В Поволжье, недалеко от великой русской реки, у густого соснового бора расположено по сей день старинное село, где я родился. Называется оно Шатрашаны. Почему оно так называется, никто из односельчан не знал. Предание говорит о том, что когда-то по этим местам шли монгольские полчища, которые разбивали здесь шатры и жили в них. Возможно, в этом и кроется корень названия села. Места были глухие, защищенные лесами, вокруг много лугов, поросших сочными травами. На зеленых склонах холмов располагались на отдых кочевники и жили там некоторое время, готовясь к дальнейшим походам.

В свое время по нашим местам проходили вольницы Степана Разина и Емельяна Пугачева. Былины о пугачевских делах из поколения в поколение передавались в народе. Я не раз слышал в 1900 году рассказы моей старой бабушки Марфы Сидоровны о том, как расправлялся Пугачев с помещиками.

Половину жителей села с далекого прошлого составляли русские, другая половина – татары.

Наше село большое – дворов до пятисот, а может, и больше. Своей земли у крестьян было мало. Многие уходили на все лето и на зиму на заработки в город. Так что крестьяне села Шатрашаны представляли собой полубатраков, полурабочих.

Род Тюленевых, – видимо, один из старейших в нашем селе. В Шатрашанах было около 18 семей Тюленевых, имевших дальнее родство.

Мой отец, Владимир Евстигнеевич, был солдатом. Участвовал в Русско-турецкой войне в звании бомбардира-наводчика артиллерии, был награжден медалью за храбрость. Он много читал всевозможных книг и считался на селе грамотеем. У него было шестеро сыновей и две дочери, двое ребят от первой жены, которая умерла в 1890 году, а шестеро от второй. Я был первенцем от второй жены, третьим его сыном.

Я очень любил рассматривать его медаль, полученную в турецкой войне. Но больше всего мне, пятилетнему мальчугану, хотелось подержать Георгиевский крест, которым был награжден дед, участник войны на Кавказе. Дед – это отец моей матери. Он был лесником, и мы с матерью часто к нему ходили. Земельного надела у отца не было. Он как солдат не получил его, поэтому занимался отхожим промыслом.

Мое мальчишеское увлечение – делать деревянные ружья. Однажды смастерил небольшое ружейное ложе. Где-то достал трубку от зонта, присоединил ее к стволу. У дедушки достал немного пороха, собрал ребят, и мы в огородах, где уже выросли большие подсолнухи, решили пострелять. Я держал в руках самодельное оружие, а соседский парнишка Алешка поджигал запал спичкой. Ружье мое разорвалось, но, видимо, заряд был небольшим, нас лишь немного опалило. Нас за это здорово поколотили, и мы больше такой стрельбой не занимались.

Мать моя, Агафья Максимовна, была трудолюбивая, добрая, очень отзывчивая к чужим горестям. Как ни трудно было ей ухаживать за десятком ребят, она никогда не роптала, не давала согнуть себя нужде.

В 1906 году я закончил трехлетнюю сельскую школу первым учеником. Получил похвальный лист и в качестве премии – Евангелие в хорошем переплете. Страсть к учебе у меня была большая, очень любил математику, но, увы, бедность не позволяла дальше учиться. Я, как и все мои односельчане, стал заниматься по хозяйству, а в зимние вечера – кустарной работой. Зима в Поволжье устанавливается рано и тянется от Покрова до Пасхи. Все мужчины, в том числе из нашего села, всю зиму ткали рогожу или циновки, валяли валенки или плели корзины, а затем сдавали их хозяевам, вывозившим товар на рынок. Женщины обычно всю зиму ткали холсты и шили из них.

Стал я работать дома – вместе с отцом ткал рогожи. Потом удалось пристроить меня подмастерьем в сельскую кузницу, а к концу 1904 года отец отвез в город Симбирск и оставил там чернорабочим на крахмальнопаточном заводе «Никита Понизовкин и сыновья».

Хотя завод и делал патоку, но мне там было не сладко. Приходилось с утра до вечера перетаскивать с места на место бочки, убирать мусор во дворе, колоть дрова. Работал много, а заработки были, как говорится, с гулькин нос. Едва хватало на то, чтобы прокормить себя. Домой я не смог послать ни гроша. И в конце концов отец пришел к выводу: лучше уж мне трудиться дома, чем даром гнуть спину на паточного фабриканта.

И я вернулся в родное село…

Слезы матерей моего родного села, вызванные войной 1904–1905 годов, связанные с жестоким террором – подавлением широкой революционной волны, прокатившейся по селам Поволжья, никогда не изгладятся из моей памяти. С тех пор я начал познавать сущность войны, сущность народного движения.

Ясно помню, как матери нашего села, проводив своих сыновей на Дальний Восток, скрытно или не таясь проливали слезы. Плакали они, когда провожали, плакали тогда, когда не было весточки с войны, и плакали, когда получали письма.

– Прочти, родной, письмецо, – говорила мне бабушка Марфа Сидоровна, – узнай, что пишет мой сокол ясный – Петя, – а слезы ручьем текут по ее старческим щекам.

В эту минуту мне становилось очень грустно, но я, преодолев свою грусть, говорил бабушке:

– Зачем же ты плачешь, ведь дядя Петя жив, это от него и письмо.

– Жив, милый, жив, – говорила мне она, – от этого-то я и плачу. Ведь он, наверно, замучился в такой далекой дороге. Подумать только и то страшно, куда его загнали. На Сахалин. Ну разве из такой дали кто вернется?.. Да еще эта нечисть япошки, поди, они не люди, а звери. Ах, Боже! Когда же это кончится война, – вздыхая, говорила бабушка.

Я, не дав договорить ей последнее слово, восклицаю:

– А кончится война тогда, когда мы всыпем японцам по первое число, они тогда сразу мир запросят!

Я не заметил, как со двора в избу вошел мой отец. Он посмотрел на меня и на письмо, которое я читал.

– Ну как, жив Петр, где находится, что пишет?

– Да вот пишет, что загнали его на Сахалин. Как будто бы там боев нет, а вот под Порт-Артуром, сообщает, идут страшные бои. Японцы что-то заняли у нас – что – непонятно, зачеркнуты эти строчки в письме.

Отец взял из моих рук письмо, посмотрел его и как бы с досадой сказал:

– Наши Порт-Артур сдали, ну, это к лучшему.

Почему отец сказал, что сдача Порт-Артура к лучшему, – я так и не понял. Бабушка набожно перекрестилась. Я же, набравшись храбрости, сказал отцу:

– А все же мы японцев победим.

Отец посмотрел на меня и сказал:

– Молод ты еще, сынок, и тебе не понять этой мудрости.

Мне стало почему-то нехорошо, стыдно своих слов, в голове мелькнула мысль – как это так, что наш белый царь и не победит японского царя. Почему же русский царь Петр Великий победил шведов, почему же Россия победила Наполеона? Хотелось в эту минуту поговорить с отцом, но вспомнил, что он сказал обо мне – «молод ты еще», хотя я с ним был не согласен, ибо мне шел тринадцатый год. Я окончил сельскую школу и считал себя взрослым.

Не сказав больше ни слова отцу, я решил спросить нашего уважаемого сельского учителя, кто же в войне с Японией победит. Однако мне не пришлось скоро увидеть учителя, и я забыл этот вопрос.

Правительство царской России с первых дней войны с Японией опозорилось. Эта печальная весть разносилась с быстротой молнии по всей Руси, вызывала революционный подъем рабочего класса промышленных городов, докатилась до глухих деревень и сел. Но русский мужик не хотел верить в то, что Россия в войне с Японией проиграет. Он знал свою могучую силу, он знал, что если для этой силы создать необходимые условия и направить ее на правильный путь, то эта сила всегда победит. Но факты – упрямая вещь. Они говорили о том, что японцы на море потопили наш флот, а на суше – захватили Порт-Артур и наступают на Харбин.

Крестьяне стали задумываться и искать причины поражения, стали больше прислушиваться к рабочему классу. Начали больше брать пример с городского рабочего, который в это время под руководством революционных партий поднимал повсюду восстания. Революционная волна с еще большей быстротой, чем вести о неудачах на Дальнем Востоке, начала разливаться по деревням и селам и вовлекать их население в революционное движение. К осени 1905 и весне 1906 года крестьянское восстание охватило все Поволжье.

Эта новая волна совпала с началом моей сознательной жизни и никогда не изгладится из памяти.

…Осенний вечер окутал непроницаемой темнотой небольшие избы с соломенными крышами. Моросил дождь. Казалось, что в такую погоду да еще после тяжелого дневного труда на полевых работах крестьяне села Шатрашаны должны были погрузиться в сон. Но народ не ложился спать. Время шло к полуночи, а огоньки все еще светились то в одном, то в другом конце села, в большинстве изб.

Ночные сторожа не раз уже прошлись по улицам села, давая знать о себе, что они бодрствуют, а стало быть, хорошо сторожат. При другой обстановке, когда не было волнений в народе, сторожа не раз бы заглянули в окно той или иной избы, где долго горел свет. Несколько позднее узнал бы урядник села, что крестьяне допускают «беспорядки», и пошла бы «писать губерния».

Почему же долго не ложились спать крестьяне в этот осенний вечер? На то была веская причина. Гаврила Иванович Гуськов сегодня приехал из города Симбирска и привез весть о том, что в селе Нагаткино восстали крестьяне и что мужики прогнали управляющего помещика Белякова и все помещичье движимое и недвижимое имущество забирают и делят между собой. По приезде Гаврилы эта весть быстро облетела все село. А вечером крестьяне группами по десять-пятнадцать человек собрались в избах и обсуждали этот вопрос.

В избе, которая стояла недалеко от церкви, посреди села, которая принадлежала моему отцу, также собралось до двух десятков крестьян. Здесь же был и Гаврила Иванович Гуськов, наш сосед. Младшие мои братья спали, а я, несмотря на позднее время и сон, от которого слипались мои глаза, лежал на полатях и чутко прислушивался к каждому слову. Говорили много о восстании нагаткинских крестьян. Большинство одобряло и хвалило эти смелые действия.

– Вот, друзья, как надо обращаться с этими кровопивцами, а мы с вами спины до земли гнем перед каким-то басурманом, этим управляющим князя Голицына. Больше того, мы даже не знаем, кто он и откуда эта нехристь приехала. Где его выкопал князь Голицын?!

Молодой парень лет двадцати с небольшим Афанасий перебил речь Гаврилы Гуськова и продолжал:

– Ты, брат дядя Гаврила, ежедневно поденно работаешь в имении и ежедневно видишь управляющего, да и речь его слышал. Помнишь, как он тебя распекал, когда ты своей лошади сноп овса взял со скирды. А посмотри на его рожу, и сразу можно установить, откуда эта гадина.

– Я думаю, что он француз, – вставил Гаврила.

– Какой черт француз, ты обрати внимание, какой он злой. Французы такие не бывают. Хотя черт их знает.

Не дождавшись ответа, Афанасий сделал заключение, что управляющий, видимо, из Германии, а может, еще хуже – японец.

– Вот до чего, братцы, мы дожили. На нашей матушке-Руси помещики себе и управляющих как будто бы не могут найти, а почему? Они боятся русского человека. Через иноверцев, они считают, скорее и лучше содрать с нас шкуру. – Это говорил отец.

Когда он умолк, в избу вошел учитель Иван Степанович Новиков. Он принес с собой какие-то брошюрки, которые передал отцу. Отец попросил внимания и предложил прочесть брошюрку, которая была озаглавлена «Хлеб, соль и свобода». В ней популярно и очень понятно было изложено об эксплуатации трудового народа; о грабеже, который ведут торговый и промышленный капитал. В конце брошюрки было стихотворение, которое через несколько дней в открытую пели мальчишки. Некоторые строки я помню до сегодняшнего дня.

Брошюра взволновала наших мужиков не меньше, чем весть о восстании нагаткинских крестьян.

Долго продолжали мужики говорить о том, что нужно делать. Наконец, было решено созвать общественный сход, под предлогом обсуждения вопроса о купле помещичьей земли.

Крестьянское восстание продолжало расширяться по всей Симбирской губернии. Среди населения основной темой разговоров только и было, как о восстании то одного, то другого села.

Шатрашанские крестьяне ждали с нетерпением общего схода, который был назначен на один из воскресных дней в октябре месяце. Мужики торопились с общим собранием, они под тем или иным предлогом собирались предъявить свои экономические и политические требования к помещику – князю Голицыну.

Царская охранка, в свою очередь, также не дремала. До общего схода в селе Шатрашаны управляющий вызвал из Симбирска до полусотни стражников, которые расположились со всеми удобствами в имении, зорко охраняя помещичий дом.

Когда в имение прибыли стражники, управляющий, опираясь на них, стал запугивать крестьян тем, что они жестоко ответят за все случаи проявления с их стороны бунта, как выражался он. Это не напугало шатрашанцев. Общий сход села был собран. На этот сход прибыл земский начальник, который, видимо, хотел своим присутствием и наличием стражников предупредить восстание. На собрании крестьяне твердо предъявили свои требования: продать им землю и передать все движимое и недвижимое имущество имения. Земский начальник сказал, что это зависит от хозяина и что самим этого делать нельзя.

– Это грабеж! – начал в истерике выкрикивать он.

Как громом оглушила эта речь земского начальника мужиков. Первоначально произошло общее волнение всего собрания, а когда народ несколько успокоился, я услышал речь отца, который говорил, что крестьяне никогда грабителями не были и не будут, наоборот – помещики грабят крестьян.

– Кто князю Голицыну нажил имение, когда он сам не только не работает, но палец о палец не ударяет. Скажи-ка, господин земский начальник, почему князь Голицын один владеет таким огромным участком земли, когда мы всем селом этого не имеем? А что, вы не знаете, что ли, мужику курицу выпустить некуда, а вы еще упрекаете мужика в грабеже. Вы скажите, пожалуйста, есть на вас крест или вы такой же, как и наш управляющий, безбожник? Вы сообщник его!

Земский начальник хотел что-то сказать, но множество голосов заглушило его слова. Народ шумел, как пчелы в улье. Из-за шума трудно было ясно услышать, что говорили мужики. Слышались лишь отдельные выкрики:

– Сами вы грабитель… Ишь, умник нашелся… Долой его, пузатого черта!

Я с ребятами стоял в сторонке. Мы забрались на высокий плетень двора, где проходил сход. Нам хорошо было видно, как земский начальник утирался платком и крутился на месте как белка в колесе после каждого выкрика по его адресу.

Под свист и разные прибаутки мужиков земский начальник покинул, вернее, сбежал с собрания. Сельский староста и старшина, присутствовавшие на сходе и находившиеся все время около своего начальника, перепугались не меньше. Они навесили себе на грудь должностные медали для большего своего авторитета, а главное – для того, чтобы все знали, что их личности неприкосновенны. Они пытались уговорить крестьян, но это не помогало. Возбуждение, злоба на управляющего и земского начальника продолжали возрастать. Мужики, особенно из среды бедноты и батраков, требовали решить вопрос тотчас же. Они предлагали всем сходом пойти в имение, вызвать управляющего и объявить ему свои требования. И вот тысячная толпа мужиков всего села, а с ними вместе и масса мальчиков и подростков двинулись к имению, которое было расположено на окраине села.

Прекрасный фруктовый сад, длинные широкие липовые и березовые аллеи, которыми был обнесен барский дом, были затоплены людской массой. Все шли к имению, к дому, где проживал управляющий. И вдруг перед людьми образовалась из стражников вооруженная цепь, которая преградила путь. С ружьями наперевес стояли «фараоны» перед людской массой. На одну минуту мужики остановились, как бы в недоумении. Казалось, что сейчас вся эта людская масса повернет обратно, туда, откуда пришла, а стражники откроют по ним пальбу. Но этого не произошло. Вперед вышел молодой рослый парень Афанасий, который, сняв с головы картуз, зычным голосом крикнул:

– Ну, стреляйте! Но помните, мы вам этого не простим!

И с этими словами он один двинулся вперед. Цепь стражников расступилась. Мужики с сильным шумом ринулись к дому.

Один за другим уходили вооруженные стражники обратно к себе, а некоторые в дом управляющего. Другого выхода у них не было. Их всех в бешеной ненависти могли смять и задушить те люди, которые жаждали свободы и равноправия.

Обнажив головы, стояли крестьяне около барского дома, ожидая выхода к ним управляющего, но тот, видимо, приводил себя в порядок после сильного испуга, долго не выходил к мужикам.

Наконец, он, бледный как полотно, появился на балконе. Не попадая зубом на зуб, он обратился к собравшимся людям со следующими словами:

– Что вы хотите, старики?

Народ хором ответил:

– Мы хотим, чтоб нам продали землю за недорогую цену, а также тягловую силу и сельскохозяйственный инвентарь. Цену за землю просим объявить нам сегодня!

Управляющий долго утирал платком вспотевшую лысину, видно было, как он продолжал волноваться. Откашлялся и заговорил:

– Дорогие отцы, – но затем поправился: – Дорогие старики. Я ничего вам сказать не могу о продаже земли и тем более о ее цене! – Затем, передохнув, добавил: – Я не хозяин, хозяин в данное время уехал за границу.

Народ, видимо, заранее знал, что ответит управляющий. Вновь хором загудели голоса мужиков:

– Если вы не хозяин, то почему же вы гнете нас в бараний рог? Почему вы душите нас разными штрафами?!

– Братцы… – хотел было что-то сказать управляющий, но в это время из толпы ответил ему сильный голос:

– Вам братец в Брянском лесу серый волк!

Взрыв смеха оглушил всех на барской поляне. Управляющий, опять еле оправившись от испуга, продолжал лепетать:

– Старики, вы поймите, ведь я не хозяин, не хозяин!

– Ну, уж если вы не хозяин, так катитесь от нас подобру-поздорову, пока не поздно. А землицу мы обработаем сами, не для вашего господина, для себя.

Управляющий молчал как пришибленный и ничего не ответил на это. Он искал глазами дверь и, видимо, хотел уйти.

Нас, мальчишек, очень обрадовали бесцеремонные, смелые действия наших односельчан.

– Вот так да! – говорили ребята. – Это, пожалуй, похлеще, чем сделали нагаткинские мужики со своим управляющим.

– Конечно, мы сильнее дали жару, – сказал я.

– Сильнее, может быть, и не сильнее, – перебили меня Яшка Тиншенков и Петька Шишканов, – потому что нагаткинские мужики выгнали управляющего, а мы еще нет.

– Ну а что же, – сказал я, – и мы выгоним, и еще с большим треском. А вы думаете, просто выгнать нашего управляющего? Что это вам, беляковский, что ли, управляющий? Поди, наш сам немалая шишка, а то разве взял бы его в управляющие князь Голицын. А разве спроста к нему стражники прискакали, видели, как они хотели по нас стрелять.

В это время мужики начали расходиться. По дороге домой они решили начать пахать зябь на барском земельном участке. Мы все еще продолжали стоять и наблюдать за барским домом. В окне мы увидели силуэт, это был конторщик, работавший в имении. Он хорошо знал по фамилиям всех наших шатрашанских мужиков и переписал из них активистов.

После столь бурного общего собрания села, резких требований и обращения с земским начальником и управляющим крестьяне долго не могли успокоиться. Продолжались сходки, толковали о происшедшем. Некоторые малодушные крестьяне раскаивались в том, что пошли на сход и в имение. Они расценивали это как бунт и ждали строгого наказания.

Большинство же шатрашанцев продолжали доказывать правоту своих деяний. Они говорили, что если даже сам царь узнает их требования, то им, как малоземельным, продадут землю и никогда никто их не будет наказывать. За что?! За что наказывать, говорили крестьяне, ведь наши требования законны, скажет царь. Когда 17 октября вышел царский манифест о политических свободах, это ободрило и даже обрадовало крестьян, еще больше убедило их в правоте своих требований. Избрав уполномоченных, мужики послали их к управляющему говорить о купле земли, поскольку осень была на исходе и приближалась суровая волжская зима. Требовалось топливо, и этот свой вопрос крестьянин хотел решить за счет барского леса.

Несмотря на царский манифест, помещичьей земли и леса крестьяне не получили. Управляющий отказал во всем. Крестьяне сильно обеспокоились и еще больше возненавидели управляющего барским имением, думая, что в нем кроются все их неудачи. Они даже написали жалобу царю, но эта жалоба дошла только до канцелярии губернатора. Ничего не помогало. Видимо, правдива народная пословица «до Бога высоко, до царя далеко», как говорили крестьяне. В то же время народный гнев все ширился.

В одну осеннюю темную ночь жители села были разбужены звоном церковного колокола. Обычно такой тревожный набат извещал о несчастье, постигшем население села.

Когда я выскочил на улицу, перед моими глазами предстало огромное зарево пожара. Горело имение князя Голицына. Горели амбары с хлебом, горели конюшни, где стояли лошади стражников. Крестьяне села и глазом не моргнули на пожар, они не волновались, и ни один из них не побежал тушить пожар. Налицо был сговор. В ночной тишине можно было слышать разговоры: пусть горит дотла, пусть пропадает все это награбленное прахом. А стражникам будет хороший урок, чтоб они не шли против своего же брата.

Пожар дотла уничтожил несколько корпусов амбаров с зерном ржи, конюшню с лошадьми и седлами стражников. Уцелевшие стражники и управляющий бежали в Симбирск.

Поздней осенью с войны стали приходить домой демобилизованные солдаты. Тяготы войны, много несправедливостей, увиденных ими на Дальнем Востоке, наложили на них сильный отпечаток ненависти против эксплуататорских классов. Они как бы влили живую струю в повстанческое движение крестьян. Особенно бурно проходили выборы представителей в царскую Думу. Уполномоченным давались наказы с требованием крестьян по всем их нуждам с тем, чтобы правительство облегчило налоги и наделило крестьян землей. Долго питали надежду крестьяне на то, что они получат скоро от царя помощь. Конечно, это было не что иное, как иллюзия, которой тешили себя крестьяне…

В действительности же на восставших надвигалась грозная царская реакция. Помнится, что уже в ноябре в село вернулся управляющий, а вместе с ним до эскадрона конных стражников и жандармов. В декабре эта вооруженная сила увеличилась. Село Шатрашаны было наводнено этими «опричниками», как называли их крестьяне.

А как только установилась зима, в село на постой из уездного города Алатыря прибыл полк драгун. Начались репрессии и избиение крестьян. Если ранее стражники и жандармы боялись даже днем проходить по улицам, то в декабре они днем и ночью стали разъезжать и ходить по селу. Пьяных «опричников» можно было встретить всюду. Старики с ними не вступали в ссору, но молодежь, особенно демобилизованные солдаты, не спускали обид, они при каждой стычке с «опричниками» пускали в ход домашнее оружие и камни. Особенно часто стычки крестьян со стражниками происходили в ночное время. Стражники вели слежку, а крестьяне, заманив их в засады, били до полусмерти. Решительных мер вооруженная сила, находившаяся в имении, против крестьян не применяла, то ли боялись, то ли не было на это приказа. Так тянулось время…

Свобода царского манифеста осталась на бумаге. Больше того, о нем запрещалось даже и говорить. Как уже я сказал, в село прибыл на постой полк драгун. Представители, посланные в губернскую думу, были выгнаны оттуда. В Шатрашаны начали приезжать из губернского города Симбирска разные начальствующие лица.

Начались облавы. В январе отца вызвали в имение, точнее, не вызвали, а увели стражники. Через три часа он еле дошел домой. Окровавленный, избитый исправником и стражниками. Под слезы моей матери он рассказал нам, как его допрашивал исправник, который хотел выведать всех активных «бунтовщиков» села. Когда отец отказался наотрез отвечать, тот начал его избивать. Затем передал стражникам, те в свою очередь били плетьми. Затем снова доставили к исправнику, и снова отец отказался назвать своих сообщников. Тогда ему приказали вызвать троих односельчан – Чурбашкина, Алешечкина и Уланова – и привести их в имение. К счастью, с отцом по тропке не пошел ни один стражник.

Отец сказал, что он дорогой продумал все и решил товарищей не вызывать и в имение не вести. А самому бежать и скрыться до тех пор, покамест будет свирепствовать разгул стражников в Шатрашанах.

Было уже около двенадцати часов ночи. Отец привел себя несколько в порядок. А затем мы запрягли с ним лошадь в сани, и он сказал на прощание матери и старшему сыну Антону, что уезжает километров за тридцать в чувашское село Темерсяны, где думает найти работу, и чтоб об этом никто не знал. Кто будет спрашивать, отвечать, что уехал на мельницу в село Архангельское.

Итак, отец решил скрыться от царских палачей. Отвезти должен был его я.

В лунную морозную январскую ночь, в 2 часа, мы выехали в село Темерсяны и приехали туда утром. В этом селе у отца был хорошо знакомый ему человек, имени и фамилии которого я сейчас не помню, который нас принял и скрывал отца три месяца.

Накормив лошадь, отец отправил меня обратно, но приказал ехать совсем другой дорогой, по которой я благополучно добрался домой, к большой радости моей матери.

На другой день к нам в дом прибыли стражники за отцом, но мать им сказала, что он уехал на мельницу. Почему-то они не стали придираться, а приказали: как только отец приедет с мельницы, он должен явиться. Говорили, что Чурбашкина, Алешечкина и Уланова вызывали в имение к исправнику, но не били и вскоре отпустили по домам.

Весть о вызове крестьян в имение к начальству, о побоях отца и даже о том, что он скрылся, облетела «по секрету» все село. Некоторые мужики начали уходить из села, как они говорили, куда глаза глядят.

Начальство все это пронюхало. Чтобы не дать возможности разбежаться крестьянам и скорее покончить с расправой, село было со всех концов оцеплено охраной. На третий или четвертый день после случая с отцом был созван сход всего села. Но на сход никто не вышел.

Тогда стали собирать крестьян силой. И когда согнали всех мужиков села на церковную площадь, сюда прибыли исправник, земский начальник и управляющий имением князя Голицына.

Началась поверка собравшихся, а затем выявление активистов. Управляющий первой зачитал фамилию моего отца, но его не было. Вышел мой брат Антон, который сказал, что отца нет. Ему приказали найти и привести. Брат пришел домой. Он знал, где скрывается отец, и был рад, что его отпустили. До ночи Антон просидел на сеновале, а с наступлением ночи скрылся, так же как и отец.

На площади царские палачи отобрали сорок человек передовых крестьян, оцепили их конным конвоем стражников и жандармов и, избивая публично плетьми, погнали в имение.

Оставшиеся на площади мужики долго не хотели расходиться. Они охали и вздыхали, но поделать ничего не могли – сила была на стороне помещика…

Целых полмесяца держали мужиков в имении. Что только не делали с ними: избивали плетьми до потери сознания, заставляли работать день и ночь. Затем повторяли допросы и снова били.

Несмотря на жестокий террор, крестьяне всем селом начали требовать освобождения забранных крестьян. Писали прокурору. Что подействовало, трудно сказать, но всех мужиков отпустили, установив над ними строгий надзор. Особенно строгий надзор был установлен над нашим домом. К нам ежедневно приходил стражник для обыска. Искали отца и брата. Наш дом со стороны жандармов считался подозрительным, опасным.

Как бы стиснув от зубной боли зубы, шатрашанцы мужественно переносили произвол царской вооруженной банды. Пьяные стражники днем и ночью врывались в дома крестьян, делали как бы обыски и облавы, на самом же деле грабили крестьян и издевались над ними. Особенно бесцеремонно стражники обращались с нашей семьей. Под предлогом строгого надзора за нашим домом пьяные стражники врывались к нам в любое время. Обнажив шашки, они шарили по углам, как бы ища спрятавшихся отца и брата. На самом же деле брали что попало под руку и несли все это в имение. Мать молчала, когда происходил этот грабеж. Она только старалась уберечь нас, своих детей.

Видимо, для окончательного завершения подавления крестьянского восстания в конце февраля в селе проводился подворный обыск. Начальство, наверное, беспокоило наличие у крестьян политических прокламаций и брошюр, так как их извлекли до этого очень мало. Кроме того, при обыске изымали все, что хотели, что являлось ценным для наживы. Было известно, что тот самый исправник, который избил отца, шел с обыском, во главе стражников, по улице, где жили мы. В семье у нас, после того как скрылись отец и брат, я остался из мужчин самый старший.

Я знал, что у нас в доме имелись политические брошюрки, но поскольку нас часто посещали стражники и производили обыск и раньше, то я не только политические брошюрки, но и все более или менее подозрительные книги надежно спрятал на чердаке.

Обыск у нас длился недолго, главным образом, стражники рылись в книгах. Правда, книг у нас было немного, их все и перелистали стражники на глазах исправника, который руководил обыском.

Не найдя ничего компрометирующего среди книг, исправник начал злиться и багроветь. Ему на глаза попались две книги, лежавшие на полке, – «Воскресение» Л.Н. Толстого и «Обрыв» И.А. Гончарова. Исправник приказал мне подать их ему. Когда я доставал эти книги, стражник, стоявший рядом со мной, начал бить меня нагайкой. Я ожидал этого, но все же книги выпали из моих рук, и я, окаменев, сжал зубы. Я не плакал, это еще больше раздражало исправника. Но бедная моя мать упала в обморок, а затем, опомнившись и придя в себя, она бросилась на колени перед исправником, прося для меня пощады.

Исправник пренебрежительно отвернулся от матери и грубо сказал:

– Ваш сын весь в отца, примите меры хорошего воспитания, а то ему плохо будет.

Слова исправника меня не напугали, а обрадовали. У меня даже боль от нагайки прошла, а в голове промелькнула мысль: ох, хорошо, что я буду таким, как мой отец, как все те наши односельчане, которые так мужественно переносят побои и ничего не боятся.

Не зная, что еще сделать, исправник обратил внимание на дрова, лежавшие около печки для просушки. Он приказал эти дрова немедленно отнести в имение, тогда как большая часть дров, которая лежала во дворе, осталась нетронутой.

Затем он допрашивал мать и меня – где скрывается отец. Мы единогласно заявили, что ничего не знаем. Недовольный результатами обыска, раздраженный исправник ушел с нашего двора.

Я с трудом запряг лошадь в сани, повез дрова в имение. Когда я въезжал в усадьбу, увидел пьяных стражников, которые чем-то занимались, то ли ружейными приемами, то ли чисткой оружия. Ехать мне нужно было мимо них. И вот когда мои сани были напротив них, один из стражников нарочно прицелился в меня из карабина. Я в душе сильно перепугался и невольно прилег в санях вниз лицом.

Вдруг услышав хамский смех, я понял, что стражники смеялись надо мной.

Сбросив быстро дрова, я возвратился домой. Мать схватила меня в объятия и долго плакала около меня. Я не находил слов для ее утешения.

До марта 1906 года тянулось следствие по делу восстания шатрашанцев. Следствие вели губернские следователи, побоев стало меньше. Да и большинство стражников и жандармов уехали из села. Ушел из села и полк драгун. Отец и брат вернулись домой. Их долго допрашивали. А затем был суд над всеми крестьянами села, которые привлекались по делу крестьянского восстания.

Десятерых суд приговорил к двум годам тюрьмы. Среди этих десяти был и мой отец. Другим тридцати крестьянам, в том числе и моему брату Антону, дали по одному году тюрьмы. С апреля все осужденные сидели в городе Буинске – в уездной тюрьме.

Один только раз мне пришлось увидеть отца, и то издали. Заключенные ходили по двору тюрьмы. Это было в начале июня.

Шатрашанцы приготовили сухарей, которые послали в тюрьму для передачи своим землякам, так как они голодали. Но голодали не только в острогах, голодали мужики и рабочие всюду. И часто можно было слышать на улице села протяжную песнь, в которой были слова – чей по Волге стон раздается в острогах, на полях и в степи… Волга, Волга, весной многоводна ты уже не так. Затопляешь луга, как великою скорбью народной переполнилась наша земля…

Еще не сошел снег с полей, а крестьяне уже выехали на обработку своих узких полосок земли. Каждый старался поскорее кончить весенний сев и пораньше уйти на заработки в город. Мы всей семьей, после того как угнали и посадили отца и брата в тюрьму, порешили с матерью, что пахать и засевать землю весной 1906 года буду я. Пахать сохой я кое-как умел, а сеять, я считал, хитрость небольшая. Но, как я убедился вскоре на практике, для того чтобы хорошо сеять, нужны знания и сила. Если же их нет, то после посева остается много незасеянных мест. Так оно и получилось. Когда появились всходы, мы обнаружили с матерью много пустых мест… Так называемых обсевов.

На весеннюю пахоту я выехал вместе со своими односельчанами. Пробороздив 12-саженную по ширине полосу на несколько полосок, я начал сеять овес. Первую полоску я засевал очень долго. Было как-то неудобно сеять. Я бросал горсти семян то под правую, то под левую ногу.

Старый опытный мужик – Чурбашкин Сергей, работавший недалеко от меня, заметил это. Он подошел ко мне и научил меня, как нужно рассевать семена. Он сказал: брать семена в горсть нужно сжимая их в руке, а затем под каждую левую поступь ноги бросать семена. Он сам показал мне это, а затем я в его присутствии повторил урок.

Весенняя работа в поле кое-как была завершена, но это не облегчило горя матери. Мать часто по ночам плакала, скрывая это от нас.

Весну и лето 1906 года шатрашанские крестьяне пережили в исключительно тяжелых условиях. Судьба сорока человек из села, посаженных в тюрьму, не давала мужикам покоя, часто втихомолку вспоминали о происшедшем восстании, и все село жалело заключенных.

Невзирая на нищету и оставшихся сирот, чиновники безжалостно взимали недоимки. За недоимки у крестьян отбирали последнюю коровенку, домашнюю утварь и за бесценок продавали все это на базаре.

Слезы матери, тюремное заключение отца и брата вызывали во мне не столько чувство жалости, сколько желание уйти в город и там на заводе или фабрике заглушить свое горе, услышать правду и научиться бороться с угнетателями.

Мать не хотела, чтобы я уходил. Она часто говорила мне: куда ты пойдешь, дитя мое; во-первых, ты молод, во-вторых, ты еще не знаешь никакого ремесла. Долго по вечерам я думал над словами, сказанными мне матерью, но все же решил уйти «в чужие люди». Я доказывал матери, что на заводы в город идут работать не только люди, знающие ту или иную специальность, но и те, которые хотят получить специальность на производстве.

Добрая моя мать, как все матери, не стала меня удерживать, она благословила меня и только сказала:

– Ну, сынок, добрый тебе путь, смотри за собой и помни, не забывай, что у тебя есть отец, который сидит в тюрьме, страдает за народ, у тебя есть мать, которая любит тебя. Береги себя.

Я чуть было не заплакал, и только скорбь матери, которую мог усилить мой плач, удержала меня…

Итак, в конце мая я ушел из родительского крова по направлению к суконной фабрике Протопопова, которая находилась в сорока километрах от нашего села. Первый раз один шел я по незнакомой дороге. С котомкой за плечами не раз я спрашивал встречавшихся прохожих или проезжих, как пройти до фабрики. Не раз обдумывал я вновь свое решение. Утомленный, к вечеру я добрался до фабричного поселка Казмино, где была расположена суконная фабрика Протопопова.

В конторе фабрики, где производился наем и расчет рабочих, уже собралось до десяти человек. Из всех нас взяли на работу только пятерых, остальным, в том числе и мне, было отказано. Нам сказали, что для нас нет на фабрике подходящей работы.

Я вышел из конторы, как оглушенный ударом молотка по голове, не зная, что делать и куда дальше идти мне на работу. И еще больше сжималось мое сердце при мысли, что мне придется вернуться!

Уже вечерело. Я шел по фабричному поселку, усталый, разбитый, думая уже не о том, куда пойти дальше искать работу. Передо мной встала новая дума – где ночевать.

Для жителей фабричного поселка, видимо, было неудивительно видеть каждый день новых людей, приходивших наниматься на работу. Неудивительными были для них и вопросы: дяденьки или тетеньки, где бы здесь у вас переночевать-то? Они охотно отвечали – вон там, на окраине села есть избенка, в ней живет одна старушка, она пускает на ночлег. Так было и со мной, мне показали эту избенку, я нашел ее без труда и переночевал без всяких приключений. Утром, поблагодарив хозяйку и заплатив ей за ночлег 5 копеек, я вышел за село.

Что делать, куда идти работать? – спрашивал я сам себя. И здесь же вспоминал мать…

От окраины поселка шла дорога на большое село Тагай и далее к имению помещика Фирсова. Не задумавшись, пошагал я по этой дороге. В село Тагай пришел в двенадцать часов. Это село было зажиточное. На завалинках, на бревнах около хат сидели по-праздничному разодетые крестьяне и крестьянки. Они грызли семечки и оживленно говорили о весенних всходах, определяя будущий урожай.

День был воскресный. Я подошел к одной группе крестьян спросить – далеко ли от села до имения помещика Фирсова и как туда попасть. Мне вежливо ответили на мой вопрос и рассказали, каким путем ближе пройти. Одновременно меня спросили, откуда я, куда и зачем иду. Один крестьянин предложил мне остаться у него работать. Он повел меня к себе в дом, который выглядел не весьма богато, и предложил пообедать с ним. Я не противился, так как голод давал о себе знать. Без стеснения и очень быстро я поел, что, видимо, понравилось хозяину. Он рассуждал так – кто быстро ест, тот быстро и хорошо работает.

После обеда хозяин предложил мне:

– Ну что, оставайтесь у меня работать до Покрова. Жалованьем не обижу – двадцать целковых деньгами и валенки в придачу.

Нужно признать, что батрачить мне у тагайского мужика не хотелось. Но не хотелось и обидеть его после того, как он накормил меня довольно сытными щами.

– Цена подходящая, но я еще должен подумать. Возможно, останусь работать у вас, – сказал я ему на прощание.

Крестьянин, видимо, не так уж и нуждался в моей рабочей силе. Он ответил мне довольно вежливо и спокойно:

– Неволить я вас не стану, можете сходить в имение Фирсова, узнать там условия работы и, если не найметесь, приходите ко мне.

Я поблагодарил старика и направился в имение Фирсова. Здесь мне предложили остаться работать в кузнице подручным или на сушилке кочегаром. Условия: поденно – 25 копеек в день, помесячно – шесть с полтиной в месяц. Сделав арифметический расчет цены у мужика и помещика, я нашел, что у помещика я буду получать на рубль двадцать пять копеек в месяц больше. К тому же работа в имении подручным в кузнице или кочегаром меня более прельщала. И я остался работать в фирсовском имении, где проработал до осени. И когда пришел домой с двадцатью пятью рублями заработка, мать до слез была рада. Эти деньги помогли нам прожить зиму.

В чужих людях – в имении Фирсова – я понял, как тяжел труд рабочего. Как-то раз, работая в кочегарке, нагнав высокую температуру в сушилке, я прилег отдохнуть и незаметно для себя задремал. Не помню, сколько я лежал. Только помнится мне, как я вскочил и увидел, что топка почти что погасла, а температура в котле сильно понизилась. Норма пропуска зерна через сушилку была нарушена. Это дело дошло до управляющего, и меня за это с работы в кочегарке сняли и перевели в кузницу. Правда, я не очень жалел об этом, так как от 12-часовой работы, беспрерывной подачи в топку топлива, у меня по ночам страшно болели руки.

Все же было обидно, и я переживал этот случай тяжело. Помогли мне товарищи рабочие. Они мне говорили: «Ты, браток, не печалься, ты ведь никакого преступления не совершил, не ты виноват, а хозяин. Двенадцатичасовой рабочий день – это не шутка. В таких условиях можно уснуть так, что и совсем не встанешь. Ты, брат, всегда знай, сколько бы наш брат рабочий ни работал, все равно хозяин будет недоволен».

После таких разговоров мне становилось легче.

Работу в кузнице, куда меня перевели, я полюбил еще больше, чем кочегарку. Когда уходил домой, мне было жаль расставаться с кузнецом Петром Антоновичем Чачиным. Этот прекрасный мастер по всей округе был известен как большой специалист по ремонту сельскохозяйственных машин, закалке лемехов к плугам и даже как мастер по починке часов.

Петр Антонович Чачин очень хотел, чтобы из меня вышел хороший мастер-кузнец. Он был очень добр и учил своих подручных хорошо. Слабостью его была выпивка, он не мог жить без водки. За это его и уволили, после чего и я взял расчет. Уже дома я долго не мог забыть этой моей первоначальной работы в чужих людях и моего П.А. Чачина.

В декабре я снова уехал со своими односельчанами на работу в Симбирск на паточный завод Понизовкина. Эта работа была мне неинтересна, к тому же она была сезонной. Летом я вынужден был работать на кирпичном заводе. Таким образом, в Симбирске я проработал до осени 1907 года.

В Симбирске я по воскресным дням любил ходить с товарищами на берег Волги. Широта и красота величайшей русской реки привлекали не только меня, но и всех, кто жил там. Особенно красива Волга вечером, ночью, когда пароходы и плоты плавно плывут по ней с верховья реки. А на берег доносится задушевная песня волжских сплавщиков. И в то же время теплоходы оглушают вас могучими бархатными протяжными гудками.

Долго я засиживался на берегу великой матушки-Волги. Городской парк пустел, только памятник историку Н.М. Карамзину оставался неподвижно стоять и как бы в раздумье вспоминать былое…

Ну а что там, в низовьях этой реки, как живут там рыбаки? А каково это синее Каспийское море? Вот о чем я больше всего мечтал на волжском берегу. Эта дума все крепче захватывала меня. С волжского берега меня стало тянуть к морскому берегу, а затем в море, которое я впоследствии полюбил.

Пароходы обществ «Самолет», «Кавказ Меркурий» и «Русь», курсирующие по Волге, несмотря на позднюю осень, продолжали совершать по расписанию свои рейсы от Нижнего Новгорода до Астрахани. Владельцы более комфортабельных быстроходных пароходов принимали срочные коммерческие грузы купцов, на которых наживали капитал. На этих пароходах разные пассажиры, люди разных профессий совершали турне по красавице Волге ради своего удовольствия. Цена на билет за проезд была дорогая.

Пароходы общества «Русь» перевозили главным образом товары. На этих же пароходах передвигалась масса простого рабочего люда, ища в городах заработка.

…На одном из пароходов «Руси» под названием «Доб-рыня Никитич», идущем в Астрахань, расположились трое парней. Двум из них было по 23 года. Один из них был мой брат Ефим, другой – его товарищ Сергей Дементьев. Третий был я. Мне в ту пору было 15 лет.

– А здорово мы устроились, – говорил брат Сергею.

– Ехать далеко, на этой черепахе дней пять проедешь, а может, и больше. Нужно подыскать, пожалуй, более удобное местечко, – отвечал Сергей. – А то вдруг пойдет дождь, зальет. Да ночью на открытой палубе и холодновато будет спать. Я подыскал более удобное местечко у машинного отделения. Там будет и теплее.

Брат запротестовал:

– Переходить не будем. Погода стоит хорошая, и чем южнее будем спускаться, тем будет еще лучше. Для чего таскаться?

Мне хотелось перебраться к машинному отделению и расположиться там до конца поездки. Прельщала машина парохода, наблюдать за ее работой было очень интересно. Несмотря на запрет со стороны брата никуда от вещей не уходить, все же я два раза бегал и рассматривал двигатель машины. Поэтому я поддерживал предложения Сергея. В итоге решили оставаться на открытой палубе, одновременно приберегая местечко возле машинного отделения.

На каждой пристани, где останавливался пароход, брат сходил на берег за покупками продовольствия. Я бегал за кипятком, который брал у буфетчика за три копейки полный чайник емкостью на пятнадцать стаканов.

…Солнце было на закате. «Добрыня Никитич» шел полным ходом, разрезая мелкую волну и разбрасывая лопастями водяные брызги далеко за кожуха своих колес. А легкий ветерок подхватывал эти брызги и мелкой росою обдавал нас, расположившихся на палубе.

После тяжелой грязной работы на кирпичном заводе поездка на пароходе для меня была сказкой. В ту ночь я долго не мог заснуть от всех тех впечатлений, которых набрался за день на пароходе, и от тех чудных мест Волги, возле которых проходил наш «Добрыня Никитич». Я долго лежал с открытыми глазами, вспоминая увиденную красоту природы, всматриваясь в звездное небо. Пароход, слегка покачиваясь, продолжал проворачивать колесами прозрачную воду Волги, создавая этим самым вместе с работой машины непрерывный шум. Я прислушивался к этому шуму как к музыке.

Пароход подходил к одной из очередных пристаней. Матрос подавал конец шеймы для причала. Два броска матроса не достигли цели. Пароход течением воды начало относить от пристани. Снова заработали колеса парохода, а одновременно с этим дежурный вахтенный помощник капитана разразился оглушительной бранью на матроса. Последний бросил третий раз. На дебаркадере послышался голос: «Есть!» Пароход пришвартовался к пристани. Водворилась тишина. Я ворочался с боку на бок и не мог никак заснуть. Осмотрелся возле себя по сторонам, проверяя, целы ли вещи, здесь ли брат и Сергей. Оказалось, что брата и Сергея около меня не было, они стояли на борту носовой кормы и вели разговор.

Прислушавшись к их разговору, можно было понять, что они разговаривали о нашей предстоящей работе.

– Приедем в Астрахань, сядем на пароход «Братья Фадеевы» и через день будем в поселке Мумры.

– Я не о том тебя спрашиваю, – говорил Сергей Дементьев. – Я спрашиваю тебя о том, куда мы пойдем в Мумрах.

– Как куда? Пойдем прямо к Ивану Андреевичу Елкину. Ну а потом осмотримся, все узнаем, наймемся работать на промысел, а может быть, будем работать вместе с Елкиным и Леонтием Тюленевым, на их лодках.

Семьи Л.М. Тюленева и Ивана Елкина были нашими дальними родственниками. Еще в 1900 году они уехали из села Шатрашаны в поселок Мумры, что возле самого Каспийского моря, и занимались там рыболовством.

Рыболовецкая работа, которой занимались жители поселка Мумры, в том числе и Елкины, проводилась в весьма тяжелых условиях. Рыбаки выезжали и днем и ночью на лов рыбы, но не всегда он был удачным. Чаще всего на таких посудинах, которые не позволяли уходить далеко в море (а вдали на глубинах всегда было больше рыбы), и из-за ветхой ловецкой снасти рыбаки возвращались с лова, как говорится, с пустыми руками. А если иногда и удавалось поймать несколько пудов рыбы, то она сдавалась хозяину за бесценок. Поэтому рыбаки, в том числе и Елкины, были в долгах, вернее, в кабале у крупных рыбопромышленников Сапожникова, Беззубикова и Леонозова.

Тем не менее рыболовы, построив себе для житья из камыша и глины хаты, под контракт у промышленника приобретя старенькую лодчонку и снасть, приспособлялись к этой трудной рыболовецкой жизни. Они выжидали ветра с моря, так называемую «моряну», когда она пригоняет к берегам протоков рыбу. Тогда они, несмотря ни на какие трудности, выезжали снова на лов. Так втягивались рыбаки в свою рыболовецкую жизнь и жили на полуостровах Каспия десятки лет.

В такие глухие поселки в годы реакции уходило много мужиков и парней, прямых участников крестьянских восстаний 1905–1906 годов или просто замешанных в тех событиях. Эти люди становились рыбаками или же работали на рыбных промыслах.

Поселок Мумры был небольшой, располагался на протоке Бакланий недалеко от главного банка, по которому шли волжские суда на 12-футовый рейд Каспийского моря. В поселке было три рыбачьих промысла, все они принадлежали рыбопромышленнику Сапожникову. На этих промыслах работало в весеннюю и осеннюю путину до 1500–2000 промысловых рабочих. Так что поселок был очень оживленным местом. Обо всем этом вкратце и написал Иван Елкин в своем письме к брату.

– Ничего, Сережа, устроимся мы на этих Мумрах не хуже других, – говорил сейчас мой брат Ефим. – И по крайней мере, никто из полиции не будет к нам придираться. Да и работа будет почище, чем на кирпичном заводе.

Больше я уже ничего не слышал. Я заснул крепким сном на чистом волжском воздухе.

Когда я проснулся, пароход стоял около большой пристани. Брат ушел в город что-то купить. Сергей готовил завтрак.

– А где мы стоим? – спросил я.

– На пристани в городе Самара, милок, – ответил мне Сергей. – Это один из больших волжских городов. Через этот город проходит железная дорога, по которой можно проехать в Среднюю Азию в город Ташкент.

– А что, Самара и Ташкент больше нашего Симбирска? – спросил я.

– Насчет Ташкента не знаю, а Самару нельзя сравнить с нашей дырой. – Так Сергей назвал наш Симбирск.

Мне даже обидно стало.

– Я думаю, Сергей, так о нашем городе нельзя отзываться. В нем родился и жил Карамзин, а ты говоришь – дыра, а какой красивый парк на берегу Волги.

– Да я не с этой точки зрения, а потому, что промышленности в нем нет. Нет таких заводов, на которых можно было бы устроиться и работать прилично.

Вдруг загудел гудок парохода, прервавший наш разговор. Это был первый сигнал для пассажиров, сходивших на берег во время стоянки, гулявших на пристани и в городе, чтобы они собирались на пароходе, которому оставалось до отправления полчаса.

Мы не заметили, как пришел из города Ефим. Он сказал:

– Ну и дороговизна в городе. Ни к чему приступиться нельзя. Десяток яиц стоит пятнадцать копеек. Я не стал ничего брать, кроме белого хлеба. Думаю, что на следующей пристани можно будет дешевле купить. Надо экономить нам деньжата, путь далекий, да и не к мамушке родной едем, они на Мумрах нам пригодятся, покамест устроимся на работу.

– Хорошо, – согласился Сергей, – у нас есть кое-что позавтракать. Ну-ка, Ванюша, беги за кипятком, ты знаешь, где он водится, а я приготовлю бутерброды.

Пароход дал второй гудок, предупреждая пассажиров, что через пять-десять минут он отойдет от пристани.

…«Добрыня Никитич» шел на всех парах, и мне, стоявшему на палубе и глядевшему вдаль, казалось, что быстроходнее его нет другого парохода. Но вот на горизонте позади нас появился сначала дымок, а потом силуэт парохода общества «Кавказ Меркурий» под названием «Петр Великий». Видно было, как сокращалась дистанция между пароходами. «Петр Великий» оказался современным быстроходным судном. Его ход в два раза превышал ход нашего парохода. Подойдя к нам метров на сто, он дал гудок, как бы попросил посторониться и с гордостью быстро обошел нас.

Публика с парохода «Петр Великий» не то дружески, не то с насмешкой приветствовала собравшуюся публику нашего парохода. Мне было обидно за своего «Добрыню Никитича». Я стоял и думал – почему он не развил быстрее свой ход и почему дал себя обогнать «Петру Великому». Некоторые из нашей публики были, видимо, также недовольны своим пароходом.

Вскоре недовольство прошло. Впереди показались живописные Жигулевские горы. Полуденное солнце осветило их вширь и ввысь, показывая величие и красоту гор, напоминая публике о былых временах Степана Разина, который обрел в этих местах народную славу. Пароход шел близко от берега. Публика вся вышла из кают гулять по палубе и любоваться красотой природы и румяным закатом солнца.

За тот день мы прошли Самару, Волжск, видели много селений на обоих берегах Волги. Все это сильно запечатлелось в моей памяти. И особенно я не мог забыть красоты Жигулевских гор. Они долго представлялись перед моими глазами, и казалось мне, что выше и красочнее этих гор вряд ли я еще увижу. Но когда впоследствии мне пришлось увидеть Кавказские горы, то от моих Жигулей остались лишь воспоминания…

До Астрахани было много продолжительных остановок, но больше всего меня интересовали города Саратов и Царицын. В разговорах с братом и Сергеем я подготовил почву – нельзя ли мне во время стоянки на пристанях Саратова и Царицына пойти посмотреть эти города. Брат отнесся к моему интересу благосклонно, Сергей сказал, что он со мной вместе обязательно пойдет в Саратов и покажет мне его.

На пристанях больших городов пароходы стояли не менее двух часов. Так что мы с Сергеем осматривали город около полутора часов. Несомненно, Саратов больше, чем наш Симбирск, сделал я вывод после осмотра. Особенно мне понравились в городе университет, а на базаре и в магазинах – саратовские гармошки с четырьмя колокольчиками.

В Царицын пойти за время стоянки не удалось. Помешал дождь. Я весьма сожалел, что не посмотрел город. Чем ближе мы приближались к Астрахани, тем шире становилась Волга.

В Астрахань мы прибыли вечером на пятый день нашего плавания. Что меня поразило в первый раз в этом городе – это большой шум на пристанях, непрерывное курсирование парохода – перевоза между Астраханью и Фарфосом. А также огромное количество в протоке, что именуется Балчугом, рыболовецких подчалков и других мелких судов.

Было уже темно, когда мы сошли с нашего парохода «Добрыня Никитич». Нам рассказали, как пройти к пристани «Братья Фадеевы», откуда отплывал пароход на поселок Мумры. Когда мы пришли на эту пристань, то оказалось, что пароход уже ушел, другой должен был отходить на следующий день в 12 часов. Нам предстояло переночевать в Астрахани. Ни в какую гостиницу или ночлежку мы идти не собирались, а решили ночевать на пристани. Два раза нас прогоняли сторожа, и нам не ночевать бы на пристани, если бы Сергей не дал взятку на полбутылки водки. Получив деньги, сторожа нас больше не беспокоили, и мы спокойно переночевали.

В восемь часов мы уже были на ногах. Пароход к пристани еще не подходил. Мы с братом пошли на берег. На Набережной улице было очень грязно. Вдоль берега были устроены садки, куда напускали рыбу. В то время, когда мы шли по Набережной улице, из садков выбирали всевозможную рыбу: сазанов, судаков, стерлядку и осетров. Вынутая из воды рыба билась в корзинах, куда ее складывали, желая выскочить за борт.

Несмотря на раннее время, по Набережной улице ходило много разного люда. Большинство этих людей были обуты в морские сапоги с высокими, до туловища, голенищами. Это были рыбаки. Они грузили на свои судна снасти, сухари, муку и воду. Между простенками больших домов можно было наблюдать много разного рода лавочек, торговавших всякой мелочью и несколько харчевен, где приготовлялась горячая закуска – там уже было много людей, а некоторые из них подвыпивши.

Когда мы выходили с пристани на берег, мы уже слышали этот шум и запах жареной рыбы. Торговцы с приготовленной закуской ходили по Набережной и выкрикивали на разные лады прибаутки, предлагая людям «жареного-пареного».

Особое внимание привлекал к себе молодой парень, который раздирающим душу голосом выкрикивал: «За копейку горло отрежу!» Он продавал жареные белужьи горлышки, порция которых стоила одну копейку. А рядом с ним другой парень показывал искусственных змей. Передергивая шнуром, он представлял движения как бы живых гадюк. Одновременно эти парни зорко время от времени поглядывали на воду, где стояли рыболовецкие суда. Тот, кто изображал змей, весело пел прибаутки типа «Ты тяни, потягивай, на все стороны поглядывай». Порой парень добавлял к этому куплету: «Брат, спину видать».

Как потом мы узнали, эти парни были из шайки мелких воришек. Одни из них на лодках подъезжали к судам рыбаков и тащили что плохо лежит. А другая часть ходила по берегу, изображая мелочных торговцев и фокусников, в то же время наблюдая с берега за своими товарищами, которые занимались мелкой кражей. А когда любителям чужой собственности грозила опасность быть пойманными, то с берега подавался сигнал: «Ты тяни, потягивай, на все стороны поглядывай…»

Ровно в 12 часов пароход, на который мы сели, отошел от Астраханской пристани. По берегам множественных проток, разветвляющихся от главного русла Волги и тянущихся до самого Каспийского моря, рос камыш. От Астрахани мы плыли главным банком, затем повернули в протоку Кабаний и далее шли по протоке Бакланий, на которой стоял поселок Мумры.

На всем пути можно было наблюдать рыбаков, которые ставили сети под частиковую и снасть-самоловку под красную рыбу. Множественные многоводные протоки и малые протоки, соединяющие большие протоки между собой, – все они были заполнены рыболовными лодками, которые кишели в них, как муравьи на муравьиной куче.

На берегах проток начиная от Астрахани до поселка Мумры можно было видеть много рыболовецких промыслов и около каждого из них топи, где забрасывались невода и пятнадцать-двадцать человек, «ватага», тянули эти невода с диким криком.

Нам попадались навстречу караваны нефтяных барж, торговых и рыболовецких судов, буксируемых баркасами. Суда, которые были наполнены рыбой, разгружались на своих промыслах в Астрахани.

Утром пароход подошел к Мумрам. Здесь раздавались веселые песни многочисленных девушек, работавших на промыслах. Они сидели попарно на специальных скамеечках и разделывали рыбу. В левой руке девушка держала багорок. Им она ловко брала из наваленной около нее кучи рыбину. Клала ее на скамеечку к приделанной планке и одним взмахом ножа, который был в правой руке, разрезала рыбу и выбрасывала из нее внутренности.

Эту работу могла так ловко и быстро выполнять только девушка – специалистка своего дела. Девушки, которых называли резалки, работали на промыслах сдельно: 15 копеек за разделку 1000 вобл и 30 копеек за разделку 1000 сазанов или судаков.

Здесь же работало очень много мужчин, они назывались тысячниками, потому что их работа была сдельная, и также с тысячи. Они разгружали рыболовецкие и торговые суда и на тачках отвозили рыбу по назначению – или для разделки, или в чаны для засолки. Когда мы сошли с парохода и шли мимо промыслов, то видели всю эту работу в полном разгаре.

Искать Ивана Елкина в поселке нам долго не пришлось, потому что, как мы говорили выше, поселок сам по себе был небольшой и составлял тридцать-сорок хат, основная же масса построек принадлежала промыслам.

– Сережа, вот где дыра, – сказал я, – а ты Симбирск называл дырой.

Сергей весело рассмеялся и, шутя, ответил мне:

– Не сердись, Ванюша, ты еще привыкнешь к этому приморскому «городу». А что, разве тебе промыслы не нравятся? Видел, сколько работает там девушек.

Брат вмешался в наш разговор:

– Будет вам чепуху говорить. Вон, кажется, тетка Екатерина Андреевна Елкина идет.

И действительно, пересекая нам дорогу с ведрами воды в руках, шла пожилая женщина. Она поставила ведра на землю, приложила руку козырьком ко лбу и стала всматриваться в нашу сторону. Когда мы подошли к ней, она и брат узнали друг друга. Меня и Сергея тетка Екатерина не знала. Она спросила, кто мы, и повела нас к себе в хату.

На ходу она нам рассказала, что ребят ее дома нет, они выехали в ночь на лов и еще не возвратились.

– Скоро приедут, – уверенно добавила она.

Семья Елкиных, проживавшая в поселке Мумры с 1900 года, состояла из родителей, четырех сыновей и одной невестки. У них была своя лодочка и небольшое количество рыболовецкой снасти. Старший сын Иван работал с Александром, младший Иван с Леонтием Тюленевым. 12-летний Митька ставил верши со стариком Феногеновым. Невестка работала на промысле. Так что дома, куда нас привела Екатерина Андреевна, она была одна и готовила из накануне пойманной рыбы уху сыновьям. За разговорами и всевозможными расспросами незаметно прошло около двух часов. Уха была уже готова. Вскипел и самовар, который ради нас, гостей, поставила тетка. Рыболовов Елкиных все еще не было. Наконец с веслами на плечах, с бурдюком, в котором рыбаки берут с собой во время лова воду, и подвешенной в мешке небольшой поклажей пришли все разом братья Елкины. Неожиданная встреча с нами сильно обрадовала всю семью. Рыбная осенняя путина сулила хороший заработок.

– Вот, братва, хорошо как вы приехали. Мы с Леонтием Тюленевым подготовили лодчонку, так что будем теперь на трех лодках сообща ловить. Ну-ка, Митя! Сбегай за Леонтием и скажи, чтоб он скорей приходил к нам, да забеги к старику, купи бутылку водки и полдюжины пива. Ну, живо, – сказал Иван. И повел меня, как младшего из гостей, смотреть рыбу, которую они не сдали на промысел, а принесли с собой «на котел».

В мешке оказались три леща килограмма по три с половиной, сазан килограммов на шесть и пять штук судаков.

– Почему так много вы принесли рыбы? – спросил я.

– Да это не только для нашей семьи. Нужно дать немного соседям, такой обычай у нас, рыбаков. Особенно когда улов хороший: себе возьми рыбы «на котел» и принеси соседу. Кстати, наш сосед занимается по бондарной части, где ему самому достать свежей рыбы, – ответил Иван.

В то время, когда мы рассматривали в мешке рыбу, к нам подошла Екатерина Андреевна.

– Вы чего здесь смотрите, разве никогда не видели рыбу? Вы лучше возьмите нож, очистите ее. Как закончите, будем садиться кушать и чай пить, – сказала тетка.

Иван взял нож и очень быстро обработал рыбу. Пришел Леонтий. Митька также принес все то, что приказал ему старший брат. Сели обедать. Нам, гостям, положили рыбьи головы.

– Ну как, братва? – Это было любимое слово старшего Ивана. – Съешьте вот эти рыбьи головы, и вы никогда не уедете из поселка Мумры, – сказал он.

Долго еще и после обеда мы сидели за столом и беседовали на разные темы. Решили также сообща вопросы дальнейшей нашей работы и то, где будем жить. Мы с братом остались жить у Елкиных, Сергей переходил к Леонтию.

Брат договорился работать с младшим Иваном, Сергей с Леонтием, а меня брал к себе старший Иван Елкин. Мы должны были работать на одной лодке втроем.

Я лег спать вместе с моим сверстником Александром. Мы долго не могли заснуть, продолжая разные разговоры, а тут еще весь вечер на промыслах раздавались саратовские гармошки, к которым мы невольно прислушивались. Одна большая партия ребят и девчат проходила недалеко от нашей хаты. Саратовская гармошка наигрывала частушки, а довольно приятный голос припевал. Один припев, содержание которого я в первый раз слышал, особенно запомнился мне: «А я мальчик-демократ, я своей жизни не рад». Александр еще не спал, и я спросил его, кто это поет. Он мне ответил, что это Ковязин Дмитрий. Приехал он в Мумры из Саратова в прошлом году. Говорили, что брат его сидит в тюрьме. Работает он у здешнего богача корщиком, ходит в море, недавно пришел, а через два дня опять уйдет в море.

– Что это за должность «корщик», точно я тебе перевести не могу, не знаю, как по-морскому называется. Вроде боцмана. Он старший на судне, знает хорошо море. Вот этот Ковязин и управляет судном. В весеннюю путину он ходил на лов подбелуги в Леонозовы воды. Далеко, очень далеко, говорят, что дальше Баку, – пробормотал Александр и крепко заснул.

Я долго еще ворочался, что-то спрашивал его, но он продолжал спать.

Всю осень 1907 года мы проработали на Мумрах. Лов был неплохой, но из-за кабально низкой цены на рыбу каждый из нас заработал еле-еле себе на пропитание и на одежду. Лов продолжался до ноября. В декабре начались заморозки. Мы все вышли на косьбу камыша, которого заготовили для топлива на целый год. Одновременно готовились к зимнему лову.

Лов зимой не менее интересный, чем весной и осенью. Зимой в большие холода частиковая рыба собирается в косяки. Через прозрачный лед ее видно. Особенно на взморье, где замерзает не толстый, но достаточно прочный лед. А он замерзает в более суровые зимы в полосе километров десять-пятьдесят от берега. В эти места выезжали рыбаки с неводами. Они находили рыбу, запускали невод через проруби и, окружив ее, заводили в невод. Обычно на такие предприятия рыбаки выезжали большой артелью, на лошадях, запряженных в сани. На этих санях перевозился невод и улов рыбы. Если не было лошадей, а у большинства рыбаков никогда их не бывало, то приноравливались и использовались «чунки». Они имели стальные подрезы и, если сесть на них и, имея в руках дротики, упереться в лед и оттолкнуться, то чунки по хорошему льду покатятся очень далеко. Вот эти чунки мы готовили себе для зимней ловли на взморье. Готовили и сети, чтобы ставить их подо льдом в протоках.

Зима 1907/1908 года была для лова на взморье неблагоприятна. В начале января, в то самое время, когда начал замерзать лед, пошел снег, поверхность льда замело и сделало его малоудобным для разведки рыбы и для езды на чунках. Так что в тот год мы из поселка Мумры выезжали в море на лов всего один раз. Правда, наша поездка была более-менее удачной. Мы заработали за один день по три рубля двадцать копеек.

Остальное зимнее время мы занимались рыбной ловлей на протоке Бакланьей и работали по набивке льда в промысловые ледники. В то же время готовились к весенней путине, которая в низовьях Волги, вернее, у берегов Каспия начинается с марта-апреля.

На протяжении осени и зимы я познал многое из работы рыбака. Трудная рыболовецкая жизнь постепенно осваивалась. Но почему-то все это меня мало удовлетворяло. Меня тянуло в море. И вот ранней весной я решил этот вопрос. На «живодные» суда Новикова, которые собирались в весеннюю путину пойти на лов белуги к Апшеронскому полуострову, началась вербовка рабочей силы. Я, посоветовавшись с братом и Иваном Елкиным, нанялся на всю весеннюю путину к Новикову. Правда, мне хотелось идти в море на той «живодной», которую водил Ковязин, но этого не удалось осуществить. Я попал на вторую «живодную», корщиком которой был сорокалетний Егор Бакулин.

Егор Бакулин, как я узнал впоследствии, родом был с Волги. Сильный могучий моряк, он хорошо знал места рыбной ловли и в то же время был активным водителем. Дядя Егор, как я его назвал с первого дня своего прихода на работу, очень мне понравился. Добрый человек, единственной его слабостью была страсть к выпивке. Но это не мешало ему оставаться хорошим товарищем всей команде из восьми человек, которая ему вверялась вместе с судном, уходившим в море. Дядя Егор, как я понял с первой встречи с ним, полюбил меня и относился ко мне с исключительным вниманием.

Весь март наша команда, состоявшая из дяди Егора, его помощника, кока Алексея и еще со мной вместе пятерых рабочих, занималась подготовкой судна к отплытию. Несмотря на довольно изношенное, ветхое состояние, судно после тщательного ремонта выглядело нарядно. Хотя я не один раз слышал от мумринских рыбаков, что это судно в далекое плавание пускать опасно – может развалиться при первом же сильном шторме. Знали об этом и остальные товарищи команды. Обычно они на такие разговоры отвечали: двум смертям не бывать, а одной не миновать! Да собственно говоря, если бы они отказались пойти в море на этом судне, нашлись бы другие… Безработных было много.

15 марта судно спустили на воду и начали оснащать необходимой снастью. 20-го наше судно под названием «Чайка» окончательно было готово к отплытию. Трехмачтовое парусное, емкостью около 150 тонн, красовалось оно возле пристани, ожидая приказа поднять паруса. Но срок отплытия был назначен на 26-е число. Накануне этого дня хозяин собрал всю команду, угостил водкой, сделал ряд указаний относительно того, если обнаружат на борту запретную английскую снасть. В этом случае нам было велено говорить, что это найдено в море и что судно занимается не рыболовным промыслом, а скупкой рыбы. Патент на судно «Чайка» был выправлен не промысловый, а торговый, что являлось более дешевым и выгодным для хозяина.

Запретную снасть на нашем судне найти было бы трудно. В нем было устроено несколько секретных трюмов с двумя, даже тремя палубами. Когда мы грузили снасть, я это хорошо приметил. Мне даже хотелось, чтобы пароход «Ревизор», где находилась стража и который стоял недалеко около специальной казенной пристани, обыскал нас. Но этого не случилось. И не потому, что там не знали, что мы берем на борт запретную снасть, а потому, что капитан «Ревизора» был подкуплен нашим хозяином.

26 марта, как было намечено, мы подняли паруса и отплыли от Мумр. К вечеру мы вышли на главный банк и бросили якорь недалеко от селения Вышки. Якорь бросили потому, что большинство из команды были пьяны. Боясь посадить судно на мель, дядя Егор, который тоже был пьян, приказал мне бросить якорь. Попутный ветер затих, и нам выгоднее было заночевать несколько в стороне от главного банка, чтобы было спокойнее и мы не мешали движению пароходов и других судов.

Утром дул попутный ветер – норд-вест, но мы не собирались к отплытию, команда вновь запила. К вечеру все лежали вповалку. Мне пришлось стоять на вахте одному. Воспользовавшись этим, я осматривал детально все снасти нашего судна. Особенно меня интересовал морской компас, отмеченные на нем курсы, стороны света и деления на градусы. Куда бы ни поворачивалось наше судно, румбы компаса показывали одно и то же направление. Все время зюйд-ост обозначал на компасе юго-восток, а зюйд смотрел на юг. Эту премудрость я не мог никак понять до тех пор, пока дядя Егор не рассказал мне подробно об устройстве морского компаса.

На другой день нашей стоянки команда судна уговорила дядю Егора поехать в селение Вышки, купить еще водки и тогда только сниматься с якоря. Итак, мы простояли на главном банке трое суток. Если бы узнал об этом хозяин, то он упал бы в обморок, сказал мне по этому поводу уже вытрезвившийся кок Алексей, когда мы подняли паруса и шли в открытое море.

Свежий ветер норд быстро нес нашу «Чайку» по направлению к 12-футовому рейду. Дядя Егор да и вся команда были довольны попутным ветром. Обычно этот ветер – норд – каспийские моряки-рыболовы называли «ветер с верховья». Если же дул ветер зюйд – южный, то его называли «моряной» или «с низовья».

Дядя Егор сидел за рулем, на вахте стоял Демидов. Бакулин, его помощник и двое других товарищей отдыхали, они должны были ночью встать на смену. Мы с коком сидели в трюме, где у нас были подвешенные кровати. Но мы не спали, а играли в шашки. Кок Алексей был страстный игрок в шашки. Но как я приметил еще до отплытия, он всегда, играя ту или иную партию, делал одни и те же ходы, разыгрывал постоянно, с кем бы он ни играл, один и тот же вариант. И тот, кто подмечал эту его слабость, всегда обыгрывал Алексея. После проигрыша он страшно сердился. Я сначала играл в шашки плохо. Алексей меня обыгрывал и радовался этому.

– Ну что, довольно, или еще дать тебе сухарей, – говорил мне шашечный победитель, – или пойти готовить ужин?

Мне хотелось отыграться, и я просил кока сыграть еще одну партию, обещая обыграть его. Это кока подзадорило. Мы снова принялись играть, но и на этот раз я проиграл. Алексей был рад выигрышу как ребенок. Для пущей важности он успокаивал меня, хотя я в этом и не нуждался. Улыбающийся, Алексей поднялся на палубу и пошел в камбуз готовить ужин.

Я тоже поднялся наверх и пошел на корму к штурвалу, где находился дядя Егор, управляя быстро несущейся на всех парусах «Чайкой».

– Ну что, как, сынок, дела? Наверно, опять проиграл коку.

Я кивнул в знак согласия и попросил руль для управления из рук дяди Егора. Он несколько поколебался, но все же позволил мне в его присутствии, при его помощи и по его указанию управлять «Чайкой». При получасовой работе за рулем я показал некоторые способности, за что дядя Егор похвалил меня.

– Ты в будущем будешь неплохой моряк, – сказал он, забирая из моих рук штурвал.

Два дня дул свежий попутный ветер, и наша «Чайка», не снимая парусов, шла к Апшеронскому полуострову. Давно уже мы прошли рыболовецкий базар, где рыбаки сдавали приемкам рыбу. Миновали и 12-футовый рейд. Время клонилось к вечеру, впереди лежал более трудный путь. Нужно было проходить мимо двух «братьев», так называли рыбаки две подводных каменных скалы. Нужно было проходить «бирючь косу», которая глубоко вдавалась своим языком в Каспийское море со стороны калмыцких степей. За рулем стоял сам Бакулин. Он всегда в более опасных местах лично вел судно.

– Вот сейчас, сынок, – обратился ко мне дядя Егор, – мы пройдем это каверзное место, сойдем с тобой в мою каюту, позовем кока к себе, и ты ему всыпь в шашки.

Кок стоял неподалеку от нас, этот разговор слышал и удовлетворенно улыбнулся. Я тоже был доволен предложением дяди Егора. Но в это время меня более всего интересовали причины опасного движения судна около «бирючь косы» и «двух братьев».

Для того чтобы нашей «Чайке» пройти опасное место, требовалось еще 45 минут или час времени. Я спросил, в чем же опасность движения в этом месте. Дядя Егор охотно стал мне рассказывать об этих опасностях.

– Ты слышал рыбацкую пословицу «бирючь коса», там не ходи и якорь не клади.

– Да, я эту пословицу не раз слышал от Ивана Елкина и от других рыбаков.

– А знаешь смысл этой пословицы?

– Нет, – отвечал я.

– Так вот, это означает то, что «бирючь коса», которую мы сейчас пересекаем, действительно существует. Надо полагать, что она далеко уходит в Каспийское море, является довольно широкой и состоит из сыпучего песка. Если судно сбивается с правильного курса и попадает на эту косу, то оно прежде всего садится на мель. Но это не так страшно. Страшно то, что судно заносит в воде песком, оно как бы всасывается в дно морское. А раз так, то снять судно становится трудно и даже невозможно. Кроме того, около «бирючь косы» нельзя класть якоря.

– А почему? – спросил я.

– Потому что грунт усеян сплошными острыми камнями, он не только не держит якорь, а на этом месте не выдерживает, перетирается любая пеньковая шейма и якорь, конечно, теряется. А когда потерян якорь, судно остается как человек без руки. Во время стоянки ему нечем держать себя на море. Что касается подводных скал, которые мы называем «два брата», могу тебе сказать следующее. Например, при такой вот погоде, как сейчас, подводные скалы трудно заметить. Их может заметить только опытный моряк, и то не каждый. Так вот, представь себе, вы не заметили, и судно наскочило на них. А таких случаев было немало. Погибали люди и судно. И никакой вести о них не было. Только через некоторое время рыбаки обнаруживали плавающие или выброшенные на берег обломки судна. И тогда не оставалось сомнений в том, что люди погибли именно на подводных скалах. Ну что, понял что-нибудь?

– Да, все понял, спасибо вам, дядя Егор.

– Так не забывай этого никогда. Будешь работать на Каспии, это тебе пригодится. А сейчас иди и скажи Захарову – вахтенному, пусть подготовит лот. Нужно узнать точно, где мы находимся в данное время.

Захаров разобрал выбежку, к которой был прикреплен лот, и доложил о готовности.

Дядя Егор искусно повернул судно, оно стало как бы на месте, а паруса затрепетали на реях мачт. Бросив лот, Захаров начал отмерять глубину. Когда лот уже больше не шел, то есть достал до дна моря, вахтенный доложил:

– Глубина двадцать семь метров, грунт – суглинок, на дне ракушка.

– Хорошо, – сказал дядя Егор, – «бирючь косу» прошли. Завтра к утру будем у Апшеронского.

Затем он повернул судно на два румба левее, передал управление своему помощнику. «Чайка» шла точно по направлению к острову Жилому. Утром 2 апреля мы бросили якорь. Спустили шлюпку и вышли на берег. У начальника маяка получили снасть. Затем пополнили запас пресной воды, к вечеру снялись и вновь пошли в открытое море. В море начали готовить снасть для постановки. Эта работа была закончена быстро. Требовалось точно определить глубины и течение, чтобы начать выкладывать снасть в море.

Выбор места для постановки снасти имеет большое значение. Вся рыба, в том числе и белуга, любит более спокойные районы, любит те места, где меньше ходят пароходы. Причем и дно моря рыба выбирает, чтобы оно было усеяно ракушками, мелкими камешками и водяной зарослью, которая является для рыбы кормом.

Как опытный моряк и рыболов, Бакулин знал такие места. И теперь, стоя за штурвалом, он взял определенный, ведомый только ему курс. Периодически он приказывал измерять глубину и определять дно моря. Когда прошли трассу движения пароходов Баку – Красноводск, несколько южнее, на глубине тридцати шести метров, Бакулин приказал бросить якорь. Здесь решено было завтра с утра, если позволит погода, ставить уже приготовленную снасть.

Рано утром вся команда была на ногах. Погода благоприятствовала. Снялись с якоря, подняли малый парус на фок-мачте. Дядя Егор перекрестился и бросил в море первый якорь с искусственно сделанным маяком, который определял начало выставляемого порядка снасти. На небольшом ходу мы начали выметывать снасть с востока на запад. Каждый делал свое дело. Кто выбрасывал удочки, кто выбрасывал поплавки или, как их называли, стеклянные буи, на которых держится стеной в море снасть, кто выбрасывал через каждые 150 метров якоря, на которых становится снасть, кто накалывал приманку на удочки. Благополучно закончили работу часам к десяти. Были выставлены снасти длиной до 10–12 километров.

Бакулин сам бросил последний якорь (также с маяком), определил другой конец порядка снасти, потом направил судно вдоль выставленного порядка. Перед серединой бросили якорь.

Так начался наш лов белуги. Более всех из нас заинтересованы в хорошем лове были Бакулин и его помощник. Они по договору найма получали с каждого пуда пойманной рыбы определенный процент денежного вознаграждения от хозяина. Остальные были на одном жалованье. Но, несмотря на это, и нас всех страшно интересовало, как пойдет лов. Да и, кроме того, всей команде хотелось отведать свежей рыбы.

На следующий день погода продолжала стоять хорошая. Море было спокойное. На его поверхность то и дело выплескивалась рыба, появлялись тюлени. Дядя Егор был в очень хорошем настроении:

– Ну, братва, поезжайте проверять снасть, я уверен, что на снасти сегодня будет рыба. Местечко мы выбрали, видимо, неплохое. Смотрите, сколько выбрасывается рыбы и сколько тюленя на поверхности моря, это первый признак того, что мы встали удачно.

Шлюпки, на которых мы должны были проверять снасть, стояли причаленные к корме. Поэтому мы быстро сбросили в них весла, взяли все необходимое и поплыли к маякам. Одна лодка к одному концу, вторая – к другому. На судне оставались только два человека, дядя Егор и кок. Они наблюдали за нашей работой и особенно за погодой, чтобы в случае опасности подать нам помощь.

Добравшись до брошенного нами маяка, который обозначал место нахождения снасти, мы начали поднимать ее. За старшего на лодке у нас был помощник Бакулина Кирилов. Он так же, как и сам Бакулин, был опытный моряк-рыболов. Я стоял и перебирал снасть около него. Мы уже проверили добрую половину всего участка, но рыбы не было. Наконец, неожиданно Кирилов заговорил тихо, как бы боясь кого напугать:

– Ребята, осторожнее, рыба, и, должно быть, немалая.

Я не понимал, откуда он сделал это заключение. Оказалось, действительно, мы подбирались к попавшейся белуге. Она еще тогда, когда была на дне моря, давала о себе знать, периодически дергая снасть, но это мог почувствовать только Кирилов, поэтому он нас и предупредил.

Белуга была средняя, пудов на пятнадцать-семнадцать. В то время, когда мы подтягивали ее к шлюпке, рыбина была спокойна и только по временам тянула вниз. Чтобы не порвать достаточно крепкий шнур, на крючке которого висела белуга, Кирилов по временам приказывал нам отпустить обратно снасть, и, когда рыба успокаивалась, ее снова подтягивали к шлюпке.

Наконец, когда мы подтянули рыбину совсем близко к шлюпке, Кирилов искусно поддел ее острым багром и подтянул голову к борту. Ударом деревянной колотушки рыба была оглушена. Под жабры через рот ей была поддета веревка. И мы втроем еле втащили ее в шлюпку. Под конец мы обнаружили еще рыбу пуда на три и таким же путем взяли и ее.

Такой улов за один день считался хорошим. Вторая наша шлюпка, проверявшая снасть с другого конца, пришла пустой. Тем не менее вся команда была очень рада началу лова. Мы разделывали пойманную рыбу, резали и рубили ее на куски, солили и складывали в особые чаны, находившиеся на судне. А кок Алексей, выбрав лучший кусок от малой белуги, готовил нам вкусный обед из свежей рыбы.

Весь апрель лов белуги шел хорошо. Было выловлено до 500 пудов рыбы. Однако «Чайка» продолжала стоять в открытом море. Бакулин решил продолжать лов до 1 июня. Но рыба почему-то пропала, как принято выражаться у рыбаков. Редкий раз мы приезжали с уловом, обычно же шлюпки приходили порожние.

Выловив до 25 мая еще до 120 пудов, было решено сняться с якоря и идти домой. Рыбу, выловленную нами, хозяин продавал в Астрахани.

Оставив снасть на Апшеронском полуострове, «Чайка» взяла курс на Петровск-Порт (ныне – Махачкала), а затем резко повернула курс по норд-осту и пошла тем же маршрутом, которым пришла, на 12-футовый рейд и затем на Мумры.

Два с лишним месяца команда не была на берегу. Всем хотелось скорее побывать дома и повидать своих знакомых. Так всегда рыбаки с моря спешат домой, а как только сойдут на берег, через пару дней их тянет какая-то сила обратно… Я знал одного такого рыбака, который очень сильно в море во время шторма болел морской болезнью. И как только начинался шторм, он говорил: в море ходит только тот, кто отца и мать не почитает, в море нужно посылать людей в наказание, и чего он только не говорил. Он клялся, давал зарок, что как только доберется до берега, то уж больше никогда в море не пойдет. В действительности же этот товарищ, не успев сойти на берег и прожить здесь несколько дней, начинал тосковать по морю и, конечно, вновь нанимался на судно.

Хозяин встретил нас на главном банке. Он был доволен уловом. Несомненно, мы ему заработали не одну тысячу рублей чистой прибыли. Для быстрой реализации улова хозяин без захода в Мумры причалил «Чайку» к попутному буксирному пароходу, который потянул нас в Астрахань прямым путем. В Астрахани на Форфосенских промыслах мы сдали рыбу и своим ходом через сутки пришли в Мумры, где снова стали готовиться к осенней путине для лова той же белуги и в тех же местах.

В поселке за наше отсутствие нового ничего не произошло. Лов в протоках был средний, но цены на рыбу все падали, и их заработок не превышал моего. Решили, что я снова останусь на осеннюю путину у Новикова, а брат будет продолжать работать вместе с Елкиными.

Еще не кончился запрет на лов, как мы ушли на том же судне «Чайка» снова под белугу за Апшеронский полуостров. Некоторые изменения произошли у нас в составе команды. Вместо Захарова и Семенова в команду пришли два калмыка родом из астраханских степей. Они были неплохие рыбаки, очень трудолюбивые. Одного звали Горайка, другого Дугайка. Они сносно говорили по-русски. Я впервые встретился с товарищами этой национальности.

В часы досуга, когда шли в открытое море и стояли на стоянке во время лова, мы часто беседовали на разные темы. Горайка очень любил говорить про своего бога Будду. Он мне всегда доказывал, что калмыцкий бог – двоюродный брат нашего русского бога.

– Почему же двоюродный брат? – спрашивал я его.

– Да потому, что они очень сильно друг друга любят.

– Раз так, – говорил я ему, – тогда они, видимо, родные братья.

– Нет, – повторял он на ломаном русском языке, – они двоюродный брат.

– Ну хорошо, – соглашался я, – почему же они не живут вместе?

– Они раньше вместе жили, но ваш бог однажды говорит нашему богу, давай делиться, земли у нас много, сколько хочешь бери. Наш бог согласился. Он сказал, я беру столько и там землю, где брошу ремешок. А ремешков он наделал много, много из шкурки овцы и рогатый скот, который у него был большой табун. А дальше получилось так, – где наш бог бросил ремешок, там немного калмык стали жить, а остальная вся земля досталась вашему богу. Выходит, ваш бог обманул наш бог.

– Почему обманул? – спрашивал я.

– Да потому, что всю землю взяли русские, а калмыцкий народ получил землю очень мало и сейчас занимается кочевкой.

– Ну, ведь так было угодно вашему богу, – говорил я.

Горайка, видимо рассердившись на своего бога, бросал последнюю фразу:

– Наш бог мало-мало был дурак.

Дугайка не вмешивался в этот разговор, ему было безразлично, кто был и кто есть его бог. Он только знал о том, что когда было сильное заболевание оспой в калмыцких степях, то его родители бросили. Подобрала его экспедиция, которая выезжала из Астрахани на борьбу с этой болезнью, а затем он воспитывался у одного рыбака в Мумрах и с тех пор он не верил ни в какого бога, ни в калмыцкого, ни в русского. Зато он любил слушать, как читали книги, немного сам разбирал русскую письменность и читал брошюрки. Я, как и каждый юноша, любил читать книжки приключенческого жанра. В эту поездку я взял с собой «Робинзона Крузо», несколько брошюрок об американском Шерлоке Холмсе – Нате Пинкертоне, о сыщике Путилине и о Гарибальди.

Дугайка часто надоедал мне, чтобы я почитал ему книжку о Робинзоне Крузо или Гарибальди. И мы часто, устроившись под парусом или в каюте, часами читали эти книжки.

– Вот, Вануш, – говорил мне Дугайка, – если наше судно «Чайку» разобьет в море, то ведь мы тоже можем быть выброшены на какой-либо остров и заняться там так же, как и Робинзон, охотой.

– Во-первых, у нас на Каспийском море таких островов нет и, во-вторых, у нас с тобой нет ружей.

– Так будем ловить рыбу, – отвечал он мне.

– Да и рыбу нечем будет ловить, ведь снасти-то ты на необитаемом острове не найдешь!

Дугайка после этого тяжело вздыхал, говорил что-то на калмыцком языке и засыпал крепким сном.

Мы шли вдоль берегов Дагестана. Отчетливо видны были Главный Кавказский хребет и дербентские возвышенности. Ветер все усиливался. Наконец, разразился шторм. Дул норд-ост. Нас стало прижимать к берегу. Мы бросили якорь. Сильный порывистый ветер бросал «Чайку» по волнам, как щепку. На палубе нельзя было от сильного ветра устоять: каждую минуту могло сбросить в море.

Дядя Егор приказал положить большую мачту, но и это не помогло. Мы все сидели в каюте и при каждом подбрасывании и опускании «Чайки» вверх и вниз цеплялись за поручни. Наверху на вахте стоял Горайка. Шторм продолжался уже пять часов. Наступил уже вечер, а он не утихал, а все разрастался. Усилилась бортовая качка, волны сильнее стали ударять о борта «Чайки». Мы шутили с Дугайкой.

– Ничего, – говорили мы, – старик, хозяин Новиков, крепкий, выдержит.

– А если сорвет якорь? – спросил меня Дугайка. – Тогда что будем делать?

– Я думаю, что якорь не сорвет, – отвечал я ему, – а если сорвет, бросим второй, запасной.

В момент этого разговора «Чайку» стало бросать как будто легче. Мы облегченно вздохнули, считая, что ветер стал затихать. На самом же деле лопнула шейма каната. После этого наше судно стало разворачиваться, а мощные шквальные волны так сильно ударили о борт, что мы полетели с коек на пол, а судно зачерпнуло бортом много воды. Дикий крик тревоги вахтенного Горайки поднял нас на ноги. Вся команда выскочила на палубу. Цепляясь за реи, баштуги, люки и борта судна, мы начали доставать запасной якорь, конец шеймы которого лежал под низом. Эта работа длилась минут двадцать, а нам казалось, что прошла вечность. Судно несло на скалистый берег, это было страшно опасно.

Бросили второй якорь, но он не держал. Вытравили 120 метров шеймы на глубину 15 метров, и только тогда «Чайка» повернулась носом на ветер и стала отыгрываться на сильных, с шумом ревущих волнах. Мы снова залезли в каюты. У тех товарищей, у которых была морская болезнь, и та прошла. Пережив опасность, мы снова засмеялись.

– Ничего, братва, хорошие пережили испытания, – сказал все время молчаливый помощник Бакулина Кирилов. – Пятнадцать лет я хожу в море, сколько пережил штормов, но такого еще не видал ни разу, – добавил он.

Сверху с палубы раздался голос Бакулина. Он вызывал Кирилова наверх, для просмотра трюма.

– Нет ли где течи? – сказал Бакулин спускавшемуся в люк главного трюма Кирилову, – просмотри хорошенько все стенки судна и днище.

После тщательного осмотра оказалось, что судно не повреждено, только в кормовом отсеке просачивалась вода, и попало много воды через главный люк в большой трюм.

Шторм как неожиданно начался, так же неожиданно стал затихать. К ночи он совсем затих. Мы снялись с якоря и при боковом ветре начали движение к Апшеронскому полуострову. Бакулин беспокоился за потерянный якорь. Он был задумчив. Он боялся того, что на Апшеронском не найдет якоря, а без второго якоря в море выходить опасно. Но боязнь его рассеялась, когда на острове Жилом мы нашли якорь.

Быстро выполнив необходимую работу на Апшеронском полуострове, мы ушли в открытое море несколько глубже и точно так же, как и в весеннюю путину, выставили снасть и начали лов рыбы. О шторме под Дербентом давно уже забыли. Такова природа моряков. Они знают народную пословицу «кто на море не бывал, тот и страха не видал». Но морской страх мало пугает моряка. Это неотъемлемая часть морской жизни, спутник моряка-рыболова.

В весеннюю путину для приманки на крючки снасти мы насаживали кусочки тюленя и белую клеенку, вырезанную по образцу рыбы. Осенью для этой цели мы привезли с собой мелкую рыбу тарань.

Первый период осенней путины лов белуги шел плохо. За месяц стоянки мы выловили не более чем пудов сто. Бакулин не раз собирал всю команду и выяснял причины. Он расспрашивал, где больше всего на снасти попадается рыба. Было выяснено, что вся пойманная за этот период рыба попадалась между якорями, державшими снасть, и чаще всего около буйков. Следовательно, заключил дядя Егор, рыба не идет по дну моря, а идет «в полводы» – на глубине 15 метров. Но учет этого предположения существенного изменения лова не дал.

Решено было сменить место лова. Выждав хорошую погоду, мы выбрали снасть, и «Чайка» взяла курс по направлению Гурьева, а затем к так называемому Синему морцу. В районе Синего морца на глубине 20 метров мы выставили снасть.

В первый момент рыба шла хорошо, и мы вроде бы наверстали упущенное. Команда стала веселой. Дали одному пассажирскому судну сигнал принять нашу шлюпку, для того чтобы обменять белужину на водку. Капитан согласился. Две четверти (по 2,5 литра) водки распили за два вечера. Лов шел хорошо. Но чаще стало штормить, поэтому лов снижался. Осенняя путина подходила к концу. Вся команда стала больше думать о доме. Я же почему-то мало думал о Мумрах. Я все больше стремился познать тайны моря. По имевшейся у нас старенькой морской карте я изучал глубины. Самые большие были под Дербентом (до 400 метров) и на параллели Красноводск – Баку. В этом районе мы однажды, измеряя глубины, бросали лот на 150 метров, но дна не достали. Я изучал расположение морских маяков по всему Каспийскому морю и определял по компасу курсы из одной точки в другую. Я сильно свыкся с Каспием, и стоянка в открытом море меня не только мало беспокоила, а, наоборот, как бы отделяла от шума берега, от шума людского…

Каспийское море начало вызывать во мне думы о далеком морском плавании. Не раз я затевал о нем разговоры с дядей Егором. Он обычно отвечал: «Эх, дорогой мой Ванюша, ты думаешь, дальнее плавание по океанам слаще, чем по Каспию. Нет, милой, моряку-матросу всюду одна сласть. Разве чужие края, страны посмотришь. В этом есть резон. Да и для этого нужны деньги. У нас с тобой их нет. Знал я одного матроса, который служил на добровольном флоте и ходил в дальнее морское плавание. Ну и что же он рассказывал? Говорил, что в чужеземных странах неплохие, наоборот, очень хорошие морские порты, прекрасные города. А что касается жизни для нашего брата, то она одинакова для всех. Он видел французских, итальянских, турецких и даже английских матросов, и все они живут не лучше, а так же, как наши матросы. У всех у них точно так же, как у нас, есть хозяева, которые их столько же, сколько и нас, эксплуатируют и такая же среди них нищета.

Я возражал дяде Егору:

– Но ведь, например, во Франции или еще лучше в Америке, там нет царей. Там управляет народом президент, по-видимому, там гораздо свободнее живется.

– На этот вопрос я затрудняюсь ответить, – сказал дядя Егор. – Но думаю, что свобода для бедноты – это то же самое, что желание хорошо покушать, когда у тебя нет денег. Стало быть, и свобода без копейки – это пустой звук. Свобода хороша, когда ты имеешь право и тебе есть чем распоряжаться, над чем работать. Если этого ничего нет, то все это пустота.

– Нет, дядя Егор. Я все же с удовольствием бы согласился пойти в дальнее плавание.

– Когда был помоложе, я тоже так думал.

Ночью, когда стоял на вахте, я продолжал думать об океанском плавании. Но это осуществить было нелегко. Нужно было поехать на Черное море, в Одессу или Севастополь, там наняться моряком на судно, которое ходит за границу. Для этого нужна была рекомендация о политической благонадежности. А разве могла полиция дать мне такую рекомендацию? Конечно нет. Отец и брат только что, весной, были выпущены из тюрьмы, где сидели за участие в крестьянском восстании.

Хорошо, думал я, если не удастся сейчас уйти в дальнее плавание, то, когда будут призывать на военную службу, попрошусь обязательно служить во флот, хотя служба там самая продолжительная – пять лет. И тогда непременно на военном корабле осуществлю свое желание, а если будет нужно – с корабля уйду за границу и не вернусь… Вот чем были заполнены мои думы на протяжении осенней путины.

Был сентябрь, когда «Чайка» снялась с якоря и пошла со своей добычей по новому маршруту прямо в Астрахань. Хозяин санкционировал это. Новый наш путь движения с Каспия шел через Синий морец, затем через протоку в Астрахань. Этот путь мало отличался от того морского пути, который шел через 12-футовый рейд и Вышку. На этом пути точно так же всюду были камышовые заросли и стояли на берегах рыбачьи промыслы. Тем не менее идти было как-то веселее. Новые поселки рыбаков, порой иной обычай, все это, вместе взятое, интересовало команду, поэтому время проходило как бы незаметно. Когда мы прибыли в Астрахань, хозяин уже ожидал нас. Он и продал улов. Поэтому мы не остановились на Балчуге, как обычно делали все рыболовецкие суда, а шли на противоположный берег Астрахани на Форфосенские промыслы. Разгрузили наш улов и своим ходом по течению двинулись в Мумры.

Всю ночь движения к поселку Мумры я плохо спал. Мне снился странный сон: будто бы я стоял на высокой крутой горе и на этой же горе стояли мужчины, женщины и дети – мои односельчане. Я спрашивал их, зачем они собрались на гору. Они молчали. Наконец, среди толпы я увидел два гроба. Над ними стоял с поникшей головой брат Ефим. Я хотел что-то крикнуть ему и… проснулся. В кубрике, где нас находилось четверо, все, кроме меня, спокойно спали. За бортом судна раздавался плеск воды, оно плыло по протоке Бакланий. «Что это означает?» – подумалось мне. Я как бы стряхнул с себя всю эту тяжесть и уснул.

Мумринские ребята знали о нашем приходе. Когда «Чайка» пришвартовалась к берегу, они приветствовали нас с благополучным плаванием и прибытием. Среди встречавших я искал глазами брата, но его не было. Меня это несколько удивило, но я подумал, что, видимо, он на работе. Когда я сошел на землю, ко мне подошел Александр Елкин. Мы поздоровались с ним. Я спросил:

– Где брат Ефим?

Он что-то невнятно ответил. Меня позвали на судно, чтобы закончить некоторую работу, поэтому я не стал его расспрашивать, только сказал:

– Александр, подожди меня, пойдем вместе.

Через полчаса Бакулин отпустил меня на берег. Я с радостью, налегке побежал к ожидавшему меня Александру.

– Ну, что ты такой кислый? – спросил я.

У него на глаза навернулись слезы. Меня стало что-то пугать.

– Да ну скажи, может, что случилось у вас?

– У нас ничего не случилось, а вот Ефим уехал на родину, его вызвали, – промолвил, наконец, он.

Неужели опять отца арестовали или что другое стряслось в доме, подумал я и ждал, что еще скажет Александр. После некоторого молчания тот, потупя вниз голову, сказал:

– У вас дома померли.

– Кто? Как померли?! – воскликнул я в тревоге.

– Помер отец, вместе с ним померла и твоя мать…

Как, неужели, не может этого быть, чтобы сразу двое могли умереть. Слезы душили меня, а я все продолжал вопрошать: неужели так могло случиться, чтобы одновременно двое умерли?

Товарищ успокаивал меня, как только мог.

– Ванюша, – говорил Александр, – ты, милый, не волнуйся, ты знаешь нашу семью, мы тебя не оставим.

– Дорогой Александр, меня не это убивает, меня тяготит то, что я не увижу более ни отца, ни мать. Ты знаешь, сколько перестрадал отец в тюрьме, его только весной выпустили. А мать, бедная мать, сколько ей досталось горя! Разве она видела радостную жизнь? Нет, она ее не видела. Она жила вечно в страхе и волнении за всех нас, в том числе и за меня. Но как все это случилось?! – продолжал восклицать я. – Нет, я не верю, здесь, возможно, вкралась какая-то ошибка.

И вдруг я вспомнил сон, который видел в эту ночь. «Что же это такое? – подумал я. – Неужели есть такая сила, которая предупредила меня об этом тяжелом несчастье. Неужели это правда?..»

Мы шли молча. И только когда мы подходили к дому, Александр сказал, что письмо, которое по случаю смерти прислал староста и наш двоюродный брат, Ефим просил мне передать.

– Оно находится у моей матери, – добавил Александр.

Я почувствовал усталость, мне хотелось взять письмо, уединиться и одному его прочесть.

Это было официальное письмо от старосты села:

Вот уже второй день, как группа в сто человек новобранцев, среди которых находился и я, тянется на крестьянских подводах по столбовой дороге к месту назначения. Большинство из нас едут в 5-й драгунский и часть в 5-й уланский полки. Два унтер-офицера и два рядовых кавалериста сопровождают нас. Мы все смотрим на солдатскую форму; нам, назначенным в Каргопольский полк, больше нравится форма драгун, а тем, кто едет в уланский, несомненно, больше нравится их форма. Некоторые новобранцы пытаются спросить у сопровождающих, какова служба в коннице, но солдаты наотрез отказываются говорить, строго предупреждают, что о службе не говорят, а ее строго выполняют, приедете в эскадроны, увидите и почувствуете, что такое царская служба.

Ребята не расстаются с гармошкой; песни и пляски не умолкают, и не столько для веселья, сколько для того, чтобы забыть, что мы едем на службу. Сопровождающие нас солдаты этому не препятствуют.

Жители сел, через которые мы движемся, провожают нас с поникшими головами, а некоторые плачут. Они понимают, что прослужить в солдатах четырехгодичный срок – это не поле перейти, это дело нелегкое.

К вечеру второго дня мы достигли Симбирска. Всю нашу группу отвели в манеж уланского полка, который стоял в Симбирске. В манеже были устроены нары для прибывших новобранцев, здесь был карантин и для нас, назначенных в драгунский полк, – ночлег. Отсюда мы должны были следовать дальше в Казань по железной дороге. Вечером в манеж была приведена лошадь английской породы, а через некоторое время пришел подпрапорщик и приехал офицер. Манеж огласился громкой командой «Смирно!», и мы как сумасшедшие повскакивали с нар. Офицер не обратил на нас внимания. Наездник долго гонял лошадь на корде, заставляя ее брать барьеры.

Утром на следующий день мы, новобранцы, были свидетелями обучения кавалеристов-улан вольтижировке. Методика обучения была варварская. Обучались солдаты второго года службы, до нашего прихода в полк они считались молодыми солдатами.

Обучающий вахмистр стоял с бичом в кругу манежа. Бич свистел над головой солдата, выполняющего приемы верховой гимнастики. Горе было тому солдату, который четко не выполнял номер, – бич со всей силой опускался на его спину, конь стремглав бросался в сторону, а солдат, как мячик, падал на опилки, устилавшие манеж. И так же быстро вскакивал как ни в чем не бывало.

Мороз проходил по телу при виде такой солдатской муштры.

В дороге я познакомился с двумя товарищами. Один из них был татарин Зайнулин, другой – русский Павлов. Когда ехали в поезде в Казань, мы говорили между собой.

– Разве так можно обучать, это не учеба, а издевательство. И зачем я избрал службу в коннице, зачем я мечтал стать джигитом! – говорил Зайнулин.

– А что, ты сам выбрал для себя службу в коннице? – спрашивал я Зайнулина.

– Нет, меня, конечно, назначили в конницу, но я ведь мог отказаться и пойти в другой род войск.

Павлов говорил нам прямо и откровенно:

– Мне не перенести этой службы.

– Все это, товарищи, праздные разговоры. Все мы будем служить, да еще как, какие еще будем прекрасные солдаты. Стерпится – слюбится, от этого никуда не уйдешь. А что трудновато служить – это факт. Я вот, когда первый раз прибыл работать на Каспий и когда мы вышли в море, боялся по палубе пройти, а потом свыкся, полюбил море и стал по вантам, по реям судна при самом сильном ветре, как кошка, лазить.

– А ты разве моряк? – спросил Зайнулин.

– Моряк не моряк, а пять с лишним лет проплавал на Каспийском море. Эх, ребята, вы не знаете, какое чудное море. Вот где можно отдохнуть душой, и никто-то тебя не потревожит.

– Ну, расскажи что-либо о морской жизни. А почему же ты не пошел служить во флот?

Их вопросы задевали меня за живое, и мне становилось не по себе.

– В другой раз расскажу, а сейчас давайте споем.

И в вагоне раздавалась не то удалая, не то жалобная песня – «Последний нонешний денечек…».

До Казани оставались две остановки, и нас об этом предупредили сопровождающие. Приказали всем быть готовыми. Песня в вагоне смолкла. Люди стали подгонять ремни, лямки, чтобы удобнее было нести сундуки с вещами. Добрые матери, сестры, а для некоторых жены не пожалели для своих сыновей, братьев и мужей ничего, только бы они были одеты и обуты.

Каждый новобранец вез все то, что мог получить от родных и от общества села, направлявшего рекрута в солдаты. Он вез с собой белье, обувь, если не на четыре года, то по меньшей мере года на два.

– Ты что, Зайнулин, шашку и коня не взял из дома? – смеялись мы, когда товарищ примерял свою большую ношу.

– Да, братва, действительно, я только коня и шашку не взял, остальное все здесь в багаже, хватит на всю службу.

Поезд остановился на станции Казань. Все новобранцы по команде «Выходи строиться» быстро, но в беспорядке покидали вагоны. Каждый из нас боялся отстать от своего товарища, с которым он сдружился за длительную дорогу. В темноте и второпях, теряя товарищей и окриками отыскивая их, мы долго толпились на воинской платформе. И, несмотря на все усилия старшего сопровождающего построить нас в две шеренги для встречи дежурного офицера полка, мы продолжали топтаться. В таком положении застал нас дежурный офицер. Его сильный строгий голос, замечание по нашему адресу «что за б… здесь творится» внесли в нашу группу еще большее замешательство.

Наконец мы, все двести человек, построились в одну шеренгу, по очереди стали складывать на подводы свои вещи, а сами справа по три зашагали в драгунские казармы, которые находились далеко за городом у озера Кабан. Новые казармы 5-го драгунского полка, только что, год тому назад, выстроенные, произвели на меня большое впечатление. Они мне показались в сравнении с нашими домишками крестьян или землянками рыбаков дворцами.

Расположились мы в помещении столовой, где прожили пять дней, выдерживая карантин. За это время нас распределили по эскадронам и ежедневно гоняли на строевые занятия. Я попал с Зайнулиным в 1-й эскадрон, которым командовал Якимов, лучший наездник не только в полку, но во всей легкой кавалерии.

За пять дней пребывания в карантине большинство из нас узнали офицеров своего эскадрона, их особенности. Большинство офицеров 5-го драгунского полка были, как и во всех кавалерийских частях старой царской армии, высокомерные представители высокой дворянской знати. Они мало занимались с солдатами, только присутствовали на занятиях. Воспитанием, если можно так выразиться, солдата занимались унтер-офицерский состав, сверхсрочные вахмистры и подпрапорщики. Воспитание и обучение солдата сводилось, главным образом, к технике использования своего оружия и к муштре, что, несомненно, вырабатывало у нас ловкость и большую физическую выносливость. Четырехлетний срок службы делал солдата виртуозом своего дела.

Большое внимание уделялось знанию истории своей части. Еще будучи в карантине, мы все уже знали, что наш 5-й драгунский Каргопольский полк сформирован из эскадрона кирасирского полка, отличившегося в 1812 году, и что на него был наложен арест – снят один погон на один год – за то, что взбунтовался в турецкую кампанию.

Имелась и своя полковая песня. Возвращаясь в казармы с полевых учений, драгуны лихо распевали:

Каждый из нас, солдат, должен был кроме истории своего полка знать все полки конницы, а их было пятьдесят четыре. Знать внешних и внутренних врагов, знать и чтить царя и всю его семью. Кстати сказать, последний изучаемый нами вопрос на каждом словесном занятии превращался в «вечер юмора». Взводный унтер-офицер Прокофьев, который занимался с нами по этому вопросу, очень любил спрашивать тех солдат, которые плохо разбирались в титулах царских особ:

– Ну-ка вот вы, Зайнулин или Мухамеджанов, скажите, как именовать царя?

Зайнулин хорошо знал этот прямой вопрос и на ломаном русском языке четко отвечал. Вслед за этим вопросом Прокофьев обязательно задавал Мухамеджанову второй вопрос: «Как титуловать наследника?» или «Кто такой цесаревич?». Здесь Мухамеджанов терялся, а терялся потому, что путал цесаревича с княжнами. После долгих усилий он спрашивал своего учителя, а кто цесаревич – «девчонка» или «мальчишка». Вот здесь-то после этого вопроса поднимался неудержимый смех. Смеялись все, смеялся и сам взводный и не замечал того, что этим занятием мы издевались над семьей самодержца.

…Кавалерийская служба – очень тяжелая служба. Чуть свет вставай и иди на уборку коней. Потом не успеваешь почиститься и выпить стакан чаю – стройся на осмотр, через час выходишь на езду или вольтижировку. После двадцатиминутного перерыва на обед – занятия с шашкой, пикой, «пеше по конному» (маневры и бои кавалерии, когда одни солдаты сидят верхом на других), а затем опять вечерняя уборка коней до темноты. Так ежедневно потянулась моя солдатская жизнь.

Я обладал крепким здоровьем, поэтому служба в коннице для меня не была «тяжестью». Я хорошо владел конем, вольтижировкой, был неплохим гимнастом и рубакой. С первых дней службы был намечен в учебную команду. И после Пасхи, когда мы приняли присягу, я ушел в учебную I команду полка, с которой делал поход на маневры дивизии из Казани в Симбирск на Волгу, в село под названием Часовня.

Трехсоткилометровый поход вдоль левого берега величественной Волги от Казани до Симбирска, переправа через Каму закаляли солдат. На этом пути мы проходили много селений. Народ всюду был приветлив, встречал и угощал солдат чем Бог послал. В то же время я не раз слышал от крестьян осторожный, с тревогой в голосе вопрос: «А что, братец, как бы война не наступила?» Я, как и каждый, особенно молодой, солдат, будучи далек от политики, не знал, что отвечать на неожиданный вопрос. И только потом, уже разобравшись с мыслями по этому вопросу, я перебирал все признаки надвигавшейся Первой мировой войны.

Таким признаком грозных туч войны у нас в полку была задержка демобилизации солдат 1910 года призыва. Вот, подумал я, где кроется причина их задержки. И когда мы на стоянке в одном большом селе на Каме пошли со старым солдатом Смолиным погулять, я спросил его, почему задержан десятый их год. Он, видимо, кое-что знал и по секрету сказал мне, что не исключена война с турками, и приказал мне молчать и об этом ни с кем не разговаривать.

Село Часовня раскинулось на левом берегу Волги, там в 1914 году был построен огромный патронный завод. Село расположено напротив города Симбирска. Величественный железнодорожный мост через Волгу виден из домов во всей его красе. Село такое большое, что в нем размещались пять кавалерийских полков и конно-артиллерийский дивизион, которые составляли из себя 5-ю кавалерийскую дивизию. Этой дивизией командовал генерал Мориц. Я не видел в лицо своего командира дивизии, но я видел и знаю, как этот генерал Мориц бежал с поля боя в 1914 году под Ново-Мястом…

Прошло недели три, как все кавалерийские полки дивизии разместились в селе, и каждый полк выходил на занятия на огромный плац, где мы повзводно и поэскадронно скакали на галопе развернутым строем.

Сходились в атаке с саблями наголо. Драгуны против улан. Гусары против донских казаков или против астраханцев. Две конные батареи придавались то одному, то другому полку. Но видимо, в то время артиллерию недооценивали. Выигрыш боя приписывался тому, кто хорошо покажет «шок», а не тому, кто сочетает маневр с огнем артиллерии, кто искусно организует бой. Отсюда было стремление офицеров всех рангов воспитывать и готовить подразделения, части для большего парадного шума и меньше для смысла – для войны. Такое воспитание вошло в привычку. Это понимали солдаты. Вред такой односторонней муштры вскрыла потом война. На войне тактика претерпевала изменения, но было поздно.

Ежедневные линейные учения поощрялись командиром дивизии. Он выезжал со «свитой» и штаб-трубачами на смотр конных полков, лихо проходивших перед ним во взводной колонне. Мы слышали приветствия скачущего трубача, объявляющего нам благодарность от имени генерала Морица.

После полковых учений начинались дивизионные учения, где участвовали все полки дивизии и конно-артиллерийский дивизион.

Несмотря на неправильную во многом подготовку солдат, мы учились. И благодаря прекрасному людскому солдатскому составу и выносливым донским коням, представляли большую силу. Уверен, что ни одна армия мира не имела такой могучей конницы, как русская армия. Мы, солдаты, это понимали и гордились этим.

В тот самый июльский день 1914 года, когда свершилось роковое решение – объявление Первой мировой войны, я нес службу дневального. Когда эскадрон ушел на занятия, я прибрался в сарае, где мы располагались, постелил на нарах, чисто подмел пол и присел около выхода. Из расположения видна была Волга, и я стал любоваться красавицей рекой. В это время по ней плыли плоты и беляны, а по длинному железнодорожному мосту змеей пробегал поезд. Не знаю, долго ли продолжал бы я сидеть и любоваться этой чудесной картиной, если бы меня в таком положении не застал дежурный по эскадрону унтер-офицер Алтухов. Он, проверяя наряд, незаметно подошел ко мне, ударил меня хлыстом и начал распекать за безделье. Но в это самое время за селом грянуло мощное неоднократное «ура!». Перекатами оно прокатилось по всему огромному плацу и донеслось до нас.

Алтухов перестал меня ругать и начал прислушиваться, бормоча себе под нос:

– Что за чертовщина, что б это значило; неужели сошлись в атаку, не может быть, рано, да и крики «ура!» не похожи на боевое «ура!».

Я доложил, что в 4-м взводе все в порядке, но Алтухов меня уже не слушал.

– Господин дежурный, видимо, наши – драгуны и уланы – атакуют вторую бригаду – гусар и казаков, – после минутной паузы сказал я.

– Когда ничего не понимаешь в этом, то молчи, – ответил мне унтер. – Возможно, генерал Мориц объезжает полки, но он так рано не выезжает. Пойду в канцелярию эскадрона, узнаю, что это означает. – Алтухов ушел.

Я остался на своем посту и, несмотря на то что в сарае все было прибрано, вновь стал поправлять постели и наводить порядок. Крики «ура!» все продолжались. Эскадроны всех полков возвращались с учения. Вернее, учение не состоялось. Продвигаясь по улице, драгуны и уланы продолжали кричать «ура!». Наш эскадрон, как головной, шел впереди. Офицеры эскадрона быстро разъехались по своим квартирам, а солдаты, расседлав коней, бежали к сараю.

– В чем дело? – спросил я товарищей.

– Ты разве еще ничего не знаешь?! Война объявлена, нас поздравили с походом. Сегодня же будем грузиться в вагоны и едем на зимние квартиры.

Начались сборы. Солдаты чувствовали себя неопределенно. Кто напевал песенки, кто ходил грустный. Все в душе вспоминали результаты Русско-японской войны, но определенных мыслей о новой разразившейся войне никто не смел высказывать вслух, что вполне понятно.

Я вспомнил слезы матерей, слезы остающихся сирот, которые породила война в 1905 году. Мне вспомнились также робкие вопросы крестьян во время нашего похода. Хотелось пойти в город, на заводы Смирнова, где работали мои односельчане, поделиться с ними мыслями. Хотелось повидать близких, но это, конечно, осталось только моим желанием… Закончив дежурство, я не мог даже прилечь отдохнуть, как полагалось, меня привлекли к упаковке казенного имущества. Все солдаты эскадрона бегали вокруг, как муравьи в муравейнике, собирая казенные и свои вещички для погрузки в эшелоны. Вечером вся боевая часть эскадрона была погружена, и поезд с бешеной быстротой помчал нас в Казань.

В душных конских вагонах, загруженных до отказа конями и фуражом, ехали и мы, солдаты. Поезд останавливался лишь на отдельных станциях, где требовалось делать водопой коням и раздавать пищу людям. На станциях – большое скопление мобилизованных мужиков, слезы и стоны провожающих. А на ходу видно было, как по полевым дорогам гнали лошадей, отобранных у крестьян по мобилизации.

Собравшись после водопоя в вагонах, солдаты все обсуждали положение, вызванное войной, которая касалась всех. В одной семье забирали братьев, в другой коня, упряжь, скот. Об этом и шел разговор.

– А что, господин взводный, – обращался с вопросом Зайнулин к унтер-офицеру Прокофьеву, – могут взять у нас лошадь, если она у нас одна?

– Если лошадь ваша хорошая, пойдет под верх или для артиллерии, то, конечно, ее возьмут, то есть мобилизуют, – ответил Прокофьев.

Я видел, как у Зайнулина после этого ответа навернулись на глаза слезы. Как он мне потом рассказал, что чуть не заплакал, потому что не на чем будет убирать хлеб, а семья большая – если не будет хлебушка, будет голодать.

Мы с Гусевым говорили о том, что у нас заберут в армию братьев.

– Мой брат десятого года срока службы, – говорил я, – он, видимо, попадет в первую очередь.

Брат Гусева был 1908 года срока службы. Мы решили, что 1908–1910 годы призыва возьмут одновременно. Затем разговор всех солдат невольно вновь переходил к ходу объявленной войны.

– А что? Поди, на границе уже идут бои, да, видимо, какие еще. Вот если бы наш полк стоял там, где он раньше стоял, – около города Ченстохова, мы бы теперь уже били немцев, – сказал взводный.

– А может, немец лупил бы нас, – ответил ему Гусев.

Спор разгорался, большинство считало, что мы всыплем немцам и им не одолеть нас. Это положение отстаивал и взводный.

– Это верно, что мы – Россия – сильный народ, – говорили драгуны, – но почему же мы в 1904–1905 годах япошке проиграли войну?

Все солдаты обратили взоры на взводного, но он молчал. Когда же солдаты еще больше стали интересоваться этим вопросом, то он неуверенно начал объяснять:

– Прежде всего, на Дальний Восток очень далеко было подавать пополнение, да говорили, что там генерал Стессель предателем оказался. Да еще говорили, как будто бы снарядов на Дальнем недоставало, а пехота с морским флотом действовали вразброд.

– А что, разве это не может повториться и в эту войну? Чего доброго, а этого надо ожидать. Чем лучше наш помощник командира полка подполковник Шмидт? Немец, он и есть немец, – высказался Каманин, солдат с Волги.

В это время поезд замедлил ход и остановился. Все переглянулись и, как бы напугавшись своего разговора, одновременно, как по команде, замолчали.

– Братцы, нужно осторожно с такими разговорами, – сказал взводный и, отворив дверь вагона, вышел.

Солдаты облегченно вздохнули.

– А что, братва, если наш взводный возьмет да и расскажет командиру эскадрона о наших разговорах?

– Может быть, раньше и донес бы он, но теперь у него кишка слаба это сделать, – сказал Каманин. – Вы думаете, он не знает, куда мы едем, ведь не на маневры, а на войну. А на войне солдат – главная сила. В первом бою свои же ухлопают.

Горнист проиграл сбор, и снова поезд двигался без остановки до станции Казань.

Сборы на зимних квартирах в Казани у нас были недолгие. Получив первосрочное обмундирование и снаряжение, мы снова ускоренным темпом двигались на фронт по направлению к Варшаве. Два раза из эшелона, в котором двигался и наш 1-й эскадрон, отцепляли по два вагона с солдатами и направляли их вперед для усмирения мобилизованных на станциях Минск и Белосток. Те, кто был выделен для этой цели, потом рассказывали, что они наблюдали на окраинах города и больше всего около станции – разбитые магазины, винные погреба и «казенки».

Чем ближе мы приближались к местам боевых действий, тем больше думы солдат были заняты тем, на какой фронт пойдет наш полк. На запад или на юг? Интересовало солдат и то, что за край Польша. Во время походного движения мы по пути встречали крестьян, батраков и рабочих. Точно узнали, как живут польские крестьяне, беднота и рабочие.

– Да, ребята, – говорил нам на привале солдат Исаев, – оказывается, земля в польском крае такая же, как и на матушке-Руси, а насчет порядков здесь еще хуже, чем на Волге; такой же забитый мужик, как и у нас.

За Белостоком неожиданно для нас эшелоны 5-го полка остановились и начали разгружаться. Пытливый солдатский ум не мог определить причину неожиданной выгрузки. Много было разговоров на эту тему. Одни говорили, что дальше двигаться по «железке» нельзя, наверное, враг сейчас наступает на Варшаву. Другие говорили, что у врага-де имеются дирижабли и могут разбомбить эшелоны. Истинная же причина преждевременной разгрузки эшелонов 5-й кавалерийской дивизии была вызвана неподготовленностью к войне царского правительства. Враг сорвал наше сосредоточение и мобилизацию в прифронтовой полосе, а железная дорога не справлялась с переброской войск, боеприпасов и продовольствия для фронта.

Этого, конечно, не могли тогда знать солдаты. Несмотря на все невзгоды, солдаты были настроены глубоко патриотично, готовились к встрече с врагом, чувствуя за своими плечами богатырскую силу Руси.

Походным порядком двигались мы до Варшавы. В это время события на фронте складывались не в нашу пользу. Передовые немецко-австрийские войска в некоторых местах сбивали наши прикрывающие части, теснили их к Ивангороду и Варшаве.

Мобилизация проходила с большими «шероховатостями». Призываемые солдаты старых возрастов громили «казенки» с водкой и шли на войну с неохотой, а рабочие на ряде заводов устраивали забастовки, выражая свой протест.

Вскрылась неподготовленность царского правительства к войне. Не хватало пушек, пулеметов, винтовок и боеприпасов. На пять солдат была одна винтовка. На всю нашу дивизию – одна пулеметная команда и одна конная батарея. Во время боя эти средства отсылались в тыл. Боялись, как бы не потерять их, да и снарядов не было, нечем стрелять.

Настроение солдат в связи с этим было очень плохое, к тому же солдаты страшно были недовольны наличием в войсках офицеров и генералов с немецкими фамилиями – Ренненкампфов, Фридриксов, Шмидтов и т. д. Бросалась резко в глаза и бездарность отдельных офицеров. Все это, вместе взятое, отражалось на боевом состоянии солдат. «Предадут», «верить им нельзя, они ведут нас на убой». Как ни странно, но большинство офицеров не замечали этого, а может быть, не придавали этому большого значения. Офицерство было настроено оптимистично. В беседах с солдатами у них сквозило зазнайство и «шапкозакидательство». Наряду с этим продолжало процветать казнокрадство. Солдат обворовывали все кому не лень. Даже фуражир из солдат и тот воровал без меры. В Февральскую революцию 1917 года солдаты первым делом припомнили это своим офицерам, особенно хозяйственникам. Так называемый «крупяной» вопрос стал тогда одним из самых острых во взаимоотношениях солдат с офицерами. Солдаты потребовали отчета – куда девались крупы и весь солдатский приварок, который они много дней не получали. Я помню, мы в полковом комитете только и занимались этим вопросом, подсчитывали, сколько было недоедено тогда-то и тогда-то крупы солдатами и сколько это стоит в денежном выражении.

Вернемся к походу нашего полка на фронт в 1914 году. После отдыха в Варшаве наш эскадрон, а затем и полк был брошен на Гродно, затем под Ново-Място на реке Пилица. Нечего греха таить, сначала было боязно. К тому же больше всего нас запугивали офицеры, которые, разъясняя нам, как нужно быть более бдительными, невольно внушали нам страх перед противником.

Мы ехали с Зайнулиным в парном дозоре. Наши винтовки были наготове, но мы их заложили за спину и двигались с шашками наголо в 500 метрах от ядра взвода, осматривая тщательно складки местности и небольшие перелески. Противник был от нас далеко, больше чем на два перехода, но это мы узнали потом. Представляя, что вот-вот столкнемся с врагом, мы с точностью выполняли каждый параграф Устава полевой службы.

Наши кони были достаточно утомлены, когда нас сменила другая пара, а мы присоединились к взводу. Вскоре далеко в небе мы услышали шум мотора самолета. Было и жутко, и в то же время интересно посмотреть аэроплан. Командир эскадрона скомандовал укрыться в тени строений и деревьев. Солдаты, выполнив команду, все же продолжали рассматривать эту «небесную птицу», увиденную в первый раз. Но эта «птица» в то время была еще несовершенна. Едва ли она заметила нас с высоты двух-трех тысяч метров. Простояв три дня в прифронтовом городке, неся по всем правилам полевую службу, мы свыкались с обстановкой.

Затем целый месяц совершал наш полк поход за походом, но врага мы не встречали. Оказывается, мы кружили на одном месте недалеко от Варшавы.

Снова наш эскадрон движется по пыльным проселочным дорогам. Сотни километров покрыли мы. Каждый солдат был готов к бою и ждал его. Но врага опять не было и в помине. «Что ж это, братцы, такое, что ж это за война?! Если будем так воевать, то и немца не увидим, как он в глубь России пройдет», – смеясь, говорили солдаты. Как потом мы узнали, немецко-австрийские войска прорвали наш фронт и двинулись на Ивангород и город Седлец двумя группами. Наше начальство, видимо не зная, где и каким способом использовать сильную конницу, решило прикрывать ей образовавшиеся прорывы и как бы латало дыры на сильно поношенном дырявом кафтане.

Были и такие случаи, когда наши конные части заходили глубоко в расположение противника, но ударить его с тыла командование не решалось, и конники возвращались обратно. Такие случаи давали повод солдатам с первых дней войны говорить об измене, причем намекая на полковника Шмидта, который командовал полком.

– Так рассуждать нельзя, – говорил взводный, – солдатам за такие вещи не поздоровится. Ведь полковника Шмидта сам царь знает. Вы слышали из газет – на Западном фронте немец Ренненкампф армией командует и, несмотря на то что он немец, в Восточную Пруссию вошел со своей армией.

В разговор вмешался старый солдат Гилев:

– А знаете что, господин взводный, катитесь вы с вашим Ренненкампфом к чертовой бабушке.

– Ну, ну! Вы смотрите поосторожней выражайтесь.

– А что мне поосторожней выражаться, может быть, меня завтра убьют. А ваш Ренненкампф все равно предаст русских, куда бы он ни зашел, потому что он немец. И вы, господин взводный, не очень стойте за немцев, ведь вы живете с нами.

Разговор прервался. Во взвод пришел поручик Бжизицкий и приказал срочно седлать коней.

Когда мы выехали на окраину, поручик Бжизицкий объяснил нам задачу, которая заключалась в том, чтобы наш взвод разведал подступы к реке Пилица у местечка Ново-Място, требовалось вскрыть силы и намерения противника.

Немцы в это время одним своим корпусом двигались по направлению к Варшаве, намереваясь окружить русские войска, находящиеся между Ивангородом и Седлецом.

Ускоренным аллюром наш взвод двинулся на разведку. Начальство все время предупреждало солдат о бдительности, напоминало нам о казаке Кузьме Крючкове, который прославился в то время. Солдаты мало верили офицерам, они верили в свою солдатскую русскую силу. Слов было немного: «Смотри, братва, на случай тяжелого положения не оставляй друг друга в беде».

По дороге мы встретили казачий разъезд, который возвращался из разведки. Донцы рассказали нам, что они около местечка Погребище в двадцати километрах западнее Ново-Място наскочили на неприятельский разъезд, атаковали его, после чего противник в панике рассеялся по лесу. А говорили, что немецкое войско очень сильное. Но сильное оно тогда, когда на их стороне имелся перевес, а один на один против русских у них кишка тонка, говорили казаки.

Вечером мы были уже за рекою Пилицей, где, так же как и наши казаки, столкнулись с немецкой разведкой. Разведчики на велосипедах направлялись к переправам через реку.

Мы устроили засаду и, пропустив дозорных, открыли по ним огонь. Двоих немцев захватили ранеными в плен, остальные скрылись. Мы не преследовали немцев. Несмотря на желание солдат, поручик Бжизицкий такого приказа не отдал. Ночевать мы вернулись на свою сторону Пилицы.

В донесении, которое я отвозил вместе с пленными в полк, офицер описывал героические действия взвода. В нем говорилось, что «славный драгунский взвод разбил велосипедную роту немцев, без потерь со своей стороны. Точно установлено, что до пехотной дивизии противника движется на переправы реки. Солдаты и кони сильно переутомлены. Продолжаю вести разведку…»

Все это мне, как старшему конвоиру и ответственному за доставку донесения, было сказано офицером на словах. Долго солдаты смеялись над враньем, но затем привыкли к этому. Узнали и смысл такого содержания докладов офицеров – за это они получали награды.

То, что разведал наш взвод о противнике, было достоверно. Вскоре весь 5-й драгунский Каргопольский полк занял оборону на реке Пилица. На этом рубеже полк отразил наступление пехоты врага. А затем вся наша дивизия атаковала его. Только нерешительность генерала Морица спасла немецкую дивизию от разгрома.

Всю осень наша 5-я кавалерийская дивизия вместе с другими кавалерийскими дивизиями действовала то под Краковом, то под Сандомиром, ликвидируя прорыв австро-немецких войск.

Солдаты свыклись с боевой обстановкой. Прислушивались к разговорам офицеров и газетным сообщениям, в которых они хотели найти ответ на свой главный вопрос: когда же кончится война? Долго ли она протянется?

Слухи и сведения, доходившие до солдат, были разными. Одни офицеры говорили, что война долго не продлится, немцы должны будут скоро покориться союзникам. На деле же пока союзники – французы и англичане – отступали за реку Марна. На нашем фронте дела шли также не блестяще. Если на юге наши войска осадили и заняли крепость Перемышль, то на западе из Восточной Пруссии армия Ренненкампфа начала бежать. Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич был освобожден и направлен на Кавказ. Сам царь Николай принял на себя верховное командование. Все эти события доходили до солдат. В армии было такое явление – «солдатский вестник». Мы узнавали и о тяжелом положении на фронте, и о новых предстоящих назначениях. Все то, о чем говорили солдаты, потом сбывалось…

Откуда же мог все это знать солдат? Особенно о тех деяниях, которые вершило высшее начальство. Секрет здесь простой – денщики офицеров и генералов были тесно связаны с солдатами, и все, что говорилось и даже что делалось в штабах, доходило до солдатской массы. Поэтому «солдатский вестник» был вполне достоверным источником.

Наступала зима. «Солдатский вестник» начал говорить, что наша дивизия уйдет на реку Бзура и будет занимать там новые действующие позиции. Это сбылось. Все лето пятнадцатого года мы просидели в окопах на левом берегу реки Бзура.

Этот участок обороны был исключительно тяжелый. Противник непрерывно обстреливал переправы и окопы. Мы глубоко закопались в землю, как кроты нарыли себе ряд землянок и щелей, где было наше жилье, кухня и убежище от артиллерийского огня.

Немцы не раз пытались сбросить нас в реку, но стойкость и упорство в обороне конников разбивали эти попытки. Был случай, когда нам пришлось броситься на немцев в штыки и опрокинуть их наступление. После этого немцы убедились, что русские конники и в пешем строю дерутся не хуже, чем сибирские стрелки, и не стали нас на этом участке больше беспокоить.

Атака была под вечер. В момент, когда немцы подходили к нашему проволочному заграждению, наш эскадрон вместе с другим эскадроном полка и казачьими сотнями донцов быстро прошли по ходам сообщения за наши заграждения и неожиданно бросились навстречу наступающим немцам. Они стазу же остановились, а некоторые их цепи залегли. Мы с винтовками наперевес и казачьи сотни с шашками наголо продолжали быстро приближаться к ним. Наконец, враг не выдержал и бросился бежать обратно в свои окопы.

Мы бежали за ними озлобленные с криками «ура!». Со зла несколько десятков немцев было заколото штыками. Мы ворвались в первую линию их окопов и овладели ею. На этом атака наша захлебнулась. Резервов не было, и развить успех нам не удалось. Когда я шел в атаку, передо мной мелькали только силуэты своих солдат. Я видел, как остановились, а потом побежали от нас немцы. Один раз я ударил штыком немца, но убил его или нет, не знаю. Только когда я вскочил в немецкие окопы и увидел перед собой прижавшихся к брустверу двоих немцев с поднятыми руками, я крикнул: «Сдавайся, «колбаса», бросай оружие!» Они бросили оружие. В окопы ко мне вскочили еще унтер-офицер Каманин и Зайнулин. Я тогда только опомнился и понял, что произошло.

На другой день нас сменили уланы, а наш полк отвели в ближайший тыл на отдых. Неделю мы стояли на отдыхе, обирая с себя насекомых, которые, кстати сказать, нас одолевали.

Затем – снова в окопах на том же участке. Окопная жизнь не изменилась. После сидения день и ночь в темноте или при коптилке солдатам хотелось выйти, как говорится, на божий свет. Рано утром или в полдень, когда немцы, видимо, отдыхали, мы выходили под высокий берег Вислы, куда впадает Бзура, и там организовывали варку пищи, а некоторые солдаты умудрялись купаться. Не раз заставал нас в этом положении артиллерийский огонь немцев. Тогда мы тушили огонь, чтобы не было видно дыма – ориентира для стрельбы, бережно убирали котелки с пищей и выжидали, когда кончится обстрел. Но обстрел методично продолжался несколько часов подряд, и мы свыклись с этим.

Я считался хорошим разведчиком, и не раз меня посылали разведать неприятеля. Нужно сказать, что мне в этом деле везло. Когда я возглавлял как унтер-офицер партию разведчиков, то мы всегда добывали хорошие сведения, не раз приносили «языка» и только один раз потеряли двоих товарищей ранеными. Всех хороших разведчиков в каждом эскадроне знал штаб полка и лично сам полковник Шмидт.

Однажды мне и солдату Мухамеджанову сказали собираться в ночную разведку. Как потом выяснилось, это было прямое указание командира полка. Я не знал этого, притом мне страшно в этот день не хотелось идти в разведку, поэтому я заявил, что простужен и что у меня кашель. В разведку посылали добровольцев. Эскадронный не послал меня в ночной поиск. Этот мой пример подействовал и на Мухамеджанова. Он также не пошел в разведку. Нам стало известно, что разведка не была удачной. Да мы и сами поняли это. С вечера, когда вышли разведчики, завязалась сильная ружейно-пулеметная стрельба, то и дело местность освещалась прожектором врага. Всем было известно, что, когда начинается стрельба, когда внезапность нарушается, тогда хороших результатов разведки никогда не будет.

Ходивший от нас в эту разведку солдат Кулешов рассказывал:

– И только это мы прошли несколько сажень за наши проволочные заграждения и спустились в балку, как немец начал палить так, что мы не знали, куда деваться. Хотели переползти в лесок, что правее, – нельзя, проклятый прожектор освещает, видно, как днем. Так мы прижались к земле плотно-плотно. У меня даже брюхо заболело.

– Ну а что-нибудь заметили все же вы у немцев?

– Какой черт там заметили. Я вам говорю, что головы поднять нельзя было, как он шпарил из пулеметов. А что, разве вам не слышно было?

– Как не слышно, – с насмешкой сказал Мухамеджанов, – мы слышали и думали – наверное, наши разведчики много немцев забрали, поэтому он такой немец особенно сегодня и сердитый.

В землянку влез какой-то солдат, это был посыльный из штаба полка. Немного осмотревшись в темноте, он сказал: кто здесь будут Тюленев и Мухамеджанов? Ему ответили.

– Вам приказано к 15 часам явиться в штаб полка.

Все переглянулись, а когда посыльный ушел, начался разговор. Было непонятно, почему вызывают нас. Взводный говорил: по-видимому, вызывают для того, чтобы наградить.

Точно в 15 часов мы явились в штаб полка. Через час адъютант полка направил нас обоих к полковому врачу, который осмотрел нас, но ничего нам не сказал, а приказал ожидать распоряжения.

Долго ждать нам не пришлось. Прибыл караульный начальник с одним посыльным и забрал нас под стражу.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – сказал я.

– Вот тебе награда, – пробормотал Мухамеджанов.

Вечером нас привели в землянку к полковнику Шмидту, который спросил нас, почему мы не исполнили его приказа и не пошли в разведку. Мы доложили, что прямого приказания не было, а нас только намечали в разведку и что мы попросились, чтобы не идти в этот раз.

– Вы доложили, что вы больны, тогда как, по свидетельству полкового врача, вы здоровы.

Мы хотели объяснить, но грубый голос полковника Шмидта, которого, как немца, страшно не любили все солдаты, строго нас оборвал. Шмидт приказал вернуть нас на гауптвахту, а днем устроить над нами экзекуцию – дать по двадцать пять розг.

Всю эту ночь не спали мы. Обдумывали, что нам делать. Приходила в голову и такая мысль: убежать, но куда? – задавали мы себе вопрос и ответа не находили. Уже светало, а мы все не могли сомкнуть глаз. Все бродила в голове мысль, куда и когда бежать. Наконец, мы решили: пусть мы примем розги, но после этого убьем Шмидта и тогда убежим, куда – будет видно. С этой мыслью мы заснули.

На окрик караульного начальника «вставай и выходи!» мы быстро вскочили и посмотрели друг на друга. Стиснув зубы, я выходил из землянки. Итак, сейчас, думал я, мы примем на себя позор. Но разве это позор, опять думал я, когда бьют невинно, и сильная злоба вновь просыпалась во мне. Война становилась ненавистной, все мне было противно.

Из офицерской землянки появился командир полка. Он, как всегда, был суровый и в то же время противный, особенно теперь. Дежурный отрапортовал ему, после чего быстро направился к нам.

– К командиру полка шагом марш, – скомандовал он.

– Имеем честь явиться, – доложили мы.

– Ну-с вот, я вам прощаю наказание. Меня просил ваш командир эскадрона ротмистр Козлов. Доложил мне, что вы очень храбрые солдаты. Имейте в виду, что, если подобное что-либо повторится, вам будет хуже. Надеюсь, что вы искупите свою вину.

Мы ничего не могли ответить, как «Благодарим, будем стараться». Отдав честь, мы повернулись налево и пошли к коноводу.

В эскадроне нас ожидали с нетерпением. Все были страшно обеспокоены. Унтер-офицер Каманин и еще два солдата пошли просить за нас ротмистра Козлова, чтобы он ходатайствовал перед командиром полка о помиловании нас. Это и было основной причиной нашего освобождения.

По прибытии в эскадрон мы подверглись выговору со стороны начальства. У Мухамеджанова пропала прежняя веселость, я тоже стал более замкнут. Ребята же окружили нас какой-то особой товарищеской заботой, и опять по-прежнему потекла солдатская служба. Ненависть же к начальству у нас еще больше усилилась. Только солдатская теплая дружба удерживала меня от побега из полка.

Запомнился мне вопиющий случай офицерского самоуправства, который произошел на одном из занятий в 4-м эскадроне.

Эскадрон рассыпался в цепь, или, говоря по-казачьи, в лаву. Кто-то из солдат, не помню его фамилии, несколько отстал от цепи. Тогда к нему подскочил поручик Жилиговский и ударил клинком по спине. Но этого ему, видимо, показалось мало, живодер на скаку ткнул солдату в спину клинок и заколол насмерть. В полку поднялся ропот, солдаты потребовали наказания убийцы. Однако дело замяли, а Жилиговского лишь перевели в другой полк.

…Шел второй год войны. Положение на фронтах, как у союзников, так и у нас, продолжало осложняться. В начале августа нашу дивизию срочно погрузили в эшелоны и направили в неизвестном направлении. Как потом оказалось, мы были переброшены на Северо-Западный фронт. Дивизия выгрузилась в лесу в районе Поневежа (с 1917 г. – Паневежис) и с места выгрузки пошла в наступление против немецкой конницы. Наш удар был неожиданным и поэтому удачным. Немцы были отброшены. Мы продолжали развивать наступление. После этих боев фронт у нас стабилизировался, и мы вновь заняли окопы на реке Дубица.

Немцы, опьяненные своими успехами, непрерывно наступали то на одном, то на другом направлении. На том участке, где мы заняли окопы, линия немецкого фронта была совсем близко.

Враг торжествовал. Один раз в наших окопах были слышны на стороне немцев большое оживление, шум, крики, музыка. Как потом мы узнали, в этот день немцы заняли Варшаву. Нам, солдатам, горько было слышать веселье врага. Не раз мы говорили между собой: «Вот бы угостить их снарядами». Но, увы, наша артиллерия молчала. Ее не было, а если была, то совсем в недостаточном количестве. Не было и снарядов.

– Эх, мать-перемать! Что же это такое делается?! Снарядов нет, жрать нечего, кругом предательство, – шумел подвыпивший самогона солдат Гилев. – Господин взводный, – обращался он к унтер-офицеру Каманину, – проси начальство, пусть пошлет нас в атаку, как на реке Бзура. Мы этим немцам-колбасникам всыпем, мы им покажем, как веселиться на нашей земле.

Каманин – прекрасный, любимый солдатами унтер-офицер – приказывал уложить Гилева и «заткнуть» ему рот, чтобы не шумел, чтобы не услышали офицеры. Сидя в окопах, мы часто напролет все дни вели разговоры о положении на фронте и приходили к выводу, что нам не одолеть врага.

Солдаты из пополнения, приходившие к нам из глубокого тыла, рассказывали о том, что все больше растет недовольство рабочих и крестьян. На фронт мобилизуют ополченцев, а вооружают их старыми берданками. «Вот до чего, брат, довоевались. Берданками вооружают. Что же это такое будет теперь представлять наша армия? Пушечное мясо. Нельзя потушить керосином пожар, так нельзя и старой берданкой одолеть автоматическое оружие. Зря только кровь проливать будем. Да и мириться сейчас нельзя. Разве можно попасть под иго немчуры? Этого допускать нельзя. Надо что-то делать», – говорили между собой солдаты. А что мог делать солдат без вожака, без руководителя? И думы солдатской массы потянулись к организующей силе – революционной партии.

Но это мы, солдаты, узнали, поняли и оценили лишь в 1917 году и особенно в дни Октябрьской социалистической революции.

…Неумолимые законы войны продолжали действовать. На всех фронтах шли ожесточенные бои. Немцы вновь перешли в наступление. На участке, где был расположен наш полк, немцы предварительно повели сильную артиллерийскую подготовку. Окопы, где мы сидели, с раннего утра и до десяти часов непрерывно разрушала немецкая артиллерия. Наша малочисленная артиллерия редко, по одному снаряду в минуту, отвечала на огонь врага.

В одиннадцать часов появились немецкие пехотные цепи. Немцы были пьяные, шли с большим шумом, в полный рост, без всяких перебежек. Восемь пулеметов «Максим» на участке всей дивизии, захлебываясь, открыли по ним пулеметный огонь. Мы целились по наступавшим из наших драгунских винтовок.

Ружейно-пулеметный огонь косил немцев, как косарь косит траву, но, одна за одной, появлялись новые цепи. Артиллерийский огонь врага не унимался, а усиливался. Два часа шел бой. Потери немцев были невероятно больше, мы видели это своими глазами. Не раз немецкие цепи от этих потерь приходили в замешательство. Мы ликовали, но недолго. Огонь наших пулеметов и ружей становился все реже, пять пулеметов были подбиты, патроны – на исходе. Атаковать в штыки мы были не в состоянии. Спешенные наши эскадроны были для этого весьма малочисленны. Мы были вынуждены отступать.

Два дня полки нашей дивизии продолжали отходить без боя. Солдаты роптали.

– Кто же, какая сила нас гонит? – говорил Зайнулин.

– А ты заткни рот, Зайнулин, и молчи. Какое твое дело, от кого мы отступаем? Что ты, драться захотел? Чем будешь драться? Последние пулеметы оставили. Ты видел, не из чего и нечем было стрелять по врагу, когда он на наших глазах напролом лез. А ты еще рассуждать вздумал. Кто гонит? Кто гонит? Ты подумай лучше о том – когда придем на ночлег, что жрать будем, – раздавался в ответ голос Кулешова.

– А что, тебе разве не жаль нашу землю немцам отдавать?

– Может быть, и жаль, – говорил Кулешов, – да что прикажешь делать с пустыми руками, шапками, что ли, забрасывать его, по-твоему? Вот привлечь бы за это кого следует, это дело другое. И должен тебе сказать, – не унимался Кулешов, – придет время, народ, пойми, народ за это преступление обязательно найдет виновников, привлечет их к ответственности.

Кто-то подслушал этот разговор, и Кулешова не стало у нас. Он был отозван в тыл, и мы ничего о нем не слышали, но догадывались. Стали осторожно искать виновника и нашли его, но это было гораздо позднее.

5-я кавалерийская дивизия продолжала отходить на Двинск. Эскадрон наш шел в арьергарде, прикрывая отход полка.

Находясь на окраине одной деревни, дозоры, высланные от взвода, заметили конный взвод врага. Он заходил в эту же деревню с противоположной стороны. Наш взвод обнажил клинки, готовый атаковать немцев. Враг настолько обнаглел, что сам решил нас атаковать. Мы услышали сильный топот копыт. Это немецкие кавалеристы поскакали на нас. Без приказа нашего офицера поручика Бжизицкого мы бросились на немцев в контратаку и обратили их в бегство. Пять немецких солдат и четыре коня остались в наших руках в качестве трофеев.

Немецкие уланы, перепуганные насмерть, а смерть была близко около них, давали показания – какие силы действуют с их стороны на нашем направлении.

«Вот так бы их, подлых, бить на всем фронте, и всех без остатка», – делились мы после нашей атаки своими впечатлениями, делая свое заключение.

Наступила вторая военная зима. Северо-Западный фронт тянулся от Риги по реке Двине. Конницу стали сокращать и превращать в пехоту, из шести эскадронов в полках оставили по четыре. Всех загнали в окопы.

Осенью царь Николай объезжал фронт и смотрел войска. На царский смотр выходила и наша дивизия. Солдаты много ждали от царского смотра. Думали, улучшится пища.

Очень долго готовились к смотру. Подгоняли и чистили две недели конское снаряжение, солдатское обмундирование. Учились, как нужно отвечать царю на его приветствие. Как нужно разговаривать с царем, если он соблаговолит и сделает милость солдату, обратится к нему с каким-либо вопросом. Ежедневно шли конные занятия. Скакали галопом всем полком, репетируя прохождение перед царем. Одним словом, так это все надоело нам, что мы уже стали про себя втихомолку проклинать царя.

Все же любопытство брало верх. Многим, в том числе и мне, хотелось видеть своими очами верховного монарха.

Этот день настал. Еще было темно, а мы уже выехали на плац недалеко от города Двинска. На смотр собрались две кавалерийские дивизии и пехота. Несмотря на осеннее время, день выдался ясный. «Будет хорошо видно, когда пойдет царь», – говорили мы между собой.

Был полдень, когда приехал самодержец. Начальство, как бешеные волки, металось из стороны в сторону. Они что-то говорили своим младшим офицерам, а те, в свою очередь, беспокойно объезжали солдатские ряды, поправляли, еще раз выравнивали строй.

Но вот послышалась визгливая команда генерала Плеве, командующего 5-й армией. И он, длинный, сгорбленный в седле, поскакал к шоссе, примыкавшему к плацу, по которому двигалось несколько автомашин. Начался объезд.

На правом фланге слышно было «ура!», которое все больше нарастало и катилось к нам. Полки были выстроены во взводных колоннах. Наш четвертый взвод был несколько в отдалении, однако было хорошо видно и слышно, как здоровался царь. Он ехал близко к первой шеренге на прекрасно выезженном рыжем коне. Фигура его была невзрачная и не привлекала к себе внимания. Если бы не красивый, английской породы жеребец, то в свите, которая ехала с монархом, его трудно было бы заметить и выделить как российского императора.

Строй полков соблюдал исключительную тишину. В этой тишине слышны были тихое бряцание оружия и удары копыт застоявшихся коней.

Раздался негромкий голос бледного рыженького полковника – наследника Дома Романовых:

– Здорово, дети каргопольцы.

Солдаты мощно ответили на приветствие. Царская свита удалялась на левый фланг. Ряды кавалерии как бы ожили. Солдаты шепотом переговаривались, не подавая виду друг другу, смеялись и про себя думали: «Ну и папаша. Ну и самодержец. Конечно, с таким царем войну не выиграть».

– А кто это рядом около царя ехал, ваше благородие? – спрашивали солдаты своего офицера.

– Это, братцы, министр двора Фредерикс.

– Неужели немец? Вот тебе и на! С немцами воюем, а они вместе с царем обедают.

– А ты разве, Зайнулин, не знаешь, что у царя-то и жена немка.

– Ничего себе, хорошая семейка.

Колонны перестраивались для прохождения торжественным маршем. Слышался зычный голос полкового командира:

– 5-й драгунский, поэскадронно полевым галопом…

Шашки опустились вниз, и наш полк с диким криком «ура!» проскакал мимо царя и его свиты, которые стояли на высоком пригорке.

Уланы шли, как и мы, полевым галопом, а гусары и казаки-донцы – те проходили карьером. На плацу осталось лежать десяток упавших и задавленных солдат, а царь сел в авто и покатил своей дорогой, не сказав никому ни одного слова.

…Снова окопы, снова солдаты приспосабливаются к новой обстановке. Население латышское несколько замкнутое, но культурное. Красивый высокий берег Двины, который мы занимаем, оживляет настроение солдат. По вечерам вместо игры в карты начинает раздаваться гармонь. Приходят девушки потанцевать. И снова как бы незаметно проходит зима…

Наступающая весна мало радует нас. Она вызывает у нас большее беспокойство… Конца войны не видно. Получаемые из дому письма также не утешают. Родные чаще всего в письмах спрашивают, когда кончится война, жалуются на недостаток рабочих рук и на то тяжелое бремя, которое принесла война.

Для того чтобы успокоить себя и своих родных, солдаты писали домой: «Ничего, потерпите. Бог не без милости. Будем здоровы, скоро придем».

В армии стали давать отпуска солдатам. Но это только ко усугубляло нездоровое настроение на передовой. После приезда из отпуска каждый солдат норовил уйти в тыловую часть. Патриотические чувства заглохли, для них не было почвы, а то, что видел солдат в отпуске, только содействовало плохому настроению. И как было не грустить солдату, как не желать поражения «своему» правительству, когда семьи мобилизованных не имели никаких льгот, больше того, у них, как у беззащитных, царские чиновники и мужики-богатеи отбирали последнее. Семья при своем мужике, когда он еще не уходил на войну, имела и корову и лошаденку, но, когда ушел глава семьи в армию, все это было отобрано, было прожито.

Побывавшие в отпуске в городах приносили еще более печальные вести. Они рассказывали, что рабочим недостает хлеба, рабочий день увеличивался. На улицах городов, особенно в Петрограде, они видели большие очереди за хлебом, керосином. Из заводских поселковых домов семьи мобилизованных выгоняли, квартиры отдавали вновь набранным рабочим.

В дворянской среде и среди чиновников появлялось много недовольных поражениями. Мы, солдаты, все чаще слышали высказываемое недовольство даже со стороны офицеров. Они осуждали беспорядки, творившиеся в тылу. Много говорилось и о том, что одни воюют, а другие устроились жить в тылу и наживаются на войне.

Ходили слухи о Распутине, о его большом доверии у царя. О том, что когда царь выезжал на фронт в свою Ставку, то как будто бы он надевал сапоги Григория Распутина и это спасало самодержца от всяких бед. Про Распутина также говорили, что он мужик необразованный, обманувший своей «святостью» царя и всю его семью. Солдаты этому не удивлялись и даже хвалили проделки Распутина. Промеж себя солдаты говорили – видимо, мужик он с головой. Рассуждали, что царю и министрам не мешало бы побольше слушать крестьян и рабочих, тогда бы и дело лучше пошло, как на фронте, так и в тылу. Не было бы тогда и недовольства среди крестьян, рабочих и солдат.

Дисциплина в армии, особенно на фронте, падала. Правда, массового неповиновения со стороны солдат не замечалось. Но на грубые окрики и поведение офицеров солдаты отвечали не менее резкими действиями, что 1 допускалось самими офицерами. Например, два наших драгуна, шедшие из окопов, встретили одного поручика, который придрался к ним за то, что они неправильно отдали ему честь. Солдаты были с офицером наедине. Офицер их не знал, он только что приехал из тыла на фронт, они его также первый раз видели и не знали, из какой он части. Долго не рассуждая, солдаты набросились на офицера и сильно его избили.

Мы знали, кто это натворил, но скрыли. Несмотря на усиленное расследование, виновников избиения не нашли. Это было явное предостережение для офицеров.

Вскоре после этого случая полковника Шмидта из нашего полка перевели в другую часть. Вместо него прибыл полковник, который ранее служил в свите царя, а поэтому именовался флигель-адъютантом, носил погоны с вензелями. Полковник Дараган солдатам нравился больше, чем полковник Шмидт. Характер его был как будто несколько мягче и «ласковей». Однако фамилия Дараган вызвала у солдат много вопросов. Зайнулин часто задавал мне один и тот же вопрос: «Скажи, Тюленев, кто этот Дараган будет по национальности?» Я не знал, так же как и Зайнулин, да и вряд ли во всем полку кто из солдат знал родословную комполка. Поэтому я отвечал Зайнулину каждый раз: «А какая тебе разница, какой он национальности? Не все ли нам равно. Если бы ты меня спросил, из богатой он или бедной среды, я бы тебе не задумавшись ответил – из богатой. Потому что царь к себе в свиту бедного, не из знатного рода вряд ли возьмет». Но Зайнулина это мало интересовало, его больше интересовало, не немец ли опять командир полка.

Ради шутки в наш разговор вмешивались другие солдаты. Особенно Исаев, который задавал вопрос:

– Зайнулин, ты ведь тоже не русский, ты же татарин?

Зайнулина это страшно сердило. И он, как мог, начинал доказывать свое:

– Ты, Исаев, пойми, я правда, татарин, но я русский татарин. Мы живем на Волге и на Каме вместе с русскими уже больше сотни лет. Вместе отстаивали мы с русскими нашу страну. Наши деды и отцы дружно живут и обрабатывают поля также вместе с русскими. И одинаково с нас дерут подати. А ты меня сравниваешь с поганым немцем!

Исаев начинал оправдываться:

– Да нет, Зайнулин, я это пошутил. Я знаю, что ты даже вместе с нами в церковь ходил, а ведь ты веры-то магометанской?

– А что мне вера, – снова начинал горячиться Зайнулин, – не вера нас кормит и помогает, а мы сами зарабатываем себе хлеб. А что в церковь с вами я вместе ходил, так что ж ты поделаешь с вахмистром эскадрона, он приказал.

– Это верно, Зайнулин, – уже не шутя говорил Исаев. – Не сердись.

– Да что на тебя сердиться. Я ведь спросил про нового командира полка потому, что мы под его начальством. А он может командовать хуже еще, чем полковник Шмидт, – не унимался Зайнулин. – А ты на меня говорил, что я татарин. Ты вот много читал и, наверное, знаешь, кто был Салават Юлаев. – И, не дав выговорить Исаеву, Зайнулин добавлял: – Это, брат, татарин, а какой он был друг Емельяну Пугачеву, русскому человеку.

Исаев, уже давно оставив шутки, успокаивал Зайнулина:

– Ну хорошо, ну якши.

Когда он по-татарски сказал «якши», что означает хорошо, Зайнулин рассмеялся. На том обычно и заканчивался такой разговор.

Весной шестнадцатого года, неожиданно, за боевые подвиги на реке Бзура и под Сандомиром я получил сразу два Георгиевских креста. Солдаты от души приветствовали меня и, конечно, завидовали мне. Унтер-офицер с тремя Георгиевскими крестами – это не шутка. Откровенно говоря, меня это мало радовало. Однако деньги, которые я ежемесячно стал за них получать в сумме девяти рублей, нам очень пригодились. Мы стали покупать газеты.

Я имел много свободного времени. Низшее начальство ко мне относиться стало получше. Воспользовавшись этим положением, я начал усиленно заниматься учебой. Кстати, в местечке Одензу, что между Ригой и Двинском, где занимали мы окопы, я познакомился с учителем, поляком по национальности, неким Прунским. Он жил в бедности и охотно согласился за небольшую плату подготовить меня за два месяца для сдачи экстерном за пять классов реального училища. Я был очень рад этому случаю. Начальство не возражало, и я успешно впоследствии сдал экзамены во втором реальном училище Казани, куда меня отпустило для экзаменов мое начальство. Там стояла наша запасная часть, в ней я должен был остаться и поступить в школу прапорщиков. Но солдатская дружба была сильнее, меня тянуло в мой эскадрон, который все оставался сидеть в окопах под Ригой.

Хотелось уехать в действующую армию и потому, что тяжело было смотреть на огромные очереди рабочих и работниц у лавок за продуктами. Проходя мимо очередей, можно было слышать возмущенный ропот собравшейся массы людей: «Наши мужики на фронте, а нам есть нечего. Они помирают от пуль, а нас заставляют помирать с голоду». Я видел один раз, как толпа людей разбила хлебные и продуктовые магазины. Как городовые забрали и вели в участок десяток женщин, за которыми бежали и плакали их малые дети.

В эскадроне и полку ничего не поменялось. Если не считать, что двоих солдат за мое отсутствие ранило и пришло из запаса в эскадрон пятнадцать солдат. Двое из них, Гусев и Вернин, были моими хорошими товарищами. Гусев пошел ординарцем к командиру эскадрона, а Вернин был телефонистом.

Наступала третья военная зима, зима семнадцатого года. На фронте было затишье. Только один раз наши войска – сибирские стрелки – были брошены под Искулеки в наступление. Здесь много было положено с нашей стороны жертв, в результате мы продвинулись лишь на пять километров, но заняли участок на противоположном берегу Двины и острова. Впоследствии этот участок был с нашей стороны сильно укреплен. Это был самый опасный и ответственный участок фронта, его обычно занимали не кавалеристы, а наши стрелковые части. Две недели мне пришлось быть на этом участке в окопах в качестве связного. Я своими глазами видел, как ежедневно немец открывал артиллерийский огонь даже по отдельному замеченному в наших окопах солдату. Жизнь на этом участке днем как бы замирала, только ночью подавалась пища, только ночью можно было проникнуть в окопы. Здесь я познакомился с сибиряками, узнал от них много интересного о тайнах тайги нашей необъятной Сибири, о ее огромных богатствах и просторах.

Суровым солдатам-сибирякам, как и всем, очень надоела война. При этом они часто жаловались на то, что очень подолгу не получают писем. Это было неудивительно. Письма шли в действующую армию с большим опозданием, а порой совсем не доходили то ли по небрежности на почте, то ли в связи со строгой цензурой.

Рослый сильный солдат по фамилии Лыков, как только начинался у нас разговор, где и как живут, где лучше, где хуже, сразу говорил – лучше жизни, чем в Сибири, нет. Простор. Никто тебе не мешает, а какой лес, какая охота! Затем Лыков тяжело вздыхал, видно было, что ему очень хотелось скорее быть дома. «Ничего, – продолжал сибиряк, – скоро должна война кончиться, не весь же век воевать будем. Да поди она и немецкому солдату тоже надоела. Наверняка они также от насекомых обобраться не могут».

Я соглашался с мыслями Лыкова, и ему, видимо, это нравилось. В то же время я рассказывал ему о Каспийском море, о том, какое оно богатое рыбой, что оно и не замерзает, зима там очень легкая. Морозов совсем не бывает, да если бы и были морозы, все равно море не могло бы замерзнуть и покрыться льдом. «Почему же это?» – задавал мне вопрос Лыков. «Да потому, что вода в нем горькосоленая».

В свою очередь я предлагал Лыкову после войны поехать на Каспий и сделаться рыболовом. Он не соглашался: «Нет, брат Иван, во-первых, у меня семья, а во-вторых, я люблю суровую зиму, простор Сибири и охоту».

Когда я уходил от сибирских стрелков, я оставил на память Лыкову записную книжечку, он тщательно записал в ней мой адрес, а я взял его адрес и хранил до Гражданской войны…

Мы продолжали сидеть в обороне. Правее нас занимали окопы кавалеристы и казаки 4-й дивизии. Жизнь оставалась прежней. К Рождеству получили приветствие от своего шефа наследника Алексея. По этому случаю и по 1 случаю Рождества Христова эскадрон был выстроен. Офицеры по очереди и старшинству поздравляли нас. Мы получили по французской булке, по полфунта колбасы и по бутылке пива.

Солдаты этого долго не могли забыть. И не потому, что нас угостили, а потому, что когда нас приветствовали офицеры, то один молодой прапорщик вместо того, чтобы поздравить нас с Рождеством, поздравил нас с Пасхой Христовой. Весь эскадрон, несмотря на строй, разразился громким смехом. А затем мы этого офицера в своей среде прозвали «Пасхой». И он вынужден был уйти в другой кавалерийский полк.

Положение на фронте не менялось. Много говорили об успехах Брусиловского прорыва, но это не действовало на солдат. Патриотизм среди солдат все больше угасал. Оставалась жалость за Россию, выражавшаяся во вздохах и высказываниях солдат: «Пропала матушка-Россия. Вот до чего довел батюшка царь…»

Взоры солдат больше стали приглядываться к Государственной думе. С жадностью читали мы любые выступления, высказывания в Думе, но не находили должного ответа на волнующие нас вопросы.

Красивые были слова – «все на оборону Отечества, улучшить снабжение действующей армии», а на деле положение с продовольствием все больше ухудшалось. Солдат стали кормить селедкой, чечевицей, да и в поставках этих продуктов были частые перебои. Сократилась суточная дача фуража, кони стали худеть. Солдаты прибегали к воровству фуража у местного населения. В связи с этим начали ухудшаться взаимоотношения армии с населением.

Несколько попыток активных боевых разведывательных действий с нашей стороны успеха не имели. Мы продолжали сидеть в окопах. Для людей и коней сделали в лесу хорошие палаты, навесы. Собирали, отвинчивали от снарядов алюминиевые пояски и лили из них ложки и разные безделушки.

Книг и других развлечений не было, поэтому в длинные осенние вечера солдаты поочередно рассказывали друг другу сказки. Одну из них я не забыл. Ее рассказывал очень часто солдат Исаев. Эта сказка называлась >6 «Отчего произошла война с Германией в 1914 году».

– Так вот вы спрашиваете, почему началась война с Германией? А было это дело так. Однажды Вильгельм, это значит царь германский, приезжает к нам в Россию. Ну, конечно, не к тебе, Зайнулин (который в это время поудобнее усаживался в кружке солдат, чтобы ему было лучше слышать и видеть Исаева). А к нашему царю в Петербург. (Зайнулин в другом случае обиделся бы, а теперь молчит и только душевно просит Исаева продолжать рассказывать.) И приехал Вильгельм не один, а привез с собой мудрецов. Для чего, прежде не выказывал, а когда они с нашим царем Николаем подвыпили, он и спрашивает Николая: «А что говорят, у вас есть какие-либо мудрецы в России?» Наш царь дурак, дурак, а сообразил, что сказать: есть, говорит, как же в такой большой стране да не быть. «А у вас есть?» – в свою очередь задал он вопрос Вильгельму. «Да, – говорит, – у нас очень много, и удивительные мудрецы. Делают такие дела – уму непостижимо. Я, – говорит, – захватил с собой одного. Желаете посмотреть? Да хорошо бы одновременно посмотреть, на что способны наш и ваш мудрец».

А наш царь сказать-то сказал, что в России мудрецы тоже есть, а сказал-то это он наобум. Вот, думает, влип. Дурак, дурак, а совестно ему сознаться. Что же, говорит, давай соберем, посмотрим. Но для этого нужно, говорит, время. Издалека уж очень нужно ехать нашему мудрецу. А сам на ухо шепчет своему министру – срочно, говорит, по всем губерниям ищите и во что бы то ни стало найдите мудреца.

Послали во все концы матушки-России гонцов разыскивать мудрецов. Губернаторов также заставили искать. Вот уже неделя проходит. С ног сбились, все ищут мудреца и нигде отыскать его не могут. Ну наш, конечно, царь запечалился. Ведь нехорошо, сказал – есть мудрецы, а на деле, видать, нету. Вдруг на второй неделе от саратовского губернатора получает царь телеграмму. Губернатор пишет – нашли мудреца и срочно доставляем его в Петербург.

Как потом выяснилось, нашли его в Саратове на волжской пристани. Нашли-то его случайно. Делая обход, услышали разговор двух оборванцев с городовым. Один из них называл другого мудрецом. Городовой знал, что по 1 всей губернии ищут по царскому велению мудреца. Он цап этого парня и спрашивает его: ты будешь мудрец? А тот ему отвечает: да. Тебя-то и надо. Городовой не стал разговаривать, держа за шиворот, повел его к губернатору и доложил: так, мол, и так. Губернатор посмотрел и видит – ободранный парень, но все же спросил его: а что, ты мудрец? Он ему также отвечает: да. Такая уж его была кличка, все его называли мудрец Васька.

Одели, обули его и приказали, чтобы завтра он явился в более приличном виде к губернатору. А он получил хорошую одежду да всю ее продал, да так напился, что не только явиться к губернатору не мог, но его еле нашли пьяного, спящего на пристани. Конечно, опять его забрали. Вновь одели и с конвоем отвезли в Петербург к царю. А Васька не поймет, в чем дело, почему ему такой почет. В Петербурге царь его принял у себя во дворце и спросил его, действительно ли он мудрец. Он и царю ответил: да.

Цари договорились, чтобы посмотреть обоих мудрецов. Мудрец Вильгельма пришел нарядный, чопорный такой, смотрит свысока и очень о себе большого мнения. А мудрец Васька ведет себя по-простому, по-мужицки, так сказать, себе на уме и никому ни гугу, что он черной магией владеет. Немецкий царь Вильгельм бахвальствует. Когда все были в сборе, приказал своему мудрецу показывать чудеса. Немецкий мудрец вынул из кармана чистый-чистый платок, махнул им, и вдруг на пустом месте появился дворец. Наш царь так и ахнул. Махнул второй раз – во дворце заиграла музыка и всякие яства на столах появились. Наш царь совсем обалдел. Глаза протирает, думает, что это сон. Потом тяжело вздохнул и подумал – разве его саратовский парень может что-либо подобное сделать. Дурак, дурак, а вслух этого он не высказал, думает, пусть уж будет что будет. И не показал своего испуга, хвалил немецкого мудреца.

Наконец, третий раз немецкий мудрец махнул платком, и все после этого пропало. Вильгельм, страшно довольный, предлагает Николаю, чтобы он приказал нашему русскому мудрецу, то есть Ваське, показать свое искусство.

Зайнулин ахнул и с нетерпением ждал, что же покажет >8 наш саратовский русский парень. А Исаев свертывал козью ножку, чтобы покурить, выдерживал слушателей на этом интересном месте.

– Ну, ну, Исаев, рассказывай, что же Васька наш мудрец сделал, – торопил Зайнулин рассказчика.

Исаев не торопился. И только после долгой паузы продолжал:

– Ну и наш царь приказал Ваське-мудрецу: начинай, говорит. Ивтоже время сам думает и Бога вспоминает: помоги мне, Господи. А Васька-мудрец царю и скажи: мы, говорит, ярманцам не это еще покажем. И стал рыться в своем кармане, платок доставать, а платка-то в кармане хорошего нет. Губернатор, сволочь, пожалел платок выдать. Порылся это он, порылся в кармане, а платка все не найдет. Вильгельм начал смеяться, а как увидел, что Васька вместо чистого платка вытащил какую-то тряпочку, еще больше начал заливаться смехом. А Васька в это время заговорил: «Смотрите, господин! Здесь на этом дворе ничего нет». И раз по воздуху своей тряпочкой, и что вы думаете, на лужайке, где они стояли, появился дубовый стол, а на столе бутылка водки. И наш царь так обрадовался, что и рассказать нельзя.

А Васька продолжал: «Господа, у нас нет закуски, мы ее сейчас найдем». Повернулся это он к немецкому мудрецу, да и махнул на него своим платком, а немецкий-то мудрец и превратился в огурец. Мудрец Васька-то налил в стаканчик водки царям, да и себе тоже, и первый выпил за здоровье царей и начал разрезать огурец, то есть немецкого мудреца, и им закусывать. Царь Вильгельм смеялся, а как увидел, что русский мудрец делает, то чуть в обморок не упал. Нашему царю и смех, и горе. А Вильгельм в это время опомнился и говорит царю Николаю: так, мол, нельзя, почему это он с живыми людьми так обращается. А Николай, дурак, дурак, а все же отвечает ему: «Вы, – говорит, – сами же предложили. Вы русского мужика еще не знаете, да я, говорит, его тоже мало знаю, он еще не то сделает».

Зайнулин чуть не захлебнулся от удовольствия и смеха оттого, что Васька-мудрец проучил немца!

Исаев продолжает, он сам вошел в азарт:

– Вильгельм начинает просить, чтобы Николай приказал вернуть германского мудреца в первобытное состояние. Ну, Николай, конечно, согласен, отдает распоряжение. Васька как бы не слышит, знай себе пьет водку и продолжает закусывать огурцом. И только когда увидел, что с Вильгельмом делается дурно, он махнул своим грязным платком – стол пропал, а мудреца немецкого нет. Васька рыгнул, и появился немецкий мудрец. Ну, Вильгельм, конечно, после этого был такой злой на русских, что и сказать нельзя, но виду не показал, в себе злобу на нашего мудреца затаил. Ну-с, говорит, очень вам благодарен, царь Николай, хорошо бы было, если вы к нам пожаловали с этим мудрецом.

Николай-то, дурак, и согласился. Перед Пасхой он поехал в Берлин и взял с собой Ваську-мудреца. А когда они ехали в Берлин, в это время Вильгельм приказал на улице Фридрихштрассе поставить большой котел, наполнить его смолой и кипятить ее, а когда только приедут русский царь с мудрецом, схватить мудреца и бросить его в кипящую смолу.

Наш царь в дороге думал, какую им в Берлине встречу устроят и что там приготовят. А как только Васька пришел на улицу Фридрихштрассе, Вильгельм приказал схватить его и бросить в котел. Николай даже и рта разинуть не успел.

Когда они схватили Ваську-мудреца и хотели бросить в котел, он и говорит Вильгельму: «Почему вы приказали меня связать, я и сам прыгну в котел. Я, – говорит, – каждое утро в такой воде купаюсь. Это очень полезно от ревматизма и кость выправляет, а с дороги будет еще лучше».

Вильгельм подумал, подумал и велел развязать Ваську-мудреца, пусть, говорит, прыгает в котел самостоятельно.

Васька встал на подмостки, обвел всех глазами и как будто бы действительно прыгнул в котел. Все аж ахнули, а наш мудрец вылезает как будто бы из котла и потягивается. Вот, говорит, как хорошо с дороги попариться и освежиться. Все собравшиеся диву дались. Вильгельм поверил, что кипящая смола – целебное средство. Приказал своего сына большего раздеть, бросить в котел и, конечно, сварил его.

А Васька видит – дело плохо, бежать, но, конечно, за ним вся свита Вильгельма бросилась в погоню. За городом его стали догонять. К счастью, на лугах, где он бежал, лошадей табун пасся. Васька-то возьми забеги в табун и полез одной лошади в утробу. А в это время свита Вильгельма подскочила и видит эту картину. Подскакал и сам царь Вильгельм и спрашивает – где, где он, а свита совестится ответить, куда Васька полез. Вот так русский мужик опозорил германского царя. Это Вильгельма сильно разобидело. И вот началась война.

Зайнулин знал, что на этом заканчивался рассказ. Ему было приятно, что русский Васька-мудрец так здорово проучил немцев. Вот бы сейчас этого мудреца Ваську послать в Берлин, пусть бы он этого подлого Вильгельма ухлопал, чтобы война скорее кончилась. Да мы бы и без Васьки всю немецкую армию разбили, если бы Николай на народ опирался и слушал бы его. А то черт знает что в России творится.

Так заглушали мы, солдаты, свою ненависть к царским порядкам, так продолжали коротать свободное время, сидя в окопах. А затем снова нас сменяли уланы и шли мы на неделю в ближайший тыл, где стояли наши кони.

Суровая зима семнадцатого года подходила к концу. Среди солдат поговаривали, что весной наши союзники должны перейти в наступление. И что немцам будет конец. В это же время пошли слухи о том, что в Петербурге еще более усиливаются беспорядки. Убит Распутин.

Наш эскадрон, как и весь полк, только что сменился из окопов. По хуторам и фольваркам Латвии крестьяне готовились к весенним работам. Фуражиры старались подвезти и запасти больше фуража на период весенней распутицы. Весь конный транспорт был брошен на это дело. Чуть свет выезжали подводы за сеном и к утру, когда еще был мороз, все они уже возвращались в эскадрон.

За отправку подвод за фуражом отвечал не только фуражир, но и дежурный по эскадрону. Как-то я дежурил по эскадрону. Обычно дежурный находился в канцелярии эскадрона, где были телефон и посыльные.

Еще задолго до отправки подвод на станцию раздался резкий телефонный звонок. Звонили по полкам и предупреждали, чтобы телефонист никуда не отлучался. Это вызвало у телефониста Вернина подозрение, о чем он доложил мне, и мы оба начали прислушиваться к телефонным 1 разговорам. Кстати сказать, секретность в сообщениях по телефонным проводам почти не соблюдалась, шифром не пользовались. Благодаря этому мы, солдаты, на сто километров знали, что делается на фронте.

В два часа ночи мы услышали разговор штаба дивизии со штабом гусарского полка. Генерал Скоропадский, который командовал 5-й кавалерийской дивизией, срочно приказал вызвать к телефону лично командира полка. Это еще больше усилило мое любопытство. Мы прислушивались к разговору, который был коротким.

Гусарскому полку было приказано срочно выслать дежурную часть на станцию Низгал, куда из Петербурга прибывали, как выразился генерал Скоропадский, какие-то банды. Всех прибывших из Петербурга приказано было арестовать.

Услышав этот необыкновенный разговор, я еще больше заинтересовался. Хотелось знать, что происходит в Петербурге, почему отдаются такие распоряжения.

Сообщив об этом ехавшим за фуражом солдатам, я одновременно попросил их во что бы то ни стало достать свежую газету и выяснить, в чем дело – кто прибывает на станцию Низгал из Петербурга.

Фуражиры прибыли уже к вечеру. Вот что они рассказали нам. На поезде прибыла делегация. Все делегаты именовали себя социалистами, на станции был митинг. Выступали прибывшие делегаты: трудовики – как будто за крестьян, социалисты-революционеры высказывались за буржуазную республику, кадеты призывали солдат не бросать фронт. Говорили об отречении царя Николая от царствования и передаче престола брату Михаилу, а также о том, что Михаил не дал согласия. Говорили об образовании Временного правительства во главе с князем Львовым. В подтверждение они привезли экстренный выпуск газеты об отречении Николая от престола. Газету они еле достали за три рубля, и то с дракой.

Я, Исаев и еще несколько солдат пошли в лесок, где, укрывшись от посторонних взоров, прочли все содержание газеты. Во-первых, мы узнали, что выступили все рабочие питерских заводов с лозунгами за хлеб и «Долой войну».

В газете ни слова не было сказано о революции, но мы, солдаты, пришли к этому выводу сами. Все же после долгого обсуждения мы решили пойти с газеткой к уважаемому солдатами командиру эскадрона ротмистру Козлову и попросить его разъяснения, что означает отречение царя.

Офицер Козлов, видимо, уже знал обо всем этом. Тем не менее он не подал нам виду, а только спросил, откуда мы знаем, что царь отрекся от престола. Мы рассказали, что наши фуражиры видели на станции Низгал прибывших из Петербурга делегатов, которые устроили митинг и говорили об этом. Рассказали, что мы достали газету и в ней все это написано. Это еще больше удивило ротмистра Козлова, так как офицеры этой газеты еще не имели.

Взволнованный событиями или сильно обиженный на нас ротмистр, заикаясь, начал нам говорить, чтобы мы были в стороне, это, мол, дело не наше, не солдатское. За это-де нам может попасть. Когда мы ему сказали, что царь отрекся, видимо, неспроста, к этому принудила его наступившая революция, ротмистр еще более заволновался и не мог с нами больше разговаривать.

Вечером того же дня всех нас, солдат, предупредили, чтобы о происходящих событиях никто не смел разговаривать. Все, что происходит, должно касаться только гражданских, а не армии.

Встречаю Константина Рокоссовского – он служил в нашем полку, только в другом эскадроне. Идет мрачный, злой. Остановились, закурили. Спрашиваю, как он смотрит на события. Оказывается, и у них в эскадроне тоже никто толком не поймет, что же происходит в России.

Константин Рокоссовский – будущий наш маршал… В 1914 году 18-летний юноша уходит в армию защищать свою Родину от кайзеровских полчищ. Так в разгар боев под Варшавой началась его воинская служба в 5-м драгунском Каргопольском полку. На протяжении всей Первой мировой войны солдат Рокоссовский проявляет себя храбрейшим, бесстрашным, умелым воином, становится Георгиевским кавалером.

Вспоминается бой под городом Сандомиром. Здесь Тульский пехотный полк оказался в тяжелом положении. Немцы окружили его, полк нес большие потери. Нас, драгун, бросили на выручку тульцев. В этом бою кавалеристы проявили большую храбрость, в числе их был и Рокоссовский.

В другом бою, под Поневежем, немцы быстро продвигались в глубь нашей обороны. 5-я кавдивизия, переброшенная на это направление, атакует немцев. В результате драгуны не только останавливают немецкие полчища, но и захватывают большие трофеи. Здесь мы видим в числе отличившихся и нашего любимца Константина Рокоссовского.

Мы, его однополчане, хорошо знали нашего скромного, смелого, правдивого и принципиального драгуна Костю Рокоссовского. Уважали его и гордились им. Рокоссовский рассказывал нам о работе в Варшаве у кондитера, о том, как сбежал от него из-за побоев. Потом работал у зубного врача, который оказался еще свирепее. Рассказывал о том, как его, 16-летнего паренька, схватили на демонстрации рабочих казаки и ему пришлось узнать, что такое тюрьма. Дальше – трикотажная фабрика, но вольнодумца-юношу отсюда уволили. Деваться некуда, нужно было добывать себе кусок хлеба тяжелым трудом каменотеса.

В рабочем «котле» идет воспитание будущего военачальника. У рабочих перенимает он уважительное отношение к человеку труда.

Когда грянула Октябрьская революция, Константин Константинович становится в эскадроне, а затем в полку организатором борьбы за власть Советов. В 1918 году с красногвардейским отрядом перебрасывается на Восточный фронт. Из отряда создается кавалерийский дивизион. Под умелым командованием К.К. Рокоссовского этот дивизион сражается с колчаковцами, захватывает у врага две батареи, громит белоказачий полк. Кавдивизион перерастает в полк, который наносит поражение крупным силам барона Унгерна. В этом бою Константин Константинович получил ранение, был отправлен в госпиталь. Враг переходит в контрнаступление. Рокоссовский на костылях покидает госпиталь, собирает коммунистов и раненых бойцов и отбивает атаку белогвардейцев.

Когда группа барона Унгерна, оправившись от удара, вновь перешла в наступление, полк, командиром которого назначен Рокоссовский, и на этот раз нанес ей поражение. В этом бою Унгерн был взят в плен. В дальнейшем Рокоссовский командует кавбригадой, с которой совершает глубокий рейд в тыл противника, захватывает штабной поезд, оперативные документы, раскрывшие план белогвардейского командования.

В 1919 году Рокоссовский вступает в партию. Награды за умелые героические боевые действия в годы Гражданской войны – три ордена Красного Знамени. Так начинался путь нашего блестящего полководца.

…На другой день мы ушли в окопы, сменили улан, которые также знали обо всех этих событиях. Революция дошла до окопов. Забившись по три-пять человек в землянки и на постах у брустверов окопов солдаты обсуждали докатившиеся до них известия.

Пожилой солдат Кулешов вернулся в полк. Он рассказал, как его судили и чуть не расстреляли. «Если бы не революция, лежать бы мне в земле», – говорил он. Кулешов был настроен революционно. Он часто говорил солдатам: «Если мы будем воевать, то землю крестьяне поделят между собой, а нам, тем, кто сражался, ничего не достанется. Придешь домой, и ищи в поле ветра». Нужно сказать откровенно, не только он думал так. Это была основная дума всех солдат. Однако первое время, несмотря на официальное объявление об отречении царя и образовании нового Временного правительства, солдаты побаивались вслух высказывать все свои мысли. В памяти у всех стояла подавленная террористической реакцией революция пятого года. «А вдруг, – говорили солдаты, – обернется это дело как в пятом году, и опять расплачивайся мужик и рабочий своей спиной».

В то же время другая мысль была такова, что если не воспользуемся революцией семнадцатого года, то все равно мы погибнем на войне, конца которой не было видно, а для чего это нужно, кому это нужно… И началась революция в окопах. Прежде всего, встал вопрос – установить связь фронта с тылом, то есть с Петроградом. Этому противилось офицерство. Началась тайная борьба между солдатами и офицерами.

Офицеры выявляли активистов и по возможности стремились убрать их в тыл, были даже попытки уничтожить их физически. Офицеры с пеной у рта кричали за войну до победного конца, солдаты же в один голос говорили: «Долой войну». В армии образовались комитеты. Отменили офицерские титулы, казалось, все должно было идти хорошо. Но вдруг вновь заговорили о введении смертной казни на фронте, а в ответ еще сильнее началось революционное движение в солдатских массах. Солдаты из окопов, вставая на бруствер, кричали: «Герман, кончай войну!» Началось братание.

В апреле в нашем полку и его подразделениях были созданы солдатские комитеты. В полковой комитет входили по одному выборному от эскадрона, команды и пять офицеров полка: тридцать выборных от четырех тысяч солдат и пять представителей от двадцати офицеров.

В президиум комитета были выбраны в основном офицеры, как наиболее грамотные и образованные. Но оказалось, что настроены они были отнюдь не революционно. Офицеры первым долгом осудили пораженчество, занялись выявлением «неблагонадежных» солдат, развернули агитацию за продолжение войны до победного конца. Их довод на первый взгляд звучал убедительно: «Заставим немцев подписать мир, а тогда айда по домам!»

В один из вечеров, когда мы сидели в окопах, в землянку, где жил я и все солдаты нашего четвертого взвода, вбежал запыхавшийся телефонист Вернин, который по секрету нам сказал, что он дежурил в землянке у командира эскадрона и ясно слышал разговор полковника флигель-адъютанта Дарагана, который предложил втихомолку убрать людей, которые мутят солдат. К таким относили Исаева, Кулешова и меня. Полковник предлагал устранить нас физически. Это перепугало Вернина и заставило его прибежать к нам и рассказать все, что он слышал. В противовес этому мы решили днем собрать собрание и поставить вопрос о посылке делегатов в Петроград.

Утром эскадронные собрания прошли не только в нашем эскадроне, а по всему полку. Полковник утром прибыл к нам в окопы, видимо, лично хотел ознакомиться с 6 положением в эскадронах.

Кстати сказать, несмотря на то, что титулы «ваше благородие» и т. д. были отменены, тем не менее солдаты продолжали еще по привычке их называть. В нашем взводе полковника встречал я как помощник командира взвода. Первый раз полковник услышал от меня обращение к нему не как к «его высокоблагородию». Я, точно как было объявлено в приказе Временного правительства, назвал его «господин полковник». Это сильно подействовало на него, и он не остался на нашем собрании.

Все эскадронные собрания единогласно постановили созвать общее полковое собрание, где выдвинуть делегатов в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Это собрание состоялось в конце апреля. Весь полк был в сборе. Выдвигались кандидатуры делегатов. От офицеров выдвинули подполковника князя Абхази и ротмистра Гутиева. От солдат – меня и унтер-офицера Давыдова. Здесь же нам давался наказ, что говорить и требовать от правительства и от комитета. Прежде всего, говорили солдаты, передайте, чтобы до окончания войны не делили землю, а то нам, солдатам, ничего не достанется. Пусть улучшат питание солдат. А насчет войны – там видно будет.

Другое высказывали офицеры, давая наказ делегатам. Они говорили: прежде всего, не заключать мира, а вести войну до победного конца. Укрепить дисциплину, больше прислать на фронт боеприпасов.

Я собирался уезжать. Все бойцы с радостью провожали меня. Напоминали мне, чтобы я все виденное и слышанное мною записывал, а потом по приезде рассказал им. Только один Кулешов не радовался моей поездке, он был какой-то скучный.

– Что же это ты, Кулешов, такой кислый, – говорил я ему, – аль тебе не нравится, что я еду в Петроград? Что ты вздыхаешь?

– Да я это так, – отвечал он мне.

– Нет, брат, так ничего не делается, на это есть причины.

Он отвел меня в сторонку и начал изливать душу.

– О вас я думаю, Тюленев, – говорил он мне вполголоса, – вот, думаю, поедешь ты в Петроград, а вдруг все это повернется обратно и по-старому станет, что, думаю, с тобой сделают. Ты за нас первый пострадаешь, да как еще пострадаешь. На тебя командир полка и так зуб точит. Тебе никогда никто этого не простит.

– Спасибо тебе, дорогой Кулешов, – сказал я, – но ты не беспокойся об этом напрасно, не я один, ведь все солдаты, да, пожалуй, сейчас вся страна только этим и живет. Смотри, как наши ребята рады, что я еду, – указал я ему на солдат.

– Да они, конечно, рады, как и я рад, но они также тебя жалеют, только виду не показывают. Ты, пожалуйста, им ничего не говори, – сказал мне на прощание Кулешов.

Еще до отъезда меня и Давыдова подполковник князь Абхази вызвал к себе и сказал нам, что мы все едем в одном поезде. По приезде в Петроград встретимся и вместе пойдем к военному министру, а потом в комитет. «Выступать перед министром от солдат будете вы, Тюленев». Я хотел выяснить, что же я буду говорить, но он, не дав мне сказать ни одного слова, продолжал: «Вы скажете, что мы будем вести войну до победного конца, ну а насчет земли скажете, чтобы ее крестьяне до окончания войны не отбирали и между собой не делили. Затем скажете, что настроение солдат хорошее, все рвутся в бой».

…Рижский поезд медленно тянулся в Петроград. Мы с Давыдовым лежали на верхней полке вагона третьего класса. Подложив котомку под голову, я думал о том, что я буду и как говорить военному министру. То, что сказал мне князь Абхази, расходилось с настроением солдат. Насчет земли нужно будет сказать, но как сказать? – думал я. Если ее сейчас делить нельзя, то ее захватит кто-то другой. Ее нужно поделить, но с учетом, чтобы дали и всем солдатам. Это будет правильно, думал я про себя. А затем обратился к Давыдову и спрашивал его совета. Он, как крестьянин, тоже думал о земле.

– Да, пожалуй, так будет вернее, – говорил он. – Хотя при дележе мужики как бы солдат не обманули.

– В чем же они обманут, да еще своего брата? – возражал я.

– Например, могут солдатам плохую землю выделить.

– Да ведь ее можно будет переделить, – доказывал я.

В конце концов мы по этому вопросу договорились, 8 что же касается вопроса «вести войну до победного конца», то здесь мы так и не придумали ясной формулировки. И только после долгой беседы я решил говорить так, что солдаты воевать не хотят, но если это крайне нужно, то что ж, будем воевать, но для этого нужно, чтобы всех, кто сидит в тылу, прислали на фронт и ими бы сменили тех, кто воюет четвертый год. Это предложение понравилось Давыдову. Об этом часто солдаты вели разговор. И о каждом выступлении в газетах Милюкова и Керенского о войне до победного конца говорили: «Пусть кто хочет воевать до победного конца приезжает на фронт и воюет».

Более сложным делом казалось нам сделать доклад комитету Совета рабочих и солдатских депутатов.

– Ты представь себе, – говорил я Давыдову, – кому будем лично докладывать в комитете. Чхеидзе, что ли, или Церетели?

Давыдов советовал:

– Надо прежде всего послушать, что говорят в комитете солдаты других полков и дивизий, а потом уже и сами мы скажем на собрании. Хорошо бы было вперед в комитет пойти, а потом к министру, но ведь Абхази сказал уже, что вперед нужно идти в правительство.

– А ты был когда-нибудь в Петрограде? – спросил я Давыдова.

– Где там был, отроду нигде! Даже мальчиком в городе не был, не токмо в столице.

– Я-то во всех волжских городах был, а вот в Петрограде тоже первый раз. Может быть, здесь и порядки какие-либо другие, чем в наших городах, – говорил я товарищу. И это нас очень удручало.

И вот мы в Петрограде. Солнечный весенний день как бы еще больше оживил революционную жизнь красавицы столицы. Когда мы вышли из вагонов, было еще раннее утро, а город уже жил полной жизнью. Газетчики-мальчики суетливо бегали по вокзалу и предлагали газеты. Некоторые из них выкрикивали большевистские лозунги: «Долой войну!», «Долой министров-капиталистов!» Нас с Давыдовым еще на станции ошеломила эта кипучая жизнь Петрограда.

Особенно сильное впечатление на меня и на Давыдова произвели большевистские лозунги, выкрикиваемые мальчиками-газетчиками. Вот тебе и раз, думал я про себя, только что сформировалось новое правительство, и вдруг долой. Газеты у мальчишек, которые выкрикивали лозунги, брали нарасхват. Брал их больше всего рабочий люд.

Может быть, так и надо. Вот это действительно настоящая борьба. Никто ничего не боится. Вот где очаг революции, думал я. Такие же чувства переживал и Давыдов.

Мы, как было условлено, встретились с офицерами, и они повели нас куда-то. Как потом мы узнали, нас вели в Главный штаб на Дворцовой площади.

В штабе офицеры оставили нас в приемной комнате, в которую то и дело заходили офицеры, и мы с Давыдовым еле успевали отдавать им честь. Князь Абхази и ротмистр Гутоев были на докладе.

От комфортабельной обстановки, большого числа офицеров и генералов Главного штаба у меня, да и у Давыдова кружилась голова. Не помню, как долго пробыли мы в приемной, помню только, что нас направили в столовую, где накормили. После этого мы направились в Екатерининский дворец, видимо, там должен был состояться наш прием, но он в этот день не состоялся. Министру Гучкову было не до нас.

Наши офицеры от нечего ли делать, а может быть, для того, чтобы удержать нас с собой до следующего дня, предложили осмотреть дворец, на что мы охотно согласились. Екатерининский дворец, особенно зал заседаний, кабинеты блистали роскошью. Золоченая мебель, двери, стены, увешанные бархатом и шелком, зеркальный паркетный пол стесняли нас. Было как-то боязно, но все же мы обошли и осмотрели дворец. Старый придворный лакей, одетый еще в ливрею, подозрительно рассматривал нас, но ходил с нами и невольно пояснял дворцовые порядки.

Несмотря на диковинную роскошь дворца, которую интересно было смотреть, все же мы с Давыдовым стремились скорее попасть в комитет Советов рабочих и солдатских депутатов, который работал в Таврическом дворце. Но офицеры оставили нас при Главном штабе, где нам дали комнату.

На другой день всю нашу делегацию принял замес-'0 титель военного министра генерал Маниковский. Довольно пожилой, но убитый большим горем – революцией. Стараясь сохранять свое генеральское достоинство, он бодро вышел к нам. Поздоровался и сказал:

– Я вас слушаю.

Как было договорено ранее, я четко стал говорить:

– От имени 5-го драгунского Каргопольского полка 5-й кавалерийской дивизии докладываю, что солдаты просили нас передать вам, чтобы землю, которую отобрали у помещиков, крестьяне до прихода солдат с фронта не делили… Если они решат делить ее раньше, то пусть они учтут и нужды солдат и выделят земельный надел на них.

При этих словах генерал сделал на своем лице гримасу, посмотрел в сторону князя Абхази, тот в свою очередь пожал плечами.

Я продолжал:

– Что касается войны, то солдаты на это смотрят так. Они, то есть мы, фронтовики, хотим, чтобы вы направили всех тех людей, которые окопались в глубоком тылу, на фронт, а фронтовиков, которые воюют непрерывно четвертый год, отпустили бы домой.

Неожиданно для меня генерал Маниковский заплакал…

Я продолжал:

– За последнее время солдат на фронте стали плохо кормить. Если улучшите пищу солдатам и пришлете новое пополнение, отпустите фронту больше боеприпасов, то мы будем сражаться с немцами.

Этим я хотел успокоить заместителя военного министра, но он меня уже не слушал. Он слушал князя Абхази, который с присущей ему горячностью кавказского человека утверждал, что солдаты на фронте будут драться до победного конца. Видимо, это и хотел услышать генерал Маниковский, так как после речи Абхази он просиял и начал целовать его.

Мы стояли с Давыдовым и удивленно пересматривались между собой. Я думал, откуда взял князь Абхази такое заверение, что солдаты будут драться до победного конца. Почему это он говорит от имени солдат неправду. Мне хотелось заговорить об этом, но я побоялся.

Четко повернувшись направо кругом, мы вышли из приемной военного министра. Офицеры после этого не соизволили даже и заговорить с нами.

На другой день, захватив котомки, мы с Давыдовым были уже в Таврическом дворце. В комендатуре нас зарегистрировали и отвели нам жилье. Здесь же мы узнали порядок работы комитета. Так наша делегация распалась. Мы остались в Совете рабочих и солдатских депутатов.

Вечером этого или второго дня нашего пребывания в Петрограде мы были на заседании Совета. На этом заседании обсуждалась и принималась декларация Совета рабочих и солдатских депутатов к трудящимся всего мира. Председательствовал на этом заседании Чхеидзе, а с докладом выступал Церетели.

На заседание прибыли только что вернувшиеся из ссылки Брешко-Брешковская и Вера Засулич. Меньшевики устроили Брешко-Брешковской овацию, называли ее бабушкой русской революции.

Доклад Церетели, как мне казалось, прошел хорошо. Он говорил горячо, убедительно и спокойно. Но когда развернулись прения по докладу, заседание приняло бурный характер. Особенно при выступлении большевиков. Достаточно было большевику-оратору сказать, что бремя народа может облегчить только конец войны, а сегодня Россия должна, невзирая ни на что, заключить мир, выйти из войны – и сразу раздавались неистовые крики «долой!», топот на скамьях меньшевиков и представителей других буржуазных партий. В это же время масса солдат с фронта награждала большевистского оратора громом аплодисментов.

Много энергии нужно было затратить председательствующему, чтобы успокоить страсти, навести порядок в зале. «Лишить слова!» – кричали меньшевики. «Дать слово!» – кричали большевики. И вновь большевистский оратор говорил, что война ведется в интересах капиталистов и, пока мы не порвем связи с капиталистами, представители которых сидят здесь в боковых ложах, до тех пор трудящиеся, рабочие и крестьяне России, будут нести всю тяжесть войны и помирать с голоду.

Вновь меньшевики кричали «долой большевиков!», а из ложи, где размещались представители капиталистических стран, демонстративно поднимались и уходили послы и военные атташе. Но затем снова возвращались.

Я сидел с Давыдовым, рядом с нами были такие же солдаты, прибывшие с фронта. Все мы были недовольны прениями. Трудно было понять сущность выступлений, разногласий. Однако, как только речь любого оратора шла об окончании войны, все мы бурно аплодировали ему. Такими ораторами были большевики.

На этом же заседании я услышал впервые представителя анархистов. Все мы, солдаты, присутствовавшие на заседании, так ничего из выступления анархиста и не поняли. Он критиковал меньшевистскую, большевистскую и другие партии, он говорил, что «декларация – это бумажка и она ничего не дает. До тех пор, покамест будет власть, до тех пор будет существовать насилие. Долой власть! Анархия – мать порядка!».

В перерывах зал заседаний пустел. Делегаты выходили в просторные фойе, коридоры и группами собирались в кулуарах. Мы также выходили погулять. Солдаты прислушивались к разговорам. Обычно мы собирались своей группой. К нам, солдатам, подходили делегаты всех партий, и каждый агитировал нас за свою партию.

– Вон посмотрите, ходит по залу пузатый господин, это Родзянко, что у нас с ним общего есть, ничего, он капиталист-эксплуататор. Он представляет кадетскую партию.

– А почему мы его пустили сюда? – задает вопрос солдат-фронтовик.

– Пустили потому, что сейчас свобода, равноправие. Нельзя же над человеком делать насилие.

– Но вы ведь сами сказали, что он эксплуататор.

– Да это было раньше, теперь мы ему не позволим.

– А то он вас спрашивать будет, – не унимался солдат.

Мы подошли к группе большевиков, здесь шла речь о том, почему нужно кончать войну.

– Да потому, что она трудовому человеку ничего не дает, а только в тягость, – говорил горячо солдат большевик Казаков.

– Ну а враг тогда что с нами сделает?

– Нам надо будет рабочим и крестьянам, которые на стороне врага воюют, сказать – кончайте и вы войну. Мы кончили. Для этого нужно усилить на фронте братание солдат с солдатами.

– Ну а скажите, пожалуйста, – обратился Давыдов к Казакову, – почему большевики против союза с Францией, Англией, которые вместе с нами воюют против немцев?

– Мы против союза с капиталистами, а не против союза с народом. Мы совершили революцию, пусть сам народ новый заключает союз.

– А с кем он будет и должен заключать его?

– С народом.

– Вот вы сказали про Родзянко и Милюкова. А они здесь бывают и вместе с нами работают.

– Что работают вместе, то правда, но что табачок у них с нами врозь, это тоже правда.

– А выгнать их отсюда нельзя?

– Не только нельзя, а нужно, и чем скорее мы их выгоним, тем лучше будет.

– А вот нам иначе объяснили. Выгнать, говорят, никого нельзя – это насилие получится над личностью.

– Это вам, наверно, меньшевики говорили. Вы поменьше их, болтунов, слушайте.

За получением обеда в Таврическом дворце в нижнем этаже стояла большая очередь, в которой стояли депутаты от всех партий. Среди них были и мы, солдаты. Споры и разговоры не прекращались и здесь. Утомленные, поздним вечером мы приходили на ночлег. Но долго не ложились спать. Кто записывал себе в памятную книжку слышанное и виденное за день, кто ходил по роскошным комнатам, щупал позолоченные ручки дверей, мебель или рассматривал при ярком свете электричества живописные потолки и стены и висевшие на них люстры и картины.

Только поздней ночью все стихало. Лишь во сне кто-либо вскрикивал или почему-то вставал с постели и ходил как лунатик, бормоча себе под нос что-то непонятное.

Как и все, я точно так же по ночам долго не спал. Передо мной воскресали памятные дни революции пятого года. Я перебирал в своей памяти все те характерные черты крестьянского революционного движения деревни. Передо мной вставал образ моего отца и всех односельчан, которые вынесли на своих плечах издевательства – побои стражников. И еще большая жгучая 4 ненависть возрождалась во мне к богатеям. К этим людям я относил и всех чопорных делегатов в комитете Совета рабочих и солдатских депутатов.

Глубоко запала мне в душу мысль о бесполезности войны для трудящихся, ее вреде для народа в дни революции. Большевики правы, думал я. Они правы, что разруху в стране может победить только сам народ и под руководством своей власти. А этой властью могут быть только Советы, как указывают большевики, и Советы не из представителей белоручек, а из гущи народной.

Мне часто вспоминался Вернин, который с сожалением провожал меня в Петроград и говорил: «А вдруг подавят революцию?» Но все же я отбрасывал эти мысли. Чувствовалось, что движение народных масс в Февральскую революцию гораздо сильнее, чем в пятом году. Чувствовалось, что революционное движение пойдет вглубь и вширь.

Незаметно летело время. Я настолько свыкся с бурной революционной жизнью Петрограда, что стал даже забывать свою часть. При первой мысли о том, что надо снова ехать на фронт, сердце сжималось в груди. Представлялась тяжелая окопная бесперспективная жизнь. Грязь, ссоры с офицерами.

В то же время мысль о том доверии, которое было оказано нам солдатами, пославшими нас в Петроград, все время сверлила мне голову и напоминала о моем долге перед товарищами. Надо было скорее побывать в части и поговорить с ними. Из двух моих писем, которые я послал из Питера, ребята получили одно.

В этом письме я писал о том, как живет Петроград, как рабочие смотрят на Временное правительство, на войну, что нужно делать на фронте.

В конце мая мы с Давыдовым приехали в часть. Солдаты были рады. В полковом комитете мы сделали свои сообщения о том, что видели и слышали в Петрограде.

После приезда в часть я был несколько разочарован. Тот огромный революционный подъем, который мы переживали в первые дни, как мне показалось, в полку среди солдат стих. Но это мне только показалось. На самом же деле революционная борьба продолжалась, она принимала в войсках новые формы.

Вот уже два месяца подряд полковой комитет подсчитывал недоедание солдатами разного рода круп. Всего набиралось пшена, гречи и другого провианта на двести тысяч рублей стоимостью. Солдаты уже подсчитывали, сколько рублей получит каждый из этих сумм. Но тот, на кого начислялись эти суммы, сбежал и не показывался на глаза. Помощник командира полка по хозяйственной части стал другой. Сбежал и полковник Дараган. Это больше всего беспокоило солдат. Казенные деньги солдаты брать не могли, да и не хотели. Больше того, солдаты поснимали с себя все Георгиевские кресты и сдали их в фонд революции.

Заметно стало и то, что все солдаты лучше стали относиться к своему оружию и коням. Говорили: надо полагать, это нам пригодится, бросать оружие и коней не будем, домой после войны пойдем с ними.

Так что вопрос, поднятый солдатами, – взыскать с виновников стоимость уворованного солдатского провианта – был лишь предлогом. Этот вопрос давал возможность солдатам выжить из полка ненавистных и наиболее вредных для дела революции офицеров. Но офицеры повели не менее острую борьбу с солдатами. Они выдвинули вопрос о создании офицерских союзов, Военного союза. Мы категорически возражали, мотивируя это тем, что для создания военных офицерских союзов нет основы. Союзы могут только быть производственными, говорили солдаты. Так в этой области офицеры ничего и не смогли сделать. Офицеры нападали на активистов-большевиков под предлогом того, что, мол, такие солдаты расшатывают дисциплину. Однако и тут они не достигли решающего успеха. Возрастала новая, не формальная, а революционная дисциплина. Солдатская масса стала более уверенна, она сплачивалась в едином духе, на основе интересов рабочих и крестьян.

Широкие размеры приняли встречи с солдатами врага. Нельзя сказать, чтобы наши солдаты верили всему тому, что они видели и слышали от немецких солдат. Все знали, что немецкие офицеры, допускавшие «братание», имели здесь в виду выведать от нас кое-какие сведения и, воспользовавшись ими, напасть на нас на том или ином 6 слабом участке. Но они, получив эту выгоду, в то же время не видели того, что часть их солдат, изнуренных войной, искренне сочувствовала русской революции. Они не хотели воевать, как и мы. Эти общие интересы, сочувствие русской революции не могли ускользнуть от нас, солдат. Царская армия распадалась. Офицерство не понимало, на основе чего шел этот распад. Все усилия офицерства царской армии были направлены на то, чтобы сохранить монархический строй. А это превращалось в контрреволюцию.

Не помню фамилии генерала, командовавшего стрелковой дивизией, который в грубой форме на митинге начал ругать солдат, за что был на глазах у всех убит одним из стрелков. Когда офицеры попытались найти убийцу, то им не только не выдали его, но и пригрозили, что их может постигнуть такая же участь, если они будут идти против солдат.

Нужно сказать, что первое время мы, солдаты, любили слушать речи Керенского, но чем дальше затягивалась война, чем больше он болтал, тем больше солдатская масса отворачивалась от этого болтуна. И когда он прибыл под Двинск, ему на митинге подавались такие реплики: «Довольно разговоров, пора что-либо делать. Вы меньше говорите, больше слушайте солдата! Не пугайте нас введением смертной казни. Солдат на фронте казнят уже несколько лет, мы не боимся этого».

Меня офицеры намеревались «сплавить» из эскадрона. И это им удалось. 18 июня меня направили в запасной кавалерийский полк, в город Сызрань.

В запасном полку солдаты были настроены менее революционно. Каждый из них не хотел ехать на фронт, а если его не посылали на фронт, он молчал и готов был выполнять любые распоряжения офицеров. Жизнь в запасном полку меня мало удовлетворяла, и, чтобы избавиться от меня, штаб полка направил меня в пехоту. Затем я попал в Чистопольскую школу прапорщиков. Захолустная школа прапорщиков имела узкие задачи. В ней нас обучали больше строю, боевым порядкам мелких подразделений, что я, как старый солдат, хорошо знал. Тем не менее я использовал каждую свободную минуту учебы. Зубрил фортификационное дело, топографию и другие специальные военные предметы. В то же время каждую субботу мы собирались в большевистском кружке, изучали большевистскую программу. Возглавляли этот кружок Васильев и Барышев. Вместе с этим мы неоднократно собирались в рабочем поселке на берегу Камы для обмена информацией с рабочими.

Близилось время выборов в Учредительное собрание. В школе занятия шли с большими перебоями. Развернулась большая организационная компания по агитации списков в Учредительное собрание. В школе преобладало настроение голосовать за бюллетень № 5 (эсэры). Но и достаточное количество было настроено голосовать за большевистский список.

Споры в школе, за кого отдать голос, доходили чуть не до драк. В конце сентября я по болезни уехал в Шатрашаны. Затем получил сообщение из школы, что должен вернуться в запасной кавалерийский полк. Но я и не думал никуда ехать. По всей Симбирской губернии после разгона Учредительного собрания никто и никому не подчинялся. Ежедневно проходили сельские, волостные собрания, на которых обсуждался один и тот же вопрос: «Кому должна принадлежать власть?» С волостного собрания я был послан на уездное, а затем на губернский съезд.

В бывшей городской управе Симбирска три дня шло заседание делегатов всей губернии. В первый день был заслушан доклад меньшевика Алмазова, который был избран делегатом в Учредительное собрание из Поволжья. Чтобы восстановить делегатов против большевиков и Ленина, Алмазов начал свой доклад так: «Братцы, я, как ваш посланец, не мог выполнить волю пославшего меня народа потому, что Учредительное собрание заседало всего лишь один вечер и что его разогнали большевики. Я слагаю с себя полномочия. Россия погибла, большевики ее погубят».

Но его никто уже не слушал. Тогда Алмазов пошел на хитрость. Зная, что все делегаты прибыли на съезд с наказами крестьян, в которых указывалось, за кого крестьяне голосуют, он предложил читать наказы. И нужно сказать, что Алмазову удалось первоначально склонить часть делегатов на свою сторону. Ибо большинство наказов 8 крестьян было составлено так, что выходило – крестьяне за власть Учредительного собрания. Большевики, и в первую очередь Валериан Куйбышев, выступили в порядке ведения собрания. Куйбышев с большой убедительностью для делегатов произнес речь, которая сводилась к разъяснению того, что хотят для народа большевики и Ленин. Он здесь же подчеркнул – выполнение воли народной со стороны большевиков в том, что большевики уже отдали землю крестьянам и что подлинную народную власть могут представлять только Советы рабочих и солдатских депутатов.

Затем Куйбышев очень убедительно сказал делегатам, что, если будет такой порядок губернского съезда – зачитывать наказы, тогда нужно было бы прислать наказы и незачем было ехать на съезд делегатам. Буря одобрения и гром аплодисментов пронеслись по залу заседаний. Наказы уже не зачитывались, а вновь выступали делегаты и высказывали волю народа. А она сводилась к тому, что все были за власть Советов.

Меньшевики были биты. Буржуазная революция заканчивалась повсюду. Власть повсеместно переходила в руки Советов – к большевикам. Начиналась кипучая стройка новой жизни, Советского государства, по всей матушке-Руси.

Я собрался выехать из Симбирска в Сызрань в свой запасной полк, в котором продолжал числиться.

Провожал меня односельчанин Яков Тингишов – моряк с Балтики, лучший мой товарищ.

– Что же ты, Иван, делать будешь в полку? – спросил он меня.

– Как что? – удивился я. – Во-первых, нужно оформить демобилизацию, а то я не то демобилизованный, не то вроде дезертира. Стало быть, мне нужно документы получить, чтоб все чин чином.

– А у кого ты документы получать будешь? – усмехнулся Яков.

– Как у кого? У Советской власти. Сам же за нее голосовал.

– Что верно, то верно. Власть в стране теперь наша, народная, и никому ее у нас не отнять.

Свернув самокрутку и закурив, Яков продолжал:

– Но отнять пытаются. Контрреволюция подняла голову – меньшевики, эсеры и прочая нечисть. Слыхал, как на Симбирском губернском съезде меньшевик Алмазов с пеной у рта защищал Учредилку? Уж больно ему хотелось, чтобы власть была опять в их руках. Таких алмазовых много в нашей стране. Не уступят они нам дешево то, что мы у них отняли, сопротивляться будут, проклятые. Значит, без драки нам не обойтись, а чтобы драться, нужна сила.

О – Так надо создавать ее, – говорю я Якову.

– Большевики нас с тобой не ждут, они давно начали организовывать Красную гвардию.

Я пристально поглядел на своего дружка:

– Да ты, Яков, никак большевик?

– Партийного билета в кармане не имею, а что большевик – то верно. – Он рассмеялся. – Ты ведь тоже беспартийный, а голосовал за большевиков.

– Это правда. Не успел оформиться в партию. Да и не дорос, думаю, до такого высокого звания.

– Зря скромничаешь. Пора тебе, Иван, вступать в партию.

Яков немного помолчал, а затем добавил:

– Вот, брат, какие дела. Недавно мы с тобой серой солдатской «скотинкой» были, а сейчас о больших государственных делах толкуем. Это все большевики сделали.

Взволновали меня слова Якова, многое мне хотелось высказать другу, но следовало спешить на станцию, чтобы не опоздать на поезд.

Прощаясь, я крепко пожал ему руку:

– Обратно скоро не жди, пойду в красногвардейский отряд.

Гражданская война на основных фронтах закончилась. Советский народ приступил к восстановлению разрушенного народного хозяйства.

Возвращались в Военную академию ее воспитанники, в разное время откомандированные на фронты Гражданской войны. Вернулся в Москву и я.

В то время активность среди личного состава академии была исключительно высока. Мы, слушатели, ежедневно обсуждали боевые операции Гражданской войны, подытоживая опыт частей и соединений Красной армии. Кроме исторических тем, в академии обсуждались теоретические вопросы, крайне необходимые для рождавшейся 4 советской военной науки.

Помню, какое большое впечатление произвел на нас доклад Михаила Васильевича Фрунзе о военной доктрине и Красной армии.

Теоретические положения, высказанные М.В. Фрунзе, явились большим вкладом в молодую советскую военную науку.

При академии было организовано военно-научное общество. Оно сыграло важную роль в обобщении боевого опыта Гражданской войны и развития вооруженных сил нашей Родины. На страницах выпускаемого обществом сборника появились научные разработки, которые освещали историю Красной армии и обогащали слушателей боевым опытом.

Среди слушателей многие красные командиры успели прославиться в ожесточенных сражениях и приобрести большой военный и политический опыт. Достаточно указать на Дыбенко Павла Ефимовича. На декрете об организации РККА, утвержденном на заседании Совета народных комиссаров в январе 1918 года, рядом с подписью В.И. Ленина стоит подпись и Е. Дыбенко. Он докладывал проект декрета о создании Рабоче-крестьянского красного флота.

…Летом 1918 года трудящиеся Украины и Крыма под руководством большевиков поднялись на борьбу против немецких оккупантов и украинских буржуазных националистов. В то тяжелое время ЦК партии направляет Дыбенко на подпольную работу в Крым. В августе он нелегально приезжает в Севастополь и с присущей ему энергией активно включается в работу по разложению войск немецких оккупантов, готовя против них вооруженное восстание. Провокаторы предали Дыбенко. 29 сентября немцы его арестовали и заключили в севастопольскую тюрьму. Но и в тюрьме он не прекращал подпольной работы. Немецкое командование 16 октября переводит Дыбенко в симферопольскую тюрьму.

По ультиматуму Совета народных комиссаров РСФСР 3 ноября П.Е. Дыбенко был освобожден из симферопольской тюрьмы в обмен на немецких генералов. Он сразу же направился в нейтральную зону (север Украины), где тогда формировались первые части регулярной Красной армии, и был назначен политическим комиссаром 1-й бригады 2-й Украинской советской дивизии. Во главе бригады Дыбенко участвует в освобождении Харькова.

4 января 1919 года по приказу командующего Украинским фронтом Антонова-Овсеенко Дыбенко формирует особый отряд. Его назначают командиром этого отряда, который наносит сокрушительные удары немецким оккупантам, петлюровцам и деникинцам. В январе 1919 года отряд освободил железнодорожные станции Мерефа, Лозовая, Павлоград, Синельниково, а затем Екатеринослав (Днепропетровск) и Александровск (Запорожье). Соединившись с партизанами Екатеринославщины, Запорожья и Северной Таврии, Дыбенко на базе своего отряда формирует 1-ю Заднепровскую дивизию.

С фронта Гражданской войны в академию также прибыл один из виднейших командиров Красной армии Иван Федорович Федько. Коммунист с 1917 года, прекрасный организатор красногвардейских отрядов, Иван Федорович прославился в борьбе с контрреволюционными силами в Крыму, а затем на Северном Кавказе. Он возглавлял крупные революционные красногвардейские соединения. На Кавказе после того, когда была разоблачена авантюра Сорокина, И.Ф. Федько командовал 11-й армией.

В декабре 1918 года эта армия, лишенная продовольствия и боеприпасов, отрезанная от Советской России, вынуждена была отходить к Астрахани. Чтобы преодолеть все трудности, необходимы были непреклонная воля, убежденность в правоте своего дела. Нужен был руководитель, командир, который бы сумел решительно повести за собой бойцов. Таким был Федько.

…В этот относительно мирный период мне и многим другим моим товарищам – слушателям академии не пришлось долго заниматься. Учеба наша была прервана.

Враги революции не сложили оружия. На окраинах страны они продолжали свое черное дело против Советской власти. Контрреволюционные элементы, прикрываясь демагогическими лозунгами, организовали мятежи, имея целью сорвать восстановление народного хозяйства и в конечном счете реставрировать капитализм.

В марте 1921 года, когда открылся X съезд партии, 6 многие слушатели академии присутствовали на нем в качестве гостей, а некоторые были делегатами. В это время в Кронштадте белогвардейские элементы во главе с бывшим генералом Козловским и эсером Петриченко под лозунгом «Советы без коммунистов» подняли контрреволюционный мятеж.

Кронштадтский гарнизон в основном состоял из мелкобуржуазных кулацких элементов, пробравшихся в морскую крепость, чтобы укрыться там от Гражданской войны. Старых матросов среди них не было. Они еще в первые годы войны ушли на фронт. Этим и воспользовался враг.

Кронштадтский мятеж нельзя было считать мелкой вылазкой остатков вражеских сил против Советской власти. На серьезность мятежа, на опасность, которую он представляет для молодого Советского государства, еще в марте 1921 года В.И. Ленин указывал: «Враги, окружающие нас, потеряв возможность провести интервенцию, рассчитывают на мятежи».

А вот что говорил об этом мятеже С.М. Киров:

«В Кронштадте фокус, сумма всех настроений, существующих в России… Конечно, вся Россия не Кронштадт, – продолжал он. – Но, конечно, не во всех местах России дуют коммунистические ветерки.

Раньше дело было проще и поэтому легче: какой-нибудь генерал – Колчак или Деникин – садился на коня и направлялся прямо на Москву. Всем было ясно, понятно, что это значит, и генералов били. Теперь положение изменилось: черное, желтое, розовое – все смешалось в один грязный цвет и вот этак неопределенная мутная накипь и бурлит».

И действительно, демагогический лозунг «Советы без коммунистов», рассчитанный на вовлечение в мятеж наиболее несознательных, нестойких элементов из среды матросов и солдат, многим вскружил головы.

Кронштадтские мятежники располагали сильным гарнизоном – свыше 20 тысяч солдат. Они имели 135 орудий и сотни пулеметов. Часть военных кораблей, поддерживавших их, стояла в гавани под парами во льдах, готовая применить свое мощное оружие.

Наступила весна. Гавани и воды от Кронштадта до Питера освобождались ото льда, что позволяло мятежникам вывести корабли в море и маневрировать ими. Контрреволюционный штаб Кронштадта рассчитывал подольше затянуть время и тем самым лишить возможности части Красной армии наступать по льду.

Все это, вместо взятое, требовало быстрого и незамедлительного решения. Оно и было принято на X съезде партии.

По предложению В.И. Ленина триста делегатов съезда было послано на ликвидацию мятежа. В числе их был К.Е. Ворошилов. Наряду с делегатами съезда на Кронштадтский фронт ушла группа командиров из Военной академии – П.Е. Дыбенко, С. Урицкий, И.Ф. Федько, Ю. Саблин, Борщевский, Розе, я и другие товарищи.

В первых числах марта мы прибыли в Петроград. К этому времени обстановка на образовавшемся фронте была тяжелой. Наше наступление на Кронштадт со стороны Сестрорецка и Петергофа мятежники отбили. Наступающие несли значительные потери. В связи с этим боевой дух в частях упал.

Приезд делегатов съезда и слушателей Военной академии позволил улучшить обстановку, поднять настроение войск. В командование Южной группой, на которую возлагалась основная задача ликвидации Кронштадтского мятежа, вступил А.И. Седякин. Комиссаром группы был назначен К.Е. Ворошилов. Сводную дивизию, которая входила в эту группу, возглавил П.Е. Дыбенко, курсантскую бригаду – И.Ф. Федько. На мою долю выпало командование 237-м пехотным полком и отрядом питерских рабочих.

237-й полк оказался для нашего командования «крепким орешком». Полк уже участвовал в наступлении на Кронштадт, но, потеряв много людей, не достиг своей цели. Его сняли с передовой и, пополнив новыми бойцами, оставили в Ораниенбауме.

Политико-моральное настроение в полку было нездоровое – неверие в успех ликвидации мятежа, боязнь наступления по льду и т. д. Среди бойцов и даже кое-кого из начальствующего состава раздавались голоса, что морскую крепость с суши – по льду – взять невозможно. Стало проявляться паническое настроение, участились случаи дезертирства.

Бывшее командование войсками и петроградское партийное руководство, возглавлявшееся тогда Зиновьевым, медлило и тоже не было уверено в успехе освобождения Кронштадта от мятежников. Еще до нашего приезда в полк приезжал соратник Зиновьева Пятаков. Трудно объяснить, почему и как это получилось, но Пятакова встретили в полку враждебно, не стали его слушать и даже обезоружили. Естественно, после такого чрезвычайного происшествия полк был разоружен, о нем загуляла дурная слава в частях Красной армии на кронштадтском фронте.

И все же когда наметилось новое, решительное наступление на Кронштадт, 237-й полк включили в состав Южной группы войск. Учитывая серьезность предстоящей операции, в полк выехал К.Е. Ворошилов. Он собрал весь личный состав и выступил с яркой речью, призвав бойцов проявить героизм и первыми ворваться в Кронштадт. Здесь же Климент Ефремович представил меня как нового командира полка, сказав, что «товарищ Тюленев – командир из Конной армии, который не раз водил конные полки в атаку. Надеюсь, что и ваш полк под командованием товарища Тюленева успешно выполнит поставленную ему задачу по освобождению Кронштадта от мятежников».

Энергичная, убедительная речь Ворошилова, прославившегося на фронтах Гражданской войны, произвела на бойцов сильное впечатление. На этом же собрании личный состав заверил в лице товарища Ворошилова партию Ленина, что полк не пожалеет сил для того, чтобы разгромить мятежников и предателей революции.

Азатем в Ораниенбауме, где располагался штаб Южной группы войск, вечером было собрано совещание высшего начальствующего состава, чтобы решить вопрос о времени наступления и срока подготовки к операции. Совещание проводил Военный совет Южной группы – Ворошилов и Седякин.

Начало наступления было определено на 17 марта.

– Это самый крайний срок, – говорил участник совещания П.Е. Дыбенко.

Он, как старый моряк Балтики, хорошо знал местные климатические условия, да и барометр предвещал во второй половине марта резкое повышение температуры. Поэтому Павел Ефимович настаивал – чем раньше начнется наше наступление, тем лучше. Малейшее промедление не позволит использовать лед.

К этому времени командующий 7-й армией М.Н. Тухачевский подписал боевой приказ, в котором поставил задачу: «В ночь с 16-го на 17 марта стремительным штурмом овладеть крепостью Кронштадт». Артиллерия должна была открыть огонь по мятежникам в 14 часов 16 марта и вести его до вечера. Северная группа получила приказ выступить в три часа 17 марта и атаковать северо-западную часть Кронштадта.

Наша Южная группа должна была начать движение в 4 часа и атаковать северо-восточный и юго-западный районы города, а также северо-западную часть острова Котлин.

Наступление во многом зависело от того, сколько времени потребуется на подготовку к операции. Штаб Южной группы и начальник артиллерии докладывали, что для перегруппировки войск и организации артиллерийского огня необходимо не менее недели, тогда как до 17 марта оставалось считаных три дня.

Товарищ Ворошилов потребовал перегруппировку войск и сосредоточение артиллерии закончить не позднее 16 марта и, как указано в приказе командующего армией, быть готовыми к наступлению ночью. Штаб Южной группы и артиллерийское командование категорически возражали: «Два дня? Немыслимо! Авантюра!» Когда доводы Ворошилова не подействовали на артиллеристов, пришлось заговорить другим языком: начальника артиллерии отстранили от должности, назначили другого, более «сговорчивого». Высшему командному составу группы были даны конкретные указания к подготовке наступления с таким расчетом, чтобы 16 марта все донесли о готовности к штурму.

Итак, наступление решено было начать в точно намеченный срок с двух направлений. Южная группа войск наступала на Петроградские ворота и из района Ораниенбаума на форты Кроншлот и Константин.

Сестрорецкая группа войск во взаимодействии с Южной группой наступала с севера. Таким образом мятежники Кронштадта окружались в городе.

Артиллерия своим огнем должна была содействовать наступлению обеих групп.

На 237-й полк и отряд петроградских коммунистов легла тяжелая и ответственная задача: на пути своего наступления преодолеть два форта с гарнизонами, затем захватить форты Кроншлот, Константин и Риф и этим самым отрезать путь отступления мятежникам в Финляндию. Само собой разумеется, этот угрожающий участок фронта мятежники отстаивали с особой ожесточенностью. Он являлся ключом обороны Кронштадта.

В целях успешного выполнения тяжелой и весьма ответственной задачи, стоящей перед полком, партийные организации, возглавляемые делегатами X партсъезда, провели большую разъяснительную работу среди личного состава. Это, несомненно, еще более повысило политикоморальное состояние, укрепило дисциплину и веру красноармейцев в успешный исход наступления. Настроение войск перед штурмом крепости было приподнятое. Красноармейцы рвались в бой и тщательно к нему готовились.

Во второй половине дня я с командирами батальонов и рот проводил рекогносцировку. Мы наметили исходный рубеж наступления, районы для боевых порядков и тщательно определили азимуты движения подразделений, места и командные пункты для начальствующего состава. Рекогносцировку мы проводили под сильным артиллерийским огнем.

Наша же артиллерия, расположившаяся в лесу возле Ораниенбаума, вела пристрелку по фортам крепости. Мятежники в ответ били по лесу пушками тяжелой корабельной артиллерии. Эта артиллерийская дуэль продолжалась до поздней ночи.

Когда мы возвращались в полк, в небе появились наши самолеты. Они шли курсом на Кронштадт. Через несколько минут мы услышали оглушительные взрывы. Артиллерия мятежников замолчала.

До наступления оставались считаные часы. Я отдал командирам батальонов последние распоряжения: еще раз проверить боеготовность, своевременно накормить людей и точно в намеченный срок прибыть на исходный рубеж для наступления.

Когда все было готово, я предложил своему комиссару и начальнику штаба полка пойти подкрепиться и немного поспать перед атакой.

Ночью 17 марта полк и отряд питерских рабочих спустились на лед. Весь личный состав был одет в белые маскировочные халаты. Роты, наступающие в первом эшелоне, получили штурмовые лестницы. Кстати сказать, они не потребовались, форты Кроншлот и Константин были захвачены врасплох.

Кроме штурмовых лестниц в каждом взводе имелись доски и веревки для преодоления проломов во льду.

Последние дни перед штурмом началась оттепель, снег таял, вода разливалась поверх льда. Кто-то из вражеских лазутчиков пустил среди красноармейцев слух, что мятежники разбили лед вокруг Кронштадта. Но все это никого не пугало. Вопрос штурма был решен.

В ряды батальонов полка влились делегаты X партсъезда, которые вместе с красноармейцами шли в первых рядах на штурм крепости.

На льду перед Ораниенбаумом батальоны полка приняли боевой порядок.

Наступил назначенный час штурма. Ряды боевых цепей бесшумно устремились к крепости. Связь поддерживалась по телефону и при помощи световой сигнализации, выработанной штабом полка.

Ночь была ясной. Один из командиров батальонов недовольно заметил:

– Луна, шут ее дери, сегодня некстати…

Боевые порядки полка и отряд питерских коммунистов продолжали бесшумно двигаться вперед. Вдалеке чуть заметно вырисовывались темные линии фортов. Цепи приближались к ним без единого выстрела. Местами, где встречалась вода, прокладывались доски. Крепость грозно безмолвствовала, а мы все дальше удалялись от ораниенбаумского берега и приближались к окраине Кронштадта.

Внезапно словно вулкан вспыхнул и поднялся над Кронштадтской гаванью. Одновременно прожектор ослепил красноармейцев, двигающихся в цепи. Яркие лучи прожекторов скользили по льду, освещая боевые порядки.

Стало светло, как днем. От артиллерийских вспышек словно загорелся снег, такой слепящий красный свет разлился по всему заливу. Крепость, опоясанная черным дымом, в огне и громе, засыпала снарядами наступающих.

Усилился артиллерийский обстрел крепости с нашей 2 стороны. Это тяжелая артиллерия стреляла с Красной Горки. Волнами проплыли по небу самолеты-бомбардировщики…

Мятежники отвечали ожесточенным артиллерийским и ружейно-пулеметным огнем, но, как видно, нервничали, и огонь их был малоприцельным. Снаряды же красной артиллерии накрыли линкор «Севастополь» и пробили у него броневую палубу.

Некоторые командиры из цепей мне докладывали, что мятежники взрывают корабли. Но это было неточно; вспышки тяжелой корабельной артиллерии и взрывы наших бомб они принимали за взрывы кораблей.

Бой разгорался все сильнее и сильнее и к утру достиг наивысшего напряжения. Вот снаряд 12-дюймовой пушки линкора ударился и разорвался перед самой цепью 2-го батальона, выбросив в воздух огромный столб льда и воды, обрушив его на наступающих. Цепи остановились.

– Вперед, только вперед! – подавал я команду.

Мы прошли форт, другой, подошли к Кроншлоту и Константину на окраине Кронштадта, преодолели в беспорядке расставленные проволочные заграждения. Две роты обошли форт справа и слева и ворвались в него.

Силы противника на этом участке были небольшие, и он отступил. Я донес в штаб Южной группы, что форт Кроншлот занят 237-м полком и отрядом питерских коммунистов.

Но вот во второй половине дня противник подтянул против полка свои резервы и перешел в контратаку. Началась рукопашная схватка. Форты по нескольку раз переходили из рук в руки. Мятежники продолжали подтягивать резервы и снова контратаковали нас.

Как бы героически ни сражались красноармейцы, удержать даже форт не представлялось возможным. Очень уж были у нас большие потери, связь нарушена, резервы исчерпаны…

Впоследствии П.Е. Дыбенко очень точно восстановил в памяти эти незабываемые часы штурма.

«В 2 часа 15 минут на лед вступили последние резервные полки. В штурмовых колоннах рядовыми бойцами идут впереди делегаты X съезда партии. Момент грозной развязки приближается. Нервы напряжены. Слух невольно ловит каждый звук.

В 4 часа 30 минут на левом фланге, возле фортов, сухо и как-то растерянно затрещал одиночный пулемет. Это полк Тюленева, в котором накануне часть бойцов подняла восстание и пыталась соединиться с кронштадтцами, сегодня жесткой рукой, выбросив из своих рядов изменников и предателей, с неимоверным энтузиазмом атакует форты мятежников. Еще минута, и треск десятка пулеметов и дружные залпы винтовок разорвали царившую до того тишину.

Как бы сорвавшись с железной цепи, загрохотали пушки мятежников. Где-то далеко пронеслись крики «ура!», и снова, как бы затаив дыхание, все замерло…

Телефоны не работают. Временные порывы связи. Одна за другой сметены контрольные станции, а вместе с ними и беззаветные герои-связисты. Зловеще свистят и рвутся в бешеном водовороте снаряды, сотнями воронок покрылся лед.

Дружные залпы стрелков, крики «ура!». Снова заработали телефоны. Геройски погибших связистов сменили другие. Уже сотни храбрецов легли мертвыми на подступах к Кронштадту. Их холодные трупы покрыты белыми халатами…

Полк Тюленева геройски, в неравном бою, дравшийся в течение часа, понес потери… Буденновец Тюленев, сознавая свою величайшую ответственность и учитывая усиливающийся бой за овладение Петроградскими воротами, еще раз пытается перейти в контратаку, но некому вести бойцов в бой. Нет командного состава – перебит. Нет штаба и даже нет посыльных».

Да, это действительно было так.

С разрешения штаба Южной группы полк был отведен и переброшен в распоряжение сводной дивизии Дыбенко, которая захватила площадь и вела бой в центре Кронштадта.

Окончательный удар деморализованному противнику нанесли кавалеристы, несшиеся по льду галопом со стороны Ораниенбаума. Кто-то из мятежников истерически завопил:

– Братцы, спасайся! Конница Буденного!..

Только к 7 часам вечера бой стал стихать. Мятежники, особенно их главари, поняв, что сражение ими проиграно – Кронштадт снова будет советским, и на этот раз навсегда, – бежали в Финляндию.

Всю ночь мы продолжали очищать город от мятежников.

18 марта бои в городе закончились. Весь гарнизон мятежников, захваченный в городе, был обезоружен. Участники штурма – делегаты X партсъезда и высший начальствующий состав частей и соединений – собрались в бывшем Морском собрании. Ворошилов, принимавший непосредственное участие в бою, едва не погибший под пулеметным огнем (рядом с ним был ранен его порученец Хмельницкий), огласил доклад Центральному Комитету.

18—19 марта шла проверка поредевших рядов подразделений – участников штурма. Мы в своем 237-м полку недосчитывали свыше половины бойцов. Многие погибли смертью храбрых, другие были ранены и эвакуированы в госпиталь. Штаб полка срочно составлял донесение о потерях, а также реляции о бессмертном подвиге красноармейцев.

Временное командование Кронштадтской крепостью было возложено на П.Е. Дыбенко. Имея большой опыт службы во флоте, а также в сухопутных войсках, где ему в годы Гражданской войны пришлось командовать крупными соединениями, он вместе с партийной организацией быстро восстановил нормальную жизнь в гарнизоне и в городе.

И вот мы сидим с ним рядом в штабе, его товарищи: Иван Федорович Федько, Семен Урицкий, Юрий Саблин и я, а Дыбенко делится с нами последними сведениями о мятежниках.

– Основная масса принимавших активное участие в мятеже осталась в городе. Они сознают вину перед Советской властью и обещают честным трудом искупить свою тяжелую вину.

Часть повстанцев, наиболее матерые контрреволюционеры, убежали в Финляндию. Жаль, – продолжал Павел Ефимович, – что нам не удалось захватить главарей Козловского и Петриченко. Эти «идейные» вожди мятежников не постеснялись увезти большую сумму денег из советской казны. Кое-кто из сподвижников этих негодяев хотел взорвать линкоры «Севастополь» и «Петропавловск», уже заложили под орудийные башни пироксилиновые шашки, но старые моряки поймали преступников. Команда «Севастополя» арестовала своих офицеров и отправила в Петроград радиограмму: «Сдаемся». А утром 18 марта сдался и линкор «Петропавловск»…

Замечу в скобках, что подлинный облик царского генерала Козловского, под командованием которого бессмысленно гибли в Кронштадтском мятеже обманутые матросы и солдаты, мы узнали несколько позднее из беседы одного белогвардейского журналиста, который присутствовал на опросе Козловского в Финляндии.

– Как и когда вы ушли из Кронштадта? – спросили у генерала.

– Видите ли, – ответил Козловский, – вечером 17 марта как будто уже стало тихо. Коммунисты, должно быть, готовили новую ночную атаку большими силами. Раз уж мы днем не смогли защищаться, то ночью и подавно. Звоню в штаб – никого нет. Звоню в Ревком – тоже никого. Ну, думаю, теперь пора. Взял с собой на дорогу продукты и 20 тысяч советских денег. А знаете, некоторые по 200 тысяч захватили. У меня столько не было…

Вот они, «герои», пытавшиеся «спасти» Россию.

Мы долго засиделись у Дыбенко за дружеской беседой. На фоне кронштадтских событий всплыли воспоминания недавно минувших дней Гражданской войны. А ведь мы все были их непосредственными участниками.

Иван Федорович Федько рассказывал о том, как он с помощью коммунистов развернул вооруженную борьбу против банды татарского военного диктатора Крыма – Джафара Сайдамета, который при помощи интервентов поднял мятеж в Крыму против Советской власти.

– А это было на Северном Кавказе, – продолжал вспоминать Федько. – Здесь нам пришлось столкнуться с авантюристом, бывшим командующим Сорокиным, который вообразив себя «стратегом» и «общественным деятелем», 21 октября 1918 года расстрелял в Пятигорске членов Президиума Северо-Кавказского ЦИК и пытался установить свою диктатуру. Сорокин отказался выполнить приказ Сталина и Ворошилова, в котором указывалось вой-'6 скам, действующим на Кавказе, двинуться к Царицыну для совместного разгрома белогвардейских войск генерала Краснова. Необходимы были срочные меры.

В станице Невинномысской собрался второй чрезвычайный съезд Советов и делегатов фронта Северо-Кавказской республики. Съезд квалифицировал действия Сорокина как «страшный удар в спину революции». Предатель и его штаб были объявлены вне закона.

Мы знали, что Иван Федорович Федько в исключительно тяжелых условиях того времени проявил замечательные качества коммуниста. Добрым словом и, главное, личным примером стойкости он подбадривал измученных бойцов, поднимал боевой дух войск и довел их с Кавказа до Астрахани. В Астрахани была создана новая 11-я армия, которая во взаимодействии с другими нашими армиями разгромила Деникина, освободила Северный Кавказ и Закавказье.

Иван Федорович все больше увлекался рассказом, а мы, его товарищи, уже не раз слышавшие все это, все же слушали с живейшим интересом.

Вглядываясь в юношеское, но в то же время мужественное лицо Федько, этого солдата революции, скромного воина-богатыря, я видел в нем незаурядного военачальника, слава о котором уже и тогда была большая. Нельзя было не восхищаться его простотой и скромностью.

Иван Федорович, как и все мы, очень сожалел о том, что из Кронштадта ускользнули главари мятежа. Обращаясь ко мне, он шутя говорил:

– Это ты, Тюленич, упустил негодяев. Нужно было бы во что бы то ни стало окончательно отрезать им путь отступления в Финляндию.

– Да, это правильно, – ответил я. – Но, как говорится, выше себя не прыгнешь. Так и мне не удалось схватить Козловского с Петриченко, хотя желание было большое.

– Силенок не хватило, резервов не было, – поддразнивал меня Федько.

– Ты, Иван Федорович, на Тюленева не нападай, – сказал Дыбенко. – Кто первым занял форт Кроншлот? Его 237-й полк. Вряд ли нам с тобой, Иван Федорович, удалось бы так быстро занять Петроградские ворота – Угольную площадку, если бы полк Тюленева не ворвался в Кроншлот и этим не отвлек на себя силы мятежников с нашего направления.

Посмотрев на часы, Дыбенко поднялся.

– Ну, кажется, на сегодня довольно. Завтра приглашаю вас, товарищи, побывать на линкоре «Севастополь».

В заключение Дыбенко объявил нам, что Реввоенсовет Республики приказал ему выдать всем слушателям Военной академии, принимавшим участие в подавлении мятежников, комплект морского обмундирования с правом ношения его.

Поздней ночью мы разошлись по своим комнатам. Долго я не мог заснуть. Если накануне штурма меня тревожила сложная задача, поставленная перед полком, способы ее выполнения, то в эту ночь в голове роились картины только что пережитого боя…

На следующий день мы побывали на линкоре «Севастополь», осмотрели корабль и повреждения, которые он получил или от снаряда тяжелой береговой артиллерии, или же от удара авиационной бомбы. Броневая палуба на корабле была пробита изрядно.

А еще через несколько дней мы, большинство слушателей академии, выехали в Петроград, где были приняты членами губкома партии.

На этом можно было и закончить воспоминания о Кронштадте. Но в 1960 году я получил от бывшего матроса Михеева Н.А. материал, в котором он рассказывает, что в то время, когда 247-й полк вел бой за форт Кроншлот, он с другими большевиками сидел в тюрьме, которая находилась вблизи форта. Из окон тюрьмы хорошо было видно, как сражались наши бойцы…

Рассказ товарища Михеева, очевидца штурма форта Кроншлот, проливает свет не только на ход ожесточенного боя, но и на то, что наступление Красной армии на первоклассную крепость ошеломляюще подействовало и на тюремное начальство и охрану. Оно вызвало панику, растерянность среди них. Это и позволило заключенным спастись от смерти.

Вот что рассказывает Н.А. Михеев:

«Надежды на спасение нет. Жить так хочется. Но рассудок говорит: нельзя, просто невозможно штурмом, атакой по льду в лоб только пехотой, без танков, бронемашин, с ходу взять Кронштадт – первоклассную крепость… в изобилии обеспеченную огневыми средствами, включая 12-дюймовые орудия линкоров, осадные орудия фортов, до предела насыщенную боеприпасами, с сильным опытным гарнизоном… Крепость, имеющую отличную пристрелку всех дальних подступов и подходов к ней…

Надо готовиться встретить смерть, расстрел, так, как встречают ее коммунисты.

К вечеру 16 марта артиллерийская стрельба стала быстро учащаться и скоро слилась в один сплошной непрерывно гудящий, все заглушающий грохот. Стекла звенели и лопались, стены тюрьмы непрерывно сотрясались от близких разрывов тяжелых снарядов. По Кронштадту бил форт Красная горка.

Чувство тревоги непрерывно нарастало по мере приближения сумерек. И вот опять полная непроглядная темнота. Время как будто остановилось.

Внизу, на первом этаже тюрьмы послышался приглушенный расстоянием шум. Хлопнула входная дверь. Опять! Донесся стук приклада об пол. Звуки голосов. Заклацали затворы винтовок.

Заряжают – значит, за нами!..

Пролеты лестницы заполнились шумом поднимающихся в темноте людей. Ключ со скрежетом повернулся в решетчатой двери. Петли двери заскрипели.

Ослепительно-яркий и острый, как кинжал, луч флотского аккумуляторного ручного фонаря прорвал темноту и ударил прямо в прутья двери нашей камеры.

Комендант тюрьмы, держа в правой руке наган и в левой фонарь, двинулся вперед. За ним зашумела вся группа.

На полу, спружинившиеся, готовые рвануться вперед, им навстречу, фигуры заключенных: бледно-зеленые лица и страшные дикие глаза.

В дверях камеры с металлическим звоном повернулся ключ. И вдруг, в эту же секунду, кто-то, быстро и с шумом взбежав по лестнице, раздвинул толпу и торопливо зашептал что-то на ухо коменданту тюрьмы.

Короткая команда, и вся группа, теснясь и толкаясь, рванулась обратно вниз по лестнице, прогрохотала в первом этаже, и все сразу затихло. Ушли!

В камерах зашевелились. Общий вздох облегчения, зашептались: почему? И только теперь ухо уловило какие-то новые звуки. И радуясь, и боясь радоваться – молчали!.. Тюрьма прислушивалась. Догадка превращалась в уверенность. Это ружейно-пулеметный огонь! Значит, сошлись в ближнем бою. Ведь это наши! Перешли лед, залив. Близко!

Рванулись к окну. Впились глазами вперед, в площадку лесной биржи и черневший за ней форт Кроншлот.

Площадка лежала перед нами ровная, пустая, покрытая снегом. Странно спокойной выглядела она под непрерывным гулом и грохотом артиллерийской канонады и уже отчетливо слышимой ружейно-пулеметной стрельбы.

Трудно сказать, сколько времени продолжалась эта обстановка невидимого напряженного упорного боя. Вдруг от заднего штабеля бревен, сложенного в дальнем правом углу площадки лесной биржи, перед силуэтами форта Кроншлот, оторвалась, прошла несколько шагов и потом побежала, согнувшись, к середине площадки какая-то фигура в белом. И почти сразу же вслед за ней, догоняя ее, побежал кто-то в черном. Потом появилась еще одна – белая, потом еще одна, потом сразу несколько. Из-за ближних штабелей бревен выходили, стреляя на ходу и растягиваясь по линии в цепь, все новые и новые белые фигуры. Наши!..

Беспредельная радость охватила заключенных. В одно мгновение выбиты все окна. Прильнув к решеткам, дико кричали: «Сюда! Сюда, к нам, товарищи, к нам!»

Бросились к решеткам двери камеры. Стремясь сломать, гнули руками железные прутья. Гул шел по всей тюрьме.

А на площадке лесной биржи нарастало напряжение боя. Цепь в белых халатах, дойдя до кладей дров на левой стороне площадки, заняла оборону. Видно было, как осторожно и быстро перебегают, руководя боем, командиры.

Вправо, за углом тюремной стены расположился перед деревянным мостом, соединяющим площадку биржи с улицей Урицкого, взвод станковых пулеметов «Максим». Видно было, как ведет пулеметчик огонь по невидимой нам цели вдоль улицы, в ее глубину…

А потом цепь от дров стала медленно, отстреливаясь на ходу, отступать вправо через площадку обратно к штабелям бревен, оставляя неподвижные тела убитых. Видно было, как стараются помочь друг другу, как оттаскивают под прикрытием огня раненых… Наконец, последние отошли в штабеля бревен. Туда же, поочередно прикрываясь огнем, отошли пулеметы.

На площадке лесной биржи остались неподвижные тела убитых. На белом снегу отчетливо выделялись темные фигуры тех, кто наступал без маскировочных халатов.

Только на короткое мгновение опустела площадка. Почти одновременно с пулеметчиками, слева из-за угла дров, стали просачиваться черные фигуры мятежников. Они наступали толпой, массами, густыми цепями, непрерывно стреляя на ходу.

Подходя к убитым, отдельные мятежники почему-то останавливались, переставали стрелять и по двое – по трое начинали топтаться на месте. Повозившись у тел убитых, они уходили вперед, догоняя цепь.

А тел мы уже не видели! Не могли сразу понять, что произошло? Зачем они останавливались? А когда поняли, задохнулись от ярости. Ведь они, бандиты, раздевали убитых и тут же, у трупов, делили добычу. Они добивали раненых, которых наши не смогли унести.

Еще несколько минут, и толпы мятежников, дойдя до штабелей бревен, в них растворились. По площадке лесной биржи в обоих направлениях началось движение связных, понесли раненых мятежников. Где-то за штабелями бревен и у форта Кроншлот продолжался ожесточенный бой.

К ночи 18 марта орудийная канонада прекратилась. Раздавались лишь отдельные редкие выстрелы. Не слышно стало и ружейно-пулеметной стрельбы. Стало тихо! Темно. В тюрьме по-прежнему не спали.

В одиннадцатом часу ночи часовой открыл входную дверь в коридор и вызвал Матюшкина. Через некоторое время Матюшкин с часовым подошли к нашей камере.

– Этот часовой – мой подчиненный. Он выходец из партии. Их смена решила выпустить из тюрьмы заключенных до прихода коменданта с его дружками. Надо уходить.

Ни глаз Матюшкина, ни глаз часового не было видно.

– Можно ли верить?

– Я верю!

…Тюрьма быстро освобождалась. Незаметно у наружных ворот тюрьмы, рядом с неподвижно стоящим часовым, остались двое – я и инструктор Пубалта Владимир Гессен.

– Ну, все в порядке, мы последние. Пошли!

Шли по Урицкой, потом по Сагайдачной вышли на главную магистраль города – проспект Ленина.

Освобождение из тюрьмы наполнило чувством избытка энергии, потребности каких-то действий. Прикрыв дверь караульного помещения, быстро открываем двери камеры, предлагаем уходить.

Коммунисты толпятся, молчат, никто не выходит. Почему? И вдруг нас узнали: Доброва – жена работника горкома, чуть не задохнулась от радости Фаня Тагер – молодая беспартийная девушка, лектор политуправления. В другой камере узнал Блюмквист – начальник милиции района.

Тюрьма быстро опустела. Улица по-прежнему пустынна. Только на запад изредка проходят одиночные, иногда группами, по двое-трое.

К штабу крепости подошли незаметно. Нас быстро окружила группа вооруженных. Повели наверх. За столом сидело несколько командиров.

И вдруг из-за угла левого крайнего дома улицы бегом, на ходу заряжая винтовки, развернулась густая стрелковая цепь. С ходу падали, брали нас на прицел. На обоих флангах этой цепи, описав широкие дуги, раскатились и заняли боевые позиции два станковых пулемета. Наша цепь залегла еще раньше при первом же шуме впереди. Обе стороны в одно мгновение приготовились к бою.

Наступила полная напряженная тишина. Мы с Барановым лечь опоздали. Продолжали стоять неподвижно. Тишина могла сорваться от одного неосторожного движения.

– Эй, кто стоит впереди! Руки вверх и иди к нам, а то открываю огонь!

Я взглянул на Баранова:

– Примешь команду?!

Он спокойно кивнул. Поставив фонарь на дорогу, я поднял руки вверх и пошел вперед.

А что же было делать иначе? Начать бой? С кем?

Отвели к стене дома. Стоял неподвижно, с поднятыми вверх руками. Какой-то командир, тыча мне прямо в лицо дулом нагана, кричал:

– Кто? Говори, кто?

Но как ответить? Кто они сами?

Один из бойцов, опираясь плечом и головой в стену и направив свою винтовку вдоль нее, старательно целился в мое левое ухо. Повернув к нему голову, я быстро спросил:

– Какого полка?

– 561-го, – спокойно ответил он.

Я сразу опустил руки, понял, что это не мятежники, так как такого полка в Кронштадте не было. Не обращая внимания на угрозы, спокойно ответил командиру:

– Я коммунист. Из тюрьмы. Не веришь? Посмотри на ноги, на чуни. Имею чрезвычайной важности сообщение для командования, медлить ни минуты нельзя. Задержишь – будешь отвечать сам. Как твоя фамилия?

Уверенный, решительный тон сразу подействовал. Передав командование, он повел меня в штаб роты. Уходя, я крикнул Баранову:

– Здесь наши, Красная армия!

Оба угловых дома Интернациональной улицы были сильно разрушены огнем артиллерии. Били с обеих сторон прямой наводкой. На каждом шагу попадались следы жестокого упорного боя: проемы без окон и дверей, поваленные телеграфные столбы, клубки спутанной проволоки, воронки от снарядов, проволочные рогатки, изрешеченные пулеметными очередями стены домов и, главное, частые зловеще темные большие лужи крови на ступенях лестниц, на снегу улицы, на панели… Кучки стреляных гильз, особенно на углах домов.

И везде красноармейцы: во дворах, вдоль стен, в проемах домовых ворот сидят, лежат, попыхивают в рукава махоркой. По углам перекрестков улиц готовыми к бою стоят пулеметы.

Вот оно – чудо, в которое мы в тюрьме, готовясь к расстрелу, не верили… Наши здесь, в Кронштадте! Они совершили невозможное – под сплошным заградительным огнем всех огневых средств могучей крепости перешли рыхлый, разбитый лед, зацепились, закрепились и сейчас снова готовы к бою за каждый выступ, за каждый дом, лестницу, переулок, до конца, до полной победы.

Мы стояли у крайнего двухэтажного углового дома Петроградской улицы, которым начиналась ее правая сторона, считая от Петроградских ворот. Дом Обуховича. Здесь расположился штаб группы.

Ворошилов стал расспрашивать меня о подробностях мятежа, о митинге, о настроениях жителей, об условиях пребывания в тюрьме. Я показал им чуни: мокрые, они оставили на полу большую лужу воды.

Вспомнив о М.И. Калинине, я передал, как тревожила его судьба всех коммунистов.

– Он в Москве. Успел уехать, – ответил Ворошилов.

Дыбенко продолжал расспрашивать меня о моряках, перебирая фамилии своих старых товарищей по флоту, интересовался их судьбой, поведением во время мятежа. Как мог, я отвечал на его вопросы.

– Вот что, – закончил Дыбенко, – даю тебе полвзвода красноармейцев. Иди на линкоры и приведи сюда десять военморов старого и молодого сроков службы поровну…

Поручение Дыбенко было выполнено.

С большими буханками хлеба под мышкой и банками мясных консервов в карманах вышли мы на площадь у Петроградских ворот.

По проталинам и лужам дороги через Петроградские ворота бесконечными лентами двигались во встречном направлении, одна мимо другой, две колонны: одна по обочине дороги из Кронштадта в Ораниенбаум – черная, в бушлатах и клешах, молчаливая, сумрачная, под конвоем красноармейцев – колонна сложивших оружие мятежников.

Другая, занимая всю середину дороги – из Ораниенбаума в Кронштадт, – бурно веселая, с песнями, в серых шинелях и белых маскировочных халатах – колонна по->4 бедителей».

После ликвидации Кронштадтского мятежа я, как и другие мои товарищи по академии, вновь сел за парту. В конце апреля сдал зачет по военной истории и начал готовиться к написанию диссертации по исследованию боевых действий Первой Конной армии под Ростовом. Мне казалось, что больше уже никаких боевых выездов для слушателей не предвидится.

Но скоро мне пришлось отложить диссертацию, нацепить на ремень наган и шашку. В мае из академии вновь откомандировывалась большая группа слушателей, которая вместе с М.Н. Тухачевским должна была срочно выехать в Тамбов для ликвидации антоновщины.

Меня вызвали в Главный штаб, где предложили принять во временное командование 15-ю сибирскую кавалерийскую дивизию, которая входила в состав войск Тамбовского района и действовала по ликвидации антоновщины. Отказываться от назначения я, конечно, не стал и срочно выехал в Тамбов, где располагался штаб командующего войсками Тамбовского района Тухачевского.

О сущности антоновского контрреволюционного мятежа мы в Военной академии знали хорошо. Еще в марте 1921 года В.И. Ленин указывал: «Враги, окружающие нас, потеряв возможность успешно провести интервенцию, рассчитывают на мятежи».

Контрреволюционный мятеж в Тамбовской губернии так же, как и Кронштадтский мятеж, имел целью свержение Советской власти и реставрацию капиталистических порядков. Контрреволюционные мятежи являлись ярким проявлением новой тактики классового врага.

Возглавляемые белогвардейцами, связанные с эсерами, меньшевиками и представителями иностранных государств, мятежники свои стремления восстановить власть и собственность капиталистов и помещиков на первых порах прикрывали «советской» вывеской.

Если в Кронштадте мятежники выдвинули лозунг «Советы без коммунистов», то антоновщина действовала под флагом «борьбы с продразверсткой» и «за свободную торговлю», а на самом деле – чтобы создать продовольственное затруднение в стране. Антоновские банды портили железные дороги, что подрывало подвоз хлеба к центру. В занятых районах они убивали партийных и советских работников, уничтожали и грабили советские учреждения, чинили чудовищные насилия над трудящимися. Пользуясь поддержкой местного кулачества и обманутой ими части крестьян-середняков, главари антоновщины организовали к концу 1920 года две армии.

Первоначальная борьба с бандами Антонова велась силами местных отрядов, которые, естественно, не в силах были ликвидировать основную массу банд. Чтобы ускорить ликвидацию антоновщины, весной 1921 года была создана комиссия ВЦИКа и посланы на Тамбовщину части Красной армии.

Первоначально командование войсками Тамбовского района возглавлял Павлов, но борьба с антоновщиной продолжала вестись безуспешно. В мае Павлов был отстранен от занимаемой должности, а в командование вступил Тухачевский, который крепил командование и штабы соединений и частей составом слушателей Военной академии, совместно с комиссией ВЦИКа разработал план операции по ликвидации антоновщины.

Район боевых действий был разбит на боевые участки с дислокацией на каждом участке определенного количества войск. Одновременно во главе боевых участков были созданы политические комиссии в составе секретарей укомов, начальника и комиссара боевых участков, начальника ГПУ и прокурора. На комиссии была возложена большая и ответственная задача. Они имели право самостоятельно, на месте предавать суду и выносить смертные приговоры за бандитизм.

Из Тамбова я направился в Козлов, где стоял штаб 15-й Сибирской кавалерийской дивизии, а следовательно, и штаб боевого участка. В этом районе располагались две кавалерийские бригады дивизии, третья оперировала в районе г. Кирсанова совместно с бригадой Григория Котовского.

Наряду с частями дивизии в состав Козловского боевого участка, помимо кавалерийских частей, входили местные отряды ЧОН, укомплектованные партийцами, рабочими и комсомольцами. Эти отряды несли главным образом службу по охране железных дорог. Железнодорожная линия тоже была разбита на участки, и для каждого была определена зона, в которой и действовали отряды. Регулярные части оперировали в самом районе, проводя ту или иную операцию по ликвидации банд.

Антоновцы действовали отдельными мелкими отрядами: от 50 до 150 человек и более крупными: от 150 до 500 человек. Вооружение банд состояло из винтовок, пулеметов и обрезов. Передвигались бандиты на лошадях, некоторые верхом, а часть – на крестьянских подводах. Тактика антоновцев сводилась к тому, что они часто меняли место пребывания и нападали только на небольшие подразделения Красной армии. При нападении на них они разбивались на мелкие группы и уходили в разных направлениях. Затем в определенное время и в определенном, заранее намеченном пункте собирались вновь.

Главари банд хорошо были осведомлены о действиях Красной армии через местных кулаков, которые поддерживали антоновское движение и помогали бандитам. Узнав о том, что советское правительство приняло жесткие меры по ликвидации антоновщины, бандиты начали частично уходить в подполье. Местные жители укрывали антоновцев.

Об этом наглядно свидетельствуют такие факты. Когда мы окружали то или иное село, в котором находились бандиты, те вдруг исчезали. Войдешь в село – ни одного антоновца. Оказывалось, бандиты переодевались в гражданское платье, прятали оружие и начинали выполнять ту или иную крестьянскую работу, выдавая себя за «мирных жителей».

Оповещение об угрозе бандитской шайке передавалось условными сигналами. Так, например, в районе станции Кочетовка кавалерийские подразделения неоднократно атаковывали мятежников в Хобатурском лесу, но каждый раз неудачно. Выяснилось, что крестьяне близлежащих сел крыльями ветряной мельницы или кострами и пожарами уведомляли бандитов об опасности.

Однако, какие бы хитрости бандиты ни применяли в своих действиях, кавалеристы разгадывали их. Помнится мне один из эпизодов боя с бандой, возглавляемой главарем под кличкой Карась. Эта банда действовала больше всего в Хобатурском лесу, а также в районе Липецкого уезда. Банда насчитывала свыше 500 всадников. Ее 2 тактика, как и других банд, заключалась в том, чтобы не ввязываться в бой с частями Красной армии, а нападать на мелкие подразделения и главным образом на обозы. Точно так же при преследовании банда расчленялась на группы, разбегалась в разные стороны, а затем вновь собиралась в намеченном пункте.

Находясь при полку в Кочетовке, мы неожиданно получили сообщение, что в Хобатурском лесу сосредоточилась большая банда. Подняв полк по тревоге, мы выступили ускоренным аллюром для ликвидации банды. Но, достигнув того места, где располагались бандиты, мы их там не обнаружили. Следы уводили нас в разные стороны. Выслав разъезды для разведки по всем направлениям, мы стали тщательно изучать лес. По показаниям лесников уточнили, что банда намеревается сделать налет на железнодорожный узел Кочетовка.

Теперь уже не было сомнения, что банда расположилась в лесу где-то неподалеку от станции. Это был густой лес, через который тянулся небольшой ручей с заболоченными берегами, поросшими густой травой. Там и расположилась банда Карася, выжидая темноты, чтобы внезапно налететь на Кочетовку.

Разведка подтвердила пребывание банды в указанном месте. Полк немедленно ускоренным темпом приступил к ее окружению. Однако болотистые берега ручья не дали полностью разгромить банду. Тем не менее по единственной дороге, которая вела к лесу, два эскадрона ворвались в гущу бандитского расположения, захватили до 200 пленных, зарубили около 50 бандитов, остальным же удалось скрыться. Бежал и раненый главарь Карась. После этого боя банда, принесшая так много бед, перестала существовать.

Другой эпизод связан с ликвидацией банды Лобана. Эта банда численностью более 100 человек оперировала в районе сел Кочетовка, Александровка, Мосаловка. В одном из этих сел она была захвачена кавалерийским полком первой бригады 15-й сибирской кавалерийской дивизии. Донесение командира полка успокаивало: главарь банды Лобан убит, опознан жителями и зарыт в таком-то месте. Однако сведения эти были недостоверны. Через неделю Лобан с несколькими бандитами явился в село Александровка, учинил расправу над местными бедняками-крестьянами, угрожая местью, если они не будут помогать бандитам.

Перепуганные крестьяне известили об этом штаб кавалерийской бригады. Я приказал срочно расследовать это дело. Почему командование кавалерийского полка сообщило, что главарь убит, когда он жив? И почему жители неправильно сообщили о том, что они опознали убитого Лобана?

Истина прояснилась после осмотра трупа. Оказалось, убит был другой бандит, очень похожий на Лобана. Крестьяне, обрадованные тем, что наконец избавились от ненавистного главаря банды, второпях упустили из виду особую примету настоящего Лобана, которому в одном из боев начисто отхватили пятку сабельным ударом. У его же мертвого двойника нога была цела.

Борьба с антоновщиной могла затянуться на более продолжительное время, если бы все население не пришло на помощь Красной армии. Крестьянство Тамбовщины все больше стало осознавать вредность и преступность бандитизма. Банды стали лишаться поддержки со стороны населения, их материальная и политическая база рушилась. Крестьянство, особенно бедняки и середняки, стало рассматривать действия бандитов как направленные не только против Советской власти, но и против крестьян-тружеников. Этому содействовала и принятая партией и правительством отмена продразверстки и замена ее продналогом.

В июле участились случаи, когда местное население само стало разоружать мелкие бандитские шайки, захватывать у них оружие и сносить его в местные исполкомы. Все это свидетельствовало о том, что ликвидация антоновщины подходит к концу.

Вспоминая важнейшие события в жизни народа и армии, нельзя обойти молчанием волну массовых репрессий видных государственных, политических и военных деятелей: А.И. Егорова, В.К. Блюхера, П.Е. Дыбенко, И.Ф. Федько, Я.И. Алксниса, М.Н. Тухачевского, И.П. Уборевича, И.Э. Якира, В.М. Примакова, А.К. Корка и многих других. Эти люди были активными участниками организации Красной армии, возглавляли в ней крупные объединения, беззаветно сражались в годы Гражданской войны за власть Советов. Эти люди были оклеветаны, им приписали чудовищное обвинение – «враг народа». Они погибли.

Как могло случиться такое вопиющее событие в нашей стране? История свидетельствует о том, что это было порождено культом личности И.В. Сталина.

Изоляцию выдающихся деятелей, проявивших себя на протяжении ряда лет борьбы с контрреволюционными силами, а затем и в годы мирной передышки, тяжело переживал весь народ и особенно мы, военачальники, многие из которых вместе с ними сражались и делили радости и невзгоды. Особенно меня потрясли аресты В.К. Блюхера, А.И. Егорова, П.Е. Дыбенко, И.Ф. Федько, К.К. Рокоссовского, К.И. Озолина. Некоторые из них были моими прямыми начальниками, не один раз я был с ними под пулями и снарядами в годы Гражданской войны. И вдруг их не стало. В голове не укладывалось это событие. На устный вопрос, заданный К.Е. Ворошилову по поводу ареста Озолина и Рокоссовского, Климент Ефремович ответил: «Ничего поделать не могу. Соответствующие органы доказывают их виновность».

…Обезглавливание армии продолжалось. Нас убеждали в виновности «изымаемых» людей. Многие из нас не верили клеветническим измышлениям, которые приписывались вчерашним нашим товарищам. Но любая попытка защитить того или иного обвиняемого вызывала подозрение на того, кто осмеливался это делать.

Меня не раз предупреждали начальник Политического управления РККА Л.З. Мехлис и заместитель наркома обороны по кадрам Е.А. Щаденко о том, к чему могут привести подобные высказывания. Помню, как ко мне пришел после отстранения от должности комкор Леонид Григорьевич Петровский. С ним мы еще в 1918 году вместе учились в академии. Я его знал как близкого своего товарища по партии, а также по военной службе. Выполняя в то время обязанности инспектора кавалерии, я принял Л.Г. Петровского и пригласил его к себе домой на ужин. Когда забрали Леонида Григорьевича, меня сразу же вызвал Мехлис… Учинил допрос и предупредил, что я общаюсь с «врагом народа».

Такой же случай произошел у меня с другим моим товарищем – К.К. Рокоссовским, которого я знал еще по Первой мировой войне и по службе в Красной коннице. Мы были с ним хорошими друзьями и остаемся такими же и поныне. В этот раз я звонил К.Е. Ворошилову лично в присутствии Константина Константиновича, которого пригласил к себе в кабинет. На мой вопрос, почему снят с должности комкор Рокоссовский, Ворошилов ответил, что пять раз в Наркомат обороны звонили из Наркомата внутренних дел и что он ничего не может поделать. Рокоссовский не успел дойти от меня к себе, как его… [арестовали]. После его изоляции меня вызывали и Мехлис, и Щаденко… И опять предупреждение «за связь».

В феврале 1938 года я был назначен командующим Закавказским военным округом. Когда в связи с этим я представился наркому, то он, вместо хорошего совета по работе, сообщил мне о том, что на меня в Особом отделе НКВД имеется восемнадцать обвинительных показаний! Я на это ответил товарищу Ворошилову: «Пусть будет даже сто показаний, я все равно от этого врагом не стану! Ну а если в этом есть у кого сомнение, то почему же назначают меня на должность командующего?!» Я просил наркома доложить Политбюро ЦК ВКП(б) и правительству об отмене решения о моем назначении.

Ворошилов ответил мне с удивлением: «От первого командира слышу, который отказывается от такой большой должности…» Затем начал меня убеждать, что сообщил мне эти сведения специальных органов лишь для того, чтобы я знал и имел это в виду…

Будучи сильно возбужденным и оскорбленным такими сведениями, переданными мне наркомом, я не удержался и сказал: «Что это? Предупреждение?! В таком случае как же мне после всего этого можно работать?!»

Нарком пообещал доложить мою просьбу об освобождении от должности командующего округом. Но все это осталось без каких-либо последствий. Возможно, Ворошилов об этой моей просьбе никому и не докладывал. Он начал просить меня, чтобы я немедленно выехал к новому месту службы, и я вынужден был на второй же день после этой аудиенции уехать в Тбилиси.

С грустным настроением я прибыл на новое место своей службы. Но и во время командования округом меня не оставляли в покое. Волна репрессий продолжалась. Чуть ли не каждый день по ВЧ звонил мне замнаркома Щаденко и запрашивал меня – могу ли я ручаться за своего начальника штаба округа комдива Толбухина. С таким же вопросом он обращался ко мне и по поводу комдива Собенникова, который командовал в округе кавалерийской дивизией. «На них много обвинительных показаний», – доказывал Щаденко. Что я мог ему ответить? «Они честно работают и не вызывают никаких подозрений». Однако эти мои высказывания для Щаденко, видимо, были недостаточно убедительными. Он не раз переспрашивал меня, добиваясь того, чтобы я согласился с ним или же поручился за них.

– Так что же, вы ручаетесь за Толбухина и за Собенникова?

Мне такие разговоры с Щаденко были противны. Как я уже говорил, мне было известно, что и на меня есть много клеветнических наговоров. Чтобы скорее покончить с такого рода разговорами, я вновь подтверждал, что они честные люди и ничем себя не скомпрометировали. Снова подтверждал свое поручительство. Возможно, этим самым я в какой-то мере содействовал спасению их от ареста.

История Великой Отечественной войны показала, что Петр Петрович Собенников, ставший генерал-лейтенантом, и особенно Федор Иванович Толбухин героически проявили себя в боях с фашистскими полчищами. Имя Маршала Советского Союза Ф.И. Толбухина стоит в первых рядах наших выдающихся военачальников.

Возмущало меня отношение к военным кадрам со стороны отдельных работников Особого отдела Закавказского военного округа. Эти люди, их начальники, обычно уже после «изъятия» военнослужащих из части или соединения докладывали мне, что таких-то следует «изолировать», виновность их доказана. На мой вопрос, в чем заключается их виновность, я получал шаблонный ответ:

– Оказался врагом народа. Замешан в заговоре. Дана санкция прокуратуры, есть указание свыше.

Неограниченная власть органов прикрывалась авторитетом «свыше». В 1939 году был репрессирован даже прокурор округа…

Осенью 1938 года меня вызвали в Москву. Прихожу к начальнику Главпура Л.З. Мехлису в кабинет. Не успел я войти, как он сразу же с криком набросился на меня за то, что я покритиковал его. А критика заключалась в том, что мною указано было начальнику политуправления округа на то, что в его докладе слишком превозносится Мехлис. Чуть ли не на каждой странице доклада была ссылка «Мехлис сказал», его цитата и тому подобное. Видимо, об этом донесли Мехлису, который воспринял такое сообщение болезненно. И вот он во время моей аудиенции у него кричал: «Жаль, что вас не посадили! А надо бы!»

Конечно, я был ошеломлен таким отношением ко мне со стороны начальника Главпура Красной армии. Меня это оскорбило. В ответ Мехлису я сказал: «Меня арестовывать не за что!» Хлопнул дверью и направился к наркому К.Е. Ворошилову. Доложив ему об инциденте, просил довести это дело до ЦК партии.

Нарком тут же при мне вызвал Мехлиса, сделал ему замечание и «помирил» меня со своим замом…

Большое «изъятие» высшего начсостава из рядов армии, несомненно, нанесло сильный ущерб обороноспособности нашей страны. Но ослабевающие высшие звенья в армии продолжали заполняться «молодыми» растущими кадрами. Наркомом обороны был назначен С.К. Тимошенко, начальником Генштаба К.А. Мерецков. На должность командующего войсками Киевского военного округа выдвинулся комкор Г.К. Жуков. Подобран был крепкий, хорошо знающий начсостав на должности начальников штабов округов. Достаточно назвать ряд товарищей, таких как В.Д. Соколовский, М.А. Пуркаев, М.М. Попов, А.И. Антонов, Ф.И. Толбухин и другие. Должности членов Военных советов округов заняли молодые, но опытные политические работники.

Эти кадры вырастила партия еще в годы Гражданской 8 войны. Многие из них участвовали в боях против японских самураев на Халхин-Голе, другие – в освободительном походе в Западную Украину и Западную Белоруссию, в финской кампании.

Опыт боевой подготовки войск в 1939–1940 годах и большой сбор высшего командного состава в декабре 1940 года показали, что, несмотря на большую брешь в личном составе высшего звена армии, она была восполнена достойными военачальниками.

Как ни длинен июньский день, а все же и ему приходит конец.

Уже смеркалось, когда я покинул штаб Московского военного округа. Перед уходом из кабинета перевернул листок настольного календаря.

Завтра – 22 июня, воскресенье. Правда, за последние месяцы воскресные дни были для меня нерабочими весьма условно: военные тучи, несмотря на существование советско-германского пакта о ненападении, грозно сгущались над нашей страной, и у меня, как у командующего войсками округа, дел было по горло.

Машина, мягко шурша резиной по нагретому асфальту, влилась в общий поток, чтобы свернуть с широкой центральной магистрали в тихий Ржевский переулок, где я жил с семьей – женой и двоими детьми.

Откинувшись на сиденье рядом с шофером, я просматривал субботнюю «Вечерку». Военные действия в Сирии… Положение на ливийско-египетском фронте… Гибель английского гидроплана… Сообщение агентства Рейтер: в коммюнике министерства авиации говорится, что небольшое число германских самолетов появилось сегодня над Англией.

Обычная, уже примелькавшаяся сводка с Западного фронта.

И на этой же полосе справа – хроника столицы: утро на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке; выезд юных пионеров в лагерь; коротенькая информация о предстоящем открытии водного стадиона в Химках.

Я невольно подумал о том, что буду делать завтра. Может, с утра проехаться в Химки или провести день у себя на даче в Серебряном Бору?

Москва сверкала электрическими огнями. Пока машина стояла у светофора, я рассеянно изучал афиши на рекламном щите: в «Эрмитаже» на днях начинает гастроли джаз-оркестр Леонида Утесова.

Откуда-то из распахнутого окна, вплетаясь в автомобильные гудки и людской гомон, доносились слова популярной песни:

Любимый город может спать спокойно!.. Пройдет еще несколько часов, и ночная тишина опустится над Москвой. А на западе самолеты с черными крестами и паучьей свастикой обрушивают бомбы на затемненные европейские города. В Берлине Гитлер в окружении своих фельдмаршалов и генералов, склонившись над картой, прочерчивает новые маршруты войны…

Кто знает, в какую сторону уткнутся острия стрел, обозначающих движение танковых армий, опьяненных легкими победами в Европе, вышколенных, великолепно оснащенных дивизий СС и гренадеров?

Сомневаться не приходилось: Гитлер готовит войну против СССР. По долгу службы я ежедневно знакомился с донесениями в Генеральный штаб, поступавшими из приграничных военных округов. Они были неутешительны. Участились случаи нарушения фашистскими самолетами нашей государственной границы. Не мог не вызвать серьезных раздумий и тот факт, что самолеты-нарушители перелетали нашу границу с полным боевым оснащением.

Советские летчики могли бы в каждом случае наказать нарушителей, но это было запрещено. Считалось, что подобные инциденты являются не чем иным, как провокацией отдельных офицеров германских военновоздушных сил.

В Прибалтийском военном округе наши истребители принудили приземлиться звено фашистских самолетов.

Однако и после этого, далеко не случайного, эпизода было запрещено открывать огонь по нарушителям.

Только подумав об этом, я уже не мог отрешиться от сомнений, смутной тревоги, одолевавших меня в последнее время: так ли уж прочен пакт о ненападении, подписанный правительством фашистской Германии? Можно ли верить слову Гитлера, подмявшего под себя Австрию, Чехословакию, Польшу, залившего потоками крови поля Европы? С одной стороны, памятная фотография: Гитлер и Молотов после подписания пакта о ненападении, а с другой – свыше пятисот нарушений воздушной границы СССР, зафиксированных за короткий период.

14 июня 1941 года в печати было опубликовано опровержение ТАСС, в котором говорилось:

«…По данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям».

В это успокаивающее сообщение нашего официального органа, казалось бы, нельзя было не верить. И все же факты говорили о другом…

Концентрация германских войск на наших границах не имела иного повода, кроме подготовки нападения на Советский Союз. Вызывала подозрение и внезапная акция германского правительства – начавшаяся 20 июня широкая волна арестов всех тех, кто в той или иной мере проявлял симпатии к Советскому Союзу. История учит, что одним из верных предвестников войны является изоляция в своей стране элементов, сочувствующих тому государству, против которого не сегодня завтра начнутся боевые действия.

Но ни опровержение ТАСС, ни другие газетные статьи, к сожалению сыгравшие немалую роль в снижении мобилизационной готовности Красной армии и притуплении бдительности советского народа, не могли заставить нас, старых военных, искренне поверить в то, что фашистская Германия отказалась от бредовой идеи «Дранг нах Остен», или, иначе говоря, от нападения на Советский Союз.

Да, мы, особенно в высших военных кругах, знали, что война не за горами, что она стучится у наших ворот. И все же, надо честно признать, дезинформация вроде вышеприведенного опровержения ТАСС, настойчивая пропаганда вроде той, что «если завтра война, если завтра в поход, мы сегодня к походу готовы», привели к некоторой самоуспокоенности. Ориентация на то, что мощная концентрация немецких войск на наших границах – всего лишь провокация, на которую не следует болезненно реагировать, дескать, правительство Германии только «играет» на наших нервах, в какой-то мере заворожила и нас, командующих военными округами, и Наркомат обороны, имевший возможность составить точный прогноз «военной погоды» на 22 июня 1941 года.

На душе у меня было тревожно. Невольно вспомнились все события этого субботнего дня. В полдень мне позвонил из Кремля А.Н. Поскребышев:

– С вами будет говорить товарищ Сталин…

В трубке я слышу глуховатый голос:

– Товарищ Тюленев, как обстоит дело с противовоздушной обороной Москвы?

Коротко доложил главе правительства о мерах противовоздушной обороны, принятых на сегодня, 21 июня.

В ответ услышал:

– Учтите, положение неспокойное, и вам следует довести боевую готовность войск противовоздушной обороны Москвы до семидесяти пяти процентов.

В результате этого короткого разговора у меня сложилось впечатление, что Сталин получил новые тревожные сведения о немецких военных планах, о том, что фашисты вот-вот нападут на нашу страну.

Я тут же отдал распоряжение своему помощнику по ПВО генерал-майору М.С. Громадину: в лагерь зенитную артиллерию не отправлять, привести ее в полную боевую 6 готовность.

Вечером был у наркома обороны Маршала Советского Союза С.К. Тимошенко и начальника Генерального штаба генерала армии Г.К. Жукова и узнал, что тревожные симптомы надвигающейся войны подтверждаются. Настораживает и подозрительная возня в немецком посольстве; сотрудники всех рангов поспешно уезжают на машинах за город.

Позднее снова зашел в Генеральный штаб к Г.К. Жукову.

– По донесениям штабов округов, – сказал он, – на границах как будто бы все спокойно. Тем не менее я звоню всем командующим приграничных округов и предупреждаю их о возможном нападении со стороны фашистской Германии. Эти предположения подтверждаются данными нашей разведки, о которых вы знаете. Вместе с наркомом мы докладывали обстановку товарищу Сталину, но он одернул нас, сказав, что мы поднимаем панику, принимая провокации за войну. Осторожность не мешает, поэтому предупреждаю командующих войсками.

На мой вопрос, каково сейчас соотношение сил наших и германских, Жуков коротко ответил:

– У немцев, насколько мне известно, нет общего превосходства.

Итак, реальная опасность войны возникла совершенно отчетливо.

Надо было немедленно, и впоследствии это стало очевидным, дать командующим приграничных военных округов короткий, четкий оперативный план. К сожалению, это не было сделано.

…Усталый, с тревожными думами о надвигающейся военной грозе, ехал я к семье на дачу.

Ранение, полученное мною под Днепропетровском, оказалось серьезным. Рана заживала медленно. Пришлось пролежать в Центральном военном госпитале в Москве до 13 октября 1941 года.

Врач-хирург Петр Васильевич Мандрыка принимал все меры, чтобы сохранить мне ногу. Только через четыре недели сухожилие на ноге стало постепенно сращиваться, а еще через неделю я получил возможность ходить без костылей.

Обстановка на всех фронтах Великой Отечественной войны в то время была исключительно тяжелой. Немецко-фашистские войска продолжали наступать, подошли к Москве, Туле, Ельцу, Ростову, блокировали Ленинград.

Над Москвой то и дело появлялись вражеские самолеты. По сигналу «воздушная тревога» нас, раненых, каждый раз выводили из палат в убежище, хотя это убежище вряд ли могло спасти нас от бомб. Я очень не любил ходить в укрытие и старался остаться в палате, но Петр Васильевич Мандрыка упрашивал меня, чтобы я при всех налетах немецких самолетов обязательно уходил в убежище. Шутя, он говорил мне: «Если бомба убьет вас в убежище, то я за вас меньше буду отвечать».

В середине октября над Москвой нависла смертельная опасность. Многие заводы, государственные предприятия и учреждения стали эвакуироваться из столицы. Готовился к эвакуации и Центральный военный госпиталь.

Имея большое желание скорее вернуться в строй, я написал письмо товарищу Сталину и передал его через маршала С.К. Тимошенко. В письме я доложил о характере оборонительных рубежей, подготовленных для обороны Одессы, при этом я писал, что город к обороне подготовлен хорошо и должен крепко обороняться. Одновременно я сообщил, что здоровье мое восстановлено и что я могу приступить к работе.

13 октября я прибыл по вызову в Ставку Верховного главнокомандования и был принят И.В. Сталиным в Кремле, в его рабочем кабинете.

Когда я вошел в кабинет, то, прежде всего, понял, что Сталин куда-то спешит, и, видимо, поэтому он обратился ко мне всего лишь с двумя короткими вопросами. Он спросил, как мое здоровье, на что я ответил, что здоровье мое позволяет приступить к работе. (Хотя в то время я мог ходить лишь в специально для меня подготовленной обуви.)

Последовал второй вопрос: могу ли я выехать на Урал для выполнения специального задания Государственного Комитета Обороны? Я ответил утвердительно. Тогда Сталин приказал тов. Поскребышеву, находившемуся тут же в кабинете, заготовить для меня мандат и привезти его на подпись на дачу. Мне также было приказано к часу ночи прибыть на загородную дачу Сталина.

На даче я был принят Сталиным в присутствии других членов Государственного Комитета Обороны. В состоявшейся беседе они расспрашивали меня о причинах отхода наших войск.

Я отвечал, что основной причиной отхода войск Южного фронта являлось то, что противник, используя свое превосходство в силах, все время обходил наш правый фланг и тыл. Этому способствовало то обстоятельство, что фронт не имел необходимых резервов для отражения атак обходящей бронетанковой группировки противника, а все наличные войска были скованы превосходящими силами противника.

Оборонительные рубежи, подготовленные силами местного населения, ввиду отсутствия резервов не занимались. А отходившие под натиском врага части и соединения не успевали использовать их.

Отсутствие танков, бронебойных снарядов и противотанковой артиллерии в войсках Южного фронта также значительно снижали эффективность борьбы с танками противника.

Но, несмотря на все трудности и большое численное превосходство наступающих немецко-фашистских войск, имеющих сильное танковое оснащение, наши войска сражались исключительно самоотверженно и активно. Очень часто переходили в контратаки и, применяя бутылки с горючей жидкостью и огнеметы, смело вели борьбу с танками врага, нанося ему большие потери.

Несмотря на тяготы и лишения, связанные с отходом, советские воины продолжали сохранять высокий моральный дух и постоянную боеспособность.

К концу нашего разговора И.В. Сталин сказал, что положение на фронте сейчас зависит от того, как быстро и насколько хорошо мы сумеем подготовить резервы. «Вот вам, товарищ Тюленев, и поручается выехать срочно на Урал для формирования и обучения резервных дивизий. При этом в подготовке дивизий необходимо обратить особое внимание на обучение их ведению ближнего боя, на борьбу с танками противника и на управление боем».

В ту же ночь я получил необходимые указания и документы для срочного формирования и обучения двадцати дивизий на территории Уральского военного округа.

Вот что было написано в мандате, выданном мне Государственным Комитетом Обороны:

Февраль, 1942 год. Над степными просторами Донбасса стояла ясная погода. Снежные метели укрыли отлогие склоны терриконов, намели рыхлые сугробы в глубоких балках.

На военном аэродроме в Старобельске меня ждал Ли-2, предоставленный в мое распоряжение маршалом С.К. Тимошенко. Мы вылетели утром и в полдень благополучно приземлились в Минеральных Водах. Отсюда маршрут пролегал на Махачкалу, затем – Баку, Тбилиси.

– Сколько летных часов до столицы Грузии? – спросил я у шеф-пилота.

Он уклончиво ответил:

– Все будет зависеть от погоды, товарищ генерал…

– А не махнуть ли нам напрямик, кратчайшим путем через Главный Кавказский хребет?

Летчик оказался человеком смелым – согласился лететь по незнакомой трассе, не имея синоптической карты.

Горы, как и море, располагают человека к размышлениям и воспоминаниям. И вот здесь, в воздухе под мерный рокот моторов, я впервые отчетливо, в деталях восстановил в памяти первые дни войны…

И вот новое назначение. Еще в 1938 году при моем первом назначении на должность командующего войсками Закавказского военного округа И.В. Сталин несколько раз настойчиво подчеркнул:

– Тщательно готовьте войска, товарищ Тюленев. В будущем в этом районе возможен и горный театр военных действий… Горная война – это сложное дело. Она обусловлена рядом существенных факторов: бездорожьем, высокогорьем, плохим снабжением боеприпасами, продовольствием. Как можно лучше в деталях изучайте методы ведения альпийской войны.

Я родился и вырос на Кавказе, – продолжал Верховный, – и знаю, что значит в горах смекалка, твердость духа, трезвый расчет… Эти качества и должны быть у ваших воинов. А главное на Кавказе – это дороги. Горцы правильно говорят: «Когда есть дорога, горы и равнины по соседству живут». Все дороги и перевалы Кавказа у вас должны быть под строгим контролем.

Конечно, для Сталина Кавказ – «колыбель». Но вся его последующая жизнь связана с Россией, с многонациональной страной Советов.

Я лично познакомился со Сталиным еще в годы Гражданской войны. Помню, штаб Первой Конной размещался в селе Великая Михайловка Старо-Оскольского района. К нам прибыло командование Южным фронтом: А.И. Егоров и И.В. Сталин. Они знакомились с состоянием войск, беседовали с командирами и бойцами. Я тогда выполнял обязанности начальника разведки армии.

Знакомясь со мной, Сталин спросил полушутя:

– Что, Тюленев, где лучше, в кавалерии или в разведке?

– Конечно в кавалерии, товарищ член Реввоенсовета, – ответил я.

Ответ, вероятно, понравился Сталину.

После этого мне приходилось еще много раз встречаться и беседовать с И.В. Сталиным: в Кремле, на совещаниях, на заседаниях командующих военными округами, у него на даче. Навсегда врезалась в память одна черта его характера – исключительная простота и скромность.

…Я стал смотреть через иллюминатор на заснеженные горы не как на одно из чудес природы, а так, словно вылетел на рекогносцировку местности.

Через час мы приземлились на тбилисском аэродроме. Среди встречавших здесь были заместитель командующего генерал-лейтенант А.И. Ходеев и начальник штаба А.И. Субботин. Они в тот же день ввели меня в курс дела…

В этот период в Закавказье сложилась своеобразная обстановка. Хотя немецко-фашистские войска в результате контрнаступления Южного фронта (17 ноября – 20 декабря 1941 года) были выбиты из Ростова и отброшены на рубеж рек Миус и Самбек, но угроза Кавказу продолжала существовать. Гитлеровское командование готовилось к дальнейшему наступлению с целью захвата нефтяных источников Кавказа. Одновременно с этим на государственной границе со стороны Турции шло сосредоточение войск и участились случаи вооруженных провокаций. Создалась настоятельная необходимость повышения боевой готовности войск Закавказского военного округа и быстрейшей подготовки театра предстоящих военных действий. Надо было готовиться к боевым действиям на два фронта.

Детально знакомясь в штабе округа с размещением войсковых частей, просматривая свежую почту, газеты и журналы, обратил внимание на один из номеров турецкого журнала «Бозкурт», близкого к правительственным кругам, в котором печаталась красочная карта «Великой Турции», в которую входили также Кавказ и республики Средней Азии.

Много беспокойства вызывал Иран. В соответствии с советско-иранским договором 1921 года туда были введены советские войска. Одновременно в Иран вошли английские войска. Ввод наших войск в Иран и изгнание оттуда германской агентуры разрядили обстановку на южной границе СССР.

Проверка боеготовности войск округа показала, что общее их состояние вполне удовлетворительное, но обеспечение вооружением во многом желает лучшего. В частях недоставало автоматов, минометов, винтовок. Такое положение было нетерпимым. Чтобы восполнить эти недостатки, требовалось организовать на базе местной промышленности производство автоматов, минометов и другого военного имущества. За это дело взялись партийные, советские и профсоюзные организации. В Тбилисском военном арсенале стали выпускать ППШ, а на авиационном заводе, который был эвакуирован в Тбилиси из Таганрога, начали выпускать самолеты ЛаГГ-3 и Ла-5. Бакинцы организовали производство минометов, мин и другого военного имущества. Народы Закавказских республик, как и весь советский народ, справились с этой большой и ответственной работой по обороне страны.

Если вопрос вооружения войск округа за счет централизованного снабжения и местных ресурсов был решен более или менее быстро, то другой, не менее важный вопрос – пополнение войск округа подготовленными людскими резервами – требовал принципиального решения. Нельзя сказать, что в Закавказских республиках не было людских ресурсов, они были, но многие товарищи из призывного контингента не владели русским языком, а это усложняло процесс ускоренного военного обучения. В связи с таким положением перед правительством был поставлен вопрос о формировании национальных частей и дивизий. Командные кадры для этого имелись.

Получив разрешение Государственного Комитета Обороны и соответствующие указания И.В. Сталина, мы сформировали девять национальных стрелковых дивизий. 8 Из них три были укомплектованы армянами, две – азербайджанцами и четыре – грузинами. Это позволило ускорить процесс боевой подготовки и численный рост войск округа.

Находившаяся в то время в составе округа 46-я армия дислоцировалась на территории Грузии и обеспечивала оборону Черноморского побережья и границы с Турцией; 45-я армия, находившаяся в пределах Армении, охраняла государственную границу с Турцией; 15-й кавалерийский корпус, располагавшийся на территории Ирана, обеспечивал оборону нашей государственной границы с ним и охрану коммуникаций Красной армии в Северном Иране.

Такое положение в достаточной степени обеспечивало оборону наших ближневосточных границ и в то же время позволяло в случае необходимости выделить войска для отражения врага при его вторжении с севера.

Исходя из сложившейся обстановки, наличия разведывательных данных о сосредоточении фашистских войск на юго-западном направлении и учитывая необходимость усиления боевого руководства войсками, Военный совет округа поставил вопрос перед Ставкой Верховного Главнокомандования о реорганизации округа в Закавказский фронт, со всеми его органами и правами.

Приведу выдержки из одного документа того времени.

На основании общей обстановки на фронтах Великой Отечественной войны и, главным образом, после успешных наших боевых наступательных действий под Сталинградом и на реке Терек, а также исходя из боевого состояния Черноморской группы войск, мною в конце декабря 1942 года был направлен в Ставку Верховного главнокомандования план наступления Черноморской группы войск.

Этот план наметил начать наступление с 3 января 1943 года частями 46-й армии на майкопском направлении с задачей освободить г. Майкоп, выйти в долину северных отрогов Кавказского хребта, где соединиться с наступающими войсками группы генерала И.И. Масленникова.

Планом предусматривалось также нанести вспомогательные удары частями 18-й и 47-й армий с целью обеспечения основного удара на Майкоп, сковать противника на всем фронте и замаскировать наши основные боевые действия.

Возможности для выполнения этой операции у Черноморской группы войск (командующий генерал И.Е. Петров) имелись.

29 декабря из Ставки Верховного главнокомандования на посланный мною план наступления Черноморской группы я получил ответ следующего содержания:

«Наступление Черноморской группы на майкопском направлении Ставка временно отменяет.

Вам надо срочно подготовить и провести наступление на краснодарском направлении с тем, чтобы прорвать фронт обороны немцев и, наступая через Краснодар, перерезать железную дорогу в районе Тихорецкая, тем самым отрезать пути отхода кавказской группировки противника.

Одновременно Вам нужно нанести вспомогательный удар в обход Новороссийска и при благоприятной обстановке занять Новороссийск, а в дальнейшем иметь в виду захват Таманского полуострова.

Для проведения такой операции Черноморской группе сил и средств в настоящее время недостаточно. Ставка предлагает перебросить из состава Северной группы 10-й гвардейский стрелковый корпус, две стрелковые дивизии из 58-й армии и одну стрелковую дивизию из 46-й армии. Всего – стрелковый корпус, три стрелковых дивизии и три танковых полка из резерва Ставки.

План проведения Краснодарской операции представить шифром в Ставку 30.12.42 г.».

После получения такого ответа из Ставки Верховного главнокомандования за подписью Г.К. Жукова я позвонил по ВЧ И.В. Сталину и доложил ему о том, что намечаемая Ставкой задача для Черноморской группы войск Закфронта ясна, но она сопряжена с большими трудностями и длительной предварительной подготовкой для ее осуществления. В горно-лесистом районе предстоящих боевых действий снежный покров доходит до полутора-двух метров. Там нет ни одной приличной дороги, по которой можно было бы в короткий срок сосредоточить необходимые силы и технику для прорыва обороны немцев. Для усиления группы требуется переброска одного стрелкового корпуса и трех стрелковых дивизий из района Грозного в Туапсе. Эта переброска потребует много времени, и провести ее очень трудно, ибо у Черноморского флота нет для этого необходимого тоннажа. Оборона в направлении Краснодара у немцев весьма крепкая. Все это, вместе взятое, вызывает опасение за быстрый и успешный исход наступления на краснодарском направлении.

В конце разговора я просил разрешения утвердить ранее разработанный нами план наступления на майкопском направлении, для осуществления которого было больше реальных возможностей. Сталин не стал меня слушать по 2 этому плану, а приказал срочно подработать план наступления на краснодарском направлении и передать его шифром в Ставку.

Получив такой приказ, мы с Иваном Ефимовичем крепко призадумались. Но время не терпит, сидеть сложа руки нельзя, и началось то, что мы с Петровым называли «вариантной лихорадкой». Вариант за вариантом выдвигался то мной, то Иваном Ефимовичем и после горячего обсуждения браковался. Все они и с военно-теоретической и с практической точки зрения оказывались нереальными.

И в самом деле, Ставка поставила нам невероятно трудную, если не сказать невыполнимую задачу.

Цель, выраженная в директиве Ставки, была заманчивой: с выходом на Батайск мы ставили противника в безвыходное положение.

Однако, всесторонне рассматривая этот план, тщательно анализируя сложившуюся обстановку, мы наталкивались на непреодолимые препятствия.

Труднейшим из них был сам район предстоящих боевых действий – отроги Главного Кавказского хребта. Нам предстояло пройти их в самое неблагоприятное на юге время года, когда температура на побережье плюсовая, а в горах доходит до минус 15–20 градусов. В этот период и без того почти непроходимые отроги хребта покрыты глубоким снежным покровом.

А отсутствие дорог для подвоза боепитания и продовольствия? Строительство их требовало большого количества дорожных и инженерных батальонов, которых на нашем фронте были считаные единицы.

Трудность вторая – переброска войск из района Владикавказа. На это требовалось много времени. Такая переброска могла быть осуществлена только комбинированным путем: до порта Поти по железной дороге, а затем – морем.

Иван Ефимович Петров, повидавший и преодолевший немало трудностей при героической обороне Одессы и Севастополя, недоуменно разводил руками:

– Трудновато приходилось мне в Крыму, но то, что нам предстоит ныне, куда сложнее. Крепкий орешек!.. – И откровенно признался мне: – Нет у меня уверенности в успешном осуществлении плана, предложенного Ставкой. И рад бы в рай, да грехи не пускают.

Но директива Верховного главнокомандования – не предмет дискуссии, и я, озадаченный не менее Петрова, все же счел нужным успокоить его:

– Не так уж страшен черт, как его малюют! Выдюжим, Иван Ефимович. Давай еще раз обмозгуем план операции, прикинем, какую помощь нам сможет оказать Черноморский флот.

– Да ведь сколько дней уже обмозговываем, Иван Владимирович, а что толку? Трудности можно поубавить на бумаге, а в действительности?.. Ведь нет у нас волшебного платочка, чтобы махнул им – и горы, будь они неладны, стали равниной. И у пехоты нет крыльев, чтобы птицей перелететь через отроги…

Обсуждения в штабе заканчивались тем, что мы садились в вездеход и выезжали на рекогносцировку местности. Уж на что вынослив вездеход, но и он с трудом преодолевал лишний десяток метров до перевала Хохуч: подъемы и спуски обледенели, снежный покров – в два метра. И по этой дьявольской дороге надо пропустить колонну пехоты, артиллерию.

А на следующий день мы уже разведывали дорогу на другом направлении – горяче-ключевском.

Но и она оказалась непригодной для продвижения большой массы войск. Недаром ее называли арбной дорогой, да и не всякая арба пройдет по узкой, обледенелой, вьющейся змейкой в горах полоске. Для прохода автомашин ее необходимо было значительно расширить.

– Вот и наступай тут крупными силами, – досадливо морщился Петров. – Сколько же дней потребуется на расширение этой и прокладку новых дорог?

– Ни одного лишнего, – сказал я Петрову. – Торопись, Иван Ефимович. Дай задание своим дорожникам, пусть проявят чудеса расторопности и смекалки. Без дороги, проходимой для артиллерии и автотранспорта, нам нечего и думать о наступлении. Организуем перевалочные станции, наладим диспетчерскую службу…

Вернувшись в штаб, я позвонил Сталину, доложил о том, что дала рекогносцировка на лазаревско-майкопском и горяче-ключевском направлениях, высказал свои опасения насчет успешного исхода наступления.

Моя попытка в разговоре со Сталиным отстоять ранее разработанный нами «майкопский план» успеха не имела.

Краснодарский вариант, предложенный Ставкой, остался в силе.

Штаб Черноморской группы войск и штаб Закавказского фронта в соответствии с указанием Ставки срочно разработали план наступления на краснодарском направлении, который состоял из двух частей (операций) и именовался: «Горы» – «Море».

Да простит мне читатель, если я заставлю его выслушать полностью план операций «Горы» и «Море», разработанный нашим штабом. Дислокация частей и соединений, название населенных пунктов, определение боевой задачи, направление главных ударов… На первый взгляд – сухая, деловая проза, доступная пониманию одних лишь военных специалистов.

Но за этим планом, за стрелами, прочерченными на карте, мы, авторы этих наступательных операций, видели напряженные бои, в которые будут втянуты как с нашей, так и со стороны противника огромные людские массы, множество боевой техники, пыльные большаки и проселки, по которым сквозь огонь, под разрывами бомб, снарядов и мин наши доблестные бойцы понесут освобождение томившимся в фашистской неволе жителям кубанских станиц и городов, алое зарево победы над ненавистным врагом.

Итак, операция «Горы».

Она предусматривала прорыв обороны противника на участке Горячий Ключ, Крепостная, выход на рубеж реки Кубань и овладение г. Краснодар.

В последующем главная цель: отрезая пути отхода кавказской группировке противника на Ростов, Ейск, овладеть железнодорожной станцией Тихорецкая. Нанести удар в сторону Батайска и овладеть последним.

Силы и средства определялись: девять стрелковых дивизий, одиннадцать стрелковых бригад, две танковые бригады, один танковый батальон, четыре артиллерийских полка, три минометных полка, группа гвардейских минометных частей и двести боевых самолетов 5-й воздушной армии.

В первый этап операции с 14 по 18 января 1943 года войскам группы иметь задачу: выйти на реку Кубань и овладеть г. Краснодар. Для ее выполнения боевые порядки 56-й армии строить в два эшелона.

Первый эшелон: 55-я, 32-я гвардейские стрелковые дивизии с одним минометным полком из района западнее Горячий Ключ наносят удар в направлении Пензенская, Шенджий, имея дальнейшей задачей выход в район Пашковская.

20-я, 83-я горнострелковые дивизии, 9-я гвардейская, 7-я и 16-я стрелковые бригады, усиленные двумя артиллерийскими и двумя минометными полками из района Ставропольская, Крепостная наносят удар между Ставропольская, Смоленская в общем направлении на Георгие-Афинская и далее Краснодар, захватывая переправы через Кубань.

216-я стрелковая дивизия, усиленная 151-й танковой бригадой и частью сил 339-й стрелковой дивизии, взаимодействуя с ударной группой 56-й армии, переходит в наступление в направлении Ахтырская и далее на Елизаветинская, имея задачей захватить переправы на Кубани в районе Елизаветинская.

Второй эшелон: 111-я стрелковая бригада в районе Горячий Ключ, 61-я стрелковая дивизия и 10-й гвардейский стрелковый корпус в составе трех стрелковых бригад в районе Ставропольская, Крепостная. Части второго эшелона остаются в резерве командарма-56 и имеют задачу развить наступление первого эшелона.

Остальные силы, предназначенные для Краснодарской операции, в составе 3-го стрелкового корпуса (три стрелковые бригады), 242, 394, 337-й стрелковых дивизий, 92-й танковой бригады, 257-го танкового полка ввиду крайне ограниченной дорожной сети в направлении Джубга, Дефановка, Ставропольская сосредоточиваются в районе Шапсугская, Эриванская (на участке 47-й армии) для дальнейшего удара в направлении Холмская, Марьинская.

Во втором этапе операции войска группы должны захватить (блокировать) Краснодар, овладеть железнодорожной станцией Тихорецкая и занять исходное положение для наступления на Батайск.

Для освобождения Краснодара выделялись следующие силы и средства: две стрелковые дивизии и одна стрелковая бригада – из главной группировки 56-й армии.

Остальные силы 56-й армии – усиленные 61-я стрелковая дивизия, 10-й гвардейский стрелковый корпус, 216-я стрелковая дивизия и 151-я танковая бригада – имели задачу: с рубежа Пашковская, Елизаветинская наступать в направлении Кореновская, Тихорецкая.

Часть сил для обеспечения ударной группировки армии с востока должна наступать по северному берегу реки Кубань в направлении Усть-Лабинская на северо-восток.

Одновременно группа, выходившая в район пос. Эриванская, Ахтырская, Холмская в составе 3-го стрелкового корпуса (трех стрелковых бригад), 242, 394, 37-й стрелковых дивизий и 257-го танкового полка имела задачу выйти в район Марьинская, откуда нанести удар в направлении Тимошевская и далее на ст. Сосыка с выходом на рубеж реки Челбас, определив этот рубеж как исходное положение для удара на Батайск.

С выходом частей 56-й армии на реку Кубань передовые отряды, усиленные танками, выдвигаются в направлении Тихорецкая, 339-я стрелковая дивизия (на автомашинах), усиленная 257-м танковым и истребительно-противотанковым артиллерийским полками, составляла левую колонну, которая будет наступать в направлении Тимошевская, Каневская, Уманская, Кущевская.

Овладением станцией Тихорецкая, выходом войск на реку Челбас и левой мотоколонны в район Каневская заканчивался второй этап операции. Выполнение его оперативной директивой определялось закончить к 30 января 1943 года.

Действия 56-й армии в соответствии с обстановкой увязывались с наступательными действиями Северной группы войск Закавказского фронта.

Остальные силы Черноморской группы – 46-й и 18-й армий – наступают в своих полосах с целью выхода на реку Кубань.

В третьем этапе операции войска группы имели задачу – прочно удерживать рубеж Тихорецкая, Каневская, обеспечивая себя с направления Армавир – Кропоткин, главными силами с рубежа реки Челбас в составе четырех стрелковых дивизий, трех стрелковых бригад, со средствами усиления, нанести удар в направлении Кущевская, Батайск и овладеть последним.

Операция «Море». Планировалось прорвать оборону противника в районе Абинская и, уничтожив противостоящего противника, овладеть Крымской.

Последующей задачей 47-й армии ставилось – совместно с группой Гордеева и Черноморским флотом – овладеть городом Новороссийск и в дальнейшем очистить от противника Таманский полуостров.

Силы и средства определялись: четыре стрелковые дивизии, пять стрелковых бригад, три танковых батальона, три артполка, один истребительно-противотанковый артиллерийский полк, восемь гвардейских минометных дивизионов. Поддерживали: авиагруппа т. Кваде в составе 90 боевых самолетов, 5-я воздушная армия и ВВС Черноморского флота.

Операция «Море» соответственно разбивалась на три этапа.

Первый этап. Войска 47-й армии прорывают оборону противника в районе Абинская. Захватив Абинскую, Крымскую, создают предпосылки для дальнейших действий по освобождению г. Новороссийск и выхода на Таманский полуостров.

На втором этапе частям ставились следующие задачи: 103-я и 8-я гвардейская стрелковые бригады, усиленная 176-я стрелковая дивизия развивают наступление в общем направлении на Верх. Баканский с выходом на рубеж Молдаванская и Верхне-Баканский.

81-я стрелковая бригада, наступая на участке Неберджаевская, г. Долгая, занимает выс. 433, 2, перевал Неберджаевский, совместно с морским десантом должна овладеть портом и городом Новороссийск и выйти на перевал Волчьи ворота.

Группа Гордеева (83-я и 255-я мотострелковые бригады с отдельным пулеметным батальоном, батальоном морской пехоты и танковым батальоном) по высадке в район Южная Озерейка наступает в северо-восточном 8 направлении и совместно с 81-й стрелковой бригадой ведет бои за освобождение от немецко-фашистских оккупантов города Новороссийск.

Чтобы дезориентировать врага в отношении места высадки десанта, морские патрули получили задачу демонстрировать высадку в районе Анапы.

Руководство десантом возлагалось на вице-адмирала Ф.С. Октябрьского. Он приобрел немалый опыт по взаимодействию флота с сухопутными частями при обороне Севастополя.

Но одного флотоводческого таланта недостаточно, если у тебя под рукой минимум плавучих средств для обеспечения десанта. Пришлось скрепя сердце идти на высадку в два захода, понимая, что от этого теряется стремительность, внезапность удара.

В случае неудачи с десантом в районе Южная Озерейка мы с Октябрьским наметили второй, засекреченный, пункт высадки – Станичку.

На третьем этапе в задачу 47-й армии входило полностью овладеть Таманским полуостровом, обеспечить Новороссийск и Таманский полуостров со стороны Черного и Азовского морей.

Так выглядела наступательная операция Черноморской группы войск Закавказского фронта на краснодарском направлении. Были уточнены ранее отданные директивы армиям Черноморской группы, и войска готовились к наступлению. Одновременно была проделана огромная работа по обеспечению частей и соединений.

Для перегруппировки войск был привлечен Черноморский флот, железнодорожный и автотранспорт, которые непрерывно перевозили войска, вооружение, подавали боеприпасы и продовольствие на групповые и армейские базы.

Было издано специальное постановление Военного совета Черноморской группы войск об улучшении дорожной сети инженерными войсками в районах Лазаревское, Тубы, Гожет, Фанагорийское, Ставропольская, Дефановка, Геленджик, Шапсугская, Кабардинка.

В этих районах создавались базы для питания войск группы боеприпасами, продовольствием и горючим.

Для большей оперативности руководства перегруппировкой войск и наступательными действиями была создана оперативная группа из штаба Черноморской группы войск в районе Джугба – Бжидский, которая в последующем, образуя первый эшелон штаба Черноморской группы, перешла в Марьину Рощу.

На этот план из Ставки были получены два документа. Верховный главнокомандующий, ознакомившись с представленным планом наступательной операции Черноморской группы войск Закавказского фронта на краснодарском направлении, 4 января 1943 года в директиве № 300 03 писал:

«Противник отходит с Северного Кавказа, сжигая склады и взрывая дороги. Группа Масленникова – Северная группа войск Закавказского фронта, – наступавшая с рубежа Моздок, Алагир на Армавир, Тихорецкая, превращается в резервную группу, имеющую задачу легкого преследования противника.

Нам невыгодно выталкивать противника с Северного Кавказа. Нам выгодно задержать его с тем, чтобы ударом со стороны Черноморской группы войск осуществить его окружение. В силу этого центр тяжести операций Закавказского фронта перемещается в район действий Черноморской группы, чего не понимают ни Масленников, ни Петров.

Первая задача Черноморской группы войск – выйти в район Тихорецкая и помешать, таким образом, противнику вывести свою технику на запад. Эта же задача была поставлена 51-й армии левого крыла Южного фронта».

Вторая главная задача, говорится далее в директиве Верховного главнокомандующего, состоит в том, чтобы выделить мощную колонну войск из состава Черноморской группы, занять Батайск, Азов, войти в Ростов с востока и закупорить, таким образом, северо-кавказскую группировку противника с целью взять ее в плен или уничтожить.

Для выполнения этой задачи левый фланг Южного фронта должен был наносить удар севернее Ростова в западном направлении.

Верховный главнокомандующий отдал распоряжение командующему фронтом:

«Прикажите Петрову, чтобы он начал свое выступление в срок, не оттягивая это дело ни на час, не дожидаясь подхода резервов».

Здесь же указывалось, что Черноморская группа все время обороняется, не имеет опыта в проведении крупных наступательных операций, необходимо перестроиться на наступательный лад, так как этого требовала обстановка.

«Вы немедленно выезжайте в Черноморскую группу войск и обеспечьте выполнение настоящих указаний».

В соответствии с этой директивой и был разработан план наступления Черноморской группы войск, состоящий из двух тесно взаимодействующих операций «Горы» и «Море».

9 января 1943 года начальник Генерального штаба Красной армии Маршал Советского Союза Василевский сообщил мне:

«Ваш план операции получен. Он отражает только два этапа операции. Первый – выход на рубеж Краснодар, второй на линию Тихорецкая, но в Вашем плане не отражен третий этап операции, предусмотренный моим указанием о выходе на Батайск.

Учтите, что в связи с наступлением Южного и Юго-Западного фронтов может создаться благоприятная обстановка выхода Черноморской группы войск в район Батайска.

Ваш план операции по первому и второму этапам утверждается».

Противник на всем фронте Черноморской группы войск с декабря 1942 года по 14 января 1943 года продолжал укрепляться, с 5 января 1943 года стал оставлять перевалы Главного Кавказского хребта и отводить к Краснодару свои части.

Войска Северной группы, развивая наступление по всему фронту, к 10 января овладели Воронцово-Александровское, Солдатско-Александровское и вышли на рубеж р. Куба, р. Золка, р. Малка.

В 9.00 11 января 1943 года с рубежа Церковный, выс. 509, 9, в общем направлении на Самурская, 46-я армия перешла в наступление двумя полками 31-й стрелковой дивизии. Одновременно отдельные отряды 75 и 121-го стрелковых полков перешли в наступление на г. Оплепен, выс. 759, 6, Маратуки, выс. 567, 5. К 18.00 11 января два батальона 248-го стрелкового полка 31-й стрелковой дивизии, преодолевая упорное сопротивление противника, овладели выс. 509, 9, а другой полк дивизии вел упорные бои за Черниговский.

Наступление 31-й стрелковой дивизии поддерживали шесть горно-вьючных и три 107-мм батарей, имея по два орудия в батарее. Остальная часть артиллерии левого фланга 46-й армии: пять батарей 9-й горнострелковой дивизии, 193-й гвардейский минометный полк и гвардейский минометный дивизион в бою участия не принимали, так как по условиям погоды, местности и истощения конского состава не могли занять огневых позиций.

Погода крайне не благоприятствовала начавшимся наступательным действиям, так в течение 10, 11 и 12 января непрерывно шли дожди с мелким снегом, дороги стали совершенно непроходимыми для всех видов транспорта, большая часть артиллерии не могла занять огневых позиций, а стоявшая на позициях артиллерия имела недостаточное количество снарядов. Части армии испытывали недостаток в боеприпасах и продовольствии.

Слабая артиллерийская обработка объектов атаки, а впоследствии слабая огневая поддержка пехоты артиллерией и авиацией способствовали тому, что наступление быстро захлебнулось. А на следующий день противник, сосредоточив до двух батальонов пехоты в районе Черниговский, Измайловский, перешел в контрнаступление и к 16.45 снова занял выс. 509, 9.

13 января части левого фланга 46-й армии на самурском направлении наступательных действий не предпринимали, а подвозили боеприпасы, продовольствие и производили частичную перегруппировку.

14 января в 14.00 31-я стрелковая дивизия атаковала в направлении выс. 509, 9, г. Оплепен, однако противник оказал сильное огневое сопротивление, переходя на отдельных участках в контратаку, и наступление успеха не имело.

Предпринятое наступление на самурско-апшеронском направлении частями 46-й армии с 11 по 15 января имело своей целью ввести в заблуждение и отвлечь внимание противника от готовившегося наступления на Краснодарском направлении, прорвать его оборону на рубеже Ар-2 мянское, Черниговский, г. Оплепен, выйти в долину р.

Пшеха для развития в последующем наступления на Апшеронский, Майкоп.

В силу исключительно неблагоприятных метеорологических условий, сложности рельефа местности, отсутствия должной организации взаимодействия и огневой поддержки артиллерией и авиацией перешедших в наступление частей 46-й армии противнику удалось незначительными силами сорвать наше наступление.

47-я армия с целью скрыть от противника готовившийся удар на краснодарском направлении 12 января 1943 года в 12.25 перешла в наступление в направлении Ахтырская, Абинская.

Встретив упорное сопротивление, части армии на отдельных участках продвинулись на 300–500 метров, а на ряде участков подразделения вели бой за передний край.

Таким образом, и на абинском направлении противник, опираясь на заранее подготовленную систему огня и заграждений, сорвал первое наступление 47-й армии. Части понесли значительные потери (103-я стрелковая бригада в течение трех дней потеряла до 50 процентов личного состава) и вынуждены были приостановить наступление.

14 января части 18-й армии перешли в наступление и вели бои на рубеже выс. 601, 8, выс. 503, 0.

Наступление шло крайне медленно из-за непрерывно выпадавших осадков и значительного снежного покрова, который в горах доходил от 0,5 до 1,5 метра, наличия лесных завалов и минных полей.

Лишь два дня спустя части армии овладели г. Шаумян, пер. Елисавет-Польский, а 17 января вышли на рубеж г. Гунай, г. Гейман, балка Оренбурга, выс. 725, 4 и вели бой за Навагинская.

24 января войскам 18-й армии было приказано к исходу 27 января овладеть Хадыженский и в дальнейшем наступать на Тверская.

Одновременно части 46-й армии, наступая на майкопском направлении, овладели Самурская, Нов. План, Черниговский. К исходу 26 января они вошли в Нижегородскую, Апшеронский, Папоротный, Нефтегорск.

На главном направлении войска 56-й армии прорвали оборону в течение трех дней, преодолевая огневое сопротивление и отражая контратаки противника, продвинулись до 20 километров.

Однако сильная краснодарская группировка противника оказывала наступавшим яростное сопротивление, выводя свои части и базы из Краснодара на Таманский полуостров. Непрерывные дожди и снегопады совершенно нарушили подвоз продовольствия и боеприпасов частям 56-й армии. Артиллерия отстала. Наступление на этом направлении дальнейшего успеха не имело.

Выходом частей 46-й и 18-й армий в район Апшеронский, Хадыженский на равнину, собственно, и закончился первый этап наступательной операции основных сил Черноморской группы войск Закавказского фронта.

Если войска правого фланга Черноморской группы и вышли на равнину, то главная ударная группировка группы на краснодарском направлении встретила сильное сопротивление противника и ей не удалось выйти на реку Кубань и захватить Краснодар.

Основные базы питания войск боеприпасами, продовольствием и горючим отстали и находились в горах или на Черноморском побережье. Железная дорога Туапсе—Майкоп на многих участках была выведена из строя (подорван туннель, взорван железнодорожный мост у Хадыженская) и могла подавать грузы только до станции Индюк. Транспортная авиация (У-2) в основном питала левое крыло 56-й армии. Гужевого и вьючного транспорта было недостаточно, а автотранспорт шел только по основным дорогам.

Войска правого фланга и центра группы испытывали острый недостаток в боеприпасах и горючем. Артиллерия, тяжелые минометы и их тылы отстали. Авиация из-за неблагоприятных метеорологических условий не поддерживала наступавшие части, поэтому войска группы вынуждены были вести наступление без авиации и достаточной артиллерийской поддержки, что крайне отрицательно влияло на ход наступления.

И все же, несмотря на это, войска правого фланга и центра Черноморской группы, преодолев огромные трудности, блокируя гарнизоны противника, продолжали сбрасывать его в северном направлении, идя на соединение с 4 Северной группой войск Закавказского фронта.

К 15 января войска Северной группы овладели городами Пятигорск, Железноводск, Ессентуки, Минеральные Воды, неделю спустя – г. Армавир, а к 24 января 1943 года вышли на рубеж Сальск, Буденовский, Богородицкое, Песчанокопская, Ново-Александровское, Ново-Кубанское, Отрадное, Упорная.

Одновременно войска правого крыла Черноморской группы овладели Апшеронский, Хадыженский, вышли на равнину и продолжали развивать наступление в направлении Майкоп, Белореченская, Рязанская, идя на соединение с войсками 37-й армии.

24 января 1943 года Ставка Верховного главнокомандования из Северной группы войск Закавказского фронта образовала Северо-Кавказский фронт с непосредственным подчинением Ставке Верховного главнокомандования.

В составе Закавказского фронта осталась Черноморская группа войск и войска, прикрывавшие Черноморское побережье, турецкую и ирано-советскую границы.

Черноморская группа войск продолжала наступать.

Противник перед фронтом группы с ожесточенными боями отходил в северном и северо-западном направлениях, применяя заграждения на путях отхода. На краснодарском направлении враг сильными контратаками стремился восстановить утраченное положение, а на новороссийском – укреплял оборону. Одновременно он производил общую перегруппировку сил по фронту и подтягивал новые части в район Георгие-Афинская.

И все же войска Черноморской группы, преодолевая упорное сопротивление противника, к концу января на р. Кубань в районе Ладожская своим правым флангом сомкнулись с левым флангом 37-й армии Северо-Кавказского фронта.

В наступательных боевых действиях с 14 января по 1 февраля 1943 года Черноморская группа войск нанесла значительное поражение противнику. По неполным данным, за указанный срок было захвачено и уничтожено 25 тысяч солдат и офицеров, 200 орудий, до 400 минометов, 300 пулеметов, 500 автомашин, 64 самолета и много другой техники.

По плану операции «Море» главная задача возлагалась на 47-ю армию, которая во взаимодействии с Черноморским флотом должна была прорвать оборонительную полосу противника на участке выс. 424, 5, г. Сахарная Головка и, нанося главный удар через перевал Неберджаевский на п. Мефодиевский, Кирилловна с последующим вводом в бой группы Гордеева (морской десант 83-й и 255-й мотострелковых бригад, отдельный пулеметный батальон и отдельный танковый батальон), овладеть городом Новороссийск. Таким образом создавались условия для дальнейших действий армии по захвату Таманского полуострова.

Начало наступления планировалось на 1 февраля. К исходу 7 февраля мы должны были овладеть Новороссийском.

1 февраля части левого крыла 47-й армии (группа войск генерал-майора Гречкина) после пятичасовой артиллерийской подготовки в 13.00 перешли в наступление и, преодолевая упорное огневое сопротивление, отражая контратаки противника, на отдельных направлениях продвинулись на 200–500 метров от переднего края.

На следующий день в шесть часов утра ударная группа возобновила наступление. Однако из-за плохой видимости артиллерия не могла поддержать огнем наступавших, поэтому общее наступление пришлось приостановить. Но отдельные штурмовые группы в течение короткого февральского дня продолжали блокировать огневые точки и разрушать проволочные заграждения противника.

3 февраля войска группы Гречкина вели ожесточенные рукопашные бои с переходившим в контратаку противником на новороссийском направлении.

А тем временем группа Гордеева производила посадку на боевые и транспортные суда в порту Геленджик, одновременно 83-я мотострелковая бригада – в Туапсе.

Ночью 4 февраля первый эшелон морского десанта (части 255-й мотострелковой бригады, отдельный пулеметный батальон, отдельный танковый батальон), вышедший из порта Геленджик, подошел к Южной Озерейке и после 20—30-минутного огневого налета крейсера, двух эсминцев и канонерских лодок Черноморского флота по району высадки балиндеры и канонерские лодки устремились к берегу на высадку.

Когда огонь корабельной артиллерии прекратился и 6 беззащитные балиндеры и канонерские лодки стали приближаться к берегу, а передовые из них начали высадку, противник открыл мощный артиллерийско-минометный и ружейно-пулеметный огонь по плавсредствам десанта. В результате прямых попаданий некоторые балиндеры были выведены из строя, часть канонерских лодок получила повреждение.

Командиру высадки контр-адмиралу Н.Е. Басистому стали поступать панические донесения командиров канонерских лодок о больших потерях и невозможности дальнейшей высадки десанта.

Басистый, высадив до батальона пехоты с ротой танков, вместо сосредоточения огня всей корабельной артиллерии на подавление огневой системы противника и поддержки уже высадившейся части десанта, поддавшись этим паническим донесениям, через представителя оперативного отдела штаба Черноморского флота капитана 3-го ранга Урагана подал команду кораблям – «задний ход» и ушел в море, оставив на берегу до батальона пехоты с ротой танков.

Таким образом, противнику организованным огнем удалось отбросить плавсредства Черноморского флота от берега и тем самым сорвать высадку десанта в районе Южная Озерейка.

Высадившийся десант – до батальона пехоты 255-й мотострелковой бригады с ротой танков 563-го отдельного танкового батальона – к исходу дня занял и в течение трех дней оборонял Глебовку, однако из-за отсутствия помощи десантникам противнику удалось расчленить их на отдельные группы и овладеть Глебовной. Часть личного состава десанта прорвалась к высадившимся в районе Станичка, а часть ушла в горы.

Одновременно вторая десантная группа в составе батальона автоматчиков (700 человек) произвела успешную высадку в районе Станичка. Десантники внезапно овладели огневыми позициями на берегу Цемесской бухты и уже к утру отражали контратаки противника, занимая его же укрепления.

К половине дня 4 февраля подул сильный норд-ост, как это бывает в зимние месяцы в районе Новороссийска, поднялись крутые волны, и в течение трех дней был настолько большой накат, что даже катера не могли подходить к берегу. Все это крайне затрудняло боевые действия высадившегося десанта.

Его подразделения имели трехдневный запас продовольствия, 1,5–2 боекомплекта патронов, по 10–12 гранат, из вооружения – автоматы, легкие пулеметы и несколько противотанковых ружей. Артиллерия и минометы были оставлены в районе Кабардинка.

Бои десантной группы поддерживала дальнобойная артиллерия из района Шесхарик и авиагруппа Кваде с аэродрома Геленджик. Следует заметить, что командир десантной группы майор Ц.Л. Куников умело использовал работавшую на него штурмовую авиацию, что часто компенсировало даже огонь артиллерии. Как только в Станичке или на ее окраинах противник сосредоточивал живую силу для перехода в контратаки, на этот район наводилась штурмовая авиация и рассеивала его подразделения.

4 февраля после возвращения кораблей десанта в Геленджик, а 83-й мотострелковой бригады в Туапсе и выяснения обстоятельств боев в районе Южная Озерейка, я приказал вице-адмиралу Ф.С. Октябрьскому: 255-ю мотострелковую бригаду, отдельный пулеметный батальон, а за ними и 83-ю мотострелковую бригаду высадить в районе Станичка, развить успех уже высадившихся частей и во взаимодействии с левым крылом 47-й армии овладеть Новороссийском.

Основными недостатками операции по овладению Новороссийском, как мне кажется, были:

– Недостаточная разведка противника в районах высадки десанта. Участок побережья от Новороссийска до Мысхако, Анапу, по имевшимся в группе данным, обороняла 19-я пехотная дивизия румын; в действительности же наиболее ответственные участки побережья были усилены немецкими гарнизонами с большой насыщенностью обороны минометами и артиллерией различных калибров.

– Немцы знали о готовящейся высадке морского десанта в районе Южная Озерейка, об этом командование Черноморской группы войск предупреждала Москва, однако это не было учтено при проведении операции. Не был предусмотрен и запасный район высадки десанта.

Последние две-три ночи перед высадкой десанта прожектора Геленджикской зоны ПВО не вводились в действие при ночных налетах авиации противника, чего не было раньше. Это также наводило противника на мысль о готовящейся высадке десанта.

– Штаб высадки вместо руководства операцией, подавлением корабельной артиллерией огневой системы противника на берегу, растерявшись, потерял управление боевыми судами; поддавшись влиянию панических докладов части командиров канонерских лодок, попавших под огонь противника, подал команду кораблям десанта «задний ход» и ушел в море.

Командир десантной группы полковник Гордеев со своим штабом также не проявили должной оперативности и умения по руководству войсками десанта.

Десант в районе Станичка действовал исключительно успешно. За ночь на катерах было высажено до 700 человек автоматчиков, которые внезапно захватили окопы противника и в них утром встретили переходившего в контратаки противника. Здесь решающую роль сыграл элемент внезапности.

Высадившиеся в районе Станичка продолжали успешные бои, отражая вражеские контратаки. После усиления группа вышла на рубеж: южная окраина Новороссийск, Мысхако. Все попытки противника опрокинуть десант в море успеха не имели. Более того, на указанном плацдарме развернулись части левого крыла 18-й армии.

В итоге Черноморская группа, как мы и предвидели, не справилась с поставленной перед ней задачей. Впоследствии войскам Северо-Кавказского фронта потребовалось семь месяцев, чтобы в конце концов преодолеть здесь оборону противника.

4 февраля 1943 года директивой № 30037 Ставка Верховного главнокомандования приказала Черноморскую группу войск с 24.00 5 февраля 1943 года передать из состава Закавказского в Северо-Кавказский фронт, сохранив ее в существующем виде.

Огромный воинский путь прошел отец, начиная со службы в Российской армии с 1913 года и заканчивая пребыванием в Группе Генеральных инспекторов в Советской армии. Шестьдесят пять календарных лет в армии!!!

5-й драгунский Каргопольский полк… Когда стал драгуном мой отец, Иван Тюленев, полк имел уже более чем 200-летнюю историю – сформирован был в Москве из монастырских разночинцев, которых посадили на лошадей в мае 1707 года. В 1914 году полк продолжил свою боевую биографию, несколько строк в нее вписал и мой отец…

20 июля 1914 года полк был отправлен в Варшаву, куда прибыл 28 июля (ЦГВИА. Ф. 3554. Оп. 1. Д. 37). Полк участвовал в разведке в направлении Варшава– Ново-Място – Тарнав.

В конце августа – начале сентября в составе 9-й армии полк участвовал в Галицийской битве, где особенно отличился при взятии г. Сандомира. В октябре полк в ходе Варшавско-Ивангородской операции участвовал в боях за г. Ловач, а в ноябре в составе 2-й армии в Лодзинской операции. В декабре полк в составе 19-го армейского корпуса 5-й армии участвовал в арьергардных боях на р. Пилипе.

В феврале-апреле 1915 года в составе 5-го Сибирского армейского корпуса и 2-й армии занимал позиции на левом берегу р. Бзуры в Русской Польше. В апреле – мае с боями отходил в район г. Шавли и закрепился на позициях у деревни Дубиясы в районе Эйнорапы-Кляришки. С июня по сентябрь полк вел оборонительные бои, отходя вместе с отступающей армией в направлении Эйнорапы – Двинск, а с середины октября после стабилизации фронта занял позиции на р. Западная Двина в районе деревни Лаврецкая.

С осени 1915 года по июнь 1916 года полк занимал позиции на правом берегу Западной Двины в районе д. Лаврецкая – о. Царьград.

С начала июля 1916 года полк входил в состав 6-го Сибирского корпуса 12-й армии. С ноября полк находился в составе сводного отряда 5-й армии, занимая позиции на правом берегу Западной Двины в районе ст. Штокмангоф, а с февраля по июнь 1917 года в районе деревень Капостня – Надзин. В августе-сентябре 1917 года полк принимал участие в Рижской операции на Северном фронте.

…Я листаю страницы архивных документов, и выстраиваются передо мной военные будни, виден тяжелый воинский труд сотен людей, солдат и офицеров 5-го Каргопольского.

28 июня 1944 г.

Верховному Главнокомандующему Маршалу Советского Союза тов. Сталину Иосифу Виссарионовичу

Марксистско-ленинское учение, являющееся основой деятельности нашей партии и государства во всех сферах, несовместимо с проявлением авантюризма в любой из областей общественной жизни, будь то экономика, политика, военное дело и т. п.

Вместе с тем реальная действительность в своем непрерывном развитии столь многообразна и сложна, что было бы проявлением догматизма и ограниченности утверждение, что теоретическое знание основ марксизма-ленинизма полностью гарантирует от ошибок и недостатков при решении того или иного конкретного вопроса.

Авантюризм чужд марксизму-ленинизму как учению пролетариата – класса, которому принадлежит будущее в силу закономерного развития человеческого общества. Авантюризм является атрибутом уходящих классов и тех общественных групп и слоев, которые в той или иной степени связаны с ними, хотя бы они субъективно и стремились встать над классами или между ними.

Авантюристическая практика связана с философским идеализмом либо с эклектизмом.

Недавняя история нашей страны особенно убедительно показывает, что авантюризм как своеобразная общественная практика был свойственен, с одной стороны, феодально-буржуазной реакции, пытавшейся остановить или хотя бы замедлить необходимый ход развития общества, а с другой стороны, тем «ультрареволюционным» группам, которые В.И. Ленин метко назвал «революционными авантюристами».

К последним, прежде всего, следует отнести эсеров, анархистов и представителей так называемых левых фракций, возникавших внутри нашей партии при наиболее крутых поворотах общественного развития. Авантюризм этих группировок состоял в игнорировании общественного развития, в безыдейности, беспринципности, неумении правильно и глубоко анализировать обстановку.

Из указаний Ленина, помещенных в ряде его работ, можно сделать вывод, что так называемый революционный авантюризм имеет два проявления. Первое – стремление уцепиться за старые, уже отмененные жизнью принципы и требования. Так, например, эсеры и отзовисты игнорировали парламентские, легальные формы борьбы в момент, когда революционная активность масс пошла на убыль (период революции 1905–1907 гг.).

С другой стороны, авантюризмом является стремление забежать вперед, призывать к действиям, условия для которых не созрели. Так, авантюристами проявили себя так называемые левые коммунисты в период борьбы за заключение Брестского мира. Они, как известно, призывали к революционной войне с германским империализмом, хотя объективных возможностей для этого не было, прежде всего из-за отсутствия армии. В.И. Ленин писал по этому поводу: «Отказ от подписи похабнейшего мира, раз не имеешь армии, есть авантюра, за которую народ вправе будет винить власть, пошедшую на такой отказ» («Странное и чудовищное»).

Наиболее ярким и полным проявлением авантюризма господствующих реакционных классов явился фашизм. На последней стадии своего развития, когда капитализм прогнил и начал изживать себя, класс капиталистов лишился возможности сохранить за собой господствующие позиции, используя прежние методы. Продолжение империалистической внутренней и внешней политики в таких 8 странах, как Германия и Италия в Европе, Япония в Азии, возможно было лишь с помощью самого оголтелого политического авантюризма. Фашизм в разных его видах и проявлениях явился одной из форм, с помощью которой империалисты стремились остановить колесо истории.

К чему это привело – общеизвестно, однако империализм не оставил и теперь поисков «новых» методов управления, он находит их в клерикализме, неофашизме, реваншизме и т. д. Каждая из этих форм является не менее авантюристической, чем прежние, поскольку они противоречат требованиям закономерного развития общества.

Война, как известно, есть продолжение политики иными средствами. Поэтому, как правило, авантюризм в политике порождает авантюристские военные доктрины. Все войны, большие и малые, развязанные германскими и итальянскими фашистами и японскими империалистами, были, несомненно, авантюристическими, но было бы неоправданным упрощенчеством, основываясь на этом, считать, что все оперативные планы, решения, тактические приемы немецкого командования сплошь авантюристичны. Напротив, следует признать, что многие из них с чисто военной точки зрения имели рациональную основу.

В частности, решение германского командования об обходе линии Мажино при ударе на Францию, окружение наших войск, сосредоточенных в так называемом Белостокском выступе, поворот группы армий «Центр» на юг в сентябре 1941 г. вместо попыток немедленного овладения Москвой и другие.

А было ли командование наших войск полностью избавлено от опасности стать жертвой авантюризма в минувшей войне? Нам кажется, нет. Это могло иметь место в силу недостаточной теоретической зрелости и практической опытности наших командных кадров в период Гражданской войны и в начальный период Великой Отечественной.

Душком авантюризма, например, отдавало безоглядное наступление против Польши в 1920 г. без достаточного закрепления занятой территории. Оказались на поверку беспочвенными, авантюристскими и попытки вести наступление против гитлеровцев в начальный период Великой Отечественной войны. Многие наши попытки организовать контрнаступление приводили лишь к неоправданным потерям. Авантюризм здесь, по нашему мнению, состоял в том, что, несмотря на явное отсутствие условий для наступления, все же считалось, что мы должны всюду придерживаться наступательной тактики, следуя известному дилетантскому софизму: «Наступление – лучший вид обороны».

Обратимся к вопросу о риске. Механистическая, упрощенческая линия в этом вопросе еще подчас проскальзывает в нашей литературе, а одно время она была весьма широко распространена. Все сводилось к следующей схеме. «Наше командование глубоко проанализировало обстановку, составило всесторонне продуманный и обоснованный план, и события стали развиваться в строжайшем соответствии с этим планом. Места для риска нет. Налицо строго научный расчет, предвидение всех возможных поворотов в развитии событий» и т. д. В период культа личности подобного рода формулировки были обычными, имеют они хождение кое-где и по сей день, в частности, в тех случаях, когда некоторые наши историки пишут о том, что «было принято единственно правильное решение, точно учитывающее все моменты обстановки». Такое примитивное толкование этого вопроса столь же вредно, сколь далеко от действительности, от творческого марксизма.

В этой связи нелишне будет привести следующее высказывание В.И. Ленина из его работы «О левом ребячестве и мелкобуржуазности»:

«С одной стороны, непоправимой ошибкой было бы объявить, что раз признано несоответствие наших экономических «сил» и силы политической, то, «следовательно», не надо было брать власть. Так рассуждают «человеки в футлярах», забывающие, что соответствия не будет никогда, что его не может быть в развитии природы, как и в развитии общества, что только путем ряда попыток, из которых каждая, отдельно взятая, будет односторонняя, будет страдать известным несоответствием, – создастся цельный социализм из революционного сотрудничества пролетариев всех стран.

С другой стороны, явной ошибкой было бы дать волю крикунам и фразерам, которые позволяют себя увлечь «яркой» революционностью, но на выдержанную, продуманную, взвешенную, учитывающую и труднейшие переходы революционную работу не способны».

Этому тезису В.И. Ленин, несомненно, придавал принципиальное значение, поскольку он буквально повторен в брошюре «О продналоге». На наш взгляд, это указание Ленина может лечь в основу рассмотрения вопроса о разумном риске и авантюризме.

В самом деле, В.И. Ленин указывает, что в реальной действительности не может быть полных соответствий в развитии экономических, политических, социальных и других условий в таком виде, чтобы можно было бы действовать наверняка, в строжайшем соответствии с какими-то заранее данными теоретическими положениями. В том именно и состоит одна из характернейших черт марксизма-ленинизма, что он дает простор творчеству, а всякий творческий процесс несет в себе элементы определенного риска, поскольку речь идет о свершении того, что ранее еще никогда не имело и не могло иметь места, поскольку в истории не может быть буквального повторения условий, а значит, и вызываемых ими событий.

Если в полной мере понять это гениальное ленинское умозаключение, которое только на первый взгляд касается частного вопроса об ошибках левых коммунистов, а в действительности имеет основополагающее принципиальное значение, мы сможем приблизиться к решению проблемы о разумном риске и авантюризме и в военном деле.

Следует иметь в виду, прежде всего, два момента. Это, во-первых, то, что наша военная наука основывается на твердом фундаменте марксистско-ленинского учения, а во-вторых – что воплощение этой науки на практике является военным искусством.

Эти положения не новы, но лишь вдумавшись в них, можно понять, что, по существу, военная, командная и штабная деятельность, планирование операций и их осуществление предполагают неразрывное, глубокое сочетание здравого, научного, реалистического анализа и расчета с искусством, интуицией, если хотите, фантазией.

Военачальник и его штаб, составляя оперативный план, естественно, стремятся взвесить, оценить, учесть, принять во внимание все факторы, способные оказать то или иное влияние на выполнение поставленной задачи: противник, 3 собственные возможности, местность, климатические условия, моральный фактор. Но очевидно и то, что это стремление взвесить всё в известной степени остается лишь возможностью. И прежде всего потому, что противник – объект «нашего» воздействия, в свою очередь, не останется пассивным, он может разгадать наши замыслы до их осуществления, может принять такое решение, которого мы не ожидали.

Уже только поэтому почти всякое оперативное решение заключает в себе элемент риска. Исполнителями оперативных планов являются люди – командиры и солдаты, их роль является решающей; выполняя оперативные предначертания полководца, они зачастую идут на смерть. Могут ли быть точно учтены и взвешены такие категории морального порядка, как героизм, самоотверженность, инициатива и, в противовес им, малодушие, слабость, нераспорядительность. Мы говорим об этом лишь для того, чтобы показать сложность того, что принято называть военным искусством. Кроме того, следует иметь в виду, что сам ход сражений бывает неожиданно скоротечен в силу многих факторов, учет которых крайне затруднен.

Если обратиться к современному этапу развития военного искусства, имея в виду использование оружия массового поражения и большую насыщенность войск техникой, то можно прямо сказать, что при принятии решения и особенно при проведении его в жизнь вероятность учета всех возможных изменений обстановки будет значительно меньшей, чем в прошлую войну, несмотря на значительный прогресс военной науки, совершенствование разведки на основе новейших технических достижений. Следует, правда, оговориться, что этим мы ни в коем случае не намерены умалить здоровое, правильное, необходимое стремление предусмотреть в наибольшем объеме всевозможные изменения обстановки.

Когда мы говорили о разумном риске, нужно иметь в виду также, что сами виды боевых действий, по своей сущности, в большей или меньшей степени связаны с риском. Так, например, в наступательных операциях, всегда, естественно, бывает больше неожиданностей и моментов, которые трудно учесть и предусмотреть, чем в оборонительных.

Сейчас мы касались вопроса о риске, который, так сказать, объективно присутствует в каждом решении и практически выявляется лишь при воплощении этого решения в действительность, но в военном искусстве имеет место и риск, если можно так выразиться, «заведомый», т. е. такой, на который военачальник идет сознательно. Вот об этом и стоит поговорить более основательно.

В период битвы за Кавказ, длившейся в течение пятнадцати месяцев (с конца июля 1942 г. до октября 1943 г.) и охватившей огромные территории юга нашей страны, советское командование не раз вынуждено было принимать решения, сопряженные с известным риском. Так, в конце сентября 1942 г. противник сосредоточил свои усилия на том, чтобы прорваться через Эльхотовскую долину в район Орджоникидзе и тем самым разобщить две наши армии, оборонявшиеся на этом участке, захватить северные части Военно-Грузинской и Военно-Осетинской дорог, выйти на южный берег реки Терек, а затем развивать наступление главными силами вдоль долины АлханЧурт и р. Сунжа в направлении Грозный, Махачкала, а частью сил в Закавказье.

Обнаружив этот замысел противника, наше командование пошло на отказ от намеченных и уже подготовленных контрударов на соседних участках, подтянуло резервы и организовало жесткую оборону. В результате этого противник, стремившийся ударами сильных танковых групп захватить Грозный и Орджоникидзе, был вынужден отказаться от дальнейших атак. Несмотря на то что гитлеровское командование бросило в наступление крупные силы пехоты и несколько сот танков, ему не удалось осуществить свои коварные замыслы по овладению важнейшими городами Северного Кавказа и, прежде всего, нефтеносными районами Грозного.

Был ли в этом решении преднамеренный риск? Конечно, был. Ведь контрудары были уже подготовлены, для их осуществления сосредоточены определенные силы, а о замысле противника у нас были лишь ориентировочные данные, достоверность которых можно было подвергать сомнению. Отказываясь от одних, уже подготовленных мероприятий и намечая осуществление других, мы шли на известный риск срыва наших собственных замыслов. 3 Но нужно прямо сказать, что осуществление их в случае, если бы наши предположения о замыслах противника подтвердились, было связано с бо́льшим риском потери важных районов и нарушения всей системы нашей обороны. На этом примере и хотелось бы подчеркнуть, что сам по себе риск на войне должен опираться на возможно более глубокий анализ обстановки.

Идти на риск приходится и в случае объективных, не зависящих от воли военачальника обстоятельств. Например, при недостатке резервов в обороне приходится снимать силы с неатакованных участков, с тем чтобы укрепить наиболее угрожаемые. Есть ли в этом риск? Конечно есть, и весьма большой. Ведь противник может обнаружить это и изменить направление своего удара, нацеливая его туда, откуда мы взяли силы. В этом случае риск должен быть оправдан надежным расчетом, определяющим, для какого из участков наименее вероятна угроза со стороны противника, при учете соответствующих контрмер, если расчет не оправдается.

С немалым риском связаны и сосредоточения войск для наступательных действий. С одной стороны, наибольшее приближение района сосредоточения к противнику сулит наибольший успех, с другой – близость к противнику сопряжена с риском уничтожения сосредоточиваемой группировки. То же можно сказать и о плотности войск при сосредоточении, особенно в связи с применением новых средств борьбы. В этом случае трезвый расчет должен сочетаться с разумным риском.

Вернемся, однако, к вопросу об авантюризме. Можно ли провести резкую границу между разумным риском и риском огульным, неоправданным, т. е. авантюризмом?

Нам кажется, что можно. Наша советская военная доктрина поощряет храбрость, героизм, инициативу и даже дерзость, особенно в наступательных действиях, но все это должно быть оправдано обстановкой, а не совершаться очертя голову.

Здесь стоило бы назвать условия, когда необходимо идти на риск. Это, прежде всего, тогда, когда иного выхода нет, когда проявление излишней расчетливости чревато еще более опасными последствиями. (Это, так сказать, крайний случай.)

Или если проведение рискованного решения при удаче сулит такой успех, который приведет к изменению всей обстановки на большом участке фронта в нашу пользу, а неуспех не окажет на нее существенного влияния. Здесь мы приближаемся к принципиальному моменту в наших рассуждениях. Возьмем такой абстрактный пример. На определенном участке фронта армии мы наносим удар в связи с поступившими данными о том, что противник снимает оттуда войска. Удар наносится силами одной дивизии. Успех удара выводит нас на тылы всей противостоящей группировки. При этом будет в короткий срок решена задача армии в целом. При неуспехе армия рискует дивизией, которую она может заменить другими соединениями из резерва. Это разумный риск.

Продолжим наше рассуждение. Представим себе, что, как только обозначился первый успех дивизии, командарм бросил в едва обозначившийся прорыв еще две дивизии, а враг нанес мощный контрудар и все три дивизии оказались разбитыми. Это уже безрассудный риск, граничащий с авантюризмом.

Из этого напрашивается вывод, что риск оправдан тогда, когда наихудшие последствия при неудаче не влекут за собой катастрофы, оставляют возможность для того, чтобы выправить положение.

Авантюрой же в военном деле следует считать такой риск, при котором на карту ставится все, так сказать, «пан или пропал», короче, такой риск, когда рискующий представляет себе лишь результаты своих действий в случае успеха, закрывая глаза на последствия возможного неуспеха. Поэтому, когда принимается решение, связанное с риском, военачальник должен взвешивать и анализировать не только и, пожалуй даже, не столько выгоду, которую сулит ему удача, сколько ущерб в случае неудачи и, если такой ущерб имеет катастрофическое значение для всего замысла, то принимающий подобное решение впадает в авантюризм.

При принятии решения, связанного с риском, военачальник должен осмыслить всю глубину ответственности и полагаться лишь на имеющиеся в его распоряжении силы, а не надеяться на то, что высшее командование выручит, не даст поражению разрастись в катастрофу. Это безответственность, которая граничит с авантюризмом, поскольку такой военачальник строит свои расчеты на нереальной базе, на силах, которые, возможно, в соответствии с неизвестными ему планами предназначены или даже используются совершенно для иных целей.

В качестве примеров авантюристических решений можно привести многие оперативные и стратегические планы германского генштаба в минувшую войну. Причем мы приведем лишь те, которые авантюристичны главным образом с военной точки зрения.

Безусловно, авантюристичным в плане «Барбаросса» было то, что в нем предусматривалось в весьма краткие сроки решить одновременно три задачи на разных операционных направлениях, а именно: овладеть в центре – Москвой, на юге – Украиной, на северо-западе – Ленинградом. Такой план распылял силы, заставлял действовать эти три группировки, по существу, в расходящихся направлениях, лишал их возможности успешного взаимодействия. Уже в силу этих причин вполне объяснимо, почему гитлеровцам в начальный период не удалось полностью решить ни одной из поставленных задач.

Авантюристическим с военной точки зрения был и план летней кампании 1942 года. На этот раз германский генштаб поставил перед собой задачу овладения югом нашей страны – Северным Кавказом, Донбассом, Закавказьем, нижней Волгой, при этом немецкие стратеги считали, что в районе между Волгой и Доном находятся главные силы нашей армии, других же резервов у нас нет. Поэтому фашистам казалось, что для обеспечения фланга им нужно лишь выйти в район Сталинграда, что можно будет сделать без особого труда.

В действительности же резервы у нас были, а задуманный как вспомогательный удар на Сталинград, в силу героического сопротивления наших войск, приобрел решающее значение. В результате немецко-фашистские войска были вынуждены действовать на двух операционных направлениях решающего значения, а достаточных сил для этого не имели и не выполнили поставленных перед ними задач.

Авантюристическим был и план наступления на Кур-'6 ской дуге, надежда на успех здесь связывалась с массовым применением новой техники, в частности самоходной артиллерии. Провал этого плана еще раз подтвердил ту истину, что техника сама по себе не может иметь решающего значения для реализации оперативно-стратегических замыслов.

Наступление в Арденнах зимой 1944 г. также имело очевидный авантюристический характер. В то время, как на Восточном фронте гитлеровской армии грозила явная катастрофа, Гитлер и его военные советники вознамерились добиться крупного успеха на Западном фронте, полагая, что на советско-германском фронте не будет активных действий.

Как мы видим, во всех этих случаях хваленые гитлеровские стратеги огульно полагались на успех и совершенно не задумывались над тем, к каким последствиям приведет провал их планов.

Надо сказать, что и в современных условиях стратеги империалистических армий не отказались от многих авантюристических идей. Так, например, широкое применение техники и новых средств борьбы приводит наших вероятных противников к так называемому атомному и техническому авантюризму. Мы имеем в виду теорию, которая утверждает, что новые средства борьбы сами по себе уже способны гарантировать успех, полный разгром противника и т. п.

Характерно, что бывшие гитлеровские генералы признаны сейчас в так называемом западном мире в качестве авторитетных теоретиков и практиков войны […].

Георгиевские кавалеры Иван Владимирович Тюленев и Иван Васильевич Григорьев. 1916 г.

Драгун Иван Тюленев. 1916 г.

Спешенный взвод 1-го эскадрона 5-го драгунского полка перед занятием окопов под Ригой. 1915 г. Стоит (четвертый слева) И. Тюленев

Делегация от солдатского комитета. Сидят (слева направо): И. Тюленей, подполковник князь Абхази. Апрель 1917 г. «В апреле в нашем полку и его подразделениях были созданы солдатские комитеты… На одном из собраний постановили послать в столицу делегацию… Делегацию избрали в составе четырех человек: от офицеров – подполковника князя Абхази и ротмистра Гутиева, от солдат – Давидова и меня» (Тюленев И. Через три войны)

Из документов 5-го Каргонольского драгунского полка. Запись о награждении младшего унтер-офицера И.Тюленева Георгиевским крестом 1-й степени

Комбриг Иван Тюленев. 1921 г.

Командиры Первой Конной армии. Сидят (слева направо): С.К. Тимошенко, С.М. Буденный, К.Е. Ворошилов, О.И. Городовиков. Стоят: И.В. Тюленев, Т.Т. Шанкин. Н.И. Щелоков

Делегаты X съезда РКП(б) перед Кронштадтом. И.В. Тюленев – крайний справа в четвертом ряду. Во Егором ряду в центре: К.Е. Ворошилов, С.М. Буденный, С .А. Зотов. Март 1921 г.

И.В. Тюленев. 1925 г.

Иван Владимирович и Александра Матвеевна Тюленевы. 1923 г.

Сидят (справа налево): В.С. Голубовский, И.В. Тюленев, Н. Бажанов, Д.И. Рябышев. Тамбов, 1924 г.

Надежда Ивановна Буденная и Александра Матвеевна Тюленева с сыном Аркадием. Иван Владимирович с сестрой Агриппиной. Сочи, Старая Ривьера, осень 1925 т.

С.М. Буденный и И.В. Тюленев. Кремль. 7 ноября 1940 г.

Иван Владимирович со своим другом Василием Григорьевичем Воронковым. Тифлис, 1930 г.

И.В. Тюленев – командующий Закавказским военным округом, А.Я. Доронин – дивизионный комиссар, член Военного совета округа, Ф.И. Толбухин – начальник штаба. Тбилиси. 1940 г.

Командующий принимает рапорт от командира команды курсантов, едущих в Тегеран. Слева от И.В.Тюленева – командующий Каспийской военной флотилией А. Г. Головко. Апрель 1939 г.

И.В. Тюленев в группе краснофлотцев. Слева сидит А.Г. Головко. Справа военком КВФ Гаврилов

И.В. Тюленев на канонерской лодке «Красный Азербайджан» в порту Пехлеви. Слева командир канонерской лодки Непомнящий

Командарм 1-го ранга И.В. Тюленев – командующий 12-й армией среди командиров. Западная Украина, г. Станислав, осень 1938 г.

Слева на право: К.Н. Чарквиани, И.В. Тюленев, М.И. Калинин после вручения орденов в Доме Красной Армии (ДК ЗакВО). Тбилиси, апрель—май 1940 г.

Слева направо: К.Н. Чарквиани, И.В. Тюленев, В.М. Бакрадзе, М.Г. Ефремов, Ф.И. Толбухин. Тбилиси, июль 1940 г.

Сидят (слева направо): А.И. Запорожец, С.М. Буденный, И.В. Тюленев. Стоит (в центре): В.Д. Соколовский. Москва, август 1940 г.

Москва. Красная площадь. 7 ноября 1940 г. Слева на право: Н.Г. Кузнецов, Г.И. Кулик, С.М. Буденный, И.В. Тюленев, С.К. Тимошенко

Ноябрьский парад на Красной площади. 1940 г.

А.С. Щербаков и И.В. Тюленев на Московской комсомольской конференции. Октябрь 1940 г.

Командующий Московским военным округом генерал армии И.В. Тюленев в своем рабочем кабинете. Москва, 1940 г.

Передача трофейных (1848 г.) венгерских знамен. Генерал армии И.В. Тюленев, венгерский посланник Криштоффи, венгерский военный атташе генерал-майор Фараго. Москва, Краснознаменный зал Дома Красной Армии. Март 1941 г.

Московский военный округ. Командующий МВО генерал армии И.В. Тюленев на войсковых маневрах. Осень 1940 г.

В феврале 1941 г. прошел всеармейский кросс. Командующий МВО генерал армии И.В. Тюленев принимает рапорт командира части Д.Д. Лелюшенко

Командующий Южным фронтом И.В. Тюленев и член Военного совета А.И. Запорожец на переправе через Южный Буг под Первомайском. Июль 1941 г.

Мандат И.В. Тюленева – уполномоченного Государственного Комитета Обороны

Командующий Закавказским фронтом И.В. Тюленев в штабе фронта. Тбилиси, январь 1943 г.

План советского командования и действия войск Закавказского фронта по разгрому группировки немецко-фашистских войск на Северном Кавказе

Командующий Закфронтом И. В. Т юленев в районе Орджоникидзе, ноябрь 1942 г.

Адмирал флота Советского Сокхза М.С. Исаков

Военно-Грузинская дорога

Командующий Закавказским фронтом И.В. Тюленей и член Военного совета Закавказского фронта Л.М. Каганович осматривают трофейный шестиствольный миномет. Осень 1942 г.

После вручения медалей и орденов группе альпинистов за снятие немецких штандартов с Эльбруса. Слева направо: А.М. Гусев. Абрамов, К.Л. Сорокин. П.И. Кфимов, И.В. Тюленев. Штаб фронта. Тбилиси, март 1943 г.

А.М. Гусев. И.В.Тюленев, К.Л. Вершинин. Штаб Закфронта. Март 1943 г.

Слева направо: А.В. Бабии – начальник инженерных войск Закфронта, С.П. Иванов – начальник штаба Закфронта, И.В. Тюленев – командующий Закфронтом. Тбилиси, 6 ноября 1944 г.

Дарственная надпись автора на книге Героя Советского Союза М.П.Чечневой

Дарственная надпись Маршала Советского Союза Л.А. Гречко на книге «Битва за Кавказ» (М„ 1967)

И.В.Тюленев с избирателями Купянского избирательного округа. Феврапь 1946 г.

На сессии Верховного Совета СССР. Слева направо: Чураев – первый секретарь Харьковского обкома, И.В.Тюленев, академик Е.О. Патон

Иван Владимирович с дочерью Наташей. Тбилиси. 1942 г. Фото М.С. Наппельбаума

В ложе ипподрома. Слева направо: А.С. Жадов, И.В. Тюленев, К.Е. Ворошилов. Н.С. Осликовскнй, С.М. Буденный. Москва. 1947 г.

И.В. Тюленев и К.К. Рокоссовский на отдыхе в Сочи. Август 1949 г.

После разбора учений. Слева направо: генерал-лейтенант Железняков, начальник штаба генерал-лейтенант Котов, генерал-лейтенант Русских, командующий Северной группой войск Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский, инспектор Министерства оборони генерал армии И.В. Тюленев,заместитель руководителя корпусных учений генерал-лейтенант Окороков. Польша, весна 1946 г.

Визит генерала армии И.В. Тюленева в Эфиопию на серебряный юбилей военного училища им. императора Хайле Селассие I. Слева – император Эфиопии Хайле Селассие I. Аддис-Абеба, 1960 г.

В центре – Главный маршал артиллерии Н.Н. Воронов, генералы армии И.В. Тюленев и А.В. Хрулев

С представителями духовенства. Москва, февраль 1960 г.

Советский комитет ветеранов войны. Чествование скульптора Е.В. Вучетича. Слева направо: М.П. Чечнева. Е.В. Вучетич. И.В. Тюленев. Крайний справа А. П. Маресьев. Декабрь 1968 г.

Слева направо: генерал армии И.В. Тюленев, Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, Главный маршал авиации А.Е. Голованов, Маршал Советского Союза И.С. Конев. Начало 1970-х гг.

80-летие И.В. Тюленева. Краснознаменный зал Дома Советской Армии. Слева направо: маршалы И.Т. Пересыпкин. К.А. Вершинин. М.Х. Баграмян, К.Н. Казаков. 28 января 1972 г.

80-летие И.В. Тюленева. Слева направо: Наталья и Людмила Тюленевы – внучки, Наталья Ивановна Тюленева, А.И. Родимцев, И.В. Тюленев, генерал армии М.Н. Казаков, А.И. Соколов (порученец Тюленева во время войны). Мая Николаевна Тюленева, Аркадий Иванович Тюленев. 28 января 1972 г.

С сыном Аркадием и внуком Иваном. Москва, 1973 г.

Вручение Золотой Звезды Героя Советского Союза. Слева направо: полковник Новожилов, генерал армии А.А. Лучинскнй. генерал-полковник П.И. Ефимов, А.И. Тюленев, И.В. Тюленев, М П. Георгадзе. Март 1978 г.

Поздравление А.М. Василевского. Начало 1970-х гг.

Стенд И.В. Тюленева в Музее Закавказского военного округа. Тбилиси, 1984 г.

Центральный музей Вооруженных Сил. Пистолет. Нож. 1980-е гг. Пистолет подарил И.В. Тюленеву С.П. Иванов. Нож подарили рабочие завода № 1 г. Рыбинска

Генерал армии Д.Д. Лелюшенко выступает на открытии мемориальной доски И.В. Тюленеву в Москве. Большой Ржевский. 11. Август 1981 г.

У мемориальной доски в день открытия. Август 1981 г. Н.И. Тюленева, А.И. Сидоренко, Л.Т. Родина (племянница И.В. Тюленева)

И.В. Тюленев. На обороте фото надпись: «Милая внучка Шура! Я очень люблю тебя. 15/VI 75 г. И. Тюленев»