уже после смерти автора. – Прим. пер.

Необычное название связано с тем, что это учебное заведение образовано из слияния двух школ – собственно, Колледжа имперской службы и школы Хэйлибери. Как правило, в повседневной жизни заведение именуют просто «Хэйлибери». – Прим. пер.

Речь о «национальной службе» (англ. National Service) – форме всеобщей воинской повинности в мирное время, которая действовала в Великобритании с 1947 по 1963 год, после чего страна перешла на добровольную службу в армии. – Прим. пер.

«Иерусалим» – церковный гимн на слова Уильяма Блейка из предисловия к поэме «Мильтон» (1804). Музыкальную партитуру в 1916 году написал Хьюберт Пэрри, оркестровку подготовил Эдвард Элгар. Считается одной из главных патриотических песен Великобритании, часто исполняется на официальных мероприятиях и в школах по всей стране. Звучит в финале фильма «Огненные колесницы», название которого также отсылает к Блейку: «…пусть туча грозная примчит // Мне колесницу из огня». – Прим. пер.

Действие «Огненных колесниц» разворачивается в Кембридже, однако руководство университета отказалось сотрудничать с авторами фильма из-за идеологических разногласий, так что съемки прошли в Итоне, альма-матер режиссера Хью Хадсона. – Прим. пер.

Цитата по официальному дублированному переводу фильма. – Прим. пер.

Кинотеатр был открыт в 1920 году под названием «Кингс-Кросс», но в начале 1980-х здание занял киноклуб «Скала» (Scala), специализирующийся на показах классики и независимых фильмов. После нелицензированного показа фильма «Заводной апельсин» владельцы кинотеатра были вызваны в суд, проиграли дело и фактически разорились. В 1999 году «Скала» был преобразован в ночной клуб. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитата из автобиографии «Настигнут радостью» в переводе Любови Сумм (СПб.: Библия для всех, 2000). – Прим. пер.

Цитата в переводе О.Б. Бухиной (М.: Два Слона, 1991). – Прим. пер.

Цитата в переводе А.Я. Сергеева (М.: Прогресс, 1971). – Прим. пер.

Ранний формат дисковых носителей информации, разработанный компаниями MCA и Phillips. Широко использовался для домашнего кинопросмотра в США и Японии с 1978 по 2000 год, пока его окончательно не вытеснили DVD-диски. – Прим. пер.

В самом фильме «Стена» данная сцена разыграна вживую, без помощи анимации. Рисунки Джеральда Скарфа (в том числе образ мясорубки) используются в других музыкальных номерах, но позднее из них смонтировали видеоряд клипа Another Brick in the Wall. – Прим. пер.

«Ещё один кирпич в стене» (англ.). – Прим. пер.

Ангкор-Ват – масштабный храмовый комплекс XII века на севере Камбоджи, считается объектом всемирного наследия ЮНЕСКО. – Прим. пер.

С 2009 года здание официально называется Уиллис-тауэр в честь его новых владельцев, страховой и консалтинговой компании Willis Towers Watson. – Прим. пер.

Имеются в виду штаты Иллинойс (где находится сам Чикаго), Индиана, Мичиган и Висконсин. – Прим. пер.

Передача «Союз картин» (Image Union) выходила с 1978 года по конец 1990-х и представляла зрителям редкие документальные фильмы, а также экспериментальное и любительское видео. – Прим. пер.

Поджанры рок-музыки, популярные в конце 80-х и первой половине 90-х. В одежде характеризуются неброским повседневным стилем: что музыканты носили дома, в том и выходили на сцену. – Прим. пер.

Видиадхар Сураджпрасад Найпол (1932–2018) – британский писатель индийского происхождения, лауреат премии Букера (1971) и Нобелевской премии по литературе (2001). В своем творчестве часто обращался к темам странствий по миру и культурной неприкаянности. – Прим. пер.

В британской системе высшего образования дипломы с отличием разбиты по нескольким степеням: 1 (оценки от 70 % и выше), 2:1 (60–70 % – это результат Нолана), 2:2 (50–60 %) и 3 (40–50 %). Выпускники с более низким результатом получают диплом без отличия. – Прим. пер.

Pearl & Dean – лондонская компания, осуществляющая показ промороликов перед киносеансами. В 1960-х на эту фирму приходилось больше половины рынка кинорекламы в Британии, а их фирменная заставка была знакома многим зрителям-британцам в 1970–1990-х. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты в переводе Евгения Лысенко по изданию: Хорхе Луис Борхес. Проза разных лет. М.: Радуга, 1984. – Прим. пер.

Цитата в переводе А. А. Крижановского, 2003 г. – Прим. пер.

Цитата в переводе Бориса Дубина по изданию: Хорхе Луис Борхес. Собрание сочинений в 3 томах. Рига: Полярис, 1994. – Прим. пер.

В фильме писатель стрижется дома по собственной инициативе, чтобы его не узнала свидетельница. Напрямую Кобб не дает ему денег ни на костюм, ни на поход к парикмахеру. – Прим. пер.

Макгаффин – объект, вокруг которого строится интрига в детективном или приключенческом сюжете. Термин придуман английским сценаристом Энгусом МакФэйлом и популяризован Альфредом Хичкоком. Часто это очень условный объект (напр. чемоданчик в «Криминальном чтиве»), важный не сам по себе, но как мотиватор персонажей. – Прим. пер.

Автор опускает ключевой элемент финала: героя обвиняют не только в ограблениях, но в двойном убийстве – сначала свидетеля, затем роковой блондинки, которую прикончил Кобб по заданию ее бойфренда-гангстера. – Прим. пер.

Джеймс Эллрой (р. 1948) – американский писатель и эссеист, специализирующийся на детективах и нуарах. Известен по романам «Секреты Лос-Анджелеса» и «Черная орхидея». – Прим. пер.

Сесил Б. Демилль (1881–1959) – американский режиссер из т. н. золотой эпохи Голливуда, известен своими высокобюджетными историческими и религиозными эпиками: «Царь царей», «Клеопатра» и «Десять заповедей». Автор использует его имя как синоним роскоши и размаха. – Прим. пер.

Джеффри Геттлман (р. 1971) – американский журналист, известный своими репортажами о вооруженных конфликтах в Африке и Юго-Восточной Азии для газеты The New York Times. Подобно Нолану и братьям Белик, Геттлман вырос в Эванстоне близ Чикаго. Позднее он вместе с Ноланом участвовал в благотворительном автопробеге по Африке (см. Глава 5). В конце 1990-х сотрудничал с газетой Los Angeles Times; видимо, цитата относится к данному периоду его биографии. – Прим. пер.

Район Уоттс расположен на юге Лос-Анджелеса и с середины XX века считается одним из самых бедных и криминогенных районов города. – Прим. пер.

Деталь неслучайная: рок-песни Криса Айзека звучали в нескольких работах Дэвида Линча, а сам музыкант впоследствии сыграл одну из ролей в фильме «Твин Пикс: Сквозь огонь». – Прим. пер.

Отрывок из стихотворения Германа Мелвилла «Шайло. Реквием», цитата в переводе Виктора Топорова по изданию «Поэзия США» (М.: Художественная литература, 1982). – Прим. пер.

Микки Спиллейн (1918–2006) – американский автор «круто сваренных» криминальных романов, известен своим лаконичным стилем и атмосферой паранойи, часто поданной от первого лица. – Прим. пер.

Цитата в переводе Ирины Дорониной по изданию: Приключения Шерлока Холмса. М.: АСТ, АСТ Москва, Транзиткнига, 2005. – Прим. пер.

Фрэнк Э. Уорнер (1926–2011) – американский звукорежиссер, в 1970-х сотрудничавший с Мартином Скорсезе, лауреат премии «Оскар» за работу над фильмом «Близкие контакты третьей степени». – Прим. пер.

Джон Бэрри (1933–2011) – британский кинокомпозитор, наиболее известный музыкой к фильмам про Джеймса Бонда. – Прим. пер.

Как правило, в мотелях и гостиницах США в каждом номере имеется бесплатный экземпляр Библии. Их распространением занимается межцерковная ассоциация «Гедеоновы братья», поставляющая в среднем свыше 70 миллионов Библий в год. – Прим. пер.

Здесь и далее цитаты в переводе Валентины Кулагиной-Ярцевой по изданию: Хорхе Луис Борхес: Коллекция, СПб.: Северо-Запад, 1992. – Прим. пер.

Вернер Херцог (р. 1942) – немецкий режиссер, автор свыше шестидесяти фильмов, в том числе «Агирре, гнев божий» и «Фицкарральдо». Известен своим эксцентричным подходом к кино: например, в документальных фильмах он часто использует постановку, чтобы донести до зрителя «более глубокую правду». Херцог говорит, что стремится выйти за рамки фактов и создать поэтический «экстаз правды». – Прим. пер.

Оливер Сакс (1933–2015) – американский невролог, автор нескольких научно-популярных книг по медицине, вдохновленных случаями из его практики. – Прим. пер.

Стивен Джонсон (р. 1968) – писатель и теоретик медиа, автор нескольких исследований по вопросам науки, технологий и культуры. – Прим. пер.

Цитата по официальному дублированному переводу. – Прим. пер.

Видимо, Нолан имеет в виду то, что криминальный триллер Майкла Манна «Схватка» (кстати, тоже с Аль Пачино в главной роли) является ремейком бюджетного телефильма «Сделано в Лос-Анджелесе», смонтированного на основе пилотного эпизода для несостоявшегося сериала. – Прим. пер.

Речь о забастовке членов Гильдии киноактеров США и Американской федерации артистов радио и телевидения, прошедшей с 1 мая по 30 октября 2000 года. Конфликт разразился из-за разногласий по поводу условий работы актеров в рекламных роликах. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты по официальному дублированному переводу фильма. – Прим. пер.

Речь о сверчке из мультфильма «Пиноккио» студии Уолта Диснея, который повсюду следует за главным героем и увещевает его. – Прим. пер.

Интересно, что в финальной версии фильма этой реплики нет. Она из более раннего сценария Хиллари Сайц: там встреча Дормера и Финча на пароме продолжалась совместной прогулкой по леднику. Аналогичный эпизод есть в норвежской «Бессоннице». – Прим. пер.

Справедливости ради, все приведенные дальше сцены есть и в оригинальном норвежском фильме по сценарию Николая Фробениуса и Эрика Шёлдбьерга. – Прим. пер.

Цитата в переводе Марины Эскиной по изданию: Гедель, Эшер, Бах: эта бесконечная гирлянда. Самара: Бахрах-М, 2001. – Прим. пер.

Alcon Entertainment – одна из производственных компаний, участвовавших в съемках «Бессонницы». Регулярно сотрудничает с Warner Bros. и специализируется на не очень дорогих триллерах, боевиках и романтических комедиях. – Прим. пер.

В системе возрастных рейтингов Американской киноассоциации PG-13 означает «фильм не рекомендован к просмотру подросткам младше тринадцати лет», а R – «фильм разрешен к просмотру лицам младше семнадцати лет только в сопровождении родителей». – Прим. пер.

Скорее всего, Нолан имеет в виду проект «Бэтмен против Супермена» (также известен под кодовым названием «Лечебница»), разрабатывавшийся в 2001–2002 годах по сценарию Эндрю Кевина Уокера и Акивы Голдсмана. Полная копия текста по сей день доступна на фанатских сайтах. – Прим. пер.

Цитата в переводе Анастасии Грызуновой по изданию: Супербоги: Как герои в масках, удивительные мутанты и бог Солнца из Смолвиля учат нас быть людьми. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2020. – Прим. пер.

Цитата на основе перевода Наталии Ман по изданию: Иоганн Вольфганг Гёте. Собрание сочинений в десяти томах. Том 3: Из моей жизни. Поэзия и правда. М.: Художественная литература, 1975. – Прим. пер.

Здесь и далее цитаты в переводе Бориса Пастернака по изданию: Иоганн Вольфганг Гёте. Фауст, М.: Государственное издательство художественной литературы (ГИХЛ), 1953. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты по официальному дублированному переводу фильма. – Прим. пер.

«Год, опасный для жизни» (1982) – эпическая мелодрама про роман австралийского журналиста (Мэл Гибсон) и работницы британского посольства (Сигурни Уивер) на фоне государственного переворота в Индонезии. Важно уточнить, что на этом фильме Ли Смит был лишь одним из младших монтажеров, а режиссером монтажа был Уильям М. Андерсон. – Прим. пер.

Согласно сюжету фильма, Кэн Ватанабэ играет подставного Ра’са аль Гула, который погибает в первой трети фильма. Настоящим лидером Лиги теней является Анри Дюкард в исполнении Лиама Нисона – именно он в кульминации вторгается на день рождения Брюса. – Прим. пер.

RottenTomatoes.com – популярный сайт-агрегатор, который отслеживает статьи критиков и вычисляет процент положительных рецензий. В настоящий момент у режиссерских работ Нолана этот процент варьируется от 69 % («Довод») до 94 % («Темный рыцарь»). – Прим. пер.

El Capitan – один из самых известных и престижных кинотеатров в мире. Построен в 1926 году на Голливудском бульваре, с 1990 года считается памятником истории и культуры Лос-Анджелеса. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты по официальному дублированному переводу фильма. – Прим. пер.

В реальности Чэн Ляньсу был американцем шотландского происхождения по имени Уильям Эллсуорт Робинсон. В образе китайца он начал выступать с 1900 года в Париже, имитируя стиль популярного восточного иллюзиониста Цзинь Линфу. – Прим. пер.

Рики Джей (1946–2018) – известный американский иллюзионист и автор книг по истории сценической магии. Также часто снимался в небольших ролях на телевидении и в кино, в том числе в «Престиже», где он сыграл фокусника Милтона, у которого начинают свою карьеру Энжер и Борден. – Прим. пер.

«Иллюзионист» – романтический триллер Нила Бёргера про вымышленного венского иллюзиониста Эйзенхайма (Эдвард Нортон). Жанр и сеттинг истории во многом перекликаются с «Престижем»; более того, в американском прокате фильмы вышли с разницей всего в два месяца. – Прим. пер.

Речь о Ричарде Кинге, звукорежиссере и супервайзере по монтажу звука в «Престиже». – Прим. пер.

«Война Фойла» (2002–2015) – популярный британский телесериал о провинциальном детективе Кристофере Фойле (Майкл Китчен), который расследует дела на фоне Второй мировой войны. – Прим. пер.

Etsy – децентрализованный онлайн-рынок, специализирующийся на продаже изделий ручной работы, антиквариата и товаров ограниченного выпуска. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты в переводе Валентины Кулагиной-Ярцевой по изданию: Хорхе Луис Борхес. Проза разных лет. М.: Радуга, 1984. – Прим. пер.

Рэйчел Мэддоу (р. 1973) – американская телеведущая и политический комментатор, лауреат премий «Эмми» и «Грэмми», с 2008 года ежедневно по будням ведет собственную передачу на канале MSNBC. – Прим. пер.

То есть ширина пленки составляет 70 миллиметров, а по краям каждого кадра находится 15 отверстий-перфораций для фиксирования в проекторе. Для сравнения, у стандартного «академического» 35-мм кадра таких отверстий всего четыре. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитата по официальному дублированному переводу фильма. – Прим. пер.

Джон Форд (1894–1973) – американский режиссер золотой эпохи Голливуда, один из величайших мастеров жанра вестерн. Известен своим масштабным, эпическим стилем и выразительными пейзажами, часто снимавшимися на натуре. – Прим. пер.

Кораль – слово для обозначения скотного двора на Диком Западе, позаимствованное американскими переселенцами из испанского языка. – Прим. пер.

Автор имеет в виду Lord of Misrule из средневековой западноевропейской традиции празднования Рождества. Князь беспорядка (или «владыка буянов») заправляет народными гуляниями и карнавальным «Праздником дураков». – Прим. пер.

Видимо, автор имеет в виду, что у «Герострата» не было полноценного кинопроката. В 1968 фильм прошел по кинофестивалям и позднее его показывали в единичных артхаусных кинотеатрах Европы. Лишь в 2009 году Британский киноинститут выпустил «Герострата» на DVD вместе с другими работами Дона Леви. – Прим. пер.

Это не имя персонажа. В сцене вечеринки в пентхаусе Уэйна снялся действующий сенатор США от штата Вермонт Патрик Лихи. В фильме он говорит Джокеру: «Нас не запугать вашими угрозами», после чего тот хватает его. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитата в переводе Адриана Франковского по изданию: Закат Европы. М.: Юрайт, 2017. – Прим. пер.

Похоже, Нолан делает отсылку к детективному сериалу «Коломбо», в котором главный герой часто ловит злодеев врасплох, на прощание задавая им будто бы случайный вопрос («И кстати, вот еще что…»), вскрывающий все противоречия в их алиби. – Прим. пер.

Drudge Report («Доклад Драджа») – популярный агрегатор политических новостей, созданный в 1995 году журналистом и радиоведущим Мэттом Драджем. Часто распространяет громкие (иногда недостоверные) слухи и сплетни: например, подробности о романе президента Билла Клинтона с Моникой Левински. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты в переводе Бориса Дубина по изданию: Хорхе Луис Борхес. Коллекция. СПб.: Северо-Запад, 1992. – Прим. пер.

Автор ссылается на (слегка искаженную в народной памяти) цитату-фразеологизм из стихотворения шотландского поэта Роберта Бёрнса «Полевой мыши, гнездо которой разорено моим плугом»: «Ах, милый, ты не одинок: // И нас обманывает рок, // И рушится сквозь потолок // На нас нужда» (пер. Самуила Маршака). – Прим. пер.

Эзра Паунд (1885–1972) – американский поэт, большую часть жизни проживший в Британии и Италии. Считается одним из основателей имажизма, модернистского движения в поэзии, построенного на точности формулировок и выразительной сдержанности. Цикл «Кантос» (иногда переводится как «Песни») Паунд начал писать еще в 1915 году, а последние его фрагменты относятся к 1962 году. В современных изданиях работа занимает почти 900 страниц. – Прим. пер.

На момент съемок в «Начале» и выхода оригинального издания этой книги трансгендерный актер Эллиот Пейдж был известен под своим женским именем – Эллен Пейдж. В декабре 2020 года он официально совершил каминг-аут, поэтому во избежание деднейминга переводчик считает правильным использовать новое имя актера и упоминать его в мужском роде. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты в переводе Марины Эскиной по изданию: Гедель, Эшер, Бах: эта бесконечная гирлянда». Самара: Бахрах-М, 2001. – Прим. пер.

Противосложение – прием в музыкальной полифонии, когда один голос дополняет второй. Оба они технически самостоятельны и могут использовать разный ритм или мелодический рисунок, но при этом эстетически гармонируют друг с другом. – Прим. пер.

Онейронавтика – способность осознанно путешествовать по миру снов. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты по официальному дублированному переводу фильма. – Прим. пер.

Цитата в переводе Сергея Сухарева по изданию: Томас Де Квинси. Исповедь англичанина, употреблявшего опиум. М.: Терра—Книжный клуб, 2001. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитата из статьи «Пиранези, или Текучесть форм». – Прим. пер.

Цитата в переводе Татьяны Стамовой (Гутиной) по изданию: Эмили Бронте. Грозовой перевал. Стихотворения. М.: Художественная литература, 1990. – Прим. пер.

«Царская дорога» – древний торговый маршрут, связывавший Египет и Месопотамию. По этой важнейшей магистрали перевозили товары, жизненно необходимые для функционирования экономики. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты в переводе Мариэтты Шагинян по изданию: Уилки Коллинз. Лунный камень. М.: Детгиз, 1959. – Прим. пер.

Цитата в переводе Раисы Облонской по изданию: Эдгар Аллан По. Избранные произведения в двух томах. М.: Художественная литература, 1972. – Прим. пер.

Цитата в переводе А. П. Репиной по изданию: Редьярд Киплинг. Собрание сочинений в пяти томах». М.: Терра, 1991. – Прим. пер.

Цитата в переводе Виктора Голышева по изданию: Джордж Оруэлл. 1984, М.: ДЭМ, 1989. – Прим. пер.

На самом деле Оруэлл обучался в школе Cв. Киприана, однако в его автобиографическом эссе «Славно, славно мы резвились» название интерната изменено на Кроссгейтс, а имена некоторых преподавателей также скрыты за псевдонимами. – Прим. пер.

Цитата в переводе Михаила Лозинского по изданию: Данте Алигьери. Божественная комедия. М.; Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1950. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты в переводе Марии Богословской и Сергея Боброва по изданию: Чарльз Диккенс. Собрание сочинений в тридцати томах. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1960. – Прим. пер.

Псевдонимом «Физ» подписывался художник Хэблот Найт Браун (1815–1882), хороший друг Чарльза Диккенса и иллюстратор десяти его книг. По словам Брауна, псевдоним он взял по созвучию с псевдонимом Диккенса «Боз». – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты по официальному дублированному переводу фильма. – Прим. пер.

Скорее всего, Нолан имеет в виду первые слова из обращения Бэйна к Готэму перед зданием тюрьмы: «Прямо за вами находится символ тирании…». – Прим. пер.

В Лондоне действует система общественных велосипедов, которые можно брать в прокат и оставлять на перевалочных пунктах по всему городу. Местные жители называют их «борис-байками» в честь мэра города Бориса Джонсона, при котором был реализован этот проект. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты в переводе Виктора Голышева по изданию: Джордж Оруэлл. 1984. М.: ДЭМ, 1989. – Прим. пер.

Цитата в переводе Сергея Карпова и Алексея Поляринова по изданию: Дэвид Фостер Уоллес. Бесконечная шутка. М.: АСТ, 2019. – Прим. пер.

В официальном дублированном переводе фильма Фокс называет самолет «Бэт» – видимо, из необходимости подстроить количество слогов под мимику актеров. В данной книге кажется уместным полный перевод названия. – Прим. пер.

Шон Ханнити (р. 1961) – американский теле- и радиоведущий, автор политического шоу на канале Fox News. Известен своей агрессивно-консервативной риторикой и поддержкой скандальных теорий заговора, особенно в период правления Дональда Трампа. – Прим. пер.

Важно уточнить, что научная статья, на которую ссылается автор (Wormholes, Time Machines, and the Weak Energy Condition из журнала Physical Review Letters от 26 сентября 1988 года), была написана Торном в соавторстве с Майклом Моррисом и Ульви Уртсевером, а предложенная ими концепция проходимых кротовых дыр носит имя «Червоточины Морриса – Торна». – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты по официальному дублированному переводу фильма. – Прим. пер.

Выражение «survival of the fittest», использованное Дарвином в книге «Происхождение видов», звучит двусмысленно и имеет несколько вариантов перевода. Версия «выживает сильнейший» сегодня считается некорректной, и вместо нее используется «выживает наиболее приспособленный». – Прим. пер.

«Отрочество» (2014) показывает историю становления героя в «реальном времени»: съемки велись на протяжении одиннадцати лет, и актеры взрослели вместе со своими персонажами. – Прим. пер.

Герхард Рихтер (р. 1932) – немецкий художник, работавший в разных техниках и стилях: от живописи до инсталляции, от абстракционизма и поп-арта до фотореализма. Считается одним из самых востребованных художников современной Европы. – Прим. пер.

Time-Life – мультимедиакомпания, которая включает в себя производство книг, музыки, видео/DVD и других мультимедиапродуктов. – Прим. ред.

Роджер Эберт (1942–2013) – американский кинокритик, телеведущий и сценарист, лауреат Пулитцеровской премии и обладатель персональной звезды на голливудской «Аллее славы». При жизни считался одним из самых влиятельных критиков США. – Прим. пер.

Речь идет об Айвене Корнелле – друге и коллеге Нолана на его ранних фильмах. Корнелл был продюсером короткометражки «Воровство», занимался спецэффектами на «Жуке-скакуне», помогал со звуком и освещением в «Преследовании». Много лет спустя Нолан пригласил его сняться в массовке «Дюнкерка» в сцене прибытия гражданского флота. – Прим. пер.

Ян Шванкмайер (р. 1934) – чешский режиссер, скульптор и художник, один из самых уважаемых деятелей современной кукольной анимации. В своих мрачных экспериментальных мультфильмах он, помимо прочего, исследует темы клаустрофобии, распада материи и разрушительной власти толпы. Несколько раз экранизировал произведения Льюиса Кэролла и Эдгара Аллана По. – Прим. пер.

Цитата в переводе Марианны Одэль под редакцией Виктора Зацепина по изданию: Робер Брессон. Заметки о кинематографе. М.: Rosebud Publishing, 2017. – Прим. пер.

Не путать с Крисом Корболдом (супервайзером спецэффектов на «Темном рыцаре» и «Начале»), Иэном Корболдом (инженером по спецэффектам на «Начале» и «Дюнкерке»), Нилом Корболдом (супервайзером спецэффектов на «Гравитации» и франшизе «Миссия: Невыполнима») и Малкольмом Крэшем Корболдом (инженером по спецэффектам на «Гравитации» и «Марсианине»). Пятеро братьев работают в одной сфере и нередко сотрудничают друг с другом. – Прим. пер.

«Бушон» (в переводе с испанского – голубь), он же Hispano Aviación HA-1112-M1L, был разработан в Испании в 1954 году как лицензированная (хотя и значительно доработанная) копия «Мессершмитта» Bf109. Из-за своей надежности и визуального сходства с немецкими истребителями «Бушоны» часто подменяют их в кино: например, в фильмах «Битва за Британию» и «Красавица Мемфиса». – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты по официальному дублированному переводу фильма. – Прим. пер.

Речь идет о лондонской студии Sony Music Studios – правда, находилась она не на самой Шарлотт-стрит, а по другую сторону квартала, в доме 31–37 по Уитфилд-стрит. Вскоре после выхода «Бессонницы» Sony продала помещение новым владельцам. – Прим. пер.

Руперт Мёрдок (р. 1931) – австралийский предприниматель и медиамагнат. В его бизнес-империю входят свыше 800 разных компаний, включая газеты, журналы и телеканалы по всему миру: например, британский таблоид The Sun, американский журнал The Wall Street Journal и новостной канал Fox News. Мёрдока не раз обвиняли в неэтичном ведении бизнеса и том, что свои активы он использует для влияния на политику и бизнес. – Прим. пер.

Конкретная музыка (фр. musique concrète) – направление в музыке XX века, в котором при создании композиции используются записи различных шумов. Теоретиком конкретной музыки считается французский инженер Пьер Шеффер, в 1940-х годах экспериментировавший с новейшими радиотехнологиями для создания «звуковых структур». Влияние этого стиля можно найти в работах композиторов-авангардистов, а также в песнях The Beatles, Pink Floyd и Фрэнка Заппы. – Прим. пер.

Вероятно, автор допустил ошибку. Сам Эйзенштейн в заметках о съемках «Октября» указывает не более 5 тысяч статистов, его соавтор Григорий Александров в своих мемуарах – около 11 тысяч. – Прим. пер.

Цитата из статьи Л. Троцкого «Сталин – как теоретик» для журнала «Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев)» № 14 за август 1930 г. – Прим. пер.

Цитата по: Сергей Эйзенштейн. Избранные произведения в шести томах. Том 1: Автобиографические записки. М.: Искусство, 1964. – Прим. пер.

Здесь и далее – цитаты на основе официального дублированного перевода фильма. – Прим. пер.

«Орфей» (1950) – сюрреалистическая фантазия режиссера-авангардиста Жана Кокто. Считается одним из важнейших поэтических фильмов французского кино. Чтобы передать сновидческую атмосферу истории, Кокто использовал новаторские спецэффекты и операторские приемы. – Прим. пер.

В разных переводах известен также как «Квант спокойствия» и «Квант сочувствия», а (вольная) экранизация с Дэниелом Крейгом вышла под названием «Квант милосердия». – Прим. пер.

Цитата из трагедии «Царь Эдип» в поэтическом переводе Фаддея Зелинского (1914–1915). – Прим. пер.

Хайберский проход – горная дорога на границе между Пакистаном и Афганистаном. С древних времен являлась важной торговой артерией Центральной Азии и, вследствие этого, зоной вооруженных конфликтов между теми, кто жаждал ее контролировать. В конце 2000-х годов Хайбер был одной из главных магистралей снабжения сил НАТО в Афганистане, и колонны постоянно подвергались обстрелам боевиков. – Прим. пер.

Интересно, что в итоговой версии фильма звучит лишь последняя часть этого монолога (и в совершенно другой сцене). Автор приводит цитату по сценарию «Довода», где разговор между Прийей и Протагонистом на пароме в Мумбаи значительно расширен. – Прим. пер.

Небольшое уточнение: на Пярнуском шоссе было снято лишь самое начало погони, а затем машины спускаются на крупную автомагистраль – улицу Лаагна. Необходимость частично перекрыть одну из главных транспортных артерий столицы ради съемок фильма вызвала в Эстонии большой общественный резонанс. – Прим. пер.

Élan (фр.) – порыв, устремление. – Прим. пер.

Автор работал над книгой в преддверии выхода «Довода» и, судя по всему, просто не успел запечатлеть прокатную судьбу фильма. Студия Warner Bros. трижды переносила премьеру, но в итоге решилась выпустить ленту в разгар пандемии коронавируса, что негативно сказалось на сборах. «Довод» – первый фильм Нолана, который не смог окупить свой бюджет, хотя и вошел в пятерку самых кассовых кинорелизов 2020 года. – Прим. пер.

Пол Манафорт (р. 1949) – американский юрист и политический консультант, руководитель избирательной кампании Дональда Трампа на президентских выборах 2016 года. В 2018 году был арестован по обвинениям в мошенничестве, давлении на свидетелей и сговоре с целью причинения ущерба США. Из назначенных ему 7,5 лет лишения свободы отбыл менее двух и в декабре 2020 года был помилован Трампом. – Прим. пер.

Edwardian Group Ltd. – британский холдинг, управляющий сетью отелей, кафе и ресторанов. Интересно, что в сентябре 2021 года в здании на Лестер-сквер компания открыла новый кинотеатр «Одеон Уэст-Энд». Впрочем, название – единственное, что сохранилось от прежней площадки, так как старое здание было полностью снесено при реновации. – Прим. пер.

Кинопрокатное окно – период эксклюзивного проката фильмов в кинотеатрах до того, как состоится релиз на дисках или в интернете. В начале 2000-х такой период занимал примерно полгода, однако сегодня он часто составляет всего 30–45 дней. Из-за пандемии коронавируса некоторые студии вовсе отказались от принципа эксклюзивности, проводя релизы одновременно в кино и на стриминг-сервисах, что лишь усугубило финансовые потери кинотеатров. – Прим. пер.

По-своему иронично, что Нолан, страстный поклонник Иэна Флеминга, не вспомнил об этом раньше. Декстрокардией отличался доктор Ноу из одноименного романа про Джеймса Бонда, что позволило ему пережить покушение на свою жизнь. – Прим. пер.

Но если вы читаете эту книгу на арабском, арамейском, мальдивском, курдском или персидском языках, а также на иврите или урду, то ваш взгляд двигался справа налево. – Прим. авт.