© ООО Издательство «Питер», 2021

© Ирина Оганова, 2020

Тамара прыгнула на заднее сиденье новенького А8 и недовольно процедила:

– На Серафимовское, и цветы по дороге купить…

Водитель с дурацким именем Эдик бесил. Давно пора выгнать! Уже и задницу не поднимет дверь открыть, ещё и нагло подворовывает. Какой раз предъявляет двойные счета за бензин! Скорее всего, берёт на заправке у тех, кому они не нужны. И в закупках на рынке пришлось отказать, чему он совсем был не рад. Купит самые дешёвые помидоры в ближайшем ларьке и убеждает, что брал на Владимирском, дорогие, понятное дело, самаркандские. Сколько ни дай денег – закончились! Какая мерзость!

Эдик был учтив, но помимо того что крал и придумывал всё новые схемы дополнительного заработка, ещё и вкрадчиво всем своим видом давал понять, что слишком много знает и, коли надумают уволить, молчать не намерен. Нет, Тамара его ничуть не боялась: духу не хватит – скользкий, но трусливый. Брать нового – дело хлопотное. Пока поймёт – куда и как, всю нервную систему измотаешь, ещё и непременно станет на часы поглядывать, когда отпустят. Эдуард жил один, ничем не связан и даже рад, если куда в ночное, на тусовку. Был по-своему симпатичным и беззастенчиво клеил Томкиных состоятельных подруг – вдруг какая клюнет.

С мужем отношения давно стали свободными, потихоньку и незаметно. Она знала, что живёт Максим своей жизнью, соблюдая правила приличия, и вечно в поездках по работе. Правда, какая работа на Сейшелах или в Париже?! Слух пошёл, что есть у него вторая семья и двое детей-погодков. Тома разбираться не захотела – противно. Ну есть и есть! Она жертва, и этим всё сказано. Никаких скандалов – себе дороже! Поначалу чуть головой не тронулась, не ожидала, что такое и её коснётся. Чистое позорище! Хорошо, ума хватило набраться терпения, а то по-разному бывает: воевать начнёшь, и неизвестно, где окажешься. Пытались ей серию фоток из инстаграма засветить, чтобы воочию увидела, с какой дешёвкой Макс связался и куда несметные богатства уплывают. Тамара не повелась.

У неё тоже всё складно, нет-нет и какие-то романы жизнь подбрасывает. Научилась правильно оценивать порыв молодых мужиков завести отношения со зрелой бабой. Никаких обязательств, содержать её не надо, одни плюсы. Молодых не смущает большая разница в возрасте, времена другие настали. Все получают свой кайф. Верить никому не верила, но без тепла жить не сумела, хотя порой и в дурные ситуации попадала. Но так было поначалу, когда от тоски и горя крыша ехала. Со временем научилась особо не обольщаться и долгосрочных планов не строить.

Выбор в цветочном был огромный. Долго думать не стала, купила красные розы. Она толком и не знала покойную, восьмидесяти пяти лет от роду. Обычная история. То, что люди умирают, она понимала, но на похороны ходить не любила. Собрались близкие, и то не всем составом – видно, ничем выдающимся дальняя родственница не обладала, жила-жила и тихо закончила свой путь, никого особо не затронув своим уходом. «Не дай бог вот так же незаметно сгинуть! Интересно, сколько людей ко мне придёт? Максим будет сожалеть, или как я сейчас?» Стало грустно.

«Ну Славка понятно! Столько в него вложила, в оболтуса! Хотя тоже не факт! Тяжёлый возраст, когда подростку кажется, что никто ему из родителей особо не нужен и он сам по себе, самостоятельная единица, имеющая право на собственное мнение. Любой совет вызывает раздражение. Порой так ремня всыпать охота! Так куда там, на голову выше и дерзит по любому случаю. Совсем отдалились! Надо было следом второго рожать, может, и третьего. Правда, никто не дал бы гарантий, что это и есть залог спокойной, счастливой жизни. А из мужиков кто-нибудь придёт?» Это было её любимое:

– Что, если я вдруг умру?

Понятно, все как один:

– Каждый день приходить буду! Не смей говорить об этом! Ты разбиваешь мне сердце!

Может, и не врали, но верилось с трудом.

Старушка выглядела не очень, на лице застыла маска обиды, а по жизни вроде слыла человеком добрым и приветливым. Тамара стояла молча в сторонке и разглядывала свои чёрные лакированные лодочки. Она давно научилась одеваться по случаю, и чёрный твидовый костюм по фигуре эффектно подчёркивал все изгибы тела и копну свежевыкрашенных блондинистых волос. Кое-кто из родни поглядывал косо: «Вырядилась!»

«Завидуют! – была уверена Тамара. Она подошла поближе к отцу с мамой. – Как постарели! И это за какой-то год! Чему удивляться, обоим за 80!» Видно было, что переживают искренне: мама тихо роняет слёзы, отец крепится, и в глазах испуг.

«Наверно, представляют, что и их черёд не за горами?» – от этой мысли ей стало не по себе и почему-то вдруг очень жаль усопшую. Ведь когда-то и молодая была! Представить было сложно. Она и себя не могла вспомнить беззаботной молодой девчонкой, словно утратила связь с прошлым и всегда являлась той, какая есть в данный момент.

Странно, почему почти на физическом уровне пропадают все ощущения себя прежней? Болтовня, что в душе ты всё та же девчонка! Это лишь защита от самого большого разочарования – невозвратности и неповторимости. И что так на душе мерзко?

– Пап, я на поминки не поеду. Не обижайтесь только! Ну что ты сделал такое лицо?!

– Томочка, так это неудобно как-то. Все же свои.

Сергей Валерьянович был всегда главным в переговорах с дочерью. Мама, Оксана Леонидовна, давно уже никуда не лезла и не от повышенного чувства либеральности, скорее от нежелания разбираться в тонкостях Томиного характера, надоело. Её жизнь казалась Оксане Леонидовне странной и непонятной, в особенности отношения с Максимом. Как можно находиться в браке и жить каждый сам по себе! Она ничего не высказывала, но была уверена: и Томиной вины предостаточно.

«Слишком много свободы дали друг другу. И главное, виду ведь не показывает! Как ни позвони, нет мужа дома. Останется одна, допрыгается! Может, сейчас это в порядке вещей? Глядишь, ещё немного, и многожёнство разрешат. А что, если такое творится сплошь и рядом! Мужики всегда гуляли, не секрет. Но чтобы так открыто и беззастенчиво! Такого не было. И семью разрушить боялись, детей своих жалели. Разводиться стыдно было! И откуда это всё взялось?! Ну первый раз у Томочки не получилось семью создать, молодые, дурные. Максим вроде всегда хорошее впечатление производил. Это всё девки, вконец обнаглели, на всё готовенькое норовят! Твари!» – Оксана Леонидовна с грустью оглядывала дочь.

– И куда это ты собралась? Опять без толку по городу болтаться? Что у тебя за жизнь, Том!

– Жизнь как жизнь! – хмыкнула Тамара, обняла по-быстрому своих стариков, кивнула всем присутствующим и, не оборачиваясь, пошла по главной аллее к центральному выходу.

Удивительно, сколько зелени кругом, и деревья такие жирные, похлеще чем в любом парке! И почему на кладбищах так всё благодатно растёт? На даче за каждым кустом ухаживать надо, чтобы не захирел, а тут всё само собой. Чудеса!

Она ещё подростком сюда часто наведывалась, жили-то совсем поблизости, на Савушкина. Одна шла, как манило что, на кресты да памятники заглядывалась, и страшно становилось – не могла в голову взять, как вот так жил человек, жил, и вдруг его совсем не стало. Всё по-прежнему: и зима, и лето, и ландыши цветут, и мороженое эскимо у метро с лотков – а человека больше нет и никогда-никогда больше не будет! Всё ответы искала и не находила, и нет-нет да опять на Серафимовское тащится.

Неожиданно свернула на тонкую тропочку, пройтись между могил – как потянуло что-то, – всё равно к выходу дорогу найдёт. Сухая земля травой невысокой покрыта, вытоптали, видно, – хоть каблуки не проваливаются, идти можно. Листва едва шелестит над головой, по-особому, словно тихая, едва различимая музыка, и только в таких местах её и услышишь. Она, как прежде, скользила взглядом по могилам, попадались и совсем свежие, с ворохом ещё не засохших цветов и зловещими венками с чёрными лентами. «Что это я удумала? Пора выбираться, далеко забралась».

Она сделала ещё несколько шагов и полезла в сумочку за телефоном предупредить Эдика, чтобы у входа ждал, обязательно ведь куда-нибудь попрётся кофе пить. «Как надоел! Это он обо мне думать должен, а не я отслеживать, на месте он или нет! И что с настроением?! Не мой день!»

Решила пробираться к основной аллее напрямик, так быстрее, и старалась больше ничего не разглядывать, одно волнение. Уже виднелась широкая заасфальтированная дорога и зелёная деревянная церковь Серафима Саровского с позолоченными куполами на фоне ясного неба с редкими рваными облаками. В Питере особое небо, каждый день разное, словно разговаривает с тобой. Может, оттого что так мало солнечных дней, все вглядываются в него, пытаясь распознать, что ждёт завтра: унылый дождь, ветер или всё-таки солнце, пусть и ненадолго. Хотя что там завтра, питерская погода, как искусный иллюзионист, несколько раз на день поменяется, к удивлению горожан, которые никак не привыкнут к этаким выкрутасам.

Неожиданно наступила на маленький камушек, чуть ногу не подвернула. «Неужели каблук попортила?!» В полушаге скамеечка старая, вроде чистая. Присела. Всё на месте, только крошечная царапина на чёрной лакированной коже. Сущая ерунда! Невольно упал взгляд на гранитную плиту напротив. Татьяна Александровна Тихомирова.

Не по себе стало: вот что-то знакомое в имени, а кто это, понять не может. Фотография в иссохшей деревянной рамке, обтянутая прозрачной плёнкой, сильно пострадала, и разглядеть лицо было практически невозможно. Могила выглядела крайне запущенно. Особенно нелепо смотрелся огромный полуистлевший искусственный цветок, похожий на алый мак, который кто-то надёжно воткнул рядом. Наверно, совершенно случайный прохожий шёл мимо и пожалел уже совсем никому не нужного человека.

Она повторяла и повторяла:

– Татьяна Тихомирова, Татьяна Александровна Тихомирова… Таня! – Тамара наконец вспомнила её, и фотография начала оживать…

Они познакомились случайно, когда Тамара первый раз вышла замуж и переехала к родителям Михаила с Васьки на Петроградку. Выскочила по глупости, и трёх месяцев не провстречались. Время такое было: чуть перевалило за двадцать, нужно определяться, иначе не по-людски как-то, и от предков устала, одни нравоучения. Миша учился в Горном институте, сын известного археолога, видный и, оттого что рос в интеллигентной семье, начитанный и язык подвешен, кого хочешь уболтает.

У Томы родители – потомственные питерские врачи, вроде ровня, один круг. Поначалу Тамаре казалось, что она искренне влюблена в галантного молодого человека, и лишь совместная жизнь показала, что любить-то его было вовсе и не за что. Михаил совсем не понимал, что супружество накладывает некие обязательства, ограничений не признавал и частенько заваливался подвыпивший, а то и оставался не пойми где и с кем. Тома по горячей молодости закатывала истерики и лила слёзы.

В лице свекрови участия не находила, у той всегда Мишенька прав – ну с друзьями засиделся, эка невидаль! Её твёрдое убеждение, что мужчине нужна свобода, на то он и мужчина, – Томе было неведомо. В её семье такого отродясь не случалось. Папа всегда с работы домой спешил и сам нервничал, если мама задерживалась хоть на полчаса. У Миши вроде так же, но, видно, были и совсем другие времена, когда его отец ни в чём себе не отказывал, – понятное дело, вся жизнь в экспедициях, а там свои нравы и устои. Тому мама предупреждала: все археологи к женскому полу нестойкие и выпить горазды, и гены – вещь упрямая, обязательно проявятся.

Одно утешало: Миша был нежен, ни одного резкого слова, и коли перегнёт палку, не знал, как подлизаться, становился ручным и домашним, но ненадолго. Тома отходчивая, не может обиду держать – поворчит и простит. Посоветоваться не с кем, такое подружкам не расскажешь, и родителей волновать не хотелось: знала, мать обязательно припомнит, как советовала получше приглядеться к сыну археолога. И откуда возникло такое предубеждение против археологов?! Видно, был некий опыт, только скрывала мама это глубоко в памяти, но обида чувствовалась, и за те три года, что Тома побывала в замужестве, так и не нашла общего языка с родителями Михаила и на родственные отношения не шла, даже отец удивлялся, откуда такое противление.

Татьяна Александровна, в дальнейшем просто Танечка, жила этажом ниже, вернее, не жила, а периодически сожительствовала с молодым парнем, спортсменом, и квартира принадлежала именно ему. Разница у них была приличная, он чуть ли не вдвое младше, по тем временам ситуация непозволительная, и такая связь могла вызвать лишь насмешку и порицание. Парень, то ли Саша, то ли Серёжа – уже и не вспомнить, – частенько уезжал на сборы и соревнования, был известен, и Татьяна появлялась в их доме накануне его очередного приезда, нагруженная провиантом, явно с Сытного рынка. Тамара не раз сталкивалась с ней на улице, когда та, умело припарковав небольшую иномарку, вытаскивала сумки с продуктами из багажника и, гордо выпрямив спину, ритмично цокая шпильками, направлялась к подъезду. Казалось, её ноша ничего не весит, так грациозно она ступала по асфальту, оставляя за собой шлейф невероятного дурмана. Нельзя сказать, что выглядела Татьяна Александровна гораздо моложе своих лет. Нет… Но очень убедительно! Одним словом – роскошная женщина, ни убавить, ни прибавить. Поражала манера одеваться. В её облике не было ничего от повседневности, всё нарочито точно подобрано по всем канонам классики и очень по-праздничному. У неё была отличная фигура, прекрасный рост, роскошные каштановые волосы, большие киношные очки, а главное – величественная осанка. Что делает с ней молодой парень, пусть будет Серёжа, Томе удивительным образом было понятно, но вот зачем этакой королеве, пусть и не юной, подобные приключения, в силу своего возраста понять не могла. Не смущало даже то, что, по всей вероятности, Татьяна была плюс-минус ровесницей её матери, но словно с другой планеты, где возраст проявляется несколько иначе, чем на Земле.

Тамара хорошо запомнила их первую встречу. Поздняя осень… На улице холодина невероятная… Тома на улицу выскочила, не выдержала обиды, когда в очередной раз поняла, что Михаила скоро не жди. Просила ведь не задерживаться: на ДР идти к подружке. А он опять пропал и даже не отзвонился, и его мать демонстративно проследовала в свою комнату, чтобы не лицезреть Томкины страдания. На кухне отец-археолог чай пьёт, в неведомом мире, как обычно, пребывает, впору плюнуть на всё и к родителям податься или на худой конец к подруге без Михаила на день рождения завалиться и так, чтобы до утра. Поревела, поревела, побродила по району и назад потопала. Так случилось, что именно в это время подъехала Танина иномарка и зашли они вместе в парадную. Поднимаются на лифте, Тамара лицо зарёванное прячет, а та, наоборот, смотрит на неё, словно изучает. Уже притормаживать лифт-тихоход начал, незнакомка возьми да спроси:

– Что за горе случилось у такой молодой красивой девушки? Неужели бывают в ваши годы какие-нибудь огорчения? Обидели? Не принимайте близко к сердцу. Всё однажды проходит. Вы ведь в этом доме живёте?

– В этом… – шмыгая носом, промямлила Тома, не решаясь взглянуть на совершенное существо.

– Если не заняты, приглашаю в гости… Руки подать не смогу. Все заняты. Татьяна Александровна. Можно просто Татьяна.

– Тамара… Ой, давайте я вам помогу!

И растерялась от неожиданного предложения, да ещё и в такую трудную минуту.

– А это удобно?..

– Конечно, удобно, – Татьяна протянула одну сумку и засмеялась.

У Томы глаза мигом высохли и печаль улетучилась, не могла поверить, что такая видная особа вот так запросто в гости позовёт. Татьяна Александровна, на лету изящно откинув волосы, сбросила лёгкую норковую шубку дымчатого цвета и, как была, в туфельках на каблуках, направилась на кухню.

– Ну что ты там стоишь? – крикнула Татьяна. – Раздевайся… Оглядись пока.

Тамара кряхтела, стягивая тёплые башмаки, стараясь не сдвинуться с небольшого коврика, чтобы не наследить. «И как можно в такую холодину в туфлях?!» Не приходилось ей такого встречать. Правда, эффектно невыносимо – шуба, в которой вроде ещё рано – снега-то нет, – и лодочки на тонкие бежевые колготки, может и чулки. Чудно!

Квартира представляла собой одно пространство, все стенки были сломаны, только кухня с санузлом отдельно. Это только-только входило в моду и было приемлемо максимум для двоих, дети тут явно не предполагались, и какие дети, Татьяне за сорок, не иначе. Ремонт был совсем свежий, и всё подобрано со вкусом и к месту, и лишь золотые и серебряные кубки хозяина нарушали гармонию минимализма.

– Уютно у вас, по-модному, ничего лишнего.

Томе нравилась такая роскошная простота, и у себя бы постаралась повторить нечто подобное. Правда, на какие шиши?! Миша только институт окончил, она на последнем курсе. Когда ещё на ноги встанут. Об отдельной квартире Тамаре приходилось только мечтать: никогда мать Михаила не захочет потерять контроль над всем, что происходит в жизни единственного сынка. Даже краснела как рак, если невестка заводила разговор на подобную тему или отец Тамарин заикался, что готовы поднатужиться или разменяться, но закрыть вопрос с отдельным жильём для молодых.

– Это Серёжина квартира. Я ему с ремонтом помогала. По-моему, прекрасно получилось, – прервала Татьяна тяжёлые Томкины думы. – А сама живу на Радищева, сюда лишь наведываюсь. Сергей всё время на сборах.

– Я знаю. Да его здесь все знают. Он вроде и чемпион какой-то, муж говорил. Я сама в этом не очень разбираюсь. Вроде, конькобежец… Крепкий парень. Одни ноги чего стоят!

– Да, ноги у него что надо! – заулыбалась Татьяна. – Кофе хочешь?

Тамаре было необыкновенно легко, вроде совсем незнакомый взрослый человек, а общается запросто, без превосходства, как с равной. И голос удивительный, низкий, но очень тёплый, как окутывает, заслушаешься.

– Ну рассказывай, что стряслось?..

Так началась их дружба, может, не дружба вовсе, а некие доверительные отношения, и непонятно было, кто в них нуждался больше, Тамара или Татьяна, Татьяна Александровна… Томка бегала к ней на этаж ниже весь год, как только она приезжала в их дом, и ни разу, если появлялся Сергей, – так было заведено. Таня лишь обозначала:

– Буду занята… Созвонимся.

И исчезала на неопределённое время. Иногда она наблюдала из окна, как Татьяна с Сергеем выходят из парадной и расходятся, как чужие, к своим машинам. Странно, но Тома никогда не встречала их вместе, а ей нестерпимо хотелось увидеть всё своими глазами, рядом, чтобы до конца понять, что их связывает и настоящее ли это. Однажды она не выдержала и попробовала начать разговор издалека.

– А как вы познакомились с Серёжей?

– Случайно… В самолёте. Летела в Москву по работе.

Работала Татьяна в Комитете по культуре и что-то там решала, не рядовой сотрудник. Тогда больше ничего не удалось у неё выпытать. Ещё Тамара знала, что живёт она на Радищева с шестнадцатилетней дочкой и пожилой матерью бывшего мужа, с которым не так давно разошлась, по какой причине, непонятно, спрашивать неудобно, хоть и интересно, у самой ситуация на грани. Зато о своих многочисленных знакомых артистах кино, балета и эстрады могла говорить без умолку.

– И Пугачёву знаешь?

– Конечно… – загадочно улыбалась Татьяна.

– И какая она?

– Да такая же, как ты, только старше и поёт.

– Скажешь тоже!

– Ну я образно. Великая женщина, сильная. Таких не часто делают. Живёт смело…

Тома слушала зачарованно, ей всегда казалось, что все знаменитости – небожители, а оказывается, что ни на есть обычные люди и всё у них ровно так же, как и у простых.

Хотелось быть такой, как Татьяна. Всё нравилось, и Тома словно на повышение квалификации к ней ходила, училась, как говорить, какие интонации в речи делать, как сидеть на стуле нога на ногу, чтобы при этом казалось, что словно паришь в воздухе. Татьяна даже чашку с кофе держала по-особенному. Тамара подолгу вышагивала дома по коридору к огромному зеркалу, которое висело в прихожей, копируя Танину походку, и каждый раз расстраивалась, понимая, что до оригинала ей как до луны. Но больше всего поражала Танина способность пребывать всегда в отличном настроении, словно в её жизни всё случается ровно так, как она захочет, как задумала и никак иначе. Именно она убеждала Тамару, что уйти от Михаила есть единственно правильный выход:

– Ты только время теряешь. Сколько будешь ждать? До старости, когда он, потасканный неудачник, присмиреет окончательно и будет лишь использовать тебя, прикрываясь ласковыми словами. Посмотри на себя в зеркало. Ты красавица! Нельзя идти на поводу у предрассудков, что другие про тебя подумают или что родители скажут. Надо уметь решения принимать и твёрдо говорить, что тебя не устраивает и с чем ты больше мириться не намерена. Смешно же сто раз подряд прощать за одно и то же. Неуважение это к себе!

Тамара слушала, в голове откладывала, понимала: права Татьяна, во всём права, как ни посмотри.

– А как же я к тебе сюда приходить буду? Ну, если уйду от них…

– Нашла причину! Как приходила, так и приходить будешь. По собственному желанию. Тебе отчитываться ни перед кем не надо.

– Неудобно как-то… Вдруг столкнусь с кем-нибудь из их семейства? – Тома ещё никуда не ушла, а уже сильно испугалась такой перспективки, даже голос дрогнул.

– Поздороваешься и своей дорогой пойдёшь. Если умные люди, то поймут… О себе думай!

Тамара ушла от Михаила, как говорится, в один день – и не к родителям, а к Максиму. Случай вышел. После работы стоит автобус ждёт – «бээмвэшка» новенькая притормаживает. Парень изогнулся, соседнее окно в машине приоткрыл и лыбится, довольный. Приличный с виду, не отморозок.

– Садись, подвезу! Сейчас дождь начнётся.

А дождь действительно уже накрапывать начал. Тома, как назло, зонтик на работе забыла. Делать нечего, лучше прыгнуть в красивую машину к незнакомому парню, чем промокнуть до нитки.

Надо сказать, она совсем другая стала и часто на неё мужчины заглядывались. Всё Татьяна! Мало того что всему научила, так и столько ей шмоток своих надарила! Тамаре поначалу неудобно было, потом с радостью принимала, от души Татьяна всё делала, широкая натура.

Максим сразу всё на свои места поставил. Не стал долго канителиться – либо муж, либо он, другого не дано. Откуда столько смелости взялось?! Собрала вещи и ушла, не попрощавшись, хорошо момент выдался, никого дома не было, даже записки не оставила. Татьяне про Максима ничего не говорила, да и случая не было, та вечно занята и давно в их доме не появлялась, и Сергея не видно, значит, в отъезде. Честно говоря, Томку всегда чуть подбешивало, что могла Татьяна вот так взять и пропасть. Ещё не дай бог позвонить, побеспокоить – сухо ответит, как обухом по голове:

– Извини, я занята!

Тамара не раз пыталась возразить, что странно так с друзьями поступать. Хотя какие они друзья?! Так… собеседники… Таня в дебаты никогда не лезла, коротко, но доходчиво обозначала свою позицию:

– У тебя своя жизнь должна быть. Нельзя ни на ком повиснуть и висеть. Каждый свободен и в своём праве.

Мишка как понял, что на этот раз никакими подлизами не обойдёшься, засуетился не по-детски. Обрывал Томкиным родителям телефон, ездил к ним беседы разводить. А они толком не знают, куда их дочь подевалась, звонила пару раз, просила не паниковать:

– Всё хорошо, так надо.

Честно говоря, от Томы они такого не ожидали, не похоже на неё, чтобы вот так взять всё бросить и уйти, даже не к ним, а непонятно куда.

– Это ты во всём виноват! – упрекала мужа Оксана Леонидовна. – Ты всегда ей во всём потакал!

– Так она уже не девочка, Оксаночка! – как мог защищался Сергей Валерьянович.

– Так я и не про сейчас говорю! Это же ты с малолетства был для неё путеводной звездой, а я лишь требовательной занудой! – не унималась Оксана Леонидовна. Так что ничего вразумительного Михаилу они объяснить не могли и что в утешение сказать, тоже не знали, хотя он, как есть, про все свои грехи поведал, но измену отрицал и корил себя нещадно. Клялся всем на свете, что не повторится такое никогда, лишь бы Томочка вернулась. А его предки от всего отстранились, поняли, что бракоразводный процесс не за горами. И так удивлялись, что несколько лет их сынок продержался, в семью поиграл, хорошо хоть дети не случились.

Тамара вовсе не жалела потраченных лет, для чего-то они ей даны были, как на целую жизнь поумнела. Всё налаживалось, не на что жаловаться. С Максом хорошо, деятельный, жизнь красивую любит, и деньги к нему со всех сторон липнут. Щедрый, Тамара такой жизни сроду не видела. Может запросто в бутик зайти и кучку вещей отложить на одобрение Максима.

Татьяна объявилась лишь через несколько месяцев – мать бывшего мужа хоронила. Её дочка Соня тяжело смерть бабушки перенесла, странная вроде девочка была, как в детстве застряла. Татьяна не сильно по этому поводу распространялась, видно, проблемы не сегодня случились. Тома никогда её не видела, только на фотографиях. Симпатичная, вся в мать. Соня хоть и в университете училась, но совсем не самостоятельная, и часто странные страхи её посещали – то задыхается, то больна смертельной болезнью, – отчего часто в себя уходила или истерики закатывала. Бабушка как-то с ней справлялась, Татьяну не волновала, хорошо к невестке относилась, как к родной, может, и больше сына любила, редкое дело. Одно понятно, трудно стало Тане на два дома жить.

– Знаешь, у меня плохо всё с Сергеем…

– Как плохо? Что случилось?

Тамара никак не ожидала, что Татьяна вдруг сама начнёт о нём рассказывать. Иногда казалось, что Сергея просто не существует в Таниной жизни, словно придуманная история, лишённая осязания.

– У меня не пойми что сейчас происходит: и работа, и Соня, и он. Я ведь, как раньше, не могу столько времени ему уделять. Если приеду, то только и думаю, как там Соня. Мне по-хорошему давно надо было её к психиатру отвезти. Всё гнала от себя такие мысли. Надеялась, перерастёт, и всё наладится. А сейчас всё как обострилось. Училась всегда отлично… Может, поэтому я так легкомысленно ко всему отнеслась. Она и дома ночью оставаться одна боится. Спрашиваю: «Чего боишься?» Отвечает: «Всего!» И если я у Сергея остаюсь, не спит до утра, на кровати сидит и тупо в окно смотрит. Я однажды её так и застала – чуть с ума не сошла от боли… И стыдно так, что оставляю одну в таком состоянии. Так что не сегодня завтра закончатся мои отношения с Сергеем. Не выдерживает он и интерес ко мне потерял. Потом… Да что говорить?! Ты же и сама всё понимаешь. Не было у нас будущего с самого первого дня. Всё знала наперёд. Думать об этом не хотелось. Слишком счастливая была.

На Таню трудно было смотреть, потерянная и на себя прежнюю не похожа, даже постарела как-то, и в глазах уставших слёзы стоят.

– Так ты его любишь… – вырвалось у Тамары.

– Я из-за него от мужа ушла буквально через пару месяцев, как с Сергеем познакомилась.

– Так плохо с мужем жили?

– Да нет. Прекрасно… Просто голову снесло. Думала, всё уже, теряю себя прежнюю. Морщинки вокруг глаз, тело как чужое, и все остальные признаки увядания… Ты не поймёшь меня сейчас! До этого дожить надо. А тут Серёжа. И так влюбился сильно, и всё ему нравится, и нет разницы, сколько мне лет и что у меня не так. И секс, которого я и в молодые годы не знала. А казалось, прошла огонь, воду и медные трубы, – Татьяна как вспомнила что-то и сама себе невольно заулыбалась. – Он мне глаза открыл, словно я как женщина и не жила до него. Не могла мужу врать, точно себе вру.

– И что? Муж взял и так просто отпустил тебя?

– Нет, не просто. Сначала убеждал не делать глупости. Потом возненавидел, как самого заклятого врага. Он меня боготворил. Когда так любят, нет середины. Вскоре в Америку уехал и остался. У него там родственников полно. На похороны не успел приехать, где-то на островах застрял. Там связи не было. Вроде через пару недель приедет на могилу к матери и Соню повидать. Давно не виделись.

– А как мама его на это? Всё же перед глазами. Сын ведь родной.

– Только сейчас стала понимать, как нелегко ей было. Ни одного упрёка, ни одного совета. Она очень Соню любила, и всю себя ей посвятила, и в Америку ехать отказалась. Не знаю уж как, но ко мне с пониманием отнеслась. Удивительная женщина. Мудрая. Считала, кому что уготовлено, то и пройдено будет, только платить за всё придётся, зайцем не прокатишься.

– Может, ты к нему вернёшься? Если так любил, то и простить должен.

– Не говори глупости. Он даже имени моего слышать не желает. И я не хочу, – Татьяна махнула рукой и постаралась улыбнуться прежней счастливой улыбкой.

– Что мы всё про меня да про меня. У тебя-то как жизнь? Я понимаю, от Михаила ты всё-таки ушла, и по тебе видно, что кто-то появился, ещё и балует. Другая стала! Хочешь, я шампанского открою? К приезду Сергея купила, думала, вместе выпьем. Так он позвонил сегодня, сказал, что сначала в Москву на несколько дней летит, с друзьями встретиться хочет. А я столько всего набрала! Может, возьмёшь себе хоть что-нибудь? Пропадёт, жалко… А я думаю, Том, чувствует он себя уже свободным, обидеть не хочет. Он и со мной больше не может, и без меня всё ещё трудно. Я бы сегодня ушла раз и навсегда. Его жалею. Само на нет сойдёт.

– Откуда в тебе столько силы, Тань? Я б с ума сошла.

– Разве это силы?! Надо было силы найти не идти на поводу своих страстей! Но как подумаю, что судьба мне на несколько лет подарила, – ни о чём не жалею и ни от чего бы не отказалась. И его ни в чём не виню. Он, когда обещал, что до конца со мной будет, слепо ведь верил в это, и не было обмана в его словах. Я уверена, и он ни о чём не жалеет и мучится оттого, что всё у него прошло ко мне, словно я балласт какой, дорогой, только уже бесполезный и неприменимый.

Тамаре очень хотелось сказать что-нибудь утешительное, но всё, что вертелось на языке, казалось до бесстыдного нечестным. Нет таких слов, не существует… Она бы никогда не смогла быть настолько великодушной к Сергею. «Обманщик и предатель! Взял, что мог, от Татьяны, как клоп, насосался и отвалил. Ничуть он не переживает, просто хочет лицо своё сохранить. И ведь самый неподходящий момент выбрал!»

Тамара знала, что не скажет о Сергее ни одного дурного слова, Татьяна не позволит. Промолчала. Самой так захотелось увидеть его случайно где-нибудь в городе, подойти и бросить в лицо самое обидное, что только на свете бывает. А если поглубже подумает, то обоих жалко, и злость к Сергею мгновенно улетучивалась.

После этой встречи Тамара года три с ней не виделась. Поначалу звонила, но Таня вежливо, в свойственной ей манере, ссылалась на занятость, обещала перезвонить и опять терялась во времени. Потом родился Славик, и Тамара с головой окунулась в новые заботы.

С Максом тихо расписались, ещё когда на последних месяцах ходила. Отдать должное, он сам предложил узаконить отношения. Может, из-за ребёнка… Не сказать, что была между ними бешеная любовь, но на чём-то всё держалось. Тома и не понимала уже, что такое любовь и какая она должна быть. Вроде как удобное сообщество двух людей, объединённых общей целью – детей растить и добра наживать.

Родителям Макс нравился: внимательный, всегда с букетом для мамы, если в гости заезжают, и с отцом в нарды сразится. Уважал папино пристрастие, никогда не отказывал, сам больше покер любил, и если уж играть, то обязательно на деньги. А какие с отца деньги! По стопочке всегда выпьют, по душам поговорят о том, что развалили могучую Российскую империю и в стране порядка нет, вроде перестройка давно закончилась, а многие так перестроиться и не сумели, озлобленные стали, что дальше будет, и чёрту неведомо. Распинался больше Макс, отец лишь одобрительно кивал, терпимый, любое мнение принимал, оттого, видно, и врач стоящий, что ничем другим голова не забита. Сам Максим с Камчатки, своих редко видел, раз в год к ним летал, не чаще. Может, поэтому и любил к Томкиным в гости ездить, что по родным тосковал. Они в Питер не могли, мать давно ногами маялась, не осилила бы дорогу, а оставить её одну отец никак не мог, как связаны одной ниточкой…

Тамара очень хорошо помнила тот день. Славику прививку сделали, и он к вечеру закапризничал и температуру высокую выдал. Испуганная, позвонила врачихе, та успокаивает:

– Ничего страшного, обычная реакция, дайте жаропонижающее и пить побольше.

Славик пропотел, посопел и заснул. У Томы на душе полегчало, и на счастье Макс рано с работы пришёл – когда он рядом, ей всегда спокойней было. Уже хотела в ванную идти, ко сну готовиться, нанервничалась за день – звонок. Не ожидала она услышать Танин голос и не сразу её узнала, даже переспросила:

– Тань! Это ты, что ли? Что случилось?

Тома и представить не могла, что Татьяна плакать умеет, да ещё так. Страшно стало. Было понятно, что нет у неё сил произнести ни слова, словно рот ватой набит, ничего не разобрать.

– Танечка, милая! Успокойся, пожалуйста! Ну скажи нормально, что стряслось?

Только и поняла Тамара, что просит она её и не просто просит, а чисто умоляет прямо сейчас приехать на улицу Радищева. Вроде совсем недалеко ехать, так ведь Славочка недавно заснул и неизвестно ещё, как Макс на всё посмотрит. Хотелось на завтра встречу перенести: и нянька будет, и с малышом всё ясно. Так ведь именно сейчас нужна. Нельзя отказать! Тома много Максиму про Татьяну рассказывала, не знал её лично, но понимал, что не чужой она ей человек, согласился, раз надо – значит, надо, и такси сам заказал.

– Только ты долго не засиживайся! И отзвонись обязательно, что нормально доехала. Вот неладная!

Тамара по-быстрому переоделась в спортивный костюм, нацепила сверху ветровку Максима и побежала по лестнице. В голове одна мысль: что же такое могло приключиться? Может, с Сергеем что? Другое ничего на ум не лезло, только по нему она могла так убиваться. Дело было не в Серёже, с ним Таня рассталась ровно через год после их с Тамарой последней встречи. У него появился кто-то в Москве, и он, как есть, всё рассказал Татьяне. Она думала, что готова к этому, но втайне от себя надеялась, как делают в подобной ситуации почти все – верят, хоть верить уже не имеет смысла. Дело было совсем в другом, в самом страшном, что могло с кем-либо произойти.

Тома первый раз переступила порог большой квартиры на Радищева и сразу ощутила гнетущую тишину, словно весь мир утратил звучание. Может, оттого, что почти все окна выходили во двор, в глухой питерский колодец. Всё кругом выглядело мрачным и бесцветным. Тамара и этому нашла объяснение – горели лишь тусклая лампа в прихожей и одинокий торшер, который отбрасывал немного света из гостиной.

– Почему так темно? – Тамара уже потянулась к выключателю.

– Не включай свет! – почти закричала Татьяна.

Тамара испуганно отдёрнула руку и только сейчас разглядела, как сильно та похудела. На корнях волос широкой полосой отсвечивала седина, и куда-то подевалась её величественная осанка, как согнулась под невидимой ношей. Таня куталась в большой шерстяной плед, и всё равно казалось, что ей невыносимо холодно и она никогда не может согреться.

– Господи, да что здесь творится?! Ты одна? А где Соня? Она больше не живёт с тобой? – из Тамары сыпались вопросы один за другим.

– Пойдём, сядем на диван… Не могу стоять, голова кружится, – Таня с трудом подбирала слова. – Прости, что вытащила тебя в такое время… Мне вдруг захотелось, чтобы именно ты сегодня была рядом, – она всхлипывала, как маленькая девочка, и это не вязалось с тем, как ужасно она выглядит.

– Странно, но ты единственный человек, с кем я могу говорить обо всём, не стесняясь быть непонятой, хоть нас и разделяет бездна лет.

Татьяна забралась с ногами на диван, обхватила их руками, притихла и уставилась на портрет, который висел ровно напротив, и неожиданно заговорила, точно сама с собой и Тамары вовсе нет рядом:

– Я заказала его полгода назад у одного знакомого художника. Хотела Соне приятное сделать. Мне сразу портрет не понравился. В нём было что-то нехорошее, и каждый раз я хотела его куда-нибудь задвинуть, чтобы на глаза не попадался. Соня, наоборот, находила его милым и говорила, что чувствует явное сходство, словно в зеркало смотрится. Это каждый раз останавливало меня, и я с трудом пыталась привыкнуть к его присутствию в нашем доме. А ведь это было предупреждение! Это был знак! Какие у неё странно печальные глаза, словно предчувствуют беду…

Тома застыла, не в силах оторвать взгляда от картины, и всё ещё надеялась, что это не то, что она подумала.

– Тамара, её убили! Цинично, жестоко!

Татьяна схватилась руками за голову, изо всех сил зажмурила глаза, пытаясь не поверить в реальность сказанного. Тома от неожиданности ахнула, что-то очень больно сжалось в груди.

– Не может быть! Как такое могло случиться? – почти прошептала Тамара, будто это величайшая тайна, которую никто никогда не должен узнать.

Татьяна очнулась и вдруг ровным и безучастным голосом всё ещё живого человека продолжила свой рассказ:

– Соня познакомилась с мальчиком, ровесником. Он жил по соседству, через два дома. Я видела его пару раз. Впечатления не произвёл – серый, посредственный, заторможенный какой-то… А Соня влюбилась. Может, потому что первый? Не знаю… Ничего особо не насторожило. Наоборот, даже радовалась, что у неё началась своя взрослая жизнь. И страхи отступили, и казалась счастливой, – Татьяна на мгновение замолчала и с трудом выдавила его имя: – Анатолий. У этого чудовища даже есть вполне человеческое имя – Толик… Я как без Сергея осталась, не могла на месте сидеть. В командировки часто ездила, там как-то легче. Питер чужим стал, словно подвёл меня, предал. Ко многому потеряла интерес, особенно к себе. Верила, что пройдёт… Выкарабкивалась, как умела… Знаешь, даже если нет моей вины и это лишь роковая случайность, что Соня познакомилась именно с ним, а не с хорошим парнем, всё равно, ответственность полностью ложится на меня. Я как соучастник или невольный свидетель, который был совсем рядом, только отстранился, смакуя свои иллюзорные страдания.

Я была в Москве три дня, мы созванивались с Соней по несколько раз на день. Улетала домой рано утром. В аэропорту полезла в сумку и поняла, что забыла ключи в Питере, и хотела попросить Соню оставить их у пожилой соседки, та всегда дома. В такое время Соня только-только начинает собираться в университет. Она не подошла к телефону. Звонила и звонила ей, но бесполезно. Больше всего насторожило, что и вечером накануне она тоже не ответила на звонок, хотя с утра мы разговаривали и она никуда не собиралась.

Сразу почувствовала неладное. Названивала, пока ехала из аэропорта, потом колотила в дверь. Вызвала слесаря из жилконторы. Он долго ковырялся, замок не поддавался – пришлось ломать дверь. Думала, ещё чуть-чуть – и потеряю сознание. Не было сил переступить порог собственного дома. Я почему-то была уверена, что там нечто ужасное. Попросила слесаря первым зайти в квартиру. Казалось, его не было целую вечность… Когда он вышел, у него тряслись руки и он не мог произнести ни слова. «Не ходите туда. Надо вызвать милицию», – это всё, что он мог сказать.

Я влетела как сумасшедшая, стала бегать по квартире… Всё было перевёрнуто вверх дном, вещи разбросаны, на кухне тарелки с остатками еды, и этот странный запах. Не смогу его забыть! Я нашла её в ванной комнате. Вернее, увидела её руку, с двумя сломанными ногтями, она торчала из ванной, наполненной водой, а сверху были небрежно накиданы тряпки: бельё, джинсы, полотенца… И опять этот запах! Только на следствии я узнала, что два ублюдка начитались детективных романов и заливали всё уксусом в надежде уничтожить отпечатки пальцев. Их вычислили сразу. Наружка стояла у нашей парадной и вела видеонаблюдение, пасли какого-то наркоторговца. Всё сопоставили, и подозрение сразу упало на двух парней, которые несколько раз заходили в подъезд и выходили с полными сумками. Анатолия опознали люди из соседних домов. Я не смогла узнать в нём парня-тихоню, который не раз заходил к нам домой, даже пил чай за одним столом, – Татьяна опять притихла на минуту, пытаясь собраться с силами.

– Найти его не составило труда. Он сразу во всём сознался, хотя краденого у него не нашли. Указал на инициатора, Виктора, своего дружка, который недавно освободился из заключения за грабёж. В тот день Соня пригласила Анатолия в гости, и он пришёл не один, а с этим Виктором. Тот сам напросился. Почуял добычу! Если бы ты видела, как Анатолий рыдал на суде и твердил, что любил её и у него и в мыслях не было ничего дурного. Они сидели на кухне, Виктор вышел, и через какое-то время следом Соня. Она застала его в спальне, тот рылся в ящиках трюмо и рассовывал всё, что попадалось ценного, по карманам. Соня, со слов Анатолия, сильно кричала, он выбежал на крики и увидел, как Виктор пытается заткнуть ей рот ладонью и вдруг начинает душить и требовать помочь! У неё все руки были в синяках… в ссадинах! Она, видно, сопротивлялась, как могла, до последнего. Родители Анатолия пытались признать его невменяемым, но экспертиза не подтвердила. Он настаивал, что был под влиянием друга и не понимал, что делает, а потом было поздно отступать назад, – Татьяна издала какой-то глухой стон и уткнулась головой в колени. – У меня нет больше слёз. Я их все выплакала. Не знаю, как жить дальше…

Мне так жаль её! Лучше бы мне всё это! Прошло три месяца, а мне кажется, это случилось вчера и так будет всегда, до последнего дня.

Тамаре стало страшно. Ей захотелось вскочить и бежать подальше от этого места. Она то и дело натыкалась взглядом на портрет Сони, и в голове крутились жуткие кадры преступления. Она не могла понять, как Татьяна может здесь жить дальше, ходить в ванную комнату, завтракать на кухне…

– Может, хочешь чаю?.. – Татьяна уже приготовилась сползти с дивана.

– Нет!!! Тебе надо уехать отсюда. Срочно поменять квартиру. Пожить у кого-нибудь, временно… Хочешь, я спрошу у Максима? – ляпнула Тамара, но понимала сама, как отреагирует на это Макс. Скорее всего, не одобрит её порыв. У них и нянька приходящая, ненавидит, когда кто-то из посторонних дома.

– Нет. Я не уеду никуда. Здесь Соня… Я чувствую её… Я ей нужна… – Татьяна сказала это таким тоном, что возражения были бессмысленны, словно она потеряла разум.

– Тебе уже пора, наверно. Извини, иногда мне невыносимо. Я справлюсь, ты не волнуйся. У меня нет родных, нет настоящих подруг… В восемнадцать лет я осталась одна, без родителей. Было трудно, и мне всегда казалось, я всего добилась, чего желала.

Тамара смотрела на Татьяну и вдруг поняла ясно и отчётливо, что больше всего она сейчас не хочет быть похожей на неё, как мечтала всегда, с самой первой их встречи. Тома просто ушла – крепко обняла её на прощание и ушла.

Она потом несколько раз звонила ей, Татьяна не брала трубку или отвечала, что всё хорошо, и, к счастью, не просила приехать. Тамара суеверно полагала, что горе заразно. Иногда становилось стыдно, и она готова была бросить всё и мчать на Радищева. Пыл быстро угасал, и она прогоняла все воспоминания об их последней встрече. Жизнь брала своё, и Татьяна совсем затерялась в памяти, и всё, что с ней было связано. Наверное, это была некая защитная реакция: забыть, отстраниться. Слишком тяжелы были мысли о ней.

«Господи! Я уже два часа сижу здесь», – Тамара с трудом поднялась со скамейки, спину ломило, и она чувствовала усталость, как будто сама перемыла внаклонку все полы в доме. Зашла в церковь. Там пахло ладаном, и одинокие старушки в платочках с безучастными лицами молча сидели на лавочках. Она всегда обращала внимание на таких, не от мира сего, женщин и задавалась вопросом: «О чём они думают в эти минуты и как истинна их вера?» В их глазах читалась боль потерь и какая-то необъяснимая уверенность в правильности своего выбора служению Господу.

Тома купила несколько свечей и прямиком направилась ставить за упокой Таниной и Сониной душ. Что говорить в таких случаях, она не знала, просто представила Таню такой, какую увидела впервые: красивой, уверенной, полной сил… «Как она жила всё это время? Она ушла в семьдесят… Было ли ещё что-нибудь светлое в её жизни или только жалкое существование стареющей, никому не нужной женщины. Как страшно!» – она поставила свечки за всех близких и ещё долго не могла уйти из этого места защиты и покоя.

Эдик безмятежно спал в машине, на полную откинув сиденье, и не сразу отреагировал на её настойчивые стуки в окно. Обычное раздражение не появилось, лишь глухое равнодушие ко всему, что происходило вокруг. «Завтра же скажу, что уволен… Хватит, натерпелись…»

– Домой! – холодно отчеканила Тамара.

Шарахаться по городу, вызванивая кого-нибудь из подруг, посидеть в ресторане, как было заведено последние лет пять, – желания не было, да и Максим обещал сегодня вернуться с так называемой командировки. Ещё вчера, зная, что он приезжает, она бы и глазом не повела. Приезжает и приезжает. Ей-то какое дело! Сейчас нестерпимо захотелось домой и ещё позвонить Славке, узнать, что у него и как. Судя по времени, уже должен вернуться с тренировки. Набрала несколько раз – телефон вне зоны действия сети. Потом соединился, Слава трубку не взял. Стало непривычно страшно, словно он опять пошёл в первый класс и оторвался от её юбки.

Тогда она и часу не могла прожить, если не была уверена, что с ним всё хорошо и, главное, никто не обижает. Звонила классной каждую перемену и чуть ли не требовала детальный отчёт. Классная стойко терпела надоедливую мамашу: гимназия частная, и не такое случалось, к разным фантазиям родителей привыкла, не спорила.

Макс, наоборот, вбивал сыну, что надо быть мужиком, не бежать к мамке защиты искать и правосудия, а самому разбираться, если что, и постоять за себя, можно и в морду дать, коли потребуется. Вот здесь и будет у него поддержка семьи, главное, не дрейфить. Тамара была уверена, что такие методы воспитания – от быдловатого детства в провинции, частенько спорила с Максимом, даже до ссор доходило, но дурного слова в её адрес не позволял, ну только если «дура законченная». Сам матерился безбожно, но был убеждён, что матери своего сына нельзя такие слова кидать, недостойно. А в последнее время и это куда-то подевалось, мог и оскорбить, несдержан стал, правда, потом сухо, но извинялся. Она и сама часто нарывалась, нет-нет да и проедется по его любви к лоховству, хотя в большинстве случаев, стиснув зубы, терпела.

То, что у Максима есть вторая семья, она сразу ни секунды не сомневалась: просто так разговоры ходить не будут, и факты неопровержимые у её знакомых имелись. Только ни к чему они ей. Ревность неожиданно с новой разрушительной силой набросилась на Тамару: «Никогда не привыкну! Что я не учла, в чём мой просчёт? Сгубила самоуверенность и тупая вера в здравый разум Максима. Типа: зачем ему искать приключений на задницу, когда всё так по-людски устроено в доме… И что теперь? Моё мнимое счастье от осознания того, что теперь можно делать, что хочешь, и спать, с кем захочешь, безнадёжно рушится. И было всего лишь горьким утешением моего поражения. Никому по большому счёту я не нужна. Одна ложь кругом!» Перед глазами неотступно маячила Татьяна, то величественная и прекрасная, то жалкая и раздавленная жизнью. Домработница открыла дверь, и она услышала голос сына, который громко доносился из кухни. «Басит, как взрослый мужик!» – Тома улыбнулась и немного успокоилась. Славка вышел в прихожую встречать мать.

– Ты что трубку не берёшь?! Сколько раз просила…

Следом показался Макс. Он был в прекрасном расположении духа и даже радостно приобнял Тамару, потом сильно прижал к себе и смачно чмокнул в щёку. А Слава по своей подростковой застенчивости начал, как обычно, выворачиваться ужом из её объятий с вечным «Ну мам!»

«Семейная идиллия! Кому скажи, что чёрт-те что дома творится, – не поверит!»

– Ты что такая смурая? Устала? Что-то случилось?

– Не в театр же ходила! На похороны… – буркнула Тамара и пошла в гардеробную стягивать доспехи. Максим за ней.

– Может, поужинаем в ресторане?

Он непривычно был внимателен и почти как раньше по-родному не отводил глаз. «С сучкой своей, скорее всего, разругался! Добренький!» – пыталась злиться Тамара. Не получалось. Она была рада, что он наконец решил провести с ней вечер. Этого давно уже не случалось: то устал, то нет желания… Ему было неловко находиться с ней один на один. Спать вместе не считалось: завалится, если дома, первый на огромную кровать, ещё одиннадцати нет, и мгновенно заснёт как убитый. Она ночная птичка, до трёх может валяться в гостиной на диване перед телеком, а потом полусонная брести на свою законную половину. А рано утром его и след простыл. И так каждый день, без исключения, и стало привычно, вроде всегда так и было.

Хотелось немного подремать, заснуть не получалось. Она долго ворочалась, мысли неустанно крутились вокруг Татьяны и Сони. Да так навязчиво, что становилось страшно, и она впервые подумала о будущем, не как обычно, на авось, что всё устроится, а с безнадёжной тревогой. Тревога теснилась в груди, казалось, она так велика, что ей не хватает места, но уходить не собирается и будет мучить её бесконечно, и не так-то легко будет найти спасение, хоть бери и вырезай ножом больное место.

Промаявшись пару часов, она с трудом вылезла из-под одеяла. Пора собираться! Ей захотелось быть сегодня необыкновенной, загадочно красивой и немного дерзкой. Максим со Славкой смотрели какой-то футбольный матч, и никто не пытался ей мешать. Она долго стояла под душем, потом, замотав голову белоснежным полотенцем, нанесла спасательную чудо-маску. Тамара разглядывала себя в зеркало и почти была довольна своим отражением. С возрастом она стала гораздо интересней. Моложе – нет, но эффектней и уверенней. Ну не девочка, так что теперь, вешаться?! Лучше уже не будет, пока и так терпимо. Захотелось чего-нибудь яркого, и она отыскала забытое красное платье с глубоким вырезом на спине. Укладывать волосы не стала, заколола наверх, ей шло, когда она открывала лицо, Макс не раз отмечал, что такая причёска его любимая. Недолго думая, накрасила губы сочной помадой в цвет платья для полноты и убедительности образа и вытащила из шкафа убийственные туфли на высоченной шпильке. «Ничего, мне только до машины доковылять и до ресторана. Выдержу!»

– Я готова…

Тамара вышла на середину гостиной, упёрлась руками в бока, так выигрышней смотрелся силуэт платья, и сделала несколько шагов в духе бывалой манекенщицы.

– Как я вам?

Макс восторженно присвистнул. Славик, не отрывая головы от телека, показал два пальца, знак победы.

– Нуты даёшь! Это куда мне тебя такую вести?! Я думал, посидим где-нибудь по-тихому. А ты вон как вырядилась! Мне что, тоже пойти костюм надеть?

Славик лыбился детской ехидной улыбкой.

– У вас что, романтическое свидание? Ну вы кадры, конечно!

Они поехали в роскошный II Lago на Крестовском острове. В субботу там, как обычно, полно народу, и Тамаре было вдвойне приятно, что за соседним столом сидела кучка знакомых баб из тусовки, которые точно знали, что творится у неё в личной жизни, и оттого всё время пялили свои округлившиеся от удивления глаза на роскошную пару и их милейшие отношения. Тамара делала вид, что не замечает их, тянула второй «Беллини» и всё больше пьянела. В полумраке зала пианист тихо наигрывал знакомые мелодии. Она то и дело поглядывала в огромное панорамное окно, где темнела гладь Лебяжьего озера, утопающего в зелени, и вдруг неожиданно сказала:

– Пригласи меня на танец…

– Здесь не танцуют! И какой из меня танцор… Скажешь тоже! – Максим засмеялся.

– Я вдруг поняла, что мы никогда не танцевали с тобой. У нас не было свадьбы. Не было медового месяца, и мы не ездили в свадебное путешествие. Максим, у нас с тобой столько всего не было… – она с трудом сдерживала слёзы, ей стало обидно, что она никогда об этом не задумывалась. И вот вдруг именно сегодня.

– Ну в свадебное не ездили. А что, разве никуда не ездили? И на море, и на острова… А в Европу? Да где мы только не были! – Максим тоже недовольно уставился в окно, как обиженный мальчишка, которого незаслуженно хотели в чём-то уличить.

– Скажи честно. Ты хотел меня когда-нибудь бросить? Только как есть скажи. Не лги. Мне очень надо знать правду.

– Том! Да что с тобой сегодня?! – он растерялся, разговор был явно неожиданный и совсем для него не приятный. Не мог же он сказать, что в Москве у него растут две маленькие девчушки и их мать постоянно пьёт его кровь и требует развода. А он вконец запутался и не знает, что делать. И страшно тоскует по тем временам, когда было всё по-другому и ему не приходилось лгать и изворачиваться. Вдруг Тамара, несмотря на то что кругом полно людей, сильно схватила его за рукав пиджака, потянула к себе и начала реветь в голос. От неожиданности он сначала дико смутился, понимая, что сейчас всё внимание зала – на их ненормальную парочку. Тома твердила и твердила, как заклинание, одно и тоже:

– Если ты бросишь меня, я пропаду… Я пропаду, Макс! Ты слышишь меня?! Я пропаду…

Ему больше не было стыдно, что на них смотрит весь ресторан. В конце концов, это их жизнь, и никому не должно быть до неё дела. Томка выглядела такой родной и трогательной, особенно эта дурацкая помада, которую она успела размазать по подбородку. Максим медленно встал, выпрямился, как солдат на параде, и манерно протянул ей руку.

– Позвольте пригласить вас на танец, сударыня! Вы всегда казались мне такой неприступной. Но всегда чертовски привлекательной!

Тамара, чуть шатаясь от выпитого шампанского, как могла красиво вышла из-за стола. Она еле сдержалась, чтобы не засмеяться, вспомнив, что на ногах у неё долбаные шпильки, в которых, по всей видимости, долго продержаться всё-таки не получится. Тамара сделала шаг навстречу Максиму и подала руку… За соседним столом, всё также вылупив глаза, сидели знакомые Томкины бабы, и по губам одной она отчётливо прочитала: «Счастливая!»

День первый – первый приём.

В дверь кабинета робко постучали. Показалась женская голова с распущенными волосами странного окраса, что-то похожее на цвет ржавчины вперемешку с сединой.

– Можно? Спросила нелепая голова и глупо уставилась на Ольгу, не решаясь войти.

– Конечно, можно. Вы что, не заметили зелёную лампочку? Проходите, раздевайтесь. Карточку взяли в регистратуре?

Женщина поставила в угол при входе нечто похожее на чемоданчик на колёсиках и сверху водрузила огромную, в бело-голубую полоску сумку челночника с изрядно потрёпанными углами. Виновато улыбаясь, протянула медкарту, немного помялась в надежде найти ширму, которой явно не предполагалось, отвернулась и быстро начала раздеваться. Было очевидно, что ей очень неловко, даже стыдно, и она, как пингвин, сутулила спину, втягивая шею по самые плечи. «Словно впервые на массаж пришла! Чудная!» – подумала Оля и прочитала вслух назначение врача:

– Екатерина Михайловна Смирнова. Пять массажей через день. Остеохондроз. Так… Ложитесь на стол животом вниз, руки вдоль туловища.

Всё в этой необычной женщине казалось нелогичным и неправильным: и странно подведённые глаза чёрным, как уголь, карандашом, и нелепая морковная помада на помятом лице. «Пятьдесят восемь, а на вид гораздо старше», – поморщилась Ольга, вспомнив, что ей в этом году стукнет сорок пять. В целом дамочка не производила впечатления законченной чушки и, слава богу, плохо не пахла. А то попадались некоторые! «Странно, что люди не чувствуют собственного запаха! Но есть же в конце концов друзья, знакомые. С другой стороны, как скажешь? Порой очень неприятно, терпишь. Издержки профессии. Интересно, она симпатичная была в молодости? Скорее, не сильно раскрасавица. Хотя возраст творит такие метаморфозы с человеческой внешностью, впору только удивляться! Может, и миленькая была. Глаза-то какие – голубые-голубые, чисто васильки. Вот мама, например. Мужики по стойке смирно стояли, когда мимо проходила. А потом! Куда вся красота подевалась? Но всё равно, если сравнивать, мама лучше выглядела! И что это я к этой женщине прицепилась, ещё и мать покойную приплела».

Екатерина Михайловна, тихонько кряхтя, залегла на массажный стол ровно как велено, на живот.

– Очень уж спина болит последнее время. Сил нет! Заснуть не могу. Вроде и грыж не обнаружили, а болит не переставая.

Спина у неё действительно была подзапущена – каменная и одни тяжи. Ольга свою работу хорошо знает. Сначала училище медицинское окончила, потом в массажистки переквалифицировалась. И восемь последних лет на одном месте пашет, в поликлинике номер 38 Центрального района города Санкт-Петербурга. А так и на халтурку по выходным сбегает: кому массаж, кому капельницу. Мечтала когда-то Первый мед окончить, да, видно, умом не вышла. Пару раз экзамены завалила и плюнула. Руки хорошие, а башка не дотягивает. Не всем же врачами становиться! Екатерина Михайловна тихонечко постанывала под её сильными руками. «Терпеливая женщина, стойкая. Без нюнь всяких».

– Первый массаж всегда болючий, и второй не сахар! Вот после третьего легче станет, и настроение появится. Ещё не раз спасибо скажете!

Под конец массажа Катерина Михайловна вконец расслабилась, обмякла и начала тихо похрапывать. Ольге жалко её будить: уставшая женщина, сразу видно, давно не спала толком. У неё многие засыпают, но не так, по-другому. Только убрала руки, Катерина Михайловна заворочалась, проснулась.

– Ну вот и всё! Полежите пару минут и медленно вставайте.

Оля и глазом моргнуть не успела, как та оказалась рядом со стулом с одеждой и торопливо начала натягивать лифчик. Шустрая! Бельишко-то совсем застиранное. Несчастная какая-то, обделённая. Много разных людей повидала за время работы в поликлинике, но эта была какая-то особенная, ни на кого не похожая. Екатерина Михайловна наскоро оделась, как солдат в армии, схватила за ручку чемодан на колёсах, сумку и уже в дверях спросила:

– Простите, а как вас называть по отчеству?

– Можно просто Ольга.

– Тогда и меня просто Катерина, – она улыбнулась по-доброму, растянув в тонкую полоску морковный рот, словно у неё нет по меньшей мере одного переднего зуба и она это тщательно скрывает.

Ольга подбежала помочь открыть тяжёлую дверь, иначе бы Катерине Михайловне – назвать её Катей язык не поворачивался – пришлось освободить хотя бы одну руку. «И зачем таскать с собой столько? Потом со спиной приходят! Помогите, спасите! На дачу едет, не иначе. Завтра выходной, и на пенсии, судя по возрасту».

– Ну, до послезавтра… – опять виновато улыбнулась женщина и с грохотом потащила свой чемодан подлинному коридору поликлиники.

«Точно чудная!»

На скамье перед кабинетом, дожидаясь своей очереди, спокойно сидели пожилая женщина – видно, пришла не ко времени – и дед, который ловко вскочил с места и пытался просочиться без вызова. Оля бесцеремонно закрыла дверь перед самым его носом, перестелила массажный стол, отпила полбутылки минеральной, глубоко по-бабски вздохнула и включила зелёную лампочку.

– Следующий!

Ей нестерпимо хотелось домой. Дома Гази – пришёл с ночного дежурства и сегодня весь день будет отсыпаться. А ей всё равно, главное – рядом. Пусть хоть совсем не просыпается.

Познакомилась она с красивым дагестанцем где-то полтора года назад в инстаграме. Она завела рабочую страничку, как требовало время, и рекламировала себя как отменную массажистку и медсестру, если кому понадобится. Когда втянулась в процесс, и себя стала выставлять. К симпатичной массажистке скорее пойдут, доверия больше, раз сама в форме и улыбка с лица не сходит. Что там познакомится с кем-нибудь, поначалу и предположить не могла.

Всё свободное время в инете зависала, особенно перед сном. Уже глаза слипаются, а она всё посты листает, как заговорённая: «Ну вот ещё чуть-чуть, и спать!» А это чуть-чуть могло до трёх ночи растянуться. Еле вставала по утрам, по две чашки кофе крепкого перед работой выпивала и то не сразу в себя приходила. В метро сколько раз свою станцию проезжала! Напасть какая-то! Вирус зависимости подцепила, по-другому и не скажешь.

Больше всего – что скрывать – любила за красивыми людьми наблюдать из так называемого высшего общества. Насмотрится, и словно сама в сказочном мире пребывает. Девки все красавицы, одеты с иголочки и всё время путешествуют по разным уголкам мира. Она если только в Турцию или Черногорию в трёхзвёздочные отели, и то раз в год. На Крите была. Хорошо, но дороговато получилось.

У этих красоток мужики сплошь богатеи неслыханные и чуть ли не каждый день огромные букеты роз дарят и кольца брильянтовые, не считая барахла. Инстадивы любят пакеты с покупками из Милана и Парижа выставить. А она гадает, что в них такое интересное. Если пакет большой и пузатый – значит, сумка. Некоторые, чтобы подписчики не мучились, красоту на кровати раскладывают, и всё сразу понятно. Расширил пальчиками фотку и рассматриваешь внимательно. Все названия брендов дорогих выучила. Уже и разбираться кое в чём начала. Иногда напишет комментарий под фотографией: «Красивое у вас платье. Дольче?» Сама сидит щёки дует, ждёт, может, ответят ей хотя бы смайликом. Не обижалась, если и не отвечали. У них таких, как она, туча целая, может, и хотят, да руки до всех не доходят.

Были такие, что и не ленились. Настоящие! Их Оля особенно уважала и даже любила чуть-чуть, словно родных. Зависти к ним не испытывала и не мечтала о такой жизни. Не про неё эта история. Некоторые, конечно, ещё те задаваки. Ну и что, если подвезло: и сама красивая, и жизнь под стать. Вот была бы помоложе, может, и ей что-нибудь перепало. Только очень жаль, что в её лучшие годы не было таких возможностей себя во всей красе показать.

В браке, правда, побывала и дочку Кристинку родила. Семейной жизни сполна хлебнула, разбежались с мужем: выпить любил и до баб сам не свой. Одна дочку растила, мать, царствие ей небесное, помогала и квартиру двухкомнатную в Купчино после себя оставила. Муж бывший алименты исправно платил, но дочку видеть не стремился. Потом, года через три после развода, женился – по сей день со второй женой живёт, и двух сыновей имеет, и вроде пить давным-давно завязал. Может, не судьба она его была? Кто теперь разберёт!

Кристюша рано из дома упорхнула. Всего двадцать, а уже замужем – и не за ровесником, а за мужчиной постарше. Живут хорошо, в достатке, дом загородный, детей завести планируют. Так что скоро бабушкой станет. Смех! Ольга часто каялась, что не хватало ей времени на дочку. Вкалывала с утра до вечера и гульнуть любила, всё приключений искала. Мать часто ей выговаривала, что нельзя по пустякам размениваться. Не понимала, возраст не пришёл. А как за сорок перевалило, так нестерпимо любви захотелось, и чтобы настоящей, до ломоты. Ольга всегда влюбчивая была, как какой подвернётся, сразу люблю, жить не могу. Разочарований много было, но не отвратило. Нравилось ей собою жертвовать, страдать, места не находить, сначала от страха – вдруг всё как всегда плохо закончится, – потом от горького одиночества. Так ничего путного и не попалось, думала, вышло её время.

С появлением инстаграма всё в жизни перевернулось. Ей мужики частенько в директ написывать стали. Она ещё хоть куда, и всё на месте, никогда не скажешь, что пятый десяток пошёл. Так она и скрывала. Врать не врала и правду не говорила. С одним как-то вживую встретилась, из Питера, дурак дураком оказался и неприятный сильно на внешность. Она и по фотке поняла, что не понравится он ей, но всякое бывает, решила, может, в жизни по-другому всё. Не ошиблась. На фотках он ещё и лучше был, терпеть можно, а в жизни беда бедой.

Кавказцы много писали. Но дальше разговоров ничего с места не двигалось. Настырные, в любви сразу признаются и фотки странные прислать просят. Ей непривычно и стыдно очень, не может до такого опуститься. С Гази ровно так же всё начиналось. Приставал со всякими глупостями. Ольга устоять не смогла: очень красивой наружности и на целых шестнадцать лет моложе. К тому, что моложе, она привыкла, кавказцы как-то не секут, сколько лет, по-другому женщину видят. Может, придуриваются. Взрослые-то бабы посговорчивей и в последний вагон запрыгнуть, как говорится, хотят. А женятся они только на своих – молоденьких и с репутацией, нетронутых. Гази поначалу потребительски к ней отнёсся, то грудь по видео покажи, то ножки… Ещё и убеждал, что девственник. Поверить в это было невозможно. «Ну не мальчик ведь. Как без этого мужику?! Они, видно, и женятся рано, что невмоготу».

Гази рассказывал, что разные бывают. Есть те, кто обычай соблюдает, и те, что нарушают и не ждут ту единственную.

– Такты что, и не целовался ни разу?

– Почему не целовался? Целовался и обнимался, – очень его смешили её расспросы, но отвечал прямо, не юлил.

– А так было, что в кровати рядом с женщиной… И понимаешь, что ещё чуть-чуть, и не устоять перед соблазном?

Он уверенно:

– Нет! Для меня это так же естественно, как свинину не есть. Нет и всё! И желание тут же пропадает.

– А были такие, что обижались?

– Конечно. Ещё как обижались! Чего только не было!

Так она у него на поводу и ходила месяца три. Как увидит его по видеозвонку, сама не своя, делай с ней, что хочешь, и опять стыдно и невыносимо, что чувства в ней проснулись и нестыковка во всём – вера разная, обычаи и, главное, огромная разница в возрасте как смертный приговор. Поняла вдруг, что использует он её и ровным счётом ничего к ней не испытывает и любимой называет, чтобы сговорчивей стала, без противления.

Перестала она в один день отвечать на его звонки и сообщения и из инеты без сожаления удалилась, не задумываясь, на время или навсегда. Как только сил хватило. Звонил и писал он ей пару дней подряд и на то, что не отвечала, короткое и немного грубое сообщение прислал: «Что за игнор?» И пропал на целый месяц. У Ольги жизнь остановилась, как заболела, места себе не находила и точно знала название своей хвори – тоска по Гази милому. Потом неожиданно написал, она и не надеялась: «Любимая моя» – и многоточие… Она спросила его: «Ты как ко мне относишься?» – «Как к жене, милая…»

Ольга чуть не захлебнулась, реветь хотелось от счастья. Расспрашивать, что эти слова значат, не стала. Промолчит – догадывайся, мол, сама. Силу она в нём мужскую чувствовала, и слишком гордый, не понимали они часто друг друга, кровь разная.

– Как же ты мог взять и исчезнуть на целый месяц! Не объяснил ничего, не попрощался!

– Я звонил и писал. Ты молчала. Значит, не нужен тебе, раз не ответила.

– Нужен! У меня тоже гордость есть. Тебе только одно от меня надо. А ты подумал, как меня это унижает? Подумал, что мне трудно? Ты ещё мальчишка. Тебе семью заводить, детей… А ты мне про любовь какую-то врёшь.

– Не скажу я больше тебе ни слова о любви, раз не веришь.

– Как не скажешь?! – терялась Оля и ещё сильнее в него влюблялась.

Гази с малолетства борьбой занимался, потом боксом, в профессиональных боях себя пробовал. В Кизляре, где он родился и жил, по его словам, все этим занимаются. Гази и образование высшее имел, как, видно, и все в Дагестане, на кого хоть какие-то надежды в спорте возлагали. Дагестан – место для Оли далёкое и непонятное. На хорошую работу не устроишься, только если по семейной клановости. Его друг московский университет окончил, юрист. Ни в Москве, ни у себя дома работу найти не может. В Москве дагестанца без протеже никуда не возьмут, и в Дагестане без связей нелегко. И вынуждены они идти кто куда: кто в охранники, кто в менты, а кто и на стройки подрабатывать. Гази тоже начал подумывать, куда податься, когда понял, что с боями пора завязывать, только инвалидом останешься на всю жизнь.

Ольга весь интернет перерыла, всё хотелось о его родине знать. Природа красивая, особенно горы. Она-то сама ни разу в горах не была, очень захотелось, нестерпимо. У Гази семья большая, мать с отцом, брат старший и сестра младше его. Все вместе в доме живут. Созванивается она с ним, а у него петухи поют или шум какой-то непонятный.

– Что это? – спрашивает Оля.

– Это, наверно, ласки пришли, пытаются в курятник пробраться и кур передушить.

– Что за ласки такие?

Гази ей картинку из интернета, хищника пушистого.

– Их раньше у нас не было. Теперь как напасть какая-то. Всех кур в округе перебили. С виду такие хорошенькие, а в душе чистые злодеи.

– Ты моя ласка, Гази.

– А ты моя! Олечка.

Долго потом над этим смеялись и друг друга ласками называли. Голос у Гази – как мёд по всему её телу растекается, и акцент нравится, все звуки мягкие. Не всегда было понятно, что он там по телефону или видео говорит, любил тихо, почти шёпотом. Ей всё равно, главное, голос его слышать. После той ссоры он перестал к ней приставать с просьбами дурного свойства, как и не позволял себе такого никогда, ещё сказал, что любит её больше прежнего.

– Почему? – Оля лезла с вечными расспросами.

– Не знаю! Нет на это ответа.

Он, когда летел к ней на один день, деньги у всего Кизляра занимал. Не говорил, только недавно сознался. У них вроде на Кавказе, если одолжили немного, то и не ждут назад. Выручили, значит, себе хороший поступок зачли перед людьми и Богом. Большие деньги на ерунду всякую не очень принято давать, особенно близкому. Дал – можешь навсегда друга потерять. Ольга, когда Гази в дверях своей двушки увидела, рот от удивления и восхищения открыла. Высокий, осанка гордая, глаза углями пылают и губы пухлые, точь-в-точь как у этих кукол из инстаграма. Волосы тёмные-тёмные, а кожа на лице светлее, чем по видео. И совсем молоденький, и двадцати пяти не дашь. Застеснялись оба. Смешно вспоминать.

– Почему я тебе приглянулась? – Ольга выбивала из него ответ, как выбивают пыль из ковра: сколько ни старайся, до конца не выбьешь. – Я же обычная, ничего особенного. А ты такой красивый, смотреть больно.

Гази застенчиво улыбался, но было видно, что приятно ему такое от неё слышать, и обязательно:

– Спасибо, любимая.

Тогда они из дома так и не вышли. Он и Питера не увидел, только из окна такси, когда к её дому ехал и обратно в аэропорт. Как обещал, зацеловал всю и хоть немногословный был, но очень ласковый. Ольга предлагала ему по бокалу вина выпить за успешное лишение дорогой девственности, Гази улыбался, но вина пить не стал. Ночью молиться уходил, а перед этим в душе долго намывался.

– Зачем ты всё моешься и моешься, как енот-полоскун? – смеялась Ольга.

– Нечистый я был. Нельзя после близости простым омовением обойтись.

– Гази, ты честно ни о чём не жалеешь? – заглядывала ему в глаза Ольга.

– Нет, любимая. Я же этого сам сильно хотел и честно тебе в этом сознался.

– Вдруг тебе не понравилось?! Почему я должна из тебя всё клещами вытягивать? Вредный ты!

– Не вредный я. Не принято у нас слов много говорить. Неужели сама не чувствуешь, что с ума схожу, только дотронусь, – и добавил: – самая любимая ты! Самая вкусная… Самая моя – моя Олечка!

Ни дня не было, чтобы не писал ей из Кизляра, и в словах нежных посмелее стал. Скучал сильно. Ей тоже без него трудно. Вроде один-единственный день вместе были, а столько всего хорошего, за всю её жизнь столько не случалось.

– Не могу я без тебя, Олечка! Ничего не хочется. Есть забываю. К тебе хочу. Друзья не узнают, всё время где-то летаю, как дурак. Думал, увидимся – легче станет, будет что вспоминать. Только ещё трудней стало. Невыносимо!

Оля молчала, не могла решиться сказать: «Приезжай, живи у меня, устроится всё как-нибудь, сама от тоски помираю!» Что люди подумают, она не боялась, только перед дочкой неловко.

Гази сам решение принял и очень для себя непростое. На родине родители невесту ему подыскали – дочь лучшего друга отца. Давно отец мечту вынашивал с ним породниться и ждать устал, пока сын сам кого-то найдёт. И мать всё время на совесть давила: сноха ей в помощницы нужна, внуков хочет нянчить, пока силы есть. Старший брат женился недавно, свой дом строит, не сегодня-завтра переедет. А Гази – младший, по обычаю обязан остаться в отчем доме, с родителями. Не захотел Гази оправдываться и объяснять, что сердце его и душа в Питере остались. Позвонил Ольге:

– Если скажешь, что нужен тебе, – завтра же прилечу. Скажешь навсегда с тобой остаться – останусь!

Родные после такого поступка на него сильно обиделись, поначалу и общаться не хотели. Гази скрыл от них, что живёт с Ольгой, с русской, да ещё намного старше себя: знал, какая реакция последует. Сказал только, что надоело ему в Кизляре прозябать, сложится в Петербурге – значит, судьба такая, нет – вернётся.

Оля без слов приняла Гази и сразу временную регистрацию ему оформила. Через друга-земляка, что в Питере обосновался, Гази работу в охранном предприятии получил. Друг за него головой поручился, с детства знает: не подведёт. Деньги все Ольге приносил, себе не оставлял почти ничего, а если где подработка какая случалась, не отказывался. Так хорошо вместе жить начали. Ольга не нарадуется, с работы вприпрыжку домой бежит. Гази весёлый, рассмешит, когда надо, и услужливый – два раза просить не приходится.

Не смогла Ольга долго от дочки скрывать, что поселился у неё в квартире молодой парень кавказской национальности. Кристина всё от подружки узнала. Та раньше жила этажом ниже, а потом переехала, как замуж вышла, но к родителям часто приезжала, внука привозила. После такой новости Кристина сразу к ним заявилась посмотреть, что за невидаль такая у матери завелась. Некрасиво себя повела, вызывающе, и Гази дерзила. Потом часто без звонка приезжать начала и даже тогда, когда знала, что мать на работе, а Гази дома после дежурства отсыпается, ключи-то у неё были. Пришла Ольга как-то с работы, а Гази ходит кругами сам не свой, глаза темнющие, недобрые. Ольга сразу поняла: что-то случилось. Спрашивает – он молчит, не знает, с чего начать. Потом набрался смелости и выпалил:

– Поговори с ней… Пусть приезжает, если ты дома… Неправильно это, когда мужчина один на один с молодой девушкой. Хоть и дочка она твоя, но не дело так…

Ольга особого значения его словам не придала. «У них так не принято, а в России нормально! Ну заходит девочка… и что? Считай, к себе домой приходит. Одно странно: ведь раньше такого не было, и по месяцу не виделись, а тут зачастила».

Только однажды вдруг Кристинка ей такое выдала со слезами и клятвами, что приставал к ней Гази и грязные предложения делал:

– Гони его куда подальше! Изменник он!

Ольга так и не поняла до конца, что между с ними приключилось. Гази оправдываться не стал:

– Не хочет твоя дочка, чтобы мы вместе были. Ложь всё это, – больше ничего не сказал.

А самому несколько дней плохо было и спал тяжело, потерянный, места себе не находил. С Кристинкой у неё вконец отношения испортились, не смогли понять друг друга.

– Мам, да как ты могла! На смазливую морду повелась? Разум потеряла? Посмотри на него и на себя. Не может он тебя такую полюбить! Старая ты для него!

Ольге обидно, что так с дочкой получилось. «Наговаривает она всё на Гази, и нет правды в её словах! Время всё по местам расставит, и Кристинка сама поймёт, что любим мы с Гази друг друга и всё у нас по-серьёзному».

Оля открыла дверь. В квартире тихо, ни одного шороха или лёгкого поскрипывания паркета. Стало не по себе. Она так спешила домой, а Гази ещё не пришёл. Откуда эта постоянная тревога, что однажды он уйдёт и больше не вернётся? Что ей тогда делать? Слишком много его в ней, так много, что от себя ничего не осталось. Гази тихо спал на диване в гостиной, уткнувшись в жёсткую подушку, и крошечный плед едва прикрывал его тело. Она улыбнулась: «Сколько раз хотела заехать в ИКЕА и купить плед нормального размера! Теперь обязательно надо выбраться».

Оле не нравилось валяться на диване и, если устанет, шла в спальню, в гостиной если только посидеть, и то нечасто. Её излюбленным местом была кухня. Когда мама была жива и Кристинка ещё не упорхнула во взрослую жизнь, вечерние кухонные посиделки были обычным делом, особенно по воскресеньям, и мама называла это действо – вечер в кругу семьи. Хорошие были времена, тёплые. Вот как жизнь хитроумно устроена. У неё роман с молодым, а у Кристины муж считай её ровесник, пять лет разницы не считается. Правильно ли это? Наверно, кое-кто посмеивается, типа девки мужиков перепутали.

Она присела на корточки рядом с Гази. «Спит как убитый! И как можно так часто по ночам работать? Надо другое место искать. А где найдёшь?! Ещё и дагестанец. Чего их все побаиваются? Вон спит, чисто ангел. Таких красивых среди русских редко встретишь, как нарисованный! Бог такую красоту дал. Зачем, спрашивается? Какой с неё прок?»

Ей всегда было наплевать на мужскую внешность, не до выбора. Она в отца пошла, милая, но жаль, что не в мать! Ещё и нерешительная и в постели скромная, не охочая до всяких выкрутасов. Вот Кристина вся в бабушку, красотка. Гази тоже стеснительный, и неизвестно, кто больше, он или она. Хотелось растормошить его, вцепиться в круглые щёчки и целовать, целовать… Иногда дурь какая-то находила, могла и укусить больно. Только борода его не нравилась, долго уговаривала сбрить. Небольшая вроде, но в Питере больно в глаза бросается. Зачем выделяться?!

– Не хочу я её убирать. Мне так нравится! И всё равно мне, кто что думает! Вон у вас половина парней как папуасы татуировками покрыты и одеты чисто петухи. Ничего! Никого не трогает! А тут простая мужская борода кому-то мешает. Я без бороды как пацан выгляжу. Вот ты доставучая! – поворчит-поворчит и идёт в ванную бриться.

– Гази! – она, едва касаясь его лба, убрала с лица отросшую чёлку и тихо зашептала. – Просыпайся скорее… Га-а-а-ази! Что ночью будешь делать?

Он широко открыл глаза, удивлённо, как умная сова, огляделся и наконец понял, где он – в Питере, и это его любимая Олечка.

– Что буду делать? Как обычно. Тебя любить.

Протянул руки и потащил её к себе на диван.

– Гази! Ну что ты делаешь?! Дай хоть переоденусь. Знаю, чего ты хочешь. У тебя одно на уме, – засмеялась Оля. – Пошли лучше ужин готовить. Я по дороге отбивные купила и три здоровенных баклажана. Будем запекать в духовке, как ты любишь. Да говяжьи! Не бойся! Что глаза испуганные сделал?

Ольге было не оторваться от него, и он её не отпускал. Гази нежно прижимал её голову к себе и, казалось, опять вздумал заснуть. Оля сопротивлялась, пытаясь выбраться из его крепких рук, – ничего не получалось.

– Ну полежи так тихонько. Что ты как юла вертишься! В тебе энергии больше чем надо. Такая ты неспокойная! Ммммммм! А вкусная какая!

Ужин готовил Гази, Оля только вертелась под ногами и давала дельные советы.

– Отцепись, женщина! Нечего горцу указывать. Кто в доме хозяин?

– Ты, ты… – хихикала Ольга. – А я твой заместитель. Главный, если что!

Опять полночи проболтались: и кино посмотрели, и любили друг друга, и на кухню ползли искать, что бы ещё подъесть.

– Четыре утра! – ныла Оля. – Так выспаться мечтала. У нас скоро будет синдром хронической усталости. Хорошо, что выходной завтра, никуда торопиться не надо, спи сколько влезет.

У них не так часто выходные совпадали, но это ничего не значило, их режим от этого никак не менялся.

– В старости выспимся! – улыбался Гази.

– Да, только старость у нас в разное время наступит. Хотя когда мне будет восемьдесят пять, а тебе почти семьдесят, никакой разницы между нами уже не будет.

– Вот ты скажешь! Я горный орёл, я и в семьдесят буду в отличной форме.

– Про себя такого сказать не могу, – вздохнула Оля и скроила обиженное лицо. – В восемьдесят пять я буду древняя развалина. Увидишь, если до того времени не бросишь.

Не любил он, когда она такие слова бросала, как спичка вспыхивал:

– Я тебе сказал, что ты для меня навсегда и я для тебя навсегда! Ещё раз скажешь, никогда ничего больше не скажу!

– Да ты и так не сильно много говоришь! – надулась Ольга. – Спать давай, опять будем до вечера в кровати валяться. Я, между прочим, и сходить куда-нибудь хочу. В кино или в кафешку… Это тебя никуда из дома не вытащишь. Я и подруг всех из-за тебя потеряла.

– Жалеешь? – Гази демонстративно отвернулся.

Оля придвинулась совсем близко и начала тихо водить пальцем по его спине, выписывая какие-то зигзаги и каракули.

– Ой, ты весь в мурашках! – засмеялась Ольга.

– Это ты моя одна большая мурашка, – Гази резко повернулся и посмотрел ей прямо в глаза.

Она не смела отвести взгляда. Что он там пытается разглядеть? Она вся в его власти, и ей очень нравится быть покорной. Раньше и мысли не рождалось, что можно быть настолько счастливой и что есть такие, как он. «Как я могла подумать, что любила кого-нибудь? Мучилась. Страдала. С Гази просто и легко, и всё, что происходит вокруг, больше никак меня не касается. Это моя долгожданная пристань, и после долгих скитаний я наконец-то нашла её».

До него она не задумывалась, счастлива или нет. Всё, как у многих, кого она знала. С ним она чувствовала себя особенной. Ей казалось, что у неё есть то, чего нет ни у кого на свете, и ей неслыханно повезло. Одно не давало покоя – дочь. Оля чувствовала вину и всё же иногда злилась. Почему Кристина не захотела пойти навстречу, принять то, что так дорого и бесценно для её непутёвой матери? Потом всё притуплялось, и Ольга старалась не терзать себя понапрасну.

Они проснулись от телефонного звонка. Это была Маринка. Оля дружила с ней ещё с медучилища и рассказывала всё о Гази без утайки. Ей невыносимо хотелось с кем-нибудь поделиться своим счастьем. Ближе Марины у неё никого не было, но могла потерять контроль и кому ни попадя всё выложить, лишь бы слушали. Многим растрепала в поликлинике, особенно что на шестнадцать лет моложе. Все промолчали, а Маринка выступила:

– Не боишься с ним связываться? Другие они, Оль. Нам их не понять. У меня тоже был роман с чеченцем. Давно, но как сейчас всё помню. Так меня доставал своей ревностью! Я и не делала ничего такого, а он всегда находил, к чему придраться. Сам выбирал, с кем из девчонок могу дружить, с кем нет! Что не по нему – сиди дома, никуда не пойдёшь. Мы ведь даже не жили вместе. Я столько слёз пролила… Уйти не давал. Подчинения во всём требовал! Лучше, чем он, никогда не было. И труднее чем с ним тоже никогда не было. Потом охладел и сам потихоньку слился. Я и рада была, и забыть его долго не получалось. Вот как они в душу въедаются! Я теперь их за две улицы обхожу, чтобы не соблазняться.

Подружки давно не виделись. Марина названивать устала, поняла – пропала для неё Оленька.

– Если сама не наберу, и не вспомнишь. Не иначе в заложницах на веки вечные. Оль, не смейся! Может, выберемся куда? Я забыла, как ты выглядишь. Имей совесть.

– Сегодня не могу. У меня другие планы. Мы с Гази в кино собрались, – выдала Оля желаемое за действительность.

– Понятно. У тебя теперь один план! Значит, нескоро увидимся… Бывай… – Марина явно обиделась, но трубку не повесила.

– Ну что ты говоришь такое! Сейчас у своего спрошу и тебе перезвоню. Что думаешь, я не скучаю?

Удивительно, но упрямиться Гази не стал:

– Хочешь, значит, пойдём и подругу твою возьмём.

Они встретились на Невском у «Художественного». Ничего путного ни в одном кинозале не шло. Какая разница, коли пришли. Взяли билеты на французскую комедию, хоть поржать можно. Сидят внутри в кафе, сеанса дожидаются, попкорн жуют, Гази чуть в сторонке стоит, колонну подпирает. Марина его исподтишка разглядывает и на ухо Ольге шепчет:

– Наплачешься ты с таким красавцем! Не от зависти я! Попривыкнет в Питере и крылья расправит. Не удержишь!

– Не болтай ерунды! Услышит ещё. И с чего ты это взяла? Он не такой.

Оля посмотрела на Гази. Стоит, ни на кого не смотрит, словно не видит ничего вокруг. Девки проходят, на него глаза пялят. А то, что красивый, она и сама видит, не слепая. Просто он такой уродился! И не главное в нём это.

– А ты, Оль, светишься от счастья! Вот тебя на старости лет вставило!

– Дура ты какая! – пробурчала Ольга. – Старая! Сама ты старая!

– Так я и не отказываюсь. Что есть, то есть. Ты голову вконец потеряла. Я ведь просто предупреждаю тебя, чтобы потом не обломалась. А так… Коли тебе хорошо, я только рада. Но и не расслабляйся особо.

День второй – второй приём.

Екатерина Михайловна пришла ровно в назначенное время и так же, как в первый раз, с чемоданом и огромной сумкой.

– Ну как вы себя чувствуете?

– Как-как! Спина так сильно разболелась к ночи, заснуть не могла. Сегодня вроде полегче.

– Это нормально. Обострение. Раздевайтесь. Будем дальше работать.

Работать Ольге совсем не хотелось, хотелось самой завалиться на кушетку и спокойно проспать часа два. Зависимость от инстаграма сменилась зависимостью от Гази. Надо что-то менять. Так долго не протянешь.

Екатерина Михайловна быстренько скинула одежду и полезла на массажный стол. Первые десять минут Ольга молча месила ей спину. Катерина кряхтела, но не жаловалась. «В углу этот странный чемодан… Сумка… Зачем она таскается с ними? Точно! На дачу ездила. Теперь возвращается».

– На даче были? Хорошо за городом! А я всё не выберусь. Надо на выходной на озеро съездить или на заливе шашлычки пожарить. Весна такая ранняя!

– Нету меня никакой дачи, – Катерина наконец-то широко улыбнулась, и все зубы у неё оказались на месте.

Без морковной помады она выглядела гораздо милее, если бы ещё не эти странные волосы. – Я в хостеле ночую. Там вещи не оставишь. Воруют безбожно. Вот и таскаюсь весь день с ними, – спокойно сообщила Катерина Михайловна.

– Как? – у Оли на несколько секунд руки повисли в воздухе. – Вам что, жить негде?

– Оказалось, что негде. Прописка у меня есть, а жить негде.

– Разве так бывает?

– По-разному, Оленька, бывает, по-разному. У меня хорошая семья была. Муж подводник. Я всю жизнь бухгалтером проработала в разных местах. Квартира в Московском районе, в сталинке. Я там и прописана по сей день. Муж умер, мне чуть за пятьдесят было. Очень тосковала по нему. Жизнь другая началась, к ней привыкнуть ещё надо было. Дочка к тому времени институт окончила, потом замуж вышла. Мы сначала все вместе жили, потом внук родился, следом внучка – тесно стало. Мужу моей Верочки способный, хорошие деньги зарабатывает. В общем, решили они мне комнату в коммуналке купить на Суворовском проспекте. На меня купчую оформили. Я без претензий. Конечно, привыкла в отдельной квартире жить, но место хорошее, и до Таврического сада рукой подать. Соседи тихие, никуда не лезут, не алкаши. Быстро привыкла и внуков часто ездила навещать. У них няньки, моей помощи особо и не требовалось. А я скучала. Что у меня было? Они да работа. На пенсию вышла, хотела больше с детьми бывать. Вера против. Няньки с педагогическим образованием, а я только балую. Трудно стало. Я ведь как без мужа осталась, больше никого к себе не подпускала. И поклонники были. Это я сейчас не пойми как выгляжу. Раньше другая была: и к косметологу, и на маникюр. Верочка мне помогала, нет-нет да и денег подбросит. На всё хватало, и сбережения кое-какие имелись. Подруг особо не было. У всех жизнь своя, мужья, заботы… У меня внизу, через пару домов, гастроном 24 часа. Я туда часто заходила. Не весть что, но самое необходимое есть. Там один парень работал. Молодой, общительный, в сыновья мне годился. Встретит меня, улыбается, вопросы вежливые задаёт. Он приезжий, дагестанец из Махачкалы.

Ольга вздрогнула от неожиданности.

– Я сначала не поняла, что он ухаживает за мной. В голову такое прийти не могло. Осман его звали.

– Почему звали? С ним что-то случилось?

– Нет, ничего с ним не случилось. Живёт преспокойненько в моей комнате.

– А вы? – Ольга от ужаса забыла про массаж.

– Я же сказала, что в хостеле. Работаю где придётся. Полы на лестницах мою, в парикмахерских убираю. Плюс пенсия. Жить можно. Хостел – двести рублей за ночь. Искала подешевле. Только там совсем плохо, словами не передать.

– Так у вас же дочка есть!

– Верочка от меня отказалась. Не нужна ей такая мать. Сказала, что я сумасшедшая и что к внукам меня подпускать нельзя. Я ей очень благодарна за всё, что для меня делала. И прописки не лишает.

– Да что вы такое говорите?! Господи! Она же дочь ваша родная! Это же крест её! Святая обязанность!

Екатерина Михайловна вздохнула, уткнулась поглубже в дырку для головы на массажном столе и промолчала. В дверь постучали.

– Простите, но я тороплюсь! Сколько ещё ждать? Очередь же! – запричитала женщина в цветастом сарафане.

«Неужели так потеплело?» – почему-то подумала Ольга и посмотрела на часы. Заговорились. Даже о времени забыла!

– Не волнуйтесь, сейчас заканчиваю! Вызову!

В груди что-то по-новому томительно заныло. Екатерина Михайловна тихо собралась, сначала выкатила свой чемодан, потом схватила сумку и скрылась за дверью, не проронив ни слова. Ольга так растерялась, что забыла ей помочь, и всё никак не могла прийти в себя. В голове поселился человечек и на разные лады повторял: дагестанец, дагестанец, дагестанец…

Рабочий день тянулся так долго, словно время упрямо стояло на месте, и только усилием своего огромного желания Ольге удавалось хоть немного сдвинуть его с места. На улице было действительно тепло, но не для сарафана. «Видно, у той тётки что-то было ещё с собой. Плащ! Его можно сдать в гардероб. Или кофточка, которую она наверняка положила в сумку. О чём это я? Какое мне дело до всего этого? Мусор какой-то в голове. Ещё и Катерина Михайловна со своей историей. Чего только не бывает! Дочь оставила мать ночевать на улице. Не верится! Какое счастье, что Кристинка не такая. А какая она? Со мной-то она не очень хорошо поступила, хотела с Гази рассорить. А если она сказала правду?» Стало неуютно. Ещё и Маринка со своими предостережениями!

Гази, как и обещал, пришёл после одиннадцати вечера.

– Ждёшь меня? – он радостно подскочил к Ольге и схватил её в охапку. – Скучала? Признавайся.

– Гази, ну отпусти. Нет настроения. Устала сильно, – Оля высвободилась и пошла на кухню.

– Что с тобой, милая? На работе что-нибудь?

– С чего ты взял? – у Ольги впервые появилось раздражение. Это было совсем что-то новенькое и вовсе не в её характере. – Гази, скажи мне, почему к вам так, с недоверием, здесь относятся?

Гази нахмурился, присел на стул, задумался и не мог сразу подобрать правильных слов:

– Не знаю. Может, нас просто не понимают или мы немного другие, слишком гордые, может, где-то дерзкие, не терпим унижения. Да мы тоже все разные! Как и везде. Я же за всех не скажу. Мы все не так хороши, как религии, которые исповедуем. Что вдруг затеяла этот разговор? Откуда ветер дует? Тебе что-то наговорили?

Зачем ерунду слушать. Вот он я, весь перед тобой.

Оля внимательно смотрела на струйку пара, которая поднималась из носика электрического чайника. Потом раздался щелчок, и она налила кипяток в чашку и бросила туда пакетик ромашкового чая.

– Будешь чай? Извини, Гази, не знаю, что с настроением. Дурная какая-то сегодня.

Хотела ему про Екатерину рассказать, не стала. Поймёт ещё как-нибудь не так.

– Поешь, ты же с работы. Пойду помоюсь и спать. Поздно уже. Если засну, не буди.

Когда легла в кровать, сон тут же улетучился. Лежит в потёмках, глаз сомкнуть не может. Не выдержала – и босиком на кухню. Гази стоит спиной, её не видит, посуду после себя намывает, думает о чём-то, и телек не работает. Обычно всегда включает, если на кухне торчит. Грустно стало, неловко, что так холодно его встретила. Подошла тихонько, прижалась к нему.

– Прости меня! Дура я, каких свет не видел. Это я, наверно, от любви к тебе такая дурная. Я ведь так люблю тебя, сил нет. От этого всё.

Слёзы сдерживать не стала. Надо наплакаться. Он ей слёзы утирает, мокрыми руками к себе прижимает.

– Ты что себе такое придумала? Глупая! Я же говорю, ты глупая! Что плакать? Ты самое важное, что со мной в жизни случилось!

Она потянула его за руку, сама ревёт, остановиться не может.

– Гази, пошли полежим рядом.

– Дай мне хоть в душ сходить.

– Нет, не ходи. Просто полежи со мной тихо. Успокой меня. Скажи мне что-нибудь!

– Да я тебе уже столько слов сказал, сколько и не знал даже, – Гази целовал её, наглаживал по волосам. – Успокойся! Нету тебя повода плакать. Я же рядом, и никто тебя не посмеет обидеть. Потрогай, какие у меня сильные руки. Ну потрогай!

Оля засмеялась:

– Ну зачем ты напрягаешь мышцы? Какой ты ещё мальчишка!

– Я мужчина! – Гази сделал грозное лицо. Увидел её удивлённые глаза и тоже рассмеялся: – Боишься? Правильно делаешь! Иди ко мне.

– Я и так с тобой.

Когда в его словах появлялось особое звучание, будто голос начинался из самой глубины тела и плавно переходил на шёпот, она знала: он хочет её и обязательно добьётся своего. В такие минуты между ними действовали совсем другие законы, и устанавливал их Гази единолично. Кровь горячая!

– Сладкая ты… Луноликая…

– Что значит луноликая?

Ольга не могла отвести взгляда от его красивого лица. Она с силой отстранялась руками, чтобы лучше разглядеть его глаза, губы, очерченные скулы, а он, несмотря на её противление, тянулся к ней, сливаясь в одно целое.

– Значит, красивая, как луна… – шептал Гази.

Утром она начисто всё позабыла и не могла найти объяснения вчерашнему поведению. Причём здесь Гази и история Екатерины Михайловны! «Видно, от большого счастья тоже сходят с ума», – решила Ольга, подошла к окну и откинула занавески. Она улыбалась и щурила глаза от яркого света. Опять солнце! Что за дни стоят! Чудо какое-то. Весна не весна. Гази уже не было. Он предупредил, что уедет пораньше, сначала в мечеть, потом на работу. Будить, как всегда, не стал. Завтрак себе он готовил сам и никогда не просил Ольгу, если только по выходным.

– Ты и так устаёшь на работе. Лучше лишние тридцать минут поспи.

– Я так скоро лентяйкой стану. Даже стирать свои вещи не позволяешь. Неужели и дома всё сам делал?

– Не-а. Дома мама или сестра. Чтобы ты – не хочу. Гладить можешь, а в машинку бросить я и сам могу. На сборах спортивных всё приходилось делать. Мне привычно.

День пролетел на работе, Оля и не заметила. А вечером пришёл Гази с зарплатой и букетом белых роз.

– Тебе, милая! Ты подожди, я время зря не теряю. Есть у меня кое-какие задумки. Хочу зарабатывать больше. Мы с другом моим, земляком, он мне как брат, будем дело одно маленькое открывать. Денег под это обещал найти.

– Ой, у вас все братья!

– И что плохого? – Гази в привычной ему манере нахмурил брови и стал кусать губы – верный признак того, что обиделся. – Хотел хорошим поделиться… Взять и с ходу вот так обломать! Раз говорю брат, значит, брат! Что спорить?

Знала – нельзя так с Гази, не терпит он такого, потом долго отходит. Вечно не сдержаться!

– Разве это правильно – дуться из-за пустяков?! Было бы ещё на что! Такой ты гордый, Гази!

– Неужели трудно промолчать? Непонятно, что меня это бесит?!

– Вот! Я уже и бешу тебя! Что дальше будет? Что молчишь?

Оля приготовилась к атаке. Выглядело это неубедительно, и Гази не выдержал и рассмеялся. Когда он смеялся, она любила его ещё больше. У него был удивительно заразительный смех, и она расплывалась в улыбке.

– Скажи, а ты мечтал о такой любви? Ждал её? Искал? Или думал, что её не существует?

Ей непременно хотелось, чтобы он говорил и говорил о своих чувствах. Это было ей жизненно необходимо, будто его слова являлись неким гарантом правды, в которую ей трудно было поверить. Почему надо постоянно убеждать и повторять одно и то же – Гази не понимал и, как всегда, злился на то, что она его не слышит.

– Я ничего не искал! Просто был уверен, что однажды она сама ко мне придёт. Ты что, всё ещё сомневаешься в чём-то? Что с тобой происходит, словно подменили тебя? Может, расскажешь, в чём дело?

– Да я и сама не знаю. Гази, мне иногда всё, что есть между нами, кажется таким нереальным. И что не ты младше меня на кучу лет, а я тебя. Это смешно и грустно. Правда?

– Я не понимаю, о чём ты! Для меня всё реально, и ты действительно младше меня.

– Почему?

– Потому что я мужчина и я так хочу!

– Ой, ой, ой! Опять началось! Давай, начинай кусать губы. Обижалка!

Постоянные пререкания и споры никого особо не задевали. Это была особенность их совместного существования, некое объяснение в привязанности. Они могли быть друг с другом только такими и ни разу – другими.

– Если мы опять заснём в три ночи, я тебя задушу, – Ольга в шутку схватила его шею двумя руками и начала показывать, как будет безжалостно душить, при этом даже поджала губы, чтобы всё выглядело правдоподобней.

– Ты и воробья не в силах задушить! Тоже мне, силачка! Он нежно, без особых усилий освободился от её рук, схватил в охапку и бесцеремонно полез под футболку.

– А вот спать мы ещё не собираемся. Правда, милая?

День третий – третий приём.

Впервые Ольга опоздала на работу. Такого с ней раньше никогда не случалось, наоборот, вечно придёт минут на тридцать раньше, обязательная слишком. Екатерина Михайловна дожидалась в коридоре. Неизменные чемодан с сумкой стояли рядом.

– Здравствуйте, Оленька! Мне сегодня совсем хорошо. Золотые руки у вас!

Катерина была явно в настроении, волосы свежевыкрашены рыжей хной, и на губах всё та же морковная помада, как в первый день. Она окончательно привыкла к Ольге и ничуть уже не стеснялась.

– Сегодня и не больно почти, – по-особому охала Екатерина Михайловна то ли от удовольствия, то ли по привычке.

«Что же на самом дело приключилось у неё с этим молодым дагестанцем?» Пока Оля колебалась, удобно ли самой завести разговор, и пыталась подобрать правильные слова, чтобы не показаться слишком навязчивой, Катерина начала первой:

– Ты, наверно, меня осуждаешь, что на старости лет связалась с молодым парнем?

– Я? Да что вы! Всякое бывает… Ну какая же вы старая! – соврала Ольга и покраснела.

Катерина Михайловна ворочалась от неудобства и всё время пыталась вытащить голову из дырки стола и взглянуть Ольге в глаза, которая, как она считала, стала близким человеком, раз уж заговорили о таком.

– Знаешь, мы когда шли по улице, все, уверяю тебя, думали, что он мой сын, хотя сходства ни на грамм, как ты понимаешь. Я от него глаз отвести не могла. Такой нежный, внимательный… Луноликой меня называл.

У Ольги всё внутри перевернулось. В голову что-то ударило, слабость в ногах, впору присесть.

– Луноликая? Почему? – с трудом выдавила из себя Ольга, и в горле погасли все звуки.

– Значит прекрасная, как луна. Красиво, правда? Ведь верила ему: и тому, что любит и что красавица, каких свет не видел. Мне так хотелось ему нравиться! Похудела. В голове одни мысли, как помоложе стать. Хорошо, что на операционный стол не легла, сердце-то у меня никудышное. Осман против был: «Не смей и думать! Только здоровья лишишься. Мне ты любая нравишься, и до последнего вздоха с тобой буду». Много ещё чего говорил. Он мне всё время жаловался, что с друзьями снимает жуткую квартирку где-то на Охте. Мучается. Вот и предложила к себе переехать. У него и вещей особо никаких не было, с маленькой спортивной сумкой пришёл. Мне совсем ничего для себя не надо было, а ему всего хотелось, молодой. Осман так мечтал в спортивный клуб ходить, я ему и абонемент купила в хорошее место, в солидное. Верочка денег на праздник подарила. Что он там зарабатывал?! Копейки! Я вздумала на работу опять пойти, чтобы денег побольше было, Вера запретила. И так, говорит, хорошо помогает, хватит, наработалась. Я от неё всё скрывала. Если когда ко мне заезжала, Осман уходил куда-нибудь. Вещи его в срочном порядке прятала. Да она редко наведывалась, проблем не было. А к ней я совсем почти ездить перестала, закрутилась с Османом. Несколько месяцев так всё хорошо было! Потом заметила, что недовольный ходит и привычку взял среди ночи домой заявляться. Я ведь старалась как могла, чтобы ему со мной хорошо было, и готовила, и деньги давала, и не ворчала. Иногда мог и на ночь где-то остаться. Говорил, с друзьями, и у них так принято, и не должна женщина лишних вопросов задавать. А подлизаться как умел! Скажет нежное слово, я уже на седьмом небе от счастья порхаю. Только чем дальше, тем хуже. Обижать меня начал и зачем-то всё время говорить, что не люблю я его. Как не люблю?! Я без него дышать разучилась. И всё намекал, что слова это одни, а поступков нет. Мне немного обидно было от такой несправедливости, ведь во всю старалась. Однажды приходит – лица на нём нет. Я спрашивать – он в глаза не смотрит. Проигрался в карты! Честь надо спасать! Взмолился: выручай, только на тебя надежда. Друзья все плохие, отвернулись. Он якобы всегда всех выручал, а они неблагодарные оказались. Мне такую сумму негде взять, а он требует, не отстаёт. Повешусь, говорит. Я всё золото, что муж дарил, в ломбард заложила. К Верочке обратилась, что нужны позарез деньги. Даже не объяснила толком зачем, типа потом расскажу. Она дала. Я же никогда раньше не просила. У всех знакомых назанимала. Честно говоря, брала и сама не знала, как рассчитываться буду. По сей день должна. От меня почти все отвернулись, когда узнали, на что мне деньги понадобились. Осман такой счастливый был! Такой весёлый! Не передать! Чуть ли не на руках меня носил. Говорил, что ближе и роднее меня нет человека и он никогда не забудет, что я для него сделала. Немного времени прошло, опять сам не свой. Всё о чём-то думает, неласковый, как обижен на что. И твердит – что не люблю. Я столько слёз пролила. Устала доказывать, что жить без него не могу, на всё готова ради него. Я и не помню, как всё получилось. Переписала я на него комнату, чтобы понял, наконец, что он для меня значит. Когда предложила, поначалу отнекиваться стал. Не надо, якобы не от чистого сердца всё делаю. Вот я и доказала ему.

Катерина Михайловна давно уже на спину перевернулась. Ольга о массаже забыла, слушает, затаив дыхание.

– Два месяца он радостный ходил. Женой меня называл! Так и говорил: «Я тебя считаю своей женой, и другой у меня никогда не будет». У Верочки две няньки, посменно работают. Что-то там случилось, одна вроде уволилась срочно по семейным обстоятельствам, а вторая, как назло, заболела. Дочка звонит: «Приезжай прямо сейчас, поживёшь у меня, пока нянька не поправится или другую не найду». Не могла Вере отказать. Самой так не хочется Османа одного оставлять. Целую неделю с внуками провозилась. Осману звоню. «Всё хорошо, – заверяет, – не волнуйся, скучаю». Вернулась домой без звонка. Не специально, ничего в мыслях не было. Меня Верочка не к вечеру, а с утра отпустила. «Езжай домой, – говорит, – устала совсем». Внук тогда вирус подцепил – с температурой высокой да с соплями. Следом и внучка заболела. Не спала там толком. Через неделю нянька на работу вышла, и новая пробуется. Народу в квартире полно. Зять приходит с работы – недоволен. А я и рада-радёшенька, что отпускают. Проснулась и понеслась домой. Счастливая влетаю в комнату, а там Осман с какой-то девкой молодой спит, и оба голые. Я думала, сейчас у меня с сердцем что-нибудь случится. Нет, выдержало. Он мне зло на дверь указывает: «Выйди! На кухне подожди!» А мне с места не двинуться. Стою, как парализованная. Он ещё громче, чуть ли не кричит: «Выйди! Что сказал!» Так грубо… И очень унизительно перед этой девкой молодой стало. Выскочила я из комнаты, в горле спазм, не дышу, а свищу и только бога молю никого из соседей не встретить. Страшно очень! Врагу не пожелаю. Я потом, когда он девицу выпроводил, в слёзы ударилась, упрекать начала. Он даже слышать ничего не захотел, собрался и ушёл куда-то. Поздно вернулся, злющий. Мне сказал, чтобы раскладушку себе купила, а то на полу спать буду. Ну долго всё рассказывать… Выгнал он меня в итоге – вещи собрал и выбросил за порог. Сказал: «Иди куда хочешь. Если что из квартиры забрать изволишь, звони – мне чужого не надо!» Смешно, правда? Я ему телефон обрывала, что только не говорила, как только не убеждала пустить меня назад! Он – нет и всё, и не звони больше никогда… Правда, старой и старухой никогда не назвал. До сих пор не пойму почему. Это же для любой бабы самое болезное. Мне податься некуда было, кроме как к дочери. Поехала к ней с вещами и с мордой зарёванной. Вера чуть с ума не сошла, испугалась, что муж о ней подумает, коли у неё мамаша такая распрекрасная. Орать начала, слова обидные говорить. Повторять не хочу, язык не поворачивается. Кричала, что сначала в нотариальную поедем, доверенность от меня получать, а потом и в полицию – заяву на Османа писать. Я наотрез отказалась. Добровольно я комнату на него переписала. Сама дурой оказалась, сама и страдать буду. «Тогда убирайся, – говорит, – с глаз долой, чтобы я тебя не видела. Надумаешь судить этого мошенника, тогда и приходи». Я не пришла и вот уже полгода слоняюсь с вещами по городу. Попривыкла к такой жизни, – Катерина Михайловна улыбнулась.

Она ещё что-то рассказывала, Ольга в себя прийти не может, как не слышит ничего толком.

– Что стоишь как окаменевшая? Не переживай. Нормально всё. С массажем-то у нас сегодня не сложилось. Ну и ладно. Послезавтра приду. Выговорилась, и на душе светлей. Вот такая история, Оленька.

Екатерина Михайловна ушла, а Ольге выть хочется, и луноликая на языке вертится. Думает, сопоставляет, сходство с Гази ищет: «Другой он, не такой и работает много, доказывает, что достоин уважения. Или играет так умело и тоже что-то затеял? Женой называть сразу стал, как тот Осман… Что-то здесь не так! Катерина ведь ничего вблизи себя не видела, доверяла безоглядно, а со стороны всё так горько и комично, и только жалость огромную вызывает. Что, если и я так же смешно смотрюсь?»

После работы решила до метро пешком пройтись. Через Таврический сад идёт, по аллейкам скамеечки, и чуть ли не на каждой парочки сидят, ржут, обнимаются. Молодые, беззаботные… Солнце ещё не село, деревья подсвечивает, пруд с утками, газоны позеленевшие. Присела на пустую скамейку с мыслями собраться, а на душе одно, будто всё ей ясно и не удастся никому её провести. Много у неё разочарований было, переживёт и ещё одно. Недаром она всё время с тревогой ходила, поверить никак не могла, что можно её вот так взять и полюбить безоглядно. Он что, слепой? Всё он понимал и видел. Это она ослепла и думать разучилась. Неспроста ей судьба подбросила Екатерину Михайловну! Предупреждение это! Медленно шла по Кирочной. Одно спасение – отличная погода. Вспомнила, что Гази любит дома сидеть, с трудом заставишь пройтись: «Это он меня стесняется. Стыдно ему со мной! Как я раньше об этом не подумала! От одиночества всё. Столько обломов было, а я всё надеялась, что есть настоящая любовь, есть…» Подошла к метро, стоит, внутрь не хочется. Народу полно с работы возвращается, толкаться сил нет. Пусть и дорого ей на такси разъезжать, но сегодня случай особый. Вот придёт, дождётся Гази и выведет его на чистую воду. Ждать не пришлось, он был дома и возился на кухне, весь перепачканный в муке и бесконечно волнительно счастливый.

– Милая, это ты? Что так задержалась?

– А кто же ещё? – холодно ответила Ольга.

– Я тебе курзе готовлю! – он улыбался, как мальчишка. – Первый раз, кстати. Меня никто не учил, если что. Я за мамой всегда подглядывал. Посмотри! Сам удивляюсь, какие красивые получились. Это как ваши пельмени, только вкуснее.

– У вас всё вкуснее! Я переодеваться, – едва сдерживая себя, процедила Ольга.

– Будешь? Они уже готовы. Или меня дождёшься?

– Что значит дождёшься? Ты куда-то собрался? – Ольга настороженно впилась в него глазами, начала нервно поправлять волосы, пытаясь чем-нибудь занять руки, которые выдавали её волнение.

– Я с другом встречусь, – Гази смотрел на неё и не понимал, что опять не так, расспрашивать не стал. Поди разбери этих женщин…

– Он уже ждёт меня в торговом центре, в кавказском ресторане. Хочет поговорить. Это с нашим делом связано. Я ненадолго, ты не переживай. Мне же завтра на двое суток заступать.

– Как на двое суток? Ты ничего мне не говорил, – Ольга от неожиданности на секунду растерялась. – Что это вдруг? Никогда такого не было. С чего это?

Ей захотелось вцепиться в его морду, исцарапать и хоть как-то испортить эту невыносимо наглую красоту. Она так сильно схватилась за косяк двери, что чуть не сломала ноготь на безымянном пальце, и это немного привело её в чувство.

– Да не расстраивайся ты так! Ну не мог я отказаться! Попросили!

Гази подошёл совсем близко, хотел обнять, Ольга отстранилась.

– Милая, я совсем опаздываю… Ты в себя приди! Остынь! Зачем нервничаешь?

Он попытался улыбнуться, Ольга отвернулась. Гази медленно пошёл в прихожую, и она услышала, как хлопнула входная дверь. Начала быстро соображать: «Ещё и пельменей своих настряпал! Внимание захотел отвлечь! Вот сейчас она и посмотрит, с каким это другом он встречаться надумал!» Ольга с трудом выждала пятнадцать минут и понеслась вслед за Гази. Только у торгового центра в нерешительности остановилась. Мучили сомнения. Ревность оказалась сильнее здравого смысла.

Она знала этот ресторан. Гази не раз бывал там со своим земляком, во всяком случае, он так всегда говорил. Она заглянула вовнутрь. К ней подбежал услужливый официант, Ольга лишь отмахнулась. Гази сидел спиной за четырёхместным столом, и чуть наискосок напротив – молодая девушка с улыбкой на лице, довольно приятной внешности, с модными параметрами инстаграма: яркая брюнетка, прямые длинные волосы, пухлый рот, широкие брови… Девица беззастенчиво улыбалась и что-то говорила. Как реагировал на неё Гази, было непонятно, но явно смущался. Ольга хорошо изучила все его повадки. Первой мыслью было подойти к их столику и со всего размаха ударить его по лицу. Превозмогая себя, выскочила из ресторана и побежала к выходу из торгового центра. Она слышала, как стучат зубы, её трясло от неожиданности и возмущения.

– Подлец! Так мне и надо! Я такая же, как Екатерина Михайловна! Только у меня ума хватило не остаться на улице. Слёзы текли ручьём. Ольга то рыдала в голос, то по-детски всхлипывала и не заметила, как оказалась дома. Ей было не найти себе места, и она хаотично металась по квартире, присаживалась на диван, потом в отчаянии кидалась на кровать в спальне. «Скорее бы пришёл, иначе меня разорвёт на куски».

Он пришёл минут через сорок и обалдел, когда увидел её искажённое от ненависти лицо. Ольга стояла неподвижно в самом центре гостиной, крепко обхватив себя руками, словно ей стало невыносимо холодно. Вдруг она вспомнила, как точно так же стояла её мать, когда отец признался, что любит другую женщину и уходит от них. Ей было тринадцать, и она случайно стала свидетелем их непростого разговора. Она считала, что у неё самый лучший папа на свете, а он взял и бросил её. Почему-то в тот момент она не думала о матери, только о себе, и долго винила именно её, тем более когда мама предложила неприемлемый выбор – папа или она. Ольга смирилась и отказалась с ним встречаться. Позже он пытался наладить хоть какие-то отношения, только всё было не так, искусственно, как в театре. Он стал чужим, а тот, её родной отец, которого она так сильно любила и в ком нуждалась, растворился, пропал, исчез навсегда. Гази глупо улыбался, и Ольге показалось, что он просто издевается над ней и это доставляет ему удовольствие.

– Я всё видела! Ты ничтожество! Решил воспользоваться моей любовью? Луноликая, жена, любимая!.. Сам с девкой втихаря встречаешься. Ещё надо проверить, какие у тебя ночные дежурства были! Вы все одинаковые! Как хорошо, что я раскусила тебя! Не поверила Кристине, идиотка старая! Я посмешище! Квартиру мою захотел? Не вышло! Обломался! – у неё началась истерика, она рыдала и смеялась одновременно. – И что девственник, врал! Решил, клюну на это? Ничего себе, историю придумал. А я-то, дура, поверила!

Гази разглядывал её, словно видел впервые. И не сделав ни одной попытки переубедить, медленно, как во сне, пошёл в прихожую. Там наверху в шкафу лежала его дорожная сумка. Он молча бродил по квартире и собирал свои вещи. Их было совсем немного. Ольга застыла, с удивлением и страхом наблюдая за каждым его движением, пока до неё не дошло, что он просто уходит. Куда? К этой девице! Она бросилась к нему, начала выхватывать сумку, Гази не сопротивлялся и выпустил её из рук.

– Успокойся! Хватит истерик! Мне завтра рано вставать.

Он в чём был, так и завалился на диван, давая понять, что на данный момент любое общение невозможно. Ольга вдруг поняла, что теряет его. Никогда их жизнь не станет прежней! Всё рушилось! Обнимать, плакать было бесполезно.

– Гази, милый, любимый! Ну скажи, что всё не так! Ну успокой меня! Ты же клялся, что мы вместе навсегда! Ну зачем ты так? Гази!

Она не могла прийти в себя, трясла его за плечи, снова и снова пыталась обнять, но он был неумолим. Теряя надежду, она отступала, оставляя его в покое, потом, как безумная, подбегала к нему вновь. Гази лежал в той же позе, и было непонятно, спит он или делает вид. Под самое утро ей всё-таки удалось заснуть, и, когда прозвенел будильник, ей показалось, что она только-только легла. Гази нигде не было. В прихожей на полу так и осталась валяться его открытая сумка, из которой печально торчали наскоро запиханные вещи. Немного отлегло. Не всё потеряно, есть надежда, и, когда он вернётся, она будет умолять, валяться в ногах, всё что угодно, лишь бы он был с ней. Потом она приходила в себя, и в ней опять закипала ненависть: «Я же видела всё своими глазами! А Кристина! А всё остальное! Господи, ну что мне делать? Как пережить? Может, не ходить на работу и взять больничный?» В таком состоянии ей любой врач посоветует отлежаться пару дней дома. Нет, здесь она точно спятит, и время будет тянуться бесконечно долго. Она быстро собралась, выходя, посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Оттуда на неё смотрела взрослая уставшая женщина с красными опухшими глазами и отвратительными носогубными складками. Луноликая! Ей стало противно. Неужели можно так измениться за одну-единственную ночь?

– К вечеру пройдёт! – приговаривала Ольга, с силой разглаживая лицо руками.

На работе стало немного легче. Как назло или к счастью, все пациенты оказались с лишним весом, и нужно было приложить немало усилий, чтобы от её массажа была хоть какая-то польза. Халтурить она не любила и всегда выкладывалась на полную. В конце рабочего дня не выдержала и набрала Гази. К телефону он не подошёл, Ольга особо и не ожидала. Долго слонялась по городу, аж до Дворцовой площади дошла. Позвонила Кристине:

– Привет. Кристин, это правда про Гази?

– Я всё уже тебе сказала! Добавить нечего!

Дочка бросила трубку.

«Откуда такая жестокость?! Ведь не маленькая, замужем. Не понимает, что я не только мать, но и женщина. И мне хочется счастья, а не тоски и одиночества. Почему она считает, что для меня всё давно закончилось?» Домой идти не хотелось, хотелось выпить. Гази не выносил пьющих женщин. Она раньше могла и вина выпить, и сигаретку выкурить. С Гази это стало запретным делом. Однажды увидел с сигаретой, из рук вырвал и сказал: ещё раз увидит – не простит. «Такой с виду правильный! Куда уж нам!» Она зашла в маленькое кафе, попросила меню. «Может, пятьдесят водки накатить?» Неожиданно встала и пошла к выходу. Наступило горькое равнодушие: «Если бы любил, позвонил. На что я надеюсь? И девку никогда не прощу! А ведь так всё хорошо начиналось!» Дома тихо и пусто, его сумка так и валяется в прихожей. «Может, разобрать? Нет уж! Сам собирал, пусть сам и разбирает! Ну что ещё надо узнать о нём, чтобы с лёгкостью отпустить?!» Всё было явным, но совсем не очевидным для неё. Ольга то пыталась найти Гази оправдание, то вновь выискивала всё новые и новые факты подтверждения его расчёта и лицемерия. В потоке мыслей она вконец запуталась, ей было не найти правды. Если бы только она смогла посмотреть на всё со стороны, как женщина, которая неспособна больше любить! Её чувство к нему не только не угасало, наоборот, стало таким огромным, что делало Ольгу ничтожной. Надо набраться терпения! Какое глупое слово – надо! Понимать – одно… а сделать? Когда каждая минута отдаляет их… Она унизила его и наговорила много лишнего. Слов не забрать назад! Но почему он не остановил её, не ударил? Это признание вины или что-то другое? «Чёрт, я совсем не понимаю его! Другие они! Права Маринка». Долго рылась в коробке с лекарствами, искала снотворное. Ей необходимо выспаться и набраться сил, которых оставалось всё меньше и меньше. «Интересно, как он? Переживает и мучается, как она, или ему всё до фонаря?» Хотелось поддержки, сочувствия, кого-нибудь рядом. Маринке звонить не станет, она сразу выкупит, что у неё полная задница. Рассказывать, что произошло, – не вариант. Так что снотворное – её единственное спасение, и не исключено, что в ближайшее время отказаться от него будет совсем непросто.

День четвёртый – четвёртый приём.

Она проснулась разбитая, вялая, ещё и с головной болью. «Знала ведь, что надо полтаблетки выпить. Нет, целую хапнула для верности. Теперь буду полдня сама не своя ползать». Ей показалось, что боль немного отступила. Но это только показалось. В телефоне было полно его фотографий. Гази ругался, а она всё равно его фоткала везде и всегда. Вспомнила, как после первого приезда в Питер Гази по несколько раз на день просил присылать ему свои фотографии.

– Скучаю, милая!

– Очень? – спрашивала Ольга.

– Да, милая… Слишком очень.

Он сильно обижался, когда она игнорировала его просьбы. Сам посылал видео и фотки по первому требованию и никогда не спорил. «Молодой! Как ни сними, везде красавец. А ей неизвестно сколько фотографий надо сделать, и то с трудом выберешь приличную. Всё на свет плохой грешила, себя утешала, но знала, не свет это, а годы, и тщательно фотошопила снимки. Очень боялась первой встречи, думала, если прочтёт разочарование в его глазах, ей конец.

– А вдруг ты увидишь меня в жизни и разочаруешься? – спрашивала Ольга, словно подготавливала себя к этому.

– Нет, это невозможно! Я уже люблю тебя, и мои глаза увидят только ту женщину, которую я полюбил!

Захотелось залезть в фотоальбом, посмотреть на него. Не стала: снесёт голову, а ей на работу собираться. Кофе показался горьким и невкусным, есть не хотелось до отвращения. «Сегодня опять придёт Катерина. Лучше бы она никогда не приходила. Всё из-за неё! Хотя в чём её вина?! Катя заронила в ней сомнения. Если бы не её рассказ, и в голову бы не пришло бежать за Гази и выслеживать, с кем он. Можно подумать, это что-то меняет! Он же всё равно по факту сидел с девицей, а не с другом». На улице шёл мелкий дождь. Вроде и небо не серое, а он нудно моросит, и, скорее всего, это надолго.

Екатерина Михайловна деловито вкатила в кабинет свой чемоданчик на колёсах, поставила его в угол, сбоку пристроила сумку и только после этого улыбнулась и поздоровалась.

– Оль, а ведь я по тебе скучаю. Жду не дождусь, когда опять на твоём столе окажусь, хоть и больно мне поначалу было, – Катерина рассмеялась, да так задорно, что сразу помолодела лет на десять. – Что-то ты грустная сегодня. Случилось что? Я помочь ничем не смогу. И совета от меня дельного не жди. Дура дурой. Мне и муж мой покойный всегда говорил, что пропаду я без него, разных глупостей наделаю. Как в воду глядел. Был бы жив, ничего бы со мной не случилось, – Катерина сидела на столе, свесив ноги, прикрывалась простынёй и всё никак не хотела ложиться на живот.

– Вы, наверно, очень жалеете обо всём? – Ольга поднесла руку ко рту, как бы извиняясь за свою бестактность и за то, что опять на «вы»: «Ещё подумает, что есть в этом какой-то потаённый смысл. Вырвалось просто».

– Я? – Катерина Михайловна улыбнулась загадочной улыбкой. – Что ты! Я ни о чём не жалею! Ни о чём… Я была такая счастливая! Такая счастливая!

Ольга отвернулась: она не могла смотреть на эту нелепую женщину, которая до основания разрушила свою жизнь, ещё и ни о чём не жалеет: «Это же тупость! Маразм!» Вдруг непонятно как из её глаз сами собой полились слёзы. Ей было всё равно, что совсем чужая женщина удивлённо смотрит на неё и ничего не понимает, и не сможет понять. Она, также как Катерина, никогда не была счастливей. Никогда.

– Оль, не плачь… А то я тоже расплачусь. Может, отдохнёшь немного… А я пойду себе потихоньку…

– Ложись. У нас и времени-то совсем не осталось.

Дождь так и не собирался останавливаться, но силу не набирал, деликатничал. Это был обычный питерский дождь, и отношение к нему у всех было разное. Для тех, кто счастлив, он никогда не был помехой, с теми, кто грустил и у кого что-то не задалось, мог и погрустить за компанию. Ольга шла к метро привычной дорогой через Таврик. Парк опустел, и навстречу попадались редкие прохожие под зонтиками, и все как один с унылыми лицами. «И весна не в помощь. Может, совпадение», – подумала Ольга. На телефоне опять пропущенный звонок от Марины и несколько коротких сообщений в виде вопросительных знаков. Переписываться по телефону Марина не любила, а вот поболтать – хлебом не корми, особенно когда пять лет назад разошлась с мужем и полностью стала принадлежать Ольге. Из-за Гази их отношения немного охладели. Если подруги одинокие, это одно, а когда одна из них находит мужика, это совсем другое. Маринка была хорошей подругой и не от зависти дулась, просто привыкла, что они всегда друг для друга.

Забежала в магазин – завтра Гази придёт, а в холодильнике пусто. Первым делом всё-таки разложила все его вещи по местам, словно ничего между ними не произошло и это лишь дурной сон, который надо постараться забыть. Ей очень хотелось перенести первого пациента на другое время и прийти завтра на работу попозже, не получилось. «Нельзя уходить на работу, не дождавшись Гази! Нельзя! И что теперь делать?!» Выпила на этот раз полтаблетки снотворного и мгновенно куда-то провалилась. Утром попробовала дозвониться до Гази – он опять проигнорировал её звонок. «Значит, будем объясняться вечером! Никуда не денется! Я ещё и виноватой себя чувствую! Как интересно получается!» Ольга выскочила из квартиры, спустилась на лифте вниз и вспомнила, что забыла кошелёк с деньгами. Кто-то вызвал лифт, и он уплыл прямо перед её носом, пришлось бежать наверх. Голова забита непонятно чем, гоняет мысли всякие, от этого и рассеянная.

На работе всё и все раздражали. Нахамила одной наглой бабе, массаж, видите ли, ей не сильным показался, халтура. Баба побежала искать главного врача, жаловаться, Ольга валидол под язык. Домой назад на такси. Вся трясётся от нетерпения. Сейчас тихонько дверь откроет, а на диване в гостиной Гази отсыпается. Только не было его дома и не приходил. Все вещи на месте, а Гази нет. Не знает, что и подумать. Наверняка его вацок, как он называл друга-земляка, знает, где Гази. Номер у Ольги был, Гази сам дал на всякий случай. Имя у него сложное, никак не могла запомнить. В телефоне так и записан – друг Гази. Он сразу подошёл, словно ждал её звонка.

– Это Ольга. Привет, Гази у тебя? – ей было не по себе, но старалась держаться.

– Привет… – голос друга звучал сухо и неприветливо. – Не видел я его, только разговаривал…

– Говори, говори! – Оля теряла терпение. – Так он у потаскухи своей! Всё понятно! Все вы одинаковые!

Она срывалась на крик.

– Кто все? Какая потаскуха?

Ольга снизила обороты:

– Он что, тебе не говорил, что я его с бабой застукала?! Сказал, что с тобой встречаться в ресторан пошёл, а сам…

– Успокойся, женщина! Это не потаскуха, это моя девушка была. Я, видно, отходил… Не было у него никого, кроме тебя. Уехал он. Через интернет попутчика до Махачкалы на машине нашёл. На самолёт денег не было. От помощи отказался. Мне с работы его звонили, просили повлиять. Жалко им такого парня отпускать. Гази если что решил, ничего изменить нельзя… Я не знаю, что у вас произошло. Он не говорил. У нас расспрашивать не принято. Захотел бы, сам рассказал. Теперь мне всё понятно. Любил он тебя, глупая!

– Как уехал? Зачем уехал? Все вещи дома, – она ещё не до конца понимала, что он говорит.

– Ему ничего не надо. А паспорт у него всегда с собой. Если он отца ослушался и нарушил все традиции, так от тебя уйти – плёвое дело! Не вернётся он никогда. Не жди его. Я, честно говоря, рад, что он домой уехал. Не подходишь ты ему, не поймёшь никогда. Сказать мне больше нечего. Если помощь нужна будет, звони. Помогу, чем смогу.

Ольга не плакала, вернее, не могла. Это было что-то сродни шоку, когда ты понимаешь, что произошло нечто необратимое, но мозг всё ещё ищет пути спасения. Первой мыслью было плюнуть на всё и помчаться в Кизляр. Где она там будет искать его? Ходить по улицам и спрашивать, кто знает Гази и где он живёт? Бред! На неё посмотрят, как на сумасшедшую, выжившую из ума взрослую тётку. «Господи, что же я наделала!» Она тёрла виски, голова раскалывалась. Полезла в телефон, стала разглядывать фотографии Гази. Там было несколько таких, которые нравились ей больше всего. Гази смотрел с любимых фотографий прямо ей в глаза, словно спрашивал о чём-то важном и ждал ответа. Совместных фотографий у них не было. Плохая примета, к расставанию. Цирк! И откуда она это только взяла?! Оставалась Кристина. Было уже поздно, но Ольга позвонила ей. Ждать до утра не было сил.

– Мам, ты чего! Мы уже спать легли, – сонным голосом ответила Кристина.

Услышав голос дочери, она не смогла больше ничего держать внутри. Она рыдала, пытаясь что-то сказать, но у неё совсем не получалось. Кристина молчала, и Оле показалось, что прервалась связь.

– Кристина! Кристина!

– Не кричи… Я здесь. Гази?

– Он уехал… Понимаешь? Он уехал! Навсегда! – Ольга слышала, как Кристина странно дышит. – Кристиночка! Любимая… Скажи мне правду… Скажи! Уже ничего не поправишь! Но мне надо знать… Понимаешь? Мне важно знать всю правду! Ну не будь такой жёсткой! Кристина-а-а-а!

Тишина… И вдруг голос Кристины:

– Мам, не плачь… Я очень прошу тебя. Я так виновата перед тобой!

Ольга почувствовала, что сейчас она узнает правду, от которой ей легче не станет.

– Гази ни при чём! Да, я хотела сначала сделать всё, чтобы ты выгнала его. Что только я не делала! Мама, я вела себя отвратительно, как последняя дешёвка! Мне он понравился! Мама, я не знаю, как так получилось! Может, оттого, что он сопротивлялся. Я не могла понять, как он может быть с тобой и отталкивать меня, такую молодую и красивую. Я не думала о тебе. Мне казалось, что я делаю всё правильно. Чем больше он отталкивал меня, тем больше тянуло к нему. Я просто сума сходила! Гази любит тебя… Ему никто не нужен…

– Любил… – поправила Ольга и перестала плакать.

– Ну хочешь, я позвоню ему? Я всё объясню. Он поймёт.

– Нет, Кристин. Слишком поздно. Это я во всём виновата. Я за несколько дней уничтожила всё, что могла. Наверно, я разучилась верить. Меня слишком много обманывали.

Ольга повесила трубку. Кристина ещё перезванивала несколько раз, но Ольга не ответила. Она не винила дочку – и не потому, что до конца поняла её, просто она мать и у неё нет выбора. Однажды придётся всё забыть и простить, не лучше ли это сделать сразу. Ольга ещё долго ходила по квартире. Подходила к окну, всматривалась в темноту улицы, едва подсвеченной фонарями, словно сейчас, откуда ни возьмись, появится Гази, как обычно, засунув руки поглубже в карманы джинсов. Потом она шла в спальню, ложилась и выключала свет. Снова и снова вставала и опять шла к окну. В прихожей на тумбочке она увидела его ключи. И как она не заметила их раньше?! Он всё решил в ту ночь, когда остался один спать на диване. Сделал свой выбор и ушёл рано утром, просто захлопнув за собой дверь, навсегда оставляя всё позади. Снотворное пить не стала, хотела промучиться, известись и пережить эту страшную ночь. Утром она не поняла, спала хоть немного или нет, собралась на автомате – и в поликлинику, на работу.

День пятый, последний.

Катерина Михайловна Смирнова в назначенное время не появилась. Ольга почему-то не удивилась. Сейчас она бы легко поверила, что никакой Катерины не существовало и в помине и это лишь плод её воображения. Но она была. Не исключено, что в конце концов у этой странной женщины всё наладится, помирится с дочерью, обретёт покой и дом… Ольга вспомнила, как она рассказывала, что телефон у неё украли в первую же ночь в хостеле. Новый она так и не купила и за всё время своих скитаний дочке сама ни разу не позвонила. Может, и искали её, ждали, вдруг объявится. Ещё, что сестра родная живёт в Краснодаре и Катерина её просила, если что, успокоить дочку, сказать, к ней переехала. Вроде сестра была единственным человеком, который понял её, но ехать к ней она наотрез отказалась, хоть та и звала. К концу рабочего дня позвонила Маринка. Оля наконец решилась ответить, не век же скрываться.

– Ты что, спятила? Что к телефону не подходишь? На sms не отвечаешь? Случилось что?

– Нормально всё.

– По голосу не очень заметно, что всё нормально.

– Устала немного. Не хочешь встретиться, по аперолю выпить?

– Я-то с радостью… Ты что, со своим поссорилась?

– Не-а. Он меня бросил.

– Я тебя предупреждала! – Марина приготовилась толкнуть длинную речь о странностях кавказской любви.

– Помолчи! Ни при чём он. Я дура оказалась. Только не мучь меня расспросами. Уехал он. Навсегда.

– Вернётся! Вот ему плохо в Питере было!

– Марин, такие, как Гази, не возвращаются. И не смей успокаивать, иначе разревусь.

Ольга всё-таки заревела, потом неожиданно засмеялась:

– Эх!!! Маринка! Так хорошо, что ты есть у меня. Мужика найдёшь – повешусь от безысходки.

Екатерина Михайловна больше не пришла, и Ольга так и не узнала почему. Через неделю раздался звонок с незнакомого номера, помолчали несколько секунд, и всё. Она перезвонила, но никто не взял трубку. Скорее всего, ошиблись. Номер был питерский. Она зачем-то позвонила его другу, узнать, есть ли новости от Гази. Тот сказал, что всё хорошо. Гази помолвлен и готовится к свадьбе. Ещё сказал: такие, как Гази, любят один раз и навсегда. Ольга решила, что сказал он так из жалости, не иначе…

Память человека принадлежит только ему, и он волен делать с ней всё, что пожелает. Может упиваться воспоминаниями, страдать или стирать, словно ластиком, всё, что трудно переживать вновь и вновь. Ольга настырно убеждала себя, что с самого первого дня предчувствовала и знала всё наперёд. И то, что случилось, есть лишь цепь обстоятельств – итог в любом случае был бы ровно таким же. Ей как-то удалось со временем свыкнуться с этой мыслью, уцепиться за неё и оставить свою память о Гази в покое. Только один момент, совсем маленький эпизод их отношений настойчиво засел в голове и никак не хотел отпускать.

– Гази, ты умеешь танцевать лезгинку?

– А кто на Кавказе не умеет?! – смеялся Гази. – Безногий и то станцует!

– Ты станцуй мне!

– Я что, пацан?! Я и на свадьбах давно не танцую.

– Ну другие же танцуют! – не отступала Ольга.

– Другие да, а я нет.

– Ну станцуй! Пожалуйста! Я, знаешь, сколько роликов на ютубе пересмотрела! Дух захватывает! Прошу тебя! Для меня! Один-единственный разочек!

И Гази станцевал. Он молча нашёл в телефоне родную мелодию, вышел на середину комнаты и подарил ей свой танец. Ольга с восхищением смотрела на эти гордые, резкие движения рук, ног. Ритм танца ускорялся, и ей казалось, что именно Гази задаёт тон музыке. В его танце было столько страсти, свободы и достоинства, что она невольно представила, как он танцует среди гор у себя дома, в Кизляре. Ей тогда стало невыносимо грустно. Ольга вдруг поняла, что именно там осталось его сердце и, где бы Гази ни был, хоть на Крайнем Севере, он всегда останется горцем, горным орлом. Она забудет запах его тела, теплоту ладоней и нежность губ. Не сможет вспомнить его голос… Но этот танец она не забудет никогда.