…Мы встретились с ним ровно сорок лет тому назад, когда каждый из нас уже прошел через многие испытания.

Судьба, словно торопя, свела нас на пустующем берегу, точнее, на заброшенном старообрядческом кладбище, превращенном в пляж жителями деревни Сорокино, что на Клязьминском водохранилище. Мы сразу досконально разглядели друг друга, после чего нам оставалось так же откровенно обнажить свои души.

Долгие годы и каждый день нашей жизни мы шли друг к другу, и даже сейчас, когда его нет, я продолжаю свой путь к нему — проговаривая его стихи, перебирая летучие странички черновиков, расшифровывая записи дневников — и создавая эту книгу.

О нем, о себе. О нас с ним…

 Галина Заходер. 01.01.02–01.08.03

Перед глазами стоят три наших с тобой — последних — дня.

На 5 ноября 2000 года, в канун так называемых Октябрьских праздников, к нам попросились гости. Трое хороших друзей: Алла Гербер, Татьяна Куинджи и Александр Дорман.

Мне не очень нравилось твое состояние и, по правде говоря, казалось, что лучше нам побыть одним. Но у меня хватило разума не отказывать гостям — ты любил посидеть в компании друзей.

Накануне я поехала за продуктами. Отправляя меня, ты, как и частенько до этого, сказал:

— По секрету от моей жены, купи для нее цветов, да побольше, не жадничай!

В цветочном магазине я увидела на прилавке оборванную темно-красную розу. Ее можно поставить в бокал на наколку. Попросила продавщицу продать ее.

Она задумчиво посмотрела на меня и сказала:

— Да берите так.

Дома я составила натюрморт из старинного фолианта с розой и сфотографировала цифровой камерой — технической новинкой, последней любимой игрушкой Бори.

— Ну, что ты сегодня наснимала? — неизменно спрашивал вечером Борис, и мы с увлечением печатали новые снимки: интерьер, струю дождевой воды, падающей в бочку, плавающий в ней осенний лист. Закат солнца. Просто небо. Словом, то, что могла сделать, не отходя далеко от дома, чтобы как можно меньше оставлять Бориса одного.

Печатал снимки на компьютере Боря, а я, восторгаясь его технической эрудицией, бегала вокруг: выбирала подходящую бумагу, вставляла ее в цветной принтер, вытаскивала готовую фотографию, еще тепленькую, и мы вместе восхищались результатом, удивлялись красоте природы, интерьера, который так неправдоподобно хорошо выглядел на снимке.

— Как же красиво у нас, как мы хорошо живем! — говорили мы в один голос.

Вечером, как обычно, ты напечатал последний снимок — фолиант с розой. Последний…

Через три дня тебя не стало. Роза в тот день вдруг сразу стала черной.

С этого дня я разлюбила красные розы.

День рождения Бори. Ему сегодня 83.

На столике возле кровати — нетронутая с того — последнего дня бутылка армянского коньяка (GREAT ARARAT, 4 звездочки), живительным глотком которого, теряя силы, Боря пытался взбодрить себя.

Наливаю золотистый напиток из драгоценной бутылки на донышки двух бокалов. Рядом — его портрет, а на столе — слегка потертое на сгибах стандартной почтовой бумаги единственное письмо, которое я получила от него тридцать шесть лет назад, в 1965 году. Тогда у нас еще не было общего Дома.

Единственное. Больше мы не расставались.

Ни опыта, ни денег для покупки дома — одно желание начать новую жизнь.

Опыт жизни в собственном доме у меня был. Летом я часто гостила у бабушки в городе Коврове, стоящем на высоком берегу реки Клязьмы, да и мои родители тоже перед началом Отечественной войны начали строительство собственного дома возле станции Болшево, на той же Клязьме. Я была тогда маленькая, но до сих пор во мне живы ощущения, которые испытала, когда впервые увидела участок земли с колышками, указывающими границы нашего владения. Вскоре появился деревянный сруб, гора свежих древесных стружек, с вершины которых я скатывалась кувырком, предварительно сняв модную шляпку «маленькая мама». К началу войны наш скромный дом, обсаженный рябинами вдоль одной стороны забора и лесными елочками с другой, был достроен.

Возможно, именно поэтому меня не испугала, а скорее обрадовала перспектива стать сельской жительницей.

Однако наш будущий дом должен был быть совсем особенным — дом с двумя «не»: недорого и недалеко от Москвы. Пересмотрели несколько вариантов, но все нам не нравилось. Больше других приглянулся финский домик в Снегирях, такой чистенький, похожий, скорее, не на дом, а на квартирку. Не надеясь найти что-нибудь более подходящее, мы начали подумывать о нем, как вдруг одна довольно отдаленная знакомая, Елизавета Владимировна Алексеева, предложила приехать к ней в Комаровку и посмотреть дом по соседству, который как раз продавался и отвечал нашим требованиям.

Дополнительным плюсом для меня оказалось то, что деревня Комаровка расположена возле Болшево, недалеко от моей мамы, — это места моего детства и юности. Не теряя времени, мы поехали смотреть дом.

Была поздняя весна, она же раннее лето. Дорога от реки Клязьмы убегала в гору крутым поворотом, и по обе стороны ее бежали домики, утопающие в цветущей сирени. В жизни я не видала столько сирени: и простой, и махровой, и белой, и голубоватой, и, разумеется, сиреневой.

Внезапно дорожка кончилась, уткнувшись в высокий забор. За ним виднелся довольно большой дом, принадлежавший (как нам уже успела сообщить Елизавета Владимировна) известным математикам — академикам П. С. Александрову и А. Н. Колмогорову.

— Неплохое соседство, — сказал Борис и неожиданно процитировал высказывание Норберта Винера, отца кибернетики, который написал, что основные идеи кибернетики содержались в трудах русского ученого Колмогорова.

Справа, под углом к забору, — полуразрушенные ворота, через которые мы попали в небольшой палисадник, общий для двух домов, слева — калитка к соседям, прямо — в наш будущий дом.

Его мы увидели не сразу — он стоял в глубине цветущих вишен. Дом был неухоженный, давно не крашенный, с выломанными филенками на ставнях, с обломанными «полотенцами» под коньком крыши…

Но все это было неважно. Важно было другое: дом отличала какая-то добротность, от него веяло русской стариной. А самое важное, что мы сразу поняли: это наш дом — и полюбили его с первого взгляда. А полюбив, не стали проверять крепость половиц или венцов, не полезли смотреть крышу, как положено при покупке дома. Просто поверили этому старому дому и на следующий день — 17 июня 1966 года — переехали.

Наша «сваха» (что сосватала нам дом) Елизавета Владимировна — внучатая племянница того самого «Кости, который своими театральными затеями давно бы всех нас пустил по миру, кабы не Володя. Он ведь, голубчик, и оперные либретто писал, и фабрикой управлял» (как говаривала одна из ее теток).

Костей был, разумеется, К. С. Станиславский, чей первый театр создавался в полутора верстах от Комаровки, в имении Алексеевых — Любимовке. А Володя — его брат Владимир Сергеевич Алексеев, родной дед Елизаветы Владимировны.

Она, как главный историограф Комаровки, познакомила нас с ее новейшей историей. По ее словам, оба дома — и академический, и наш — построены в 1863 году, хотя имеется утверждение еще одного старожила, что построены они еще раньше и принадлежали семье графини Нарышкиной. Позднее несколько домов Комаровки, в том числе и наш, принадлежали семье Алексеевых.

В писцовой книге Московского государства за 1584 год упоминается деревня Комаровка на реке Клязьме. Это была вотчина Троице-Сергиева монастыря до 1764 года.

По преданию, которое поведала нам Елизавета Владимировна, дому академиков особенно повезло: в нем водятся привидения. Ночью на втором этаже можно слышать, будто кто-то ходит, вздыхает, скрипят половицы. Это нераскаявшаяся душа старухи Нарышкиной, которая отравила свою невестку беленой, растущей в здешнем саду. Конечно, это всего лишь легенда, неоднократно инсценированная сыном одной из теток Елизаветы Владимировны — тогдашней владелицы Комаровского дома Анны Сергеевны Штекер (Алексеевой), но как приятно иметь если уж не собственное привидение, то хотя бы по соседству!

Наши дома сложены из добротного «английского» леса, то есть такого, который экспортировался в Англию. Место для постройки было выбрано недалеко от реки, но высокое и сухое. Река Клязьма в те времена была широкой и чистой.

Антон Павлович Чехов, гостивший в 1902 году в Любимовке, писал 21 июля своей сестре: «Живу на даче у Алексеева. Хорошо, но только вот беда: неистовствуют дожди. Сегодня с утра дождь. Рыба ловится недурно. Река здесь глубокая, в 10–20 шагах от дома; целые дни сижу с удочкой. <…> Едим белые грибы, окуней, хорошее молоко. Право, не купить ли здесь где-нибудь дачу? А то, что в Крыму, продать бы…»

Известно, что в Любимовке А. П. Чехов собирался писать «Вишневый сад». Исследователь истории семьи Алексеевых и их имения О. Ремез в своей книге «Голоса Любимовки» утверждает, что есть одно лицо, первое в перечне действующих лиц пьесы, которое ведет свое происхождение из Комаровки. Это Раневская, многими чертами напоминающая Анну Сергеевну Штекер, сестру К. С. Станиславского. Так что не исключено, что А. П. Чехов посетил Комаровку.

Уцелел и третий дом былого владения семьи Алексеевых. Когда-то — легкий летний домик («шале», по выражению его тогдашней хозяйки), построенный по проекту художника Васнецова. Мы еще застали это строение в первозданном виде, но, к сожалению, после его перестройки от прежнего проекта ничего не осталось.

Вот таков дом, история которого не менее интересна, чем жизнь его хозяев, одними из которых теперь оказались мы.

Решительный поворот в моей жизни вызвал среди знакомых много различных толков.

Помню, как перемывали мне косточки, когда только начался мой «семилетний» роман. Но длительность его и постоянство вызывали уже не осуждение, а скорее поддержку, даже сочувствие.

И вдруг — словно гром среди ясного неба — узнают, что я вышла замуж, да еще за самого Заходера, да еще оставила работу и вообще уехала жить в деревню. Было о чем поговорить.

И надо же, именно в это время в мире случилось нечто, о чем тоже было интересно поговорить: Жаклин Кеннеди вышла замуж за Онасиса. И как-то получилось, что мы с ней иногда даже встречались: один раз на какой-то газетной полосе, посвященной женскому дню, другой — лицом к лицу на приеме в американском посольстве, мы даже поклонились друг другу. Так что мы одновременно попали на зубок тем, кто знал о нас.

…На самом деле неожиданностей оказалось достаточно и без шуток. Одна из них, как я уже упоминала, — возвращение почти что в лоно отчего дома. Другая случайность, не менее интересная, поджидала нас, когда я повезла Борю знакомиться с мамой. Рассказывая по пути, кто у нас соседи, упомянула своего одноклассника, живущего через дом. Борис, едва услышав его фамилию, спросил имя его жены, и когда узнал, то сказал, что они были его соседями по московской коммунальной квартире.

Оказалось, что избитая, но сомнительная истина насчет тесноты мира — действительно истина. Буквально в один из первых же выездов на местный базар Борис вдруг радостно кинулся навстречу какой-то даме, и они начали похлопывать друг друга по спине и целоваться. Борис познакомил нас: «Моя жена Галя — Нина Зозуля». Какой приятный сюрприз: их дача тоже недалеко от нас. Подошел ее муж, И. М. Шашенский (видимо, тот самый, которого она «навеки полюбила», оставив Бориса с разбитым сердцем). Нина посмотрела на меня прохладно, но это было мгновение — она улыбнулась, и с этого момента мы стали хорошими подругами до конца ее дней.

Вскоре я могла воочию убедиться, что Нина Ефимовна унаследовала привычный быт родного дома, о котором упоминал К. И. Чуковский в своем дневнике. У них на даче постоянно кто-нибудь гостил, вплоть до цыганского табора, который однажды появился на один вечер по приглашению их сына Ленечки, да так и задержался на длительный срок. Нина отмывала запущенных детей, вязала им свитера, а вечерами в саду у костра, пригласив своих друзей, слушала с ними вместе цыганские песни.

Мы ездили друг к другу в гости. Мой сын Андрей подружился с Леней, который неоднократно говорил с гордостью, что «мог бы быть сыном Бориса Заходера». Именно — мог бы…

Нина просто обожала сына и любила рассказывать историю об его уме и находчивости, которая вызывала у Бориса язвительно-понимающую улыбку. Ленечка во время путешествия на юг потерял деньги, или их украли — неважно. Важно, что, дойдя до этого места, Нина доставала носовой платок и, вытирая слезы умиления, заканчивала: «Представляете, какой умный ребенок — догадался прислать нам телеграмму…»

В один из первых визитов Нина привезла нам в подарок собаку — шоколадного цвета доберман-пинчера. Это тоже был жест, характеризующий доброе сердце Нины (думаю, что и Борино). Пес, брошенный хозяевами, нуждался в приюте. Мы его приняли, дали имя — Дар. Полюбили. Увы, он прожил недолго. А я могла потерять мужа: так тяжело, с сердечной болью, Боря перенес гибель нашего любимца.

Дару обязано человечество стихотворением:

Недавно услышала реплику: «Гале хорошо, она прожила жизнь с Борей как за каменной стеной». И — задумалась.

Да, я действительно прожила с мужем жизнь как за каменной стеной.

Что это было — большая мудрость или эгоизм с его стороны, когда Борис, продумав нашу дальнейшую жизнь, предложил мне оставить работу и посвятить себя только семье? Не хочу даже думать, как бы все сложилось, не случись наша встреча…

Вспомнила случайную сценку, увиденную на рынке, которая характеризует нормальное отношение мужей к женам.

Мужчина приценивается к дамскому плащу, прикладывает его к себе, видимо, пытаясь понять, подойдет он или не подойдет. Продавщица участливо спрашивает:

— Примерно какого роста ваша жена?

Муж начинает суматошно приставлять руку ко лбу, словно отмеряя рост жены, опускает ладонь чуть ниже. Машет безнадежно рукой:

— А кто ее знает, бегает и бегает…

Недавно у меня были в гостях друзья — муж с женой. Я сразу заметила, что жена сменила прическу. Мы с ней обсудили результат. Муж слушал, смотрел на жену, потом говорит: «Надо же, я сам тебя отвез в салон, а даже не заметил, что ты изменила не только прическу, но и цвет волос».

Это норма. А у меня было исключение. Боря замечал даже новые носочки, не говоря о чем-то более крупном. Ни одна моя обновка, а уж прическа и подавно, не могла проскочить мимо его внимания.

— Галочка, нарисуй глазки. — Значит, я плохо выгляжу.

— Галочка, посмотрись в зеркало. — Значит, я разлохматилась.

— Лучше надень брючки, — предпочитал видеть меня в брюках.

Я никогда не обижалась на такие просьбы, понимая, что это не придирки, а внимание и интерес, тем более что непременно каждый раз после такой просьбы или после удачного обеда, или просто без повода Боря протягивал мне руку, чтобы я вложила в нее свою, и произносил иронично-торжественно:

— Дай поцеловать ручку, благородная женщина!

Совсем недавно, в последний год своей жизни, поцеловав руку, добавил строки, которые, хотя и шутливо, говорят о многом:

Теперь мои подруги говорят мне, как я сберегла, сохранила в себе, даже приумножила душевные качества, растраченные ими на праздные разговоры, ссоры и дрязги на работе.

Да, мой муж уберег меня от соприкосновений с темной стороной жизни.

И не только с ней.

Быть может, в предчувствии своего ухода, а может, просто заботясь обо мне, буквально в последний год решил поменять всю устаревшую технику, начиная от телевизора, стиральной машины, кончая автомобилем. «Я спокоен. У тебя все новое, тебе не придется заниматься ремонтом». И это — сидя дома в инвалидном кресле. Интернет, покупка с доставкой на дом. Даже покупку машины он организовал так, чтобы это было недалеко от дома, чтобы сразу и на учет поставить. Мне оставалось только поехать и забрать то, что уже выбрано им.

«У тебя должно быть все…»

Собирался пристроить к дому зал, где бы можно было устроить постоянную экспозицию моих картин и фотографий. Не успел.

А у меня на сердце горечь от одного воспоминания. В этот же последний год я слышала его сетование: «Неужели мне так и придется умереть под этим потолком?»

Дело в том, что как раз над спальней находятся водяные баки — у нас собственное водоснабжение. Вода идет самотеком. Как сказал однажды наш друг-немец, моясь под душем: «У вас гомеопатический душ».

Был случай, когда не сработало реле отключения водяного насоса и вода, перетекая через край бака, облила потолок, нарисовав на нем фантастические разводы. Я не решилась на ремонт, оберегая покой мужа.

И вот теперь уже я, лежа под этим же потолком, как рефрен повторяю те же слова: «Неужели я тоже умру под этим потолком?»

Скажу, что по прошествии двух лет я решилась на ремонт. Каждый знает, что это такое, да еще в старом и старинном доме…

Уж и не знаю, одобрил бы Боря мое начинание? Мне кажется — хоть я и не суеверна, — что я словно получаю от него указания: как я должна жить…

Прошло почти полтора года, как я одна.

И ловлю себя на том, что до сих пор живу словно вдвоем. Даже тоски вдвое… Покупаю продукты — вдвое, жду пару гостей — а готовлю четыре порции и даже, забывшись, ставлю приборы на четверых. Сегодня 12 апреля 2003 года. Шла на прогулку с собакой по берегу реки и увидала молодую крапиву — так и потянулись руки: нарвать, чтобы побаловать мужа весенним блюдом…

Когда мы покупали дом, вокруг нас были сплошные поля, куда мы ходили на прогулку с собаками. Мы так привыкли к такому вольному житью, что, когда однажды увидели завезенные на поле строительные конструкции, впали в уныние. Вскоре появился первый пятиэтажный дом (и, увы, не последний). Теперь вместо деревьев и поля перед нашими окнами возник городской пейзаж.

Утешало лишь то, что зимой это не особенно заметно. Зато с наступлением весны наш дом «переезжал на дачу», как говорил вечный оптимист Борис. Это означало, что дома-коробки, всю зиму глядевшие на нас свысока, постепенно исчезают за занавесом из свежераспустившейся листвы. И этот занавес, с каждым днем становясь все плотнее, постепенно скрывает нас от подступившего так близко города.

Борис, следуя логике затасканного анекдота, в котором дается совет, что делать, если с вами случится некая неприятность (напомню: нужно расслабиться и по возможности получить от этого удовольствие), тут же решил получить удовольствие (хотя расслабиться при этом ему не удалось, а скорее наоборот): проложить от нового дома газовую трассу. Это был 1978 год. Нам надоело отапливаться углем, и хотя позднее мы перешли на солярку, с нею было ничуть не легче, так как приходилось завозить ее по тонне в месяц.

Ближайшие соседи присоединились к нам, но вся тяжесть оформления бумаг и осуществления этого проекта легла на Бориса как инициатора и наиболее заинтересованного. Я, как могла, помогала. Чтобы ускорить дело, мы сами привозили и увозили землемеров, кормили и поили землекопов и сварщиков. За это время наездили 800 километров! Вот где пригодились мои шоферские навыки. Даже сами «опрессовывали» трассу.

Для тех, кто впервые столкнулся с таким термином, попытаюсь своими словами рассказать, как и зачем мы это делали.

Опрессовку делают для того, чтобы убедиться, что трасса не будет выпускать газ, где не надо. Должна приехать специальная машина, накачать в трубы воздух до определенного давления, и если манометр не покажет падение давления, значит, можно и газ пускать.

Но, на нашу беду, такая машина сломалась, — значит, долгожданный пуск газа откладывался на неопределенное время. А на носу осень. И тут Борис проявил совершенно необыкновенную изобретательность. Он прикатил электрический компрессор (даже такая электрическая штука оказалась у него), ввинтил манометр, который тоже нашелся в его хозяйстве, и мы начали накачивать воздух. Наш бедный компрессор, которым до этого накачивали только автомобильные камеры, страшно раскипятился, неприспособленный к такой нагрузке. Пришлось остужать его пыл мокрыми тряпками. Вызванные к этому моменту специалисты, подивившись техническому гению и находчивости хозяина, приняли трассу, и к осени у нас был пущен газ.

Уф! Я чувствую, что для описания всей процедуры не хватает технического гения нашей соседки Лели, которая вместо этого длинного описания сказала бы свое любимое слово, заменяющее ей все трудные термины: фердупела — и все стало бы ясно!

Кстати, именно сейчас я обязана рассказать о тайном пристрастии Бориса к слесарному делу. Он просто искал случай, чтобы нарезать, согнуть, свинтить или соединить трубы между собой или хоть с манометром, если это для чего-нибудь нужно, но если даже не нужно, то на даче всегда можно придумать такую работу. Например, устроить удобную разводку воды для полива сада, что совсем не просто: Конечно, кажется, что тирлимбомбомкать легко, — сказал Пятачок про себя, — но далеко не каждый и с этим сумеет справиться!

В сарае хранятся в идеальном порядке все «фердупелы», необходимые для подобных работ. Чтобы не показаться невежественной, замечу, что я рядом с ним научилась отличать метчик от плашки, тиски от прижима, гаечный ключ от отвертки, — так что не особенно ошибалась, когда помогала мужу.

Чего только у него нет!

Дрели, рубанок и пила — конечно, электрические, — сверла всех размеров, сварочные пистолеты, зарядные устройства для автомобиля, компрессор, вольтметры, генератор для подачи электричества на случай отключения, паяльные лампы. И все это не просто лежало, а работало.

Строчки из его стихотворения «Муравей» словно бы про него:

Вспомню начало его творческого пути.

Вернувшись с войны в 1946 году и, наконец, окончив Литературный институт, в котором пробыл в общей сложности девять лет вместо положенных четырех (хотя программу двух последних курсов он прошел за один год — шесть лет у него отняла армия), он оказался у разбитого корыта.

Вот что пишет об этом периоде Борис:

Трудные годы начала 50-х, когда совершенно явственно ощутился негласный запрет на авторов с «некруглой» фамилией.

Литературовед Владимир Глоцер вспоминает: «Борис Владимирович очень томился, я это понял по первой беседе с ним».

Заведующая научной библиотекой детской книги в доверительной беседе с Глоцером сказала, что она достоверно знает: есть указание «придерживать», не печатать трех авторов, а именно — Заходера, Глоцера и Акима. «Не нужно новых евреев в литературе».

Иллюстрацией — без моих комментариев — отношения Бориса Заходера к одаренным людям может послужить история, продолжавшаяся более двух лет, отнявшая у писателя немало времени и духовных сил, — и это тогда, когда он сам хватался за любую работу, чтобы расплатиться с долгами (прошло всего полтора года, как мы начали нашу деревенскую жизнь).

В начале 1968 года Заходеру прислали, кажется, из редакции радио «С добрым утром», небольшой рассказ. Видимо, редактор не решился выбросить полученное сочинение слушательницы Сергеевой сразу, а попросил посмотреть Бориса Владимировича. Что-то говорило ему: здесь не так все просто и ясно. Прочитав рассказ, Борис тотчас позвал меня и восхищенно сказал: «Ты послушай, как она пишет!»

Особенно ему понравились слова: «И сидит она всегда так красиво, что все ее любили за это».

30 января Заходер отправил Сергеевой письмо, где просил рассказать о себе, а сам стал договариваться с редакцией «Недельки», чтобы напечатать «Мурку».

Ответ Сергеевой пришел через две недели.

Далее она обещает выслать «брондеролью» свои сказки и рассказы, а пока посылает новый рассказ:

Второе письмо пришло через два дня:

К сожалению, нет ни одного черновика или копии писем, которые писал Борис Заходер. Но, судя по тому, что после столь категоричного отказа посылать свои произведения Зинаида Михайловна продолжала не только писать, но и присылала рукописи, видимо, Заходер убедил ее продолжить работу. Борис готовил публикацию рассказа «Мурка». Ставил знаки препинания — слегка, очень осторожно, — полностью сохраняя стиль писательницы, редактировал и, написав предисловие, напечатал его в «Неделе».

В папке, где хранятся письма и рукописи Сергеевой, лежат ее три рассказа, которые Борис отредактировал и перепечатал на машинке. Помнится, они тоже были опубликованы.

Приведу пример бережной редакторской работы Бориса Владимировича. Обещала не комментировать, но не могу удержаться, чтобы не обратить внимание на лингвистические несуразности, которые Борис не исправляет. Именно они и восхищали его своей свежестью и неожиданностью. Ведь он сам так любил играть словами и грамматикой.

В рассказе писательницы, который называется «Встреча», есть такие строчки: В дороге, а именно в начале думаешь, что идешь один, присмотришься — совсем не так. Даже если нет рядом попутчика, взглянешь в небо и летит какая-нибудь птица в одну сторону с тобой, а под ноги лучше и не гляди, а то раздавишь кого-нибудь или лучше стой на месте и дай пройти муравью, жучку…

В начале шестидесятых годов я придумала модель блузона из набивных платков. Мода на использование платков появилась позднее. Недаром замечательная Верочка Орлова снялась в фильме «Дети Дон-Кихота» в моей обнове. Когда она появляется в самых первых кадрах, я обычно радостно кричу: «Вот, мой блузон играет в кино!»

Научилась вязать на профессиональном уровне и участвовала в выставке, где опытные вязальщицы удивлялись, как это мне удалось связать свитер-корзину (вязка имитировала переплет корзины из дранки).

Затем делала картины на досках, используя в качестве палитры деревянные игрушки, бусы (распиленные пополам) и сухие травы. Боря называл их «бусография» или «бусограммы».

Был даже ювелирный период. Вероятно, не самый удачный. Однако я заполнила шкатулку разными штучками из серебра. В то время было много недорогих серебряных украшений, но с «глазастыми» подзеркаленными камнями. Вот их-то я и выбрасывала, а вставляла бирюзу, янтарь, малахит и другие натуральные камни, которые обтачивала и подгоняла по месту.

Шила меховые игрушки. Здесь на меня оказала влияние литовская художница, мастер меховой скульптуры, Стаси Самулявичене, с которой мы познакомились (а в дальнейшем — подружились) в середине восьмидесятых на одной из ее московских выставок. Я вскоре побывала у нее в гостях в Каунасе, где она и преподала мне уроки мастерства. Меховой период длился недолго, но я успела сделать большую собаку для Берестова и Винни-Пуха для Бори, а он придумал имена для двух моих пингвинов — Пиня и Гвиня, а смешного кота назвал Толстокотаном или Толстокотанным животным и, конечно, придумал Танго-Толстокотанго.

Каждое мое увлечение Боря встречал с одобрением и поощрял всеми способами. Сразу же покупалось для меня необходимое оборудование, самое лучшее, какое удавалось достать в те трудные времена. Швейную машину мы привезли из Австрии. Вязальную — он выписал из Америки на гонорар за изданные там сказки. Для моих ювелирных поделок купил газовую горелку, полный профессиональный набор инструментов, камней.

Конечно, не обошлось и без литературного влияния Бориса Заходера. Я, правда, что-то записывала о своей жизни и до него (иначе не смогла бы по прошествии нескольких десятилетий воспроизвести свои впечатления о поездке в деревню на Волгу, где получила единственное письмо от Заходера). Но меня смущало присутствие рядом настоящего авторитета, и я старалась не отвлекать мужа своим «писательством». Я вела записи событий, наблюдений за живностью, окружавшей нас. Появился небольшой рассказ о мухоловках, родилась «Повесть о нашем доме и его обитателях», или «Кися Белая». (Одну главу из нее я привожу в этой книге — это история о маленьком Джимми.)

Заходер одобрял мою наблюдательность и стиль, даже хвалил, делая лестные для меня сравнения. Советовал читать Пришвина, Сетон-Томпсона, Грабовского, Даррелла, Чапека. Занялся редактурой моих работ. «Ну кто же так пишет?» — говорил он, глядя с укоризной, и предлагал сначала подумать самой, а потом давал свой, такой естественный вариант. Перевел в компьютер мою повесть. Больше того, он составил сборник своих произведений о кошках и включил в него «Кисю Белую». Даже название придумал: «Краткая кошачья книжка», или «Кошки — это кошки». Собрал книгу, написал предисловие, но она, к сожалению, осталась неизданной. Не успел.

И если страданий, огорчений и вообще невзгод было вдоволь, то горшочка с медом никто не дарил.

Чего стоит одна история с изданием его «избранного» к 60-летию. В Союзе писателей и Детгизе (кажется, уже тогда называвшемся издательством «Детская литература») начались разговоры о том, что можно бы выпустить избранные сочинения.

В те времена это было привилегией и свидетельством признания. Чем больше томов, тем, значит, признаннее писатель. Вообще у «инстанций» взгляд был такой: издавая писателя, ему оказывают милость. Чем больше томов — тем бóльшая милость.

Однако время шло, заглохли разговоры. И вдруг в 1980 году Борис получил официальную бумагу из Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, где лично Б. И. Стукалин, председатель данного комитета, сообщал об утверждении плана на выпуск двухтомника его сочинений.

А через несколько дней позвонили из Детгиза и сообщили, что они готовят к выпуску однотомник.

Реакция Бориса Владимировича была неожиданной:

Далее опять процитирую Заходера («История моих публикаций»):

Не буду пересказывать все письмо. Одна фраза из него скажет все: «Сообщение о двухтомнике в письме 1–552/47 от 26.02.80 г. было ошибочным. С уважением, председатель Б. И. Стукалин».

Было бы несправедливым умолчать, что не одни неприятности сыпались на голову писателя. Однако такой приятный факт, как получение диплома Андерсена за «Алису в стране чудес», тоже был омрачен. Борис Заходер получил его не лично (его даже не пригласили на вручение), а из рук тех, кто был допущен до такой почетной поездки за границу. (Уже не помню, кто передал его дипломанту.)

После так называемой «перестройки» начались светлые дни для писателя. Его стали издавать не по графику милости от начальства, а по потребностям читателей, то есть сколько купят.

В 1993 году поэт получил премию и диплом за № 1 Ассоциации детских писателей и Национальной секции России в Международном совете по детской литературе за «вклад в развитие детской литературы». К сожалению, в Колонный зал Дома союзов ездила получать награду я со своими внуками, которые читали стихи, написанные им для этого случая, — сам он лежал на операции.

Была еще одна награда, которую Борис Заходер принял с удовольствием. В 1998 году Министерство образования России постановило: «За заслуги в воспитании детей, мудрость и доброту его литературных произведений, большой вклад в культуру нашей страны и в связи с 80-летием наградить медалью К. Д. Ушинского». Событие вдвойне приятное, так как это единственная награда, которую писатель получил лично. Вручил ее известный общественный деятель, профессор психологии А. Г. Асмолов на нашей террасе в Комаровке, в день рождения Бориса.

Последняя история с получением Государственной премии произошла за несколько месяцев до кончины поэта. Не привыкший к почестям, наградам, поощрениям со стороны власти, узнав, что его выдвинули на соискание Государственной премии и просят собрать соответствующие бумаги, Борис решил сразу же отказаться от этой попытки. Он был уверен, что все равно не дадут и незачем себя тревожить, слушать и читать благоглупости недоброжелателей. Нашлись такие, кто успел сказать, что он не подходит по условиям и сценарию этого награждения. Он молчал, терпел, пока не узнал, что все-таки получил. Тогда он написал письмо с отказом от премии. Но уговоры тех, кто боролся за него, и убедительные доводы друзей склонили Бориса принять премию.

«По крайней мере, не всякий чиновник плюнет теперь тебе в лицо», — резюмировал он, припомнив слова К. И. Чуковского после получения им высокой награды.

И тут же сочинил шуточную эпиграмму:

И опять — теперь уже в Кремле — премию Бориса получала я.

Не скрою, мне было приятно, принимая цветы, услышать слова признательности и пожелание здоровья, которые я должна была передать Борису Заходеру.

Диплом лауреата Государственной премии Российской Федерации в области литературы от 9 июня 2000 года за № 570, предназначенный Борису Заходеру, я храню среди памятных предметов, фотографий, безделушек, которые обычно размешают на книжных полках. А денежное выражение награды, поделенное для экономии государственных средств с другим лауреатом, явилось как раз той суммой, которой хватило, чтобы в этом же году, через пять месяцев, похоронить мужа…

(Судьба другого лауреата, достойного человека, оказалась столь же трагична. Он умер, кажется, через четыре месяца после получения награды.)