Самолет приземляется в аэропорту Калгари, и я с облегчением возвращаюсь домой.

Особенно после того дерьма, которое произошло в последние пару дней.

Парень, которого я ударил, не выдвинет обвинений, но я не знаю, сколько денег мой агент Кип предложил ему, чтобы все уладить. Это не имеет значения. Если кто-то и может сделать так, чтобы все это кончилось, так это Кип.

Он пытался дозвониться мне, и это говорит о том, что он сходит с ума, потому что мы обычно общаемся по переписке. Вот почему, включив телефон раньше положенного, я не удивляюсь, когда вижу, как его имя высвечивается на экране.

Снова.

Я не отвечаю, потому что не в настроении слушать, как он кричит на меня. Я хочу спрятаться. Хочу тишины. Пение птиц. Горячий душ. Немного обезболивающего. И свидание с моей рукой, чтобы снять некоторое напряжение.

Не обязательно в таком порядке.

Это то, что мне нужно, чтобы привести голову в порядок. Тихий перерыв дома, пока все не уляжется. Чем старше я становлюсь, тем более длинным кажется сезон, и почему-то в свои тридцать два года я чувствую себя страшно старым.

Мое тело болит, разум переполнен, и я жажду тишины семейного ранчо. Конечно, мои братья будут чертовски раздражать меня, а мой отец собирается поговорить со мной о том, когда я планирую закончить, но это семья. Это дом.

Я думаю, есть причина, по которой мы, мальчики, продолжаем возвращаться. Мы созависимы друг от друга, в отличие от нашей младшей сестры. Она посмотрела на кучу взрослых мужиков, живущих вместе на ферме, и поспешно уехала.

Я делаю мысленную пометку позвонить Вайолет и узнать, как она.

Откидываю голову на спинку тесного сиденья, пока самолет катится до полной остановки на взлетно-посадочной полосе. «Добро пожаловать в прекрасный Калгари, Альберта». Салон наполняется голосом стюардессы и громкими щелчками ремней безопасности, которые люди уже расстегивают.

Я следую их примеру. Мне не терпится встать с маленького сиденья и размять ноги.

«Если Калгари — это ваш дом, добро пожаловать домой…»

Больше чем за десять лет я так и не научился бронировать авиабилеты и отели как следует. Вместо этого я постоянно пытаюсь занять место в последнюю минуту, и это меня вполне устраивает. Даже несмотря на чувство легкой клаустрофобии.

Когда человек, сидевший рядом со мной, направляется в проход, из моих легких вырывается вздох облегчения. Я пока не могу позволить себе погрузиться в эту дикую усталость. Мне все еще нужно взять свой пикап и потратить час на поездку за город, в Честнат-Спрингс.

«Пожалуйста, помните, что курение внутри терминала запрещено…»

А перед этим мне нужно встретиться с моим агентом с хваткой питбуля. Со вчерашнего вечера он лает на меня из-за того, что я не отвечаю на звонки.

Теперь мне придется ответить за свое плохое поведение.

Я внутренне стону, когда протягиваю руку, чтобы взять свою спортивную сумку из верхнего отделения.

Кип Хэмилтон — человек, которого я должен поблагодарить за мое нынешнее финансовое положение. По правде говоря, он мне очень нравится. Он со мной уже десять лет, и я почти считаю его другом. Но я также достаточно часто мечтаю о том, чтобы врезать ему по чисто выбритому лицу. Это палка о двух концах.

Он напоминает мне более старую, более жизнерадостную версию Ари Голда из «Красавцев» [6], а я чертовски люблю этот сериал.

«Спасибо вам за полет на Air Acadia. Мы с нетерпением ждем возможности снова принять вас у себя».

Очередь наконец начинает двигаться к выходу, и я шаркаю к проходу самолета, но вдруг чувствую сильный толчок в грудь.

Когда я смотрю вниз, то встречаюсь с разъяренными голубыми глазами и нахмуренными бровями на невысоком лбу. Женщина, которой далеко за шестьдесят, пристально смотрит на меня.

— Тебе должно быть стыдно за себя. Оскорблять таким образом свои корни. Оскорблять всех нас, тех, кто так усердно работает, чтобы накормить наших соотечественников-канадцев. А потом напасть на мужчину. Как ты мог?

Эта часть страны гордится сельским хозяйством и деревенской жизнью. Калгари — родина одного из крупнейших родео в мире. Черт возьми, некоторые люди называют город Коутаун [7] из-за того, насколько тесно сообщество скотоводов и фермеров связано с городом.

Я вырос на огромном скотоводческом ранчо, так что точно об этом знаю. Что мне никогда не было известно, так это то, что не любить молоко — преступление.

Но я все равно спокойно киваю ей.

— Я не хотел вас оскорбить, мэм. Мы оба знаем, что фермерское сообщество — основа нашей прекрасной провинции.

Она удерживает мой взгляд, расправляя плечи и слегка шмыгая носом.

— Тебе не мешало бы помнить об этом, Ретт Итон.

В ответ я натянуто улыбаюсь.

— Конечно, — говорю я, а затем тащусь через аэропорт с опущенной головой, надеясь избежать новых столкновений с оскорбленными фанатами.

Этот диалог остается со мной на протяжении всего времени, пока я получаю багаж и иду к моему пикапу. Я не чувствую себя виноватым из-за того, что ударил того, — он это заслужил, — но в моей груди вспыхивает искра вины за то, что я, возможно, обидел моих трудолюбивых фанатов. Это то, о чем я не подумал. Вместо этого я провел последние несколько дней, закатывая глаза из-за своей ненависти к молоку и создавая новости.

Когда на крытой парковке я замечаю свой винтажный пикап, то вздыхаю с облегчением. Практичный ли это автомобиль? Может быть, и нет. Но моя мама подарила его моему отцу, и я люблю его только за это. Даже несмотря на то, что сейчас на нем есть пятна ржавчины и он окрашен в разные оттенки серого.

У меня большие планы по его восстановлению. Небольшой подарок для себя. Хочу покрасить его в синий цвет.

Я не помню свою маму, но на фотографиях ее глаза кажутся синими, и это то, чего я хочу. Отдать небольшую дань уважения женщине, которую я так и не узнал по-настоящему.

Просто сначала нужно найти время.

С сумкой в руке я запрыгиваю в пикап. Потрескавшиеся коричневые кожаные сиденья слегка поскрипывают, когда я усаживаю свое усталое тело за руль. Пикап оживает, выпуская немного темного выхлопа, когда я выезжаю на автостраду, направляясь прямо к центру города. Мои глаза устремлены на дорогу, но мои мысли где-то в другом месте.

Когда звонит телефон, я лишь на мгновение отрываю взгляд от дороги. Вижу, как на экране высвечивается имя сестры, и не могу сдержать улыбку. Вайолет всегда заставляет меня улыбаться, даже когда все вокруг — полное дерьмо. Она позвонила мне еще до того, как у меня появилась возможность самому набрать ей.

Остановившись на красный свет, я нажимаю кнопку ответа и ставлю на громкую связь. Этот пикап определенно не оснащен Bluetooth.

— Привет, Ви, — отвечаю я, почти в крике, чтобы голос дошел до телефона, лежащего на соседнем сиденье.

— Привет. — Ее голос переполнен беспокойством. — Как ты держишься?

— Нормально. Прямо сейчас еду в офис Кипа, чтобы выяснить, какой ущерб причинил.

— Да. Приготовься. Он взвинчен, — бормочет она.

— Откуда ты знаешь?

— Я твой экстренный контакт, указанный в документах. Он разрывал мой телефон из-за того, что ты его игнорируешь. — Теперь она смеется. — Я там даже больше не живу. Тебе нужно обновить номер.

Я ухмыляюсь, выезжая на шоссе.

— Да, но ты единственная, кто одобряет мою карьеру и не появляется только затем, чтобы прочитать мне лекцию об уходе, если что-то идет не так. По сути, ты застряла на этой работе.

— Значит, мне придется оставить мужа и детей, чтобы иметь возможность сесть в самолет и посидеть с тобой в больнице?

Это возвращает меня назад. Каждый раз, когда я получал травму в подростковом или юношеском возрасте, именно Вайолет заботилась обо мне.

— У тебя просто так хорошо получается! Но замечание справедливое. Я думаю, Коул убил бы меня, если бы я забрал тебя у него.

Я просто подшучиваю. Мне очень нравится ее муж, и это о чем-то да говорит, потому что я никогда не думал, что она встретит кого-то достаточно хорошего для нее. Но Коул такой. К тому же он бывший военный и в некотором роде устрашающий. Я бы не хотел его злить.

Теперь Вайолет хихикает. Она все еще без ума от этого парня, и я бы не мог быть более счастлив за нее.

— С ним все было бы в порядке. Я могла бы отослать его к тебе, если тебе нужен телохранитель.

— Чтобы он оставил своих девочек? Никогда.

Теперь она не смеется. Вместо этого она издает тихий хрюкающий звук.

— Ты знаешь, что, если я тебе понадоблюсь, я рядом, верно? Я знаю, что другие не понимают. Но я понимаю. Я могу быть рядом с тобой, если тебе это понадобится.

Вот она, моя младшая сестра. Она понимает меня. Она сама немного безрассудна. Она не осуждает мой выбор карьеры, как это делают остальные члены нашей семьи. Но теперь у нее своя жизнь. Мне не нужно, чтобы она нянчилась со мной. У нее есть свои дети, с которыми нужно нянчиться.

— Я в порядке, Ви. Приезжайте всей семьей в гости, а? Или в конце сезона я вытащу свой жалкий зад к тебе. Пробежимся с тобой наперегонки на скаковых лошадях. Надеру тебе задницу. — Я пытаюсь шутить, но не уверен, что мой тон настолько убедителен.

— Да, — отвечает она. И, клянусь, я вижу, как она прикусывает губу, собираясь что-то сказать, но останавливает себя. — Я, наверное, просто позволю тебе выиграть, потому что мне так жаль тебя.

— Эй. Победа есть победа, — хихикаю я, пытаясь поднять ей настроение.

Но все, что она отвечает:

— Я люблю тебя, Ретт. Будь осторожен. Но более того, будь самим собой. Ты очень привлекателен, когда остаешься верен тому, кто ты есть.

Она всегда напоминает мне об этом. Быть Реттом Итоном, мальчиком из маленького городка. Не Реттом Итоном, выдающимся самоуверенным наездником на быках.

Обычно я закатываю глаза, хотя в глубине души знаю, что это хороший совет. Один — настоящий я, другой — напоказ.

Проблема в том, что теперь не так много людей знают меня настоящего.

— Я тоже тебя люблю, сестренка, — говорю я, прежде чем повесить трубку и погрузиться в мысли.

Когда я подъезжаю к «Хэмилтон Элит» и нахожу место для парковки, то понимаю, что был так погружен в свои мысли, что едва помню дорогу. Я откидываю голову на спинку сиденья. Снова. И делаю глубокий вдох. Трудно сказать наверняка, в какие неприятности я попал, но, основываясь на том, как эта женщина публично отругала меня в самолете, рискну предположить, что все скверно.

Но я знаю людей в этой местности. Они трудолюбивые. Они гордые. И они обижены, потому что думают, будто люди из других слоев общества не понимают их борьбы.

И, возможно, они правы. Возможно, среднестатистический канадец на самом деле не понимает, какая непосильная работа связана с сельским хозяйством. С заполнением полок наших продуктовых магазинов.

Но я? Я понимаю.

Просто чертовски ненавижу молоко. Все это настолько странно, что почти смешно.

Я вхожу в роскошное здание. Все блестит. Пол. Окна. Двери лифта из нержавеющей стали. Это заставляет меня захотеть оставить пятна руками, просто чтобы все испортить.

Охранник кивает мне, проходя мимо, и я вхожу в лифт с группой хорошо одетых людей. Поджимаю губы, чтобы подавить ухмылку, когда одна женщина смотрит на меня с едва сдерживаемым осуждением.

На мне поношенные ковбойские сапоги — я бы не удивился, если бы на подошве все еще осталось коровье дерьмо, — и идеально сидящие джинсы, дополненные коричневой курткой из овчины. Еще у меня длинные волосы, как раз такие, как мне нравится.

Дикие и непослушные. Совсем как я.

Но не такие, какие нравятся этой женщине. То, что она испытывает ко мне отвращение, ясно как день.

Итак, я подмигиваю ей и говорю:

— Здравствуйте, мэм.

У парней из Альберты нет резкого акцента, но, когда ты проводишь свою жизнь на родео с парнями, у которых он есть, ему довольно легко подражать. Жаль только, что у меня нет с собой ковбойской шляпы, чтобы дополнить картину.

Женщина закатывает глаза, а затем нажимает пальцем на кнопку с надписью «ЗАКРЫТЬ ДВЕРИ». В следующий раз, когда двери плавно открываются, она проносится через них, не оглядываясь.

Я все еще посмеиваюсь над этим, когда поднимаюсь на этаж, где находится «Хэмилтон Элит». Судя по тому, как загораются глаза секретарши, когда я вхожу, она не разделяет мнение женщины из лифта обо мне.

Честно говоря, большинство женщин этого не делают. Фанатки ковбоев [8], городские девушки, деревенские девушки. Я всегда был сторонником равных возможностей, и я действительно люблю женщин. Но не отношения.

«Прогулка по беспутному кварталу» [9] — так недавно назвала меня одна женщина после того, как мы провели целый день взаперти в гостиничном номере, празднуя мою победу. В тот момент было весело, но в конце я почувствовал себя немного опустошенным.

— Ретт! — Голос Кипа разносится по фойе еще до того, как я успеваю поболтать с девушкой за стойкой регистрации.

Полный блокиратор члена.

— Спасибо, что пришел прямо сюда. — Он шагает ко мне и протягивает руку, а затем пожимает мою так сильно, что мне почти больно. Это рукопожатие — его способ выместить некоторую агрессию за ту неприятность, в которую я влип. Фальшивая, натянутая улыбка на его лице — доказательство этого. Владелец агентства обычно не приветствует своих клиентов на стойке регистрации, а это значит, что я определенно облажался.

— Не проблема, Кип. Я плачу тебе большие деньги, чтобы ты мог мной командовать, верно?

Мы оба смеемся, но мы также оба знаем, что я только что напомнил ему, что это я ему плачу. А не наоборот.

Он хлопает меня по спине, и у меня стучат зубы. Он важный человек.

— Следуй за мной. Давай поболтаем в конференц-зале. Поздравляю тебя с победой в эти выходные. В этом году ты отлично справляешься.

В моем возрасте я не имею права выигрывать столько турниров, сколько выиграл в этом сезоне. Я должен катиться под откос, но прямо сейчас звезды сошлись. И «Трехкратный чемпион мира» звучит намного лучше, чем «Двукратный чемпион мира». И три золотые пряжки на моей полке будут смотреться лучше, чем две.

— Иногда звезды сходятся. — Я улыбаюсь ему, пока он ведет меня в комнату, где стоит длинный стол, окруженный обычными черными офисными стульями, на одном из которых сидит обычный мужчина. Каштановые, коротко подстриженные волосы. Карие глаза. Серый костюм. Скучающее выражение лица. Ухоженные ногти. Мягкие руки. Городской парень.

Рядом с ним сидит женщина, которая совсем не выглядит обычной. Темно-каштановые волосы, отливающие цветом красного дерева, когда на них попадает солнце, скручены в тугой пучок на макушке. Очки в черной оправе кажутся слишком большими для ее изящного кукольного личика. Почти чрезмерно пухлые губы слегка изогнуты и накрашены розовой помадой, что странным образом делает ее образ цельным и гармоничным.

Ее рубашка цвета слоновой кости застегнута на все пуговицы, кружевная отделка туго обтягивает горло. Руки скрещены на груди в защитном жесте, а сверкающие шоколадные глаза ничего не выражают, когда она оценивающе смотрит на меня поверх очков.

Мне хватает ума не судить о книге по обложке. Но слово «напряженная» мелькает у меня в голове, пока я оцениваю ее в ответ.

— Присаживайся, Ретт. — Кип выдвигает стул на месте прямо напротив женщины и плавно опускается на сиденье рядом с моим, прежде чем сцепить пальцы под подбородком.

Я сажусь на стул и отталкиваюсь от стола, закидывая ногу на колено.

— Хорошо. Отшлепай меня, чтобы я мог пойти домой, Кип. Я устал.

Кип приподнимает бровь и внимательно смотрит на меня.

— Мне не нужно тебя шлепать. Ты официально потерял спонсорство «Дэйри Кинг», и я думаю, что это достаточно плохо.

Я откидываюсь на спинку, и моя шея краснеет. То же самое ощущение, что и в детстве, когда попадаешь в беду. Пропустил комендантский час. Прыгнул с моста с большими детьми, когда не следовало этого делать. Вторгся на ферму Янсенов. Всегда что-то было. Я никогда не был не в беде. Но это совсем другое. Это не детские забавы и игры. Это мой заработок.

— Ты, должно быть, шутишь надо мной.

— Я бы не стал шутить по этому поводу, Ретт. — Стиснув губы, он пожимает плечами. Взгляд говорит: «Я не злюсь, я разочарован». И я ненавижу это различие, потому что в глубине души я терпеть не могу подводить людей. Когда они злятся, это значит, что они заботятся о тебе. Хотят для тебя лучшего. Знают, что ты способен на большее. Когда они так безразличны, это выглядит так, будто бы они ожидали, что ты все испортишь.

Вот почему я всегда говорю, что мне все равно, что люди думают обо мне. Чтобы у них не было возможности заставить меня чувствовать себя так — очевидно, это не работает.

Я ерзаю на своем месте, бросая взгляд на двух других людей в комнате. У парня хватает здравого смысла посмотреть на бумаги перед собой.

Но молодая женщина удерживает мой взгляд. То же самое непоколебимое выражение на ее лице. И почему-то я просто знаю, что она осуждает меня.

Я провожу рукой по рту и прочищаю горло.

— Ну и как нам их вернуть?

Кип откидывается назад с глубоким вздохом, постукивая пальцами по подлокотникам кресла, в котором сидит.

— Я не уверен, что мы сможем. На самом деле я думаю, что нам, возможно, стоит сосредоточиться на контроле ущерба. Надеюсь, другие спонсоры не уйдут. «Вранглер». «Ариат» [10]. Это компании, которые знают свою клиентуру. И их клиентура — люди, которых ты разозлил. Не говоря уже о том, что ударить человека с включенной камерой — пиар-кошмар.

Я задираю голову, смотрю на потолок и громко сглатываю.

— Кто знал, что не любить молоко — преступление? И этот парень заслужил, чтобы ему вправили челюсть.

Женщина напротив издает легкий смешок, и я поворачиваю голову к ней. И снова она не отводит взгляда. На что, черт возьми, она уставилась?

Она просто ухмыляется. Как будто то, что я остался без многомиллионного спонсорства, это смешно. Я устал. У меня все болит. Мое терпение на пределе. Но я джентльмен, поэтому провожу языком по передним зубам и снова сосредотачиваюсь на Кипе.

— Если бы эта камера не снимала, все было бы в порядке. Но не стоит вслух говорить о нападении на кого-то. Я надрывал задницу, чтобы удержать этого ублюдка от предъявления обвинений.

Я закатываю глаза. Я почти уверен, что «надрывал задницу» значит «потратил кучу твоих кровно заработанных денег, чтобы заткнуть этому парню рот».

— Почему камера вообще вращалась? Это было подстроено?

Кип вздыхает и качает головой.

— Это уже не имеет значения, правда? Ущерб нанесен.

— Дерьмо. — Я стону и позволяю своим глазам на мгновение закрыться, пока двигаю плечами, оценивая, насколько болит правое. Мое приземление в последнем заезде не было идеальным. Слез как начинающий.

— Итак, у меня есть план.

Я смотрю на Кипа сквозь полуприкрытые веки.

— Я уже ненавижу его.

Он смеется. И улыбается. Потому что этот ублюдок знает, что держит меня в ежовых рукавицах. Мы оба знаем, что мои дни сочтены. Я совершил ошибку, сказав ему, что моей семье нужно больше денег, чтобы содержать ранчо в долгосрочной перспективе. Я сделаю то, что нужно, чтобы комфортно жить где-нибудь на нашей земле, а затем стану работать со своим старшим братом Кейдом, чтобы поддерживать ранчо «Колодец желаний» в должном состоянии.

То, что нужно сделать для семьи. Все, что нужно.

— Прекрасно. Мы оба знаем, что ты все равно это сделаешь.

Я свирепо смотрю на него. Что за придурок.

Кип жестом указывает через стол.

— Это Саммер. Она новенькая в команде. Была здесь стажером в течение нескольких лет. Она также твоя новая тень.

Я хмурю брови и морщу нос. Потому что этот план уже пахнет дерьмом.

— Подробнее.

— В течение следующих двух месяцев, вплоть до окончания чемпионата мира в Лас-Вегасе, она будет работать твоим ассистентом. Тебе нужен представитель для связи со СМИ. Кто-то, кто понимает общественное восприятие и может помочь тебе отшлифовать имидж. Вы двое обсудите и разработаете план. А потом она посоветуется со мной, чтобы я не придушил тебя за то, что ты такой огромный придурок. Я уверен, что она сможет помочь тебе и с любой другой административной работой, если это понадобится. Но в основном она будет рядом, чтобы присматривать за тобой и уберечь тебя от неприятностей.

Я бросаю взгляд на женщину, и она кивает, совершенно не выглядя встревоженной этим предложением.

— Теперь я уверен, что ты шутишь. Потому что ты ни за что не назначил бы мужчине моего возраста разрекламированную няню. Это просто оскорбительно, Кип.

Я хочу, чтобы он расхохотался и сказал мне, что это и правда шутка.

Но он этого не делает. Он просто смотрит на меня в ответ так же, как эта женщина, давая мне время осознать то, что он уже решил за меня.

— Да ну на хрен. — Я недоверчиво смеюсь и сажусь прямее, чтобы осмотреть комнату в поисках какого-нибудь доказательства того, что все это отличный веселый розыгрыш. Что-то, во что мои братья наверняка втянули бы меня.

Но единственное, что я получаю, — еще больше тишины.

Это не тренировка, не шутка. Это дурацкий кошмар.

— Нет, спасибо. Я выбираю этого парня. — Я указываю на сидящего за столом мужчину. Того, что даже не может посмотреть мне в глаза. Он идеально подойдет мне, чтобы притвориться, что его не существует. Не эта напряженная властная стерва, которая пялится на меня, как на тупую деревенщину.

Кип снова складывает руки домиком и скрещивает ноги.

— Нет.

— Нет? — В моем голосе звучит недоверие. — Я плачу тебе, а не наоборот.

— Тогда найди кого-нибудь другого, кто исправит этот дерьмовый шторм лучше, чем я. Только помни, что на кону будущее вашей семейной фермы.

Жар разливается по моим щекам, едва тронутым щетиной. И на этот раз я совершенно лишаюсь дара речи.

Молоко. Я уничтожен гребаным молоком.

Лист простой белой бумаги скользит ко мне с другого конца стола. Бежевые отполированные ногти дважды стучат по нему. Ханжа.

— Напиши здесь свой адрес, пожалуйста.

— Мой адрес? — Я смотрю вверх, чтобы встретиться с ее взглядом.

— Да. Место, где ты живешь. — Клянусь, у нее дергается щека. Это чертовски грубо.

Я поворачиваюсь к Кипу.

— Почему я должен давать свой адрес этой девчонке?

Он улыбается и тянется вперед, чтобы похлопать меня по плечу.

— Ты не Питер Пэн, Ретт. Ты не потеряешь свою тень. Не в ближайшие два месяца.

Мои мысли путаются. Он не может иметь в виду…

— Куда ты идешь, туда идет и она.

Кип одаривает меня злобной улыбкой, не той, которой он одарил меня, когда я вошел в комнату. Нет, эта полна предостережения.

— И, Итон, эта девчонка — моя дочь. Моя принцесса. Так что следи за своими чертовыми манерами, держи свои руки при себе и старайся избегать неприятностей, ладно?

Язвительная принцесса должна жить на ранчо со мной? Боже мой, это намного хуже, чем я себе представлял.

С тех пор как появилось это гребаное видео, мои выходные катятся под откос, и, когда я вылетаю из блестящего офиса, лучше не становится, потому что я осознаю, что забыл подключить счетчик на замечательном парковочном месте, которое занял.

— Ладно, подожди. Ты надолго исчезаешь?

— Ну, я не исчезаю, Вилс. Я примерно в часе езды от города. Дорога от дома до твоей конюшни занимает ненамного меньше времени.

— Меня нужно предупреждать о подобных вещах. С кем я должна пойти на пьяный бранч? Что, если я найду совершенно нового лучшего друга, пока тебя не будет?

Я смеюсь над этим. У моей лучшей подруги есть склонность драматизировать. Это часть ее очарования.

— Тогда, я думаю, ты никогда по-настоящему не любила меня, — задумчиво отвечаю я.

— Это худшая новость. Во всяком случае, для меня. У тебя, наверное, кружится голова. И трусики намокли. Помнишь ту фотографию, которую ты…

— Вилла, пожалуйста. Это было очень давно. Я взрослая. Я профессионал. Горячие спортсмены — моя каждодневная работа. Не ставь меня в неловкое положение.

Она стонет.

— Тебе обязательно быть такой ответственной? И сознательной? Это заставляет меня чувствовать себя ребенком.

— Ты не ребенок. Возможно, больше похожа на подростка. — Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь убедиться, что еду правильно, потому что пыльные проселочные дороги едва различимы. Но вижу впереди знак «Рейндж-роуд» [11] и поворачиваю как раз вовремя, шины скользят по гравию.

— Думаю, я смогу с этим жить. Взрослеть — хуже всего. Это просто не для меня, понимаешь?

Я снова смеюсь. Вилла уже достаточно взрослая. Она просто игривая. Она веселая. Она подходит мне.

— У тебя строгие порядки со всеми парнями в баре. Думаю, ты более взрослая, чем тебе кажется.

— Возьми свои слова назад! — Она смеется, а потом добавляет: — И трахни ковбоя. Сделай это.

Вилла всегда была и остается той, кто меня успокаивает, кто поддерживает меня, когда мне плохо, это она гладила меня по спине, когда я плакала из-за Роба.

Но иногда она ошибается.

— Ты хочешь, чтобы я разрушила свою многообещающую карьеру, переспав со своим подростковым кумиром, который, судя по всему, ненавидит меня до глубины души? О, спасибо. Я обязательно подумаю над этим.

— Это все, о чем я прошу, понимаешь?

Мы хихикаем вместе, как делали это последние пятнадцать лет. У меня не так много друзей. Но я предпочла бы иметь одну Виллу, чем целую группу людей, которые на самом деле меня не понимают.

Я замечаю впереди подъездную дорожку и замедляю движение, чтобы прочитать цифры на заборе.

— Мне нужно идти. Я напишу позже.

— Буду ждать. Люблю тебя.

— Я тебя тоже люблю, — рассеянно говорю я, прежде чем вздохнуть с облегчением: цифры совпадают с теми, что Ретт написал на клочке бумаги. Я выключаю Bluetooth и сворачиваю на подъездную дорогу, готовая столкнуться с любым беспорядком, в который меня втянул мой отец.

Заборы из необработанных столбов тянутся вдоль территории. Главные ворота пропускают меня, и эти столбы возвышаются высоко над дорогой. Перекладина, пересекающая верхушку, украшена кованым железным знаком в форме колодца желаний. А внизу, на двух узких цепочках, болтается деревянная плита с выбитыми на ней словами «Ранчо «Колодец желаний».

Территория вокруг Честнат-Спрингс действительно поражает. Я чувствую себя так, словно перенеслась на съемочную площадку «Йеллоустоуна» [12]. И у меня от этого совершенно кружится голова. Прощай, душный офис, здравствуй, бескрайняя земля.

Ретт Итон что, смотрит на меня так, будто я сбитое животное?

Да.

Но в восторге ли я от того, что покинула офис и займусь чем-то другим?

Тоже да.

Я собираюсь по-настоящему насладиться этим. Собираюсь взять быка за рога, выполняя эту задачу. Я хихикаю над своей шуткой, когда протягиваю руку вперед и убавляю громкость альбома The Sadies, который включила до того, как Вилла позвонила мне.

Я оглядываюсь по сторонам и снижаю скорость. Я поворачиваю голову, когда гравий хрустит и трещит под колесами моего автомобиля. Клянусь, с каждым взглядом вид становится все лучше и лучше. Март в Южной Альберте немного прохладный. Может быть холодно и снежно, но потом появляется сухой ветер, и воздух становится теплым и мягким. Трава еще не стала густой. Это просто поля болотно-коричневого цвета. Как будто ты видишь, что под ним скрывается зелень, готовая появиться. Но еще не совсем.

В это время есть что-то однообразное в слегка холмистых полях, которые сливаются с серыми вершинами на западе. Скалистые горы служат границей предгорий, возвышаясь над всем своими нетронутыми белыми вершинами.

Я провела годы в офисе моего отца на тридцатом этаже, глядя в окно и мечтая оказаться там. Представляя, как провожу лето, исследуя горы и деревенские городки, лежащие между ними. Но вместо этого я оказывалась запертой в его глянцевом офисе. Или, если копнуть глубже, в бледно-зеленой комнате. Без достаточного количества энергии, чтобы встать с постели.

Неужели это рабочее задание настолько нелепо, что мне было трудно сохранять невозмутимое выражение лица во время той встречи?

Абсолютно.

Но я собираюсь извлечь из этого максимум пользы. По крайней мере, я смогу смотреть на горы и чувствовать ветер, дующий в лицо, а не вдыхать запах пригоревшего кофе и черствых круассанов, которые Марта готовит каждое утро. Или комнаты, пахнущей антисептиком и антибактериальным хозяйственным мылом. Тем, которое не должно пахнуть, но аромат которого начинаешь чувствовать, если вдыхаешь его долгое время.

Длинная подъездная дорожка тянется передо мной, пока не исчезает в роще тесно посаженных, но безлистных тополей. Между их ветвями проглядывают очертания большого дома.

Я прихожу в себя и начинаю разглядывать его. Толстые бревна служат каркасом для дома, а сам он слегка изогнут в форме полумесяца и обрамлен деревьями, которые каким-то образом сливаются с линиями холмов позади него. Дом кажется просторным, и я отмечаю, какие в нем массивные окна. Нижняя подпорная стена покрыта каменным фасадом, который переходит во что-то вроде винилового сайдинга мягкого шалфейного цвета. Он идеально контрастирует с теплым окрашенным деревом и кровлей из кедровой дранки.

Дома, в которых я выросла, почти не вписывались в ландшафт, борясь с ним своими острыми углами и резкими тонами. Этот дом, какой бы он ни был большой, выглядит так, словно появился из-под земли. Как будто он — это часть пейзажа.

Похоже, ему здесь самое место.

В отличие от меня.

Я бросаю взгляд вниз, на свой наряд, когда выхожу из припаркованной машины. Черная трикотажная юбка, шелковая клетчатая рубашка на пуговицах и пара коричневых лодочек на высоком каблуке с красивым острым носком — нелепый выбор, учитывая обстановку.

Даже несмотря на то, что этот наряд поражает.

Я привыкла одеваться так каждый день и получаю такое удовольствие, выбирая вещи, которые заставляют меня чувствовать себя увереннее, что даже не задумываюсь о том, как забавно могу выглядеть в этой одежде.

На самом деле я ничего не знаю о том, что я должна делать. Когда Ретт нацарапал свой адрес на клочке бумаги, он так сильно надавил на ручку, что на страницах под ней остались вмятины.

А затем он вылетел из зала, как ураган, не сказав больше ни слова.

Улыбка тронула губы моего отца, когда мы все повернули головы вслед Ретту Итону. Я видела его широкие плечи, его длинные волосы. Но я определенно не смотрела на его задницу.

В конце концов, я профессионал.

— Хорошее начало, — пошутил мой отец, как только Ретт оказался вне зоны слышимости.

Итак, это были все мои инструкции. Адрес. И слова отца:

— Исправь это, Саммер. Я верю в тебя.

О, и еще:

— Не позволяй этому ублюдку пробраться в твою кровать.

Я улыбнулась и спросила:

— А как насчет его кровати?

— Ты сведешь меня в могилу, девочка, — простонал он, выходя из зала заседаний и ухмыляясь, словно Чеширский кот.

И на этом все. Словно идея вовлечь меня в жизнь моей детской любви просто замечательная. Хотя отец, вероятно, даже не помнит об этом.

Я знаю, что это испытание. Испытание огнем. Если я смогу выполнить это задание, то не только произведу впечатление на своего отца, но также докажу всем остальным в компании, что я на что-то способна. На что-то, что, как мы оба знаем, мне нужно сделать, если я планирую продвинуться по карьерной лестнице в «Хэмилтон Элит». Чтобы то, что меня приняли на работу, не казалось следствием тесных связей, я должна быть великолепной в том, что делаю.

Это нелегкое задание, но ничто в моей жизни не давалось мне легко, так что, возможно, оно не кажется таким пугающим, как должно.

— Ты няня?

Я поворачиваю голову на глубокий скрипучий голос, к переднему крыльцу дома. Пожилой мужчина с серебристыми волосами прислоняется к большому бревенчатому столбу, скрестив руки на груди, на его лице застыла ухмылка. Поношенная черная ковбойская шляпа у него на макушке опускается в знак приветствия, когда он проглатывает смешок.

— Прошло много времени с тех пор, как я приглашал в дом няню для кого-либо из моих мальчиков.

Я выдыхаю смех и опускаю плечи, сразу чувствуя себя непринужденно рядом с этим мужчиной. Ретт может смотреть на меня так, словно я букашка на его лобовом стекле, но этот человек просто очарователен.

Я улыбаюсь ему, упирая кулаки в бедра.

— Прошло много времени с тех пор, как я с кем-то нянчилась.

— Я думаю, вам было бы легче даже с самым невоспитанным ребенком, — говорит он, шагая ко мне.

У меня возникает смелая догадка о том, кто этот человек.

— Я полагаю, угроза рассказать обо всем его отцу мне нисколько не поможет, да?

Мужчина улыбается в ответ — на обветренной коже вокруг его глаз появляются морщинки — и протягивает мне ладонь.

— Этому дьяволу никогда не было дела до того, что я говорю. — Он подмигивает, и я крепко пожимаю его ладонь. — Харви Итон, отец Ретта. Рад с вами познакомиться. Добро пожаловать на ранчо «Колодец желаний».

— Саммер Хэмилтон. Я тоже рада с вами познакомиться. Не знала, чего ожидать, когда подъехала. Не уверена, что мы с Реттом вчера хорошо поладили, — признаюсь я.

Харви отмахивается и, когда я нажимаю кнопку, чтобы открыть задний люк, тянет руку, чтобы забрать мой чемодан.

— Ну, я приготовил для вас комнату здесь, в главном доме. Вы можете ожидать, что Ретт станет дуться, как маленький мальчик, у которого отняли его любимую игрушку. А когда его братья узнают о вас, я думаю, он будет вести себя совершенно отвратительно, потому что они устроят ему что-нибудь жесткое.

Я морщусь.

— Повезло мне.

Харви фыркает и машет рукой в сторону дома.

— Не беспокойтесь, мисс Хэмилтон. Они хорошие мальчики. Немного грубоватые, но тем не менее хорошие. — Он оглядывается на меня через плечо, на его губах насмешливая улыбка. — К тому же что-то подсказывает мне, что вы прекрасно справитесь с этой командой.

Я сжимаю губы. Если я дожила до своего возраста с Кипом Хэмилтоном в качестве отца и босса, пара ковбоев не станут проблемой, но я этого не говорю. Не хочется ничего сглазить. Поэтому я отвечаю:

— Пожалуйста, зовите меня Саммер.

Он придерживает входную дверь открытой и широко размахивает одной рукой.

— Заходи, Саммер. Давай устроим тебя и накормим, прежде чем ты встретишься лицом к лицу с маленьким монстром.

Я качаю головой и хихикаю, заходя в дом. Очевидно, моя оценка Ретта не слишком далека от истины. Или, по крайней мере, его отец не заставляет меня чувствовать, что меня ждут беззаботные времена. Камень сомнения опускается в мой желудок, тревога просачивается сквозь тело. Что, если я не справлюсь с этим? Что, если я потерплю неудачу? Всегда ли я буду той, кто не может все сделать правильно?

Мой внутренний монолог улетучивается, когда я осматриваю дом изнутри. Тема теплого дерева, присущая его внешнему облику, продолжается и здесь. Потолки с деревянными балками и темно-зеленые стены делают помещение уютным, несмотря на высокие открытые площадки. Полы в доме из темного дерева, широкие доски слегка потерты в некоторых местах. И, когда я смотрю, как Харви ходит по ним в своих ботинках, думаю, что понимаю почему.

Слева от себя я вижу гостиную с мягкими кожаными диванами перед огромным камином. Голова животного, похожего на оленя, висит на стене. Его черные мраморные глаза сверкают настолько ярко, что кажутся живыми. А рога, как толстые, богато украшенные ветви, тянутся высоко и нависают над ней.

Я сжимаю губы. Не имею ничего против охоты, но я настолько городская девушка, что вид этого величественного животного, подвешенного в доме, заставляет меня немного грустить об олене и о том конце, с которым он мог столкнуться.

Давайте будем честны. Я думаю о Бэмби.

Я отбрасываю эту мысль и говорю себе не падать духом. Не падать духом? О боже. Что со мной не так?

Перед нами гигантская кухня с большим деревянным столом посередине, и я уже могу представить, как все эти парни-ковбои заваливаются сюда после долгого дня на ранчо, чтобы разделить большой семейный ужин.

— Сюда, вниз. — Голос Харви уводит меня, и мы поворачиваем направо по коридору, освещенному медными бра на стенах. — Да, эта комната находится на первом этаже, но мы постараемся не шуметь по утрам. У нас с Реттом комнаты наверху, так что я подумал, что это даст тебе немного больше свободы вдали от нас, мужчин. К спальне примыкает ванная комната. Шкаф здесь тоже самый большой.

Он останавливается с моим чемоданом. Моим очень-очень полным чемоданом.

— Думаю, что я сделал правильный выбор.

Я чувствую, что мои щеки немного порозовели. Такому мужчине, как Харви Итон, я, должно быть, кажусь настоящей городской девушкой.

— Я не знала, чего ожидать от этого задания.

Он добродушно посмеивается.

— Ожидай родео, девочка. Я люблю своего мальчика. Но он наказание. Всегда был таким. Если подумать, я не уверен, что кто-то когда-либо по-настоящему занимался Реттом. Младший мальчик и все такое. Даже его младшая сестра оказалась более зрелой из них двоих. Той, кто присматривал за ним, потому что Ретт нуждался в присмотре. Мой совет? Не дави слишком сильно. Он просто оттолкнет тебя.

Я киваю, слегка округлив глаза. Он выставляет Ретта совершенно сумасшедшим.

— Мудрый совет, мистер Итон.

Он бросает мой чемодан прямо за дверью комнаты в самом конце коридора.

— Девочка, если я зову тебя Саммер, ты зови меня Харви. Мы поняли друг друга?

Я улыбаюсь ему и вхожу в комнату.

— Поняли.

— Хорошо. — Он выходит обратно в холл. — Не торопись, располагайся. Я буду на кухне. Когда ты будешь готова, мы можем поесть, и потом я покажу тебе окрестности.

— Замечательно. — Я одариваю его самой лучезарной улыбкой, на какую только способна, прежде чем он неторопливо уходит обратно по коридору.

Когда я закрываю за ним дверь, то прислоняю голову к прохладному дереву и делаю глубокий вдох, чтобы прогнать тревогу.

И я молюсь о терпении, потому что что-то подсказывает мне, что оно мне понадобится.

Саммер Хэмилтон подъехала на своем модном внедорожнике, вырядившись в нелепый строгий наряд, как будто она собралась прогуляться по городу, а не появиться на скотоводческом ранчо.

Поэтому я решил не появляться. Может, я и оказался в ловушке с ней, но мне не обязательно должно это нравиться.

А мне и не нравится. Я чертовски ненавижу, когда со мной обращаются как с ребенком или как с тупицей. Или еще хуже, как будто я какой-то преступник. Я надеялся, что сон в моей собственной постели и некоторое время на размышления о том, чтобы смириться с моим новым положением, помогут мне почувствовать себя немного менее подавленно, менее оскорбленно.

Но я все равно чувствую себя отбросом.

Вот почему я здесь вбиваю в землю столбы со своим старшим братом. Устанавливаю новые линии ограждения для некоторых из его лошадей, чтобы быть ближе к его дому, который находится прямо за гребнем большого холма, подальше от того места, где живем мы с отцом. Кейд вытаскивает столб из багажника своего пикапа и с ворчанием перекидывает его через плечо. Он больше всего похож на отца: широкие плечи, коротко подстриженные волосы. Единственное, чего не хватает, — усов. Это то, из-за чего я люблю его донимать, потому что он угрюмый засранец. Все очень просто.

— Когда ты собираешься отрастить усы и стать настоящим стариком Итоном?

Он свирепо смотрит на меня, прежде чем опустить столб и выровнять заостренный конец в нужном месте.

— Не знаю. Когда ты подстрижешь волосы, Рапунцель?

Такое приятное чувство. Такое родное. Выводить Кейда из себя — одно из моих любимых занятий в прошлом. И он такой чертовски ворчливый, что это никогда не перестанет доставлять удовольствие. Он только лает, но не кусается — один из самых милых парней, которых я знаю.

Если не обращать внимания на то, какой он придурок.

Я снимаю кепку и перекидываю волосы через плечо, стараясь не морщиться от укола боли в плече. Или в опухшем колене. Или от ломоты в спине.

Какая из меня Рапунцель? Я больше похож на Шалтая-Болтая.

— Никогда. Как я вытащу принцессу через свое окно?

Он фыркает и хватает прицепной столбостав [13], в то время как я беру на себя удержание столба вертикально.

— Только одна принцесса, брат? Не похоже на тебя.

Я закатываю глаза. Кейд — монах в этой семье. Не думаю, что видел его хоть с одной женщиной после его развода.

— Я просто хочу, чтобы секса было достаточно для нас обоих, — вру я. Эта часть меня изменилась. В последние пару сезонов это уже не так привлекательно. Не так, как раньше. Это приносит проблемы, и я устал от необходимости проводить время с людьми, которые только чего-то хотят от меня, или с теми, которые видят во мне какой-то трофей.

Кейд протягивает руку и срывает кепку с моей головы.

— Придурок. Ты собираешься помогать мне или просто будешь стоять там с красивым видом?

Я отступаю и скрещиваю руки на груди.

— Я красивый, да? Люди продолжают говорить мне это. — Я уклоняюсь, потому что не хочу признаваться, что мое тело совершенно измотано. Все, что я получу, — нотацию о том, что мне нужно уйти из спорта, что я слишком долго этим занимаюсь.

Проблема в том, что я зависим.

Езда на быках — это кайф, который я не могу ничем заменить. Выброс эмоций, за которым я не могу перестать гоняться.

— Дядя Ретт! — Тихий, слащавый голос заставляет меня улыбнуться, и я благодарен за то, что отвлекаюсь.

Кейд оглядывается через плечо, озабоченно сдвинув брови.

— Люк! Как дела, малыш? Я думал, ты с миссис Хилл, — говорю я.

Мой племянник улыбается мне, обнажая свои маленькие белоснежные зубки, на его лице появляется озорное выражение.

— Я сказал ей, что хочу поиграть в прятки.

— Так…

Люк смотрит на своего отца, прячась за мной, как будто знает, что у него скоро будут неприятности. А потом он наклоняется ближе ко мне и подносит руку ко рту.

— А потом я вместо этого побежал сюда.

Его глаза расширяются, когда он замечает выражение моего лица, а затем выражение лица отца, который, вероятно, хмурится позади меня. Я стараюсь не смеяться.

Но терплю неудачу. Это выводит меня из равновесия, и я разражаюсь громким смехом. Этот парень изматывает моего брата. Он разряжает обстановку — и бог знает, Кейду это нужно.

Тем не менее мы все — кучка слабаков, когда дело касается Люка. Наша младшая сестра, возможно, и уехала с ранчо, но теперь у нас есть Люк, которого мы обожаем.

— Деда ищет тебя, — продолжает мальчик.

— Люк. — Кейд подходит ко мне сзади. — Ты хочешь сказать, что сбежал от своей няни, чтобы помочь деду найти Ретта? Потому что это звучит так, будто ты лезешь не в свое дело.

Люк поджимает маленькие губки, и, клянусь, я чувствую, как в его голове крутятся шестеренки. Ему почти пять, он чертовски умен — настоящий нарушитель спокойствия. Но все еще слишком маленький, чтобы понять, когда он все испортил.

Он обходит этот вопрос стороной, стратегически расширяя глаза.

— Деда искал тебя дома. Он с леди.

У меня вырывается стон, потому что я знаю, что это значит. Леди. Невозможно подобрать более подходящее слово для описания Саммер Хэмилтон. Принцесса моего агента.

Взгляд моего брата устремляется на мое лицо.

— Леди? Ты наконец-то кого-то обрюхатил?

Кейд такой придурок.

— Да чтоб…

— Что значит «обрюхатить кого-то»?

Мы оба тупо смотрим на Люка, но прежде чем успеваем ответить, на вершине холма появляются отец и Саммер.

— Ты сделаешь меня снова дедушкой, Ретт? — Отец посмеивается, подходя ближе. Он не должен слышать так хорошо в его возрасте. Раздражает, что мимо него ничего не проходит.

Я упираю руки в бедра и поднимаю лицо к голубому небу, выдыхая горячий воздух и наблюдая, как он превращается в пар, танцующий в атмосфере.

— Извини, что разочаровываю, — бормочу я, поворачиваясь к ним и пытаясь игнорировать хмурый взгляд Кейда. У него их много: довольный хмурый взгляд, усталый хмурый взгляд… Полагаю, у него даже есть какой-нибудь похотливый хмурый взгляд, который он прячет последние несколько лет.

— Саммер здесь, Ретт, — начинает отец, взглядом говоря, что мне лучше вести себя прилично. Я видел этот взгляд всю свою жизнь. — Ты не упомянул, какая она восхитительная. Ты знал, что она только что окончила юридический факультет?

Я поднимаю брови. Должен признать, что это немного впечатляет. Но также ужасает. Она чопорная, умная, образованная, и ей поручено нянчиться со мной.

И к тому же безумно красивая. Она переоделась в джинсы, и я изо всех сил пытаюсь не смотреть на то, как они облегают ее миниатюрную фигуру.

Несколькими уверенными шагами мой брат сокращает расстояние между собой и Саммер, протягивает ей длинную мускулистую руку.

— Кейд Итон. — Его голос резок, но я знаю, что он не трясет ее руку так сильно, как делает это обычно, здороваясь с кем-то. В ней есть что-то нежное, а Кейд, может, и сварливый засранец, но он также и джентльмен.

— Саммер Хэмилтон. — Она улыбается, и это все еще граничит с ухмылкой. Как будто ее все это забавляет. Когда она одна, держу пари, она мило, долго, как богатая девочка, смеется за надо мной.

— И, прости, но откуда ты знаешь Ретта? — Хмурый взгляд Кейда теперь стал любопытным.

Вот он, момент, когда все от души посмеются надо мной. Мой отец уже знает, но как бы он ни шутил, не думаю, что он может переложить на меня ответственность. Мы оба знаем, что мои придурковатые братья получат настоящее удовольствие от того, что Младший Братик попал в неприятности. Снова.

Он просто будет сидеть сложа руки и наслаждаться, наблюдая, как все это разворачивается.

Но Саммер не колеблется.

— Я новый младший агент в его фирме. Просто пытаюсь освоиться с кем-то состоявшимся. — Ее улыбка мягкая и скромно-искренняя.

И она лжет сквозь свои чертовы зубы.

Девушка хороша. Я отдаю ей должное.

Брови моего брата сходятся вместе, а глаза моего отца мерцают, когда он наблюдает за обменом репликами. Я задерживаю дыхание, надеясь, что это все, что нужно. Может быть, только может быть, мне это сойдет с рук, не поставит меня в неловкое положение.

Голова Кейда дергается.

— Но почему ты зде…

— Я голоден, — объявляет Люк.

— Еще бы, — отвечает Саммер. — Какая твоя любимая еда?

Мгновенное перераспределение. Мой папа ловит мой взгляд и подмигивает.

— Попкорн!

Почему дети всегда все восклицают? Как будто они собираются выиграть какой-то приз за то, что выкрикнули это первыми.

Саммер выгибает бедро и скрещивает руки на груди, будто анализирует ответ Люка.

— С добавлением M&M's?

— О-о-о! — восклицает Люк, в то время как остальные из нас, мужчин, морщат носы. — У меня никогда такого не было!

— Нет? — Ее глаза драматично вспыхивают, когда она приседает.

— Что такое эмнеменс? [14] — спрашивает Люк, признавая, что он ни черта не понимает, о чем она говорит. Это всего лишь обмен милыми репликами, но я перевожу взгляд на своего брата, гадая, не влюбился ли он в Саммер Хэмилтон с первого взгляда. Но Кейд просто кажется озадаченным.

— Это конфетки. С шоколадом. И арахисом. По дороге сюда я видела магазины, в которых они наверняка есть. Я уверена, твой папа взял бы тебя с собой, чтобы купить их.

А вот теперь Кейд выглядит невероятно раздраженным.

— Мы можем, папа? — Большие голубые глаза Люка загораются от восторга.

— После того, как ты сбежал от бедной старой миссис Хилл? — У Кейда отвисает челюсть, и он бросает на Саммер неодобрительный взгляд. Некоторые женщины съежились бы под этим хмурым взглядом, но не эта.

Она пожимает плечами и одними губами произносит:

— Извини.

Саммер выглядит немного огорченной, когда Кейд с Люком поворачиваются к своему дому, чтобы уйти. Но когда она оглядывается на меня через плечо, ее губы трогает самодовольная ухмылка.

И в этот момент я понимаю, что она совсем не огорчена. Весь этот диалог — совершенно преднамеренный способ прервать поток вопросов моего брата.

Чтобы помочь мне сохранить лицо.

— Я пойду помогу Кейду с Люком, — говорит отец, опуская голову, чтобы скрыть ухмылку.

Он уходит, и это значит, что Саммер и я здесь, на вершине сухого, поросшего кустарником холма, впервые остаемся совсем одни. Но она не обращает на меня никакого внимания. Просто стоит и смотрит поверх холмов на вершины Скалистых гор.

Она так неподвижна, что несколько мгновений я не могу не наблюдать за ней. Прохладный ветер свистит в голых ветвях редких деревьев. В воздухе ощущается сильный порыв, Саммер поднимает плечи, и пуховое пальто трется о серьги, а ветер развевает за ее спиной шелковистые каштановые волосы.

А потом она выдыхает, глубоко и тяжело, и я наблюдаю, как ее плечи медленно опускаются, очарованный ее реакцией. Когда мой взгляд опускается ниже, я качаю головой. Я должен помнить, что, даже если она мне помогла, мы с ней не друзья.

Мы даже не на одной стороне.

— Используешь пятилетнего мальчика, чтобы добиться своего. Это не слишком низко?

Она издает смешок и засовывает руки в задние карманы, прежде чем повернуться ко мне лицом. Ее глаза широко раскрыты.

— Я не использовала его. Только просветила. Смешать конфеты с попкорном — жизненный опыт, который заслуживает получить каждый ребенок.

— Кейд возненавидит тебя за это.

Ее губы сжимаются, и она пожимает плечами, выглядя действительно равнодушной к такой перспективе.

— Думаю, мне остается надеяться, что я понравлюсь Брату номер три. Или, может быть, мне повезет с трифектой? [15] Заставить вас всех возненавидеть меня? Это могло бы сыграть мне на руку.

У этой девушки есть яйца.

— Ты могла бы сказать правду.

— Могла.

Мои зубы скрипят.

— Осваиваешь основы? Мы оба знаем, что ты здесь, чтобы нянчиться со мной.

Она наклоняет голову и смотрит на меня самым нервирующим образом.

— Я думаю, мы видим все так, как нам хочется. Я новичок в фирме. Они только недавно наняли меня, до этого я была просто стажером… А ты состоявшийся. И я была бы идиоткой, если бы думала, что я здесь не для того, чтобы чему-то научиться. Или Кип послал бы кого-нибудь с большим опытом, нет?

Сказав это, она идет обратно к главному дому.

— Почему ты тогда просто не подставила меня? В конце концов они догадаются обо всем.

— Потому что это не моя работа. Не отставай, нам нужно кое-что обсудить.

Я задерживаюсь на несколько минут, потому что, когда Саммер Хэмилтон говорит мне прыгать, я отказываюсь отвечать вопросом: «Как высоко?»

Мужчины такие хрупкие.

Я сказала Ретту не отставать, и я почти уверена, что он стоял на том поле, дуясь, просто чтобы доказать свою точку зрения. Это в некотором роде забавно. Мои губы подрагивают, когда я раскладываю свои файлы и ноутбук на столе в гостиной.

Нам нужно составить расписание на ближайшие месяцы, и для этого мне понадобится «Родео Кинг».

Наконец я слышу хлопок задней двери и тяжелые шаги, направляющиеся в мою сторону. Краем глаза я замечаю его фигуру. Его широкие плечи, непослушные волосы и темный затылок. Нужно быть мертвым, чтобы не заметить такого человека, как Ретт Итон.

Он не милый и не лощеный. Он суровый и немного грубоватый.

Он настоящий мужчина.

На сто процентов отличается от любого мужчины, которого я встречала. Такие девушки, как я, обычно не общаются с такими мужчинами, как он. Мы даже не вращаемся в одних и тех же кругах, но это не мешает мне ценить его. То, как пара «Вранглеров» подходит ему, не изменилось с его первых дней на заезде.

— Я боялась, что на тебя напал медведь, — объявляю я, усаживаясь на одно из кожаных клубных кресел.

— Черные медведи редко нападают на людей, — хрипит он, входя в гостиную и разглядывая мои бумаги так, как будто это может быть взрывчатка или что-то в этом роде.

— Гризли?

— В основном держатся гор, — ворчит он.

— Ладно. Кугуар?

Он возвышается надо мной и приподнимает бровь.

— Да, — вздыхаю я и откидываюсь на спинку удобного кресла, чувствуя давление его медового взгляда на мое тело. — Ты определенно выглядишь как приманка для пумы.

Он качает головой, в то время как я сдерживаю усмешку.

— Это будут долгие два месяца.

— Ты всегда можешь броситься в тот колодец, который я видела на обратном пути к дому, и избавить себя от страданий.

Этот комментарий отрезвляет его, и вместо того, чтобы ответить чем-нибудь легкомысленным, он усаживается на диван напротив меня и проводит руками по волосам. Между нами царит молчание, пока я внимательно рассматриваю его.

— Моя мама обычно загадывала желания у этого колодца вместе со мной и моими братьями. Совсем этого не помню.

Чеееееерт. Поговорим о том, что ты погорячилась, Саммер. Щемящее чувство в груди заставляет меня шумно откашляться.

— Мне жаль, — говорю я. Потому что это действительно так.

Он просто кивает, и я решаю сменить тему. Вернуть разговор к безопасному предмету, то есть к работе. Наше соглашение, которое он так ненавидит, предпочтительнее того, где я только что перегнула.

— Расскажи мне, как выглядели для тебя следующие два месяца до того, как я появилась.

— Ты имеешь в виду, до того, как я связался с тобой? Они выглядели довольно здорово.

Я просто киваю и тихо говорю:

— Да-а-а. — Покручиваю пальцем у виска, как будто раскачиваю лассо. Потому что не похоже, что он получает удовольствие. Он ведет себя так, будто я его враг, хотя на самом деле я здесь просто для того, чтобы облегчить ему жизнь.

Я тянусь к ежедневнику перед собой, беру свою любимую серебряную ручку и продолжаю смотреть на него, пока он не заговорит. Слушаю и отмечаю конкретные даты, пока он зачитывает их со своего телефона, полностью избегая зрительного контакта со мной.

Мы обмениваемся номерами телефонов и адресами электронной почты, и я ясно даю понять, что он должен вести себя как хороший мальчик, к которому никто не сможет придраться в течение следующих восьми недель.

Я не вдаюсь в подробности, потому что надеюсь, что он улавливает то, что я имею ввиду, когда говорю о его поведении — Маленькому Ретту нужно оставаться в штанах. Потому что необходимость диктовать мужчине сексуальную активность просто выходит за рамки моей зарплаты. Кип может сам позвонить ему и сообщить эти подробности. Ретту и мне нужно сохранять какое-то подобие достоинства, если мы собираемся провести следующие два месяца вместе.

Ретт отвечает ворчанием и смотрит в потолок, как будто хочет, чтобы он разверзся и поглотил его целиком. И, откровенно говоря, я не могу его винить.

— Хорошо. — Я постукиваю пальцами по открытой странице передо мной. — Итак, у нас есть три отборочных турнира. Пайн-Ривер — первый, затем Блэквуд-Крик и потом здесь, в Калгари. Это в некотором роде мило. В вашем туре всегда была остановка здесь?

— Ага.

— Нет покоя грешникам [16], да? Они идут подряд.

Он вздыхает и наконец на мгновение задерживает на мне взгляд.

— Всемирная федерация родео на быках, или ВФР, настолько конкурентоспособна, насколько это возможно. Если бы я уверенно не находился впереди и гонялся за очками, я бы, вероятно, сделал еще два заезда перед Вегасом. Обычно мы ездим туда каждые выходные.

— Точно. Мировой финал в Вегасе. — Я смотрю на дату в календаре. В этот день я освобожусь от этого задания и от этого ворчливого ковбоя.

— Чемпионат, а не финал. Ты вообще что-нибудь знаешь об этом виде спорта?

Я рисую звезду на этом квадрате календаря и тоскливо вздыхаю, прежде чем снова поднять голову, чтобы посмотреть на Ретта, сидящего напротив меня и занимающего почти все место на диване. Длинная рука перекинута через спинку, а ноги широко раздвинуты.

Мэнспрединг [17].

— Нет. Только то, что я нашла в Интернете. Но уверена, ты бы с удовольствием мне все об этом рассказал.

Он смотрит на меня так, словно пытается понять, как его жизнь превратилась в это, а затем спрашивает:

— Почему тебе нужно было идти на юридический факультет, чтобы стать агентом?

— Не нужно. Ну, не совсем. Но это большая работа по контракту, так что это определенно помогает.

— Ха, — это все, что он говорит, крутя серебряное кольцо на пальце. — Много занятий. Тебе, должно быть, это нравится.

Я одариваю его ровной улыбкой. Не уверена, что зашла бы так далеко, но я не собираюсь говорить об этом клиенту.

— Да. Ты можешь мне объяснить подсчет очков? Чтобы я понимала, что я буду смотреть в следующие выходные?

Он подозрительно смотрит на меня, а потом начинает:

— Итак, у нас есть двое судей. Каждый судья выставляет наезднику оценку от одного до двадцати пяти, быку тоже от одного до двадцати пяти. Сложи их и получишь общий балл из ста.

— И по чему они судят? — Я надеюсь, что, если я смогу заставить его говорить о чем-то, что ему нравится, он немного оттает.

— Важны несколько вещей. Их ловкость, скорость, поворачиваются ли они. Если тебе достается бык, который бежит по арене по прямой линии, ты не получишь хороших очков за стиль. Но стоит вытащишь того, кто захочет тебя убить, и он закружится по кругу, пытаясь сбросить тебя, — вот это здорово. — Ретт удивительно оживлен, когда рассказывает о спорте. Его возбуждение почти заразительно.

— Тогда наезднику приходится беспокоиться о своем положении. Своем равновесии. О контроле. — Он показывает мне, как это выглядит, перемещая руки в нужное положение. — О том, как он удерживает быка. Если ты сможешь подстегнуть его, он будет сопротивляться сильнее, и за это начислят дополнительные очки. И, конечно, ты должен продержаться целых восемь секунд.

— А если ты этого не сделаешь?

Он прищелкивает языком и наклоняет голову.

— Тогда никаких очков.

Я выдыхаю и постукиваю ручкой по столу.

— Сделай или умри, да? Я не могу дождаться, когда увижу это вживую.

Теперь он оглядывает меня с ног до головы, как будто не может до конца понять.

— Да. — Его язык прижимается к щеке. — Это действительно будет что-то.

Я не знаю, что, черт возьми, должно означать подобное высказывание, поэтому просто продолжаю:

— Я закажу нам авиабилеты и отели на эти даты. Мы должны прилететь на день раньше и улететь на день позже?

— Отдельные комнаты.

Я закатываю глаза.

Прощай, весь этот позитивный сдвиг. Этот парень действительно нервирует. Он заставляет весь мой профессионализм исчезнуть.

— Да ладно.

— Просто пытаюсь обозначить границы, принцесса. — Он издевается надо мной, но я не поддаюсь. Даже несмотря на то, что до глубины души желаю, чтобы Кип перестал называть меня так — особенно в присутствии других людей. — Твой отец сделал вид, что ты собираешься посадить меня на поводок.

— Только если ты увлекаешься подобными вещами. — Слова вылетают прежде, чем я осознаю, что говорю. Я вскидываю голову, чтобы оценить его реакцию. Я так привыкла к едким комментариям моего отца вместе со всеми остальными в офисе, что мне комфортно играть эту роль, даже с таким скучным человеком, как Ретт Итон.

Он смотрит на меня с самым невозмутимым выражением лица, когда задняя дверь снова открывается. Наш разговор прерван.

Люк со всех ног влетает в дом и прыгает на колени к Ретту. Слышатся еще более тяжелые шаги и глубокие голоса. Кейд заходит на кухню первым, за ним его отец, а затем еще один мужчина, должно быть, третий брат.

Он точная копия любого другого мужчины в этой семье, только глаза у него светлые. И он улыбается, как и его отец.

— Ты, должно быть, Саммер, — говорит он с одобрительной улыбкой, прислоняясь к дверному косяку. Его волосы коротко подстрижены, и в нем есть лоск, которого нет у Ретта и Кейда.

— Это Бо, — говорит Харви, выдвигая стул за огромным столом. — Ты застала его дома между командировками. — Я не могу не улыбнуться в ответ пожилому мужчине. Его гордость выплескивается повсюду.

Харви Итон любит своих мальчиков с яростью, которой я восхищаюсь.

— Приятно познакомиться с тобой, Бо. Я Саммер Хэмилтон. — Я мягко улыбаюсь, мне уже нравится семейная атмосфера здесь, в уютном доме. Даже если это избыток тестостерона.

— Вы уже закончили свою встречу? — спрашивает Харви, в то время как Кейд начинает рыться в холодильнике и доставать продукты для ужина.

— Да, — объявляет Ретт, прежде чем я успеваю что-либо сказать.

Я встаю, чувствуя себя достаточно отрешенной из-за холодного тона Ретта.

— Я не буду мешать.

— Куда ты направляешься, леди? — спрашивает Люк. — Сейчас время ужина. Я думал, ты теперь живешь здесь? Я слышал, как дедушка сказал это.

Я делаю глубокий вдох и смотрю вниз на Ретта: его глаза закрыты, на лице играет легкая улыбка.

Ему это идет.

— Ты сейчас здесь живешь? — Кейд вскидывает голову, на его лице появляется, кажется, его любимое выражение — стервозное.

— Эм. Только на некоторое время. — Мой взгляд останавливается на Харви, который качает головой и смотрит вниз, как будто знает, что сейчас произойдет.

— Подожди. — Голова Бо поворачивается между Реттом и мной, в каждой черте проглядывает веселье. — Твой агент живет с тобой? Почему?

— Это временно… — начинаю я.

— Это потому, что ты ударил того парня? — Бо продолжает, его умные глаза так ясно видят происходящее.

— Ты ударил кого-то? — спрашивает Кейд, сдвинув брови.

— Братец. Вам нужно время от времени включать телевизор. Вы живете в темные века. — Бо смеется.

Кейд поворачивается к Ретту, который все еще не открыл глаза.

— Он заслужил это?

Теперь Ретт улыбается по-настоящему широкой улыбкой.

— Чертовски сильно.

— Плохое слово, дядя Ретт! — Люк с самодовольной улыбкой хлопает руками по ушам.

Мой взгляд мечется между мужчинами в комнате, живущими в своем комфортном мире. Это забавно. Это очаровательно. Это так отличается от того, каким был дом моего детства.

— Он в затруднительном положении со своими спонсорами, вот и все, — уточняю я.

Кейд ворчит, нарезая морковь.

— Когда у него не было неприятностей?

— Подожди. — Лицо Бо светлеет. — Тебе назначили няню?

Ретт стонет и откидывает голову на спинку дивана.

— Мне тоже не нравится моя няня, дядя Ретт. — Люк гладит его, как собаку, и из меня вырывается смех. Потому что Ретт предсказал это. Харви предсказал это. Они точно знали, как все будет происходить, и такая степень близости согревает меня. Здесь уже царит хаос, и мне это нравится. От воодушевления у меня кружится голова.

— Следи за своими манерами, Лукас Итон, — произносит Кейд, вытаскивая сковороду из-под плиты. — Отвечай на вопрос, Ретт.

Ретт бросает взгляд на Бо и говорит:

— Вы можете связаться с моим агентом и получить комментарий.

Бо хрипло смеется и смотрит на меня, подняв руки в молитвенном жесте.

— Пожалуйста, Саммер. Порадуй меня. Скажи мне, что он наказан. Скажи мне, что он, тридцатидвухлетний мужчина, с постоянной няней.

Я сжимаю губы, стараясь подобрать слова, чтобы не подставлять Ретта — как бы сильно мне этого ни хотелось.

— Я новичок в фирме. Это задание позволит мне получить некоторый опыт работы за пределами офиса.

— Да. Мне она тоже так сказала, — вмешивается Кейд, приправляя огромный кусок говядины. — Хотя я думаю, что мисс Хэмилтон, возможно, полное брехло.

— Следи за своими манерами, папочка! — кричит Люк, и в это же время раздается голос Харви:

— Кейд!

Я прижимаю руку ко рту, чтобы скрыть улыбку. Когда ты растешь рядом с Кипом Хэмилтоном, несколько плохих слов не могут тебя смутить.

— Я пойду поужинаю в городе, оставлю вас наедине. Не хочу быть помехой.

Бо поднимает руку, чтобы остановить меня.

— Ни за что, Саммер. Ты присядешь и расскажешь нам все за знаменитым тушеным мясом, приготовленным Кейдом. А потом я предлагаю нам всем отправиться в город и выпить в «Рейлспур», чтобы ты могла получить теплый прием в Честнат-Спрингс и познакомиться с моим приятелем Джаспером.

— Джаспер дома? — Харви, с веселым выражением лица наблюдавший за внуком, поднимает голову.

И вот так я втягиваюсь в ужин, состоящий из сытной домашней еды, дружеских насмешек и приятного смеха.

Теперь, когда разговор не касается только нас, даже Ретт повеселел, хотя и продолжает избегать моего взгляда.

Ретт и я едем в полной тишине, и это хорошо. Это дает мне возможность познакомиться со всем, что я вижу за окном.

— Поверни здесь. — Один небольшой поворот выводит нас на тупиковую боковую улочку, в конце которой находится «Рейлспур».

Паб — это не то, чего я ожидала от маленького городка. На самом деле сам Честнат-Спрингс — это не то, чего я ожидала от маленького городка. Думаю, мы с отцом посмотрели слишком много старых вестернов, и теперь я начинаю понимать, что я действительно неосведомленная городская девушка.

Потому что Честнат-Спрингс прекрасен. Выложенные кирпичом тротуары на главной улице очаровательны, как и декоративные фонарные столбы с маленькими городскими флагами, свисающими с них. Предприятия здесь сохранили исторические фасады, хотя в остальном их модернизировали или доработали. Старые кирпичные здания с эффектными арками или очаровательными красочными навесами выстроились по обе стороны Розвуд-стрит, главной улицы города.

И паб — тоже не какая-нибудь забегаловка в маленьком городке. Это… ковбойский стиль.

— Это старая железнодорожная станция? — спрашиваю я, въезжая на парковку, на которую Ретт только что молча указал.

— Ага.

— Пожалуй, по названию можно было бы догадаться [19], — говорю я в основном для себя, поскольку Ретт ограничивается ворчанием и односложными ответами — прежде чем остановиться на месте, которое не слишком далеко от двери.

Он хмыкает.

Я поворачиваюсь к нему: он отстегивает ремень безопасности, как будто хочет выбраться как можно быстрее.

— Ты всегда такой немногословный? Или это специально для меня?

— Мне это не нужно, — бормочет он перед тем, как захлопнуть пассажирскую дверь у меня перед носом и устремиться к бару.

Я откидываюсь на спинку сиденья и пренебрежительно фыркаю.

Как и всегда, спрашиваю себя.

Если бы это было мое последнее мгновение в жизни, каким бы я хотела, чтобы оно было?

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, будто это может помочь набраться терпения, чтобы справиться с приставленным ко мне большим засранцем — наездником на быках. Потому что в свои последние минуты я бы хотела чувствовать себя счастливой. Если я выйду из этой машины и меня собьют, я хочу быть в хорошем настроении, а не злиться на какого-нибудь длинноволосого, широкоплечего, круглолицего ковбоя.

Саммер Хэмилтон так не поступает.

Только не сегодня.

Вдруг моя дверь резко распахивается.

— Тебя что, удар хватил? — Ретт смотрит на меня сверху вниз, губы недовольно поджаты.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, в замешательстве нахмурив брови. Я думала, он ворвался в бар.

— Открываю для тебя дверь. А теперь выходи.

Мои губы приподнимаются, и я тихо хихикаю, когда понимаю, что он пытается выглядеть джентльменом, в то же время будучи сварливым засранцем. Я выхожу из своего внедорожника, похлопываю по капоту и тихо говорю машине:

— Прости. — Потому что этот придурок слишком сильно хлопнул дверью.

Мы не смотрим друг на друга, пока идем, но Ретт мягко касается моего плеча и жестом показывает мне поперек своего тела. Он сдвигает меня на противоположную сторону, а сам занимает место у дороги.

У меня аллергия на этого человека.

Он открывает дверь бара, хватаясь за одну из длинных латунных ручек, которые тянутся почти по всей длине деревянной рамы. Как только я прохожу мимо, Ретт уходит, не сказав ни слова, а я остаюсь любоваться интерьером паба.

Длинный бар занимает все место вдоль левой стены помещения, а основное пространство усеяно столиками с высокими столешницами. Чуть дальше я вижу подиум с бильярдным столом, бордовыми кожаными диванами и камином.

Ретт явно направился прямиком к бару, и несколько местных жителей загнали его в угол. Мужчины обмениваются похлопываниями по спине и рукопожатиями, но в приветствии чувствуется напряженность, и я не могу не задуматься о том, что они ему говорят.

Бо задержался, чтобы забрать друга, и отстает от нас на несколько минут, поэтому я решаю пройти позади Ретта и узнать, смогу ли что-нибудь подслушать, прежде чем отправиться в дамскую комнату и скоротать время до прихода людей, которые действительно признают мое существование.

На мне все еще мои любимые обтягивающие джинсы-скинни и белая блузка с прорезями. Я даже дополнила этот наряд парой супермилых ботильонов, которые кажутся мне немного деревенскими. Из минусов — каблук, но это неважно.

Можно вывести девушку из города и все такое.

Но местным, должно быть, ясно, что я не здешняя, потому что я определенно привлекаю к себе взгляды, когда пробираюсь между столиками. Ретт устремляет на меня взгляд, когда я наклоняюсь в его сторону, но даже это говорит о том, что он хотел бы не замечать меня.

Это очевидный намек на то, что он предпочел бы не общаться со мной прямо сейчас, поэтому я прохожу мимо него, улавливая запах его одеколона. В нем есть лакричная нотка, которую я раньше не замечала, и еще запах кожи. Не знаю, то ли дело в его ботинках, то ли в ремне, то ли просто в том, что такому суровому мужчине полагается пахнуть чем-то столь мужественным.

В любом случае — сочетание пьянящее. Оно заставляет меня глубоко вдохнуть, проходя мимо, как бы странно мне от этого ни было.

Так уж выходит.

Один мужчина сжимает плечо Ретта.

— Мы знаем тебя, Ретт. Мы знаем твою семью. То, что СМИ говорят о тебе, не имеет значения. Ты хороший мальчик.

Я почти фыркаю. Мальчик. Может быть, в этом-то и проблема.

Все по-прежнему нянчатся с ним, как с маленьким мальчиком, вместо того чтобы сказать ему, что он должен нести ответственность за свои поступки. Должны ли у него быть проблемы из-за того, что он сказал? Нет. Но ему также не нужна куча похлопываний по спине из-за этого.

Туалет находится сразу за баром. Я толкаю дверь и обнаруживаю гораздо больше женщин, прихорашивающихся под яркими галогеновыми лампами, чем ожидала увидеть здесь в понедельник вечером.

Я улыбаюсь им той странной улыбкой с закрытым ртом, которой часто одариваю незнакомцев вместо того, чтобы просто поздороваться. Я знаю, она выглядит болезненно, принужденно — немного в духе серийного убийцы, — но все равно продолжаю так делать.

Это проблема, и я не могу остановиться.

Они подозрительно смотрят на меня, и их разговор прерывается, но, как только я запираюсь в кабинке, они продолжают, будто меня здесь вообще нет.

— Вы видели Ретта Итона в баре? — Вопрос девушки встречен хором стонов и охов, как будто он королевский краб и миска сливочного масла или что-то в этом роде.

Другая девушка прерывает ее.

— Никто не позвонил Эмбер. Она ворвется сюда и взбесится, когда увидит, что он уходит домой с кем-то другим.

— Ей нужно забыть о нем.

— Да. — Первая девушка смеется. — Дай шанс и остальным из нас.

— Тебе? Нет. Мне. Но я не просто хочу этого шанса. Я бы захомутала это дерьмо навсегда. Эти парни Итоны похожи на своего отца. А Харви Итон — горячий папочка. Или, скорее, дедушка?

— Полагаю, тогда мы посмотрим, кого он выберет сегодня вечером. — Девушка, которая это говорит, пытается казаться беззаботной, но я распознаю нотку яда в ее голосе.

Все они разражаются приступом смеха, который приглушает лишь звук того, как я мочусь и потираю лицо руками.

Это только первый день, а мне уже приходится следить за тем, чтобы Маленький Ретт оставался в его штанах.

Вернувшись в бар, стайка женщин набрасывается на Ретта и подводит его к столику.

Я стою в конце бара и собираюсь с духом, чтобы подойти к ним и заставить Ретта Итона возненавидеть меня сильнее, чем он уже ненавидит. Ломаю голову над тем, что могу сделать, чтобы не превратиться в смущающуюся зануду.

Кип подошел бы туда и устроил жесткую, но справедливую словесную взбучку. Но я не Кип. Я двадцатипятилетняя женщина, еще совсем новичок в этой работе, и, черт возьми, я совершенно не справляюсь.

О чем думал мой отец?

— Саммер! — Я иду к задним диванам, со стороны которых доносится мое имя, через гудящее море столиков. Бо там, он дружелюбно улыбается и машет мне. Идеальный выход.

И я принимаю его.

Я решаю сесть там и обдумать план, а не импровизировать. Мои каблуки стучат по деревянному полу, когда я направляюсь в сторону Бо. Когда я подхожу к диванам, то замечаю его друга, сидящего рядом, его лицо повернуто в сторону. Только когда я подхожу ближе к низкому столику между ними, мне удается хорошенько рассмотреть его. И даже несмотря на бороду и на кепку, надвинутую на лицо, я узнаю его.

Наверное, как и все в этой стране.

Джаспер Джервейс, профессиональный хоккеист. Невероятно талантливый вратарь. Канадская олимпийская сенсация. И еще один клиент моего отца, чье имя я знаю потому, что последние несколько лет своей жизни занималась бумажной работой в «Хэмилтон Элит».

— Саммер, это мой приятель, Джаспер. — Бо тычет большим пальцем в сторону своего друга и, когда я улыбаюсь тому своей глупой, неловкой улыбкой-приветствием, наклоняется прежде, чем я успеваю прекратить это. Мне становится легче, когда Джаспер одаривает меня такой же улыбкой серийного убийцы в ответ.

— Привет, Джаспер, — говорю я, прежде чем сесть на диван рядом с Бо.

— Привет, — недовольно произносит он. Явно неболтливый, что меня вполне устраивает.

— Мы заказали тебе выпить. — Бо с легкой гримасой на лице подталкивает ко мне невысокий бокал вина, наполненный доверху. — Я подумал, что ты похожа на любительницу белого.

Джаспер усмехается, попивая свое пиво.

Я закатываю глаза. Этих парней слишком веселят шутки про городских девушек. Хуже всего то, что они даже не ошибаются.

— Вино и текила. Но это не похоже на вечер текилы.

Они оба смеются, и я тянусь за бокалом вина, молясь о том, чтобы не пролить его на себя.

Со своего места я прекрасно вижу Ретта, сидящего на табурете у двух сдвинутых вместе столов. Он улыбается, что-то рассказывая, жестикулирует руками, и мои глаза скользят по ним, замечая вены, улавливая блеск серебра на его пальце. Это кольцо, которое подходит к серебряному браслету-манжете на его запястье.

Только Ретт Итон может придать украшениям такой чертовски мужественный вид.

На первый взгляд кажется, что он хорошо проводит время, но во всем этом есть что-то странное. Что-то здесь не совсем правильно. Его лицо выглядит безмятежным, он в своей стихии, но его плечи напряжены. Он сжал челюсть и прищурил глаза. Он улыбается не до конца.

— Ты пытаешься наложить какое-то проклятие на моего младшего брата? — спрашивает Бо, поворачивая голову в ту сторону, куда я смотрю.

Я фыркаю и делаю большой глоток вина. Вкус ужасный, но мне все равно. Мне нужно немного жидкой смелости.

— Нет. Я пытаюсь понять, как выполнять свою работу, не заставляя его ненавидеть меня больше, чем сейчас.

— Справедливо. Похоже, он действительно ненавидит тебя.

— Ретт? — спрашивает Джаспер, приподняв бровь.

Я рассеянно киваю как раз в тот момент, когда Бо говорит:

— О, черт возьми, да.

Джаспер хмыкает.

— Не-а. У этого мальчишки и в мыслях нет ничего плохого. Он добр ко всем.

Но действительно ли он это имеет в виду? Этот вопрос крутится у меня в голове, пока я наблюдаю, как Ретт сидит неподвижно, а одна из женщин гладит его по плечу и смотрит на него с обожанием.

— Ты думаешь, он будет добр ко мне, когда я подойду туда и скажу ему, что он не может забрать всех этих девушек домой сегодня вечером? Или слишком много выпить? — Наверное, мне следовало вообще отказаться от выхода куда-либо сегодня вечером. Варианты того, что может пойти не так, проносятся у меня в голове.

Джаспер усмехается и качает головой. Но Бо вмешивается:

— Ретт не заботится о том, чтобы отвезти этих девочек домой. Он просто слишком мил, чтобы попросить их оставить его в покое.

— Действительно, — ворчит Джаспер с ухмылкой, прежде чем снова поднести коричневую бутылку к губам.

— Если бы он был таким придурком, как Джаспер, с ним все было бы в порядке.

Джаспер даже не пытается оспорить мнение своего друга.

— Не знаю… — Я морщу нос, обдумывая эту мысль.

Именно в эту минуту официантка оказывается рядом.

— У вас все хорошо? Могу я предложить вам еще по одной?

И тут глаза Бо загораются, как у ребенка на Рождество.

— Да. — Он достает из бумажника двадцатидолларовую купюру и кладет ее на середину стола. — Я дам тебе еще по одной за каждый супердевчачий напиток на молоке, который ты принесешь моему брату.

Глаза официантки округляются. И мои тоже.

Джаспер прижимает кулак к губам, и его плечи трясутся.

— Укрась его зонтиком.

Но и это еще не все.

— И объяви за столом, что это напиток от его будущей жены и она знает, что это его любимый.

У меня отвисает челюсть, когда я смотрю на Бо.

— Что ты делаешь?

— Собираюсь разозлить его настолько, чтобы оттащить от этого стола ради тебя.

Я смеюсь. Это не тот план, который я имела в виду. Мальчики.

Официантка покусывает губу, уставившись на деньги, и прижимает коричневый пластиковый поднос к груди.

— Это что, прикол?

— Нет, Бейли, — отвечает Бо, его голос смягчается. — Это не имеет к тебе никакого отношения. Просто хорошая шутка.

Она смотрит на него широко раскрытыми глазами и выглядит в этот момент особенно юной. Хотя я знаю, что для работы в баре ей должно быть не меньше восемнадцати.

— Ладно. Хорошо.

С этими словами она смахивает купюру со стола и уходит.

Я как раз рассказываю о своем последнем заезде — и это то, о чем мне действительно нравится рассказывать, — когда передо мной появляется стакан.

Мои глаза останавливаются на розовощекой малышке Бейли Янсен, покусывающей губу.

— Это от твоей будущей жены. — Я откидываюсь на спинку после этих слов. — Она сказала, что знает, что это твой любимый. — Бейли едва может выговорить эти слова.

Я обдумываю это, оглядывая стол, но все здесь, кажется, в таком же замешательстве, как и я. Несколько мужчин посмеиваются, но девушки выглядят растерянными. Некоторые — разгневанными.

Если бы одна из них улыбалась мне, я бы понял, что это она.

Когда я как следует разглядываю напиток, то прихожу в еще большее замешательство.

— Что это?

— Это… гм… «Белый русский»? [20]

Я хмурю брови, глядя на молочный коктейль: струйки темного ликера поднимаются со дна. Какого хрена?

— Наслаждайся! — пищит Бейли, прежде чем уйти. Если бы я не знал, что она единственная приятная особа из всей семьи Янсен, заподозрил бы ее. Но мне почему-то кажется, что кто-то другой подтолкнул ее к этому.

Мое первое предположение — это Бо.

Я разглядываю бар в поисках брата, пока Лора — кто-то, кого я знаю мимоходом со времен средней школы, — пытается остановить Бейли. Как будто этот молочный коктейль с зонтиком — оскорбление моей мужественности. Сверху даже есть гребаная коктейльная вишенка — сочная и яркая. И когда я смотрю на нее, мне вспоминаются губы Саммер.

Я оставил ее и не подумал о ней, когда мы приехали сюда. Не лучший мой поступок. И я определенно не по-джентльменски встретил ее в городе. Я поворачиваюсь на своем табурете, пытаясь разглядеть, где она устроилась.

Когда я наконец нахожу ее, то вижу, что она погружена в беседу с моим братом и его другом. Все они кажутся расслабленными и не обращают внимания на эту выходку. Итак, их я исключаю. Хотя мой взгляд задерживается на них. Саммер говорит, а эти ублюдки ловят каждое слово, словно она самый интересный человек в мире.

Честно говоря, если бы я не злился так из-за всего этого, мне было бы интересно поговорить с ней подробнее. Она действительно кажется интересной. В ней есть что-то интригующее. То, как она выглядит, как она говорит, ее уверенность и дерзость.

Саммер Хэмилтон — необычное сочетание.

— Извините, Ретт никогда бы не стал пить что-то подобное. — Я едва сдерживаю усмешку. Лора говорит так, будто знает меня, и это действует мне на нервы.

Кто-то быстро забирает напиток и заменяет его бутылкой местного пива. Чем-то, что мне нравится.

Но через несколько минут Бейли возвращается, выглядя так, словно она скорее выбежит через входную дверь, чем снова подойдет к нашему столику.

— Твоя будущая жена прислала это. Она сказала, что знает, как сильно ты любишь шоколадные молочные коктейли. — Она убегает, а я смотрю на сливочно-коричневый напиток в бокале для мартини на длинной ножке.

Снова с зонтиком и вишенкой.

Эти вишни доведут меня до смерти. Каким-то образом мой мозг связал их с помадой, которой пользуется Саммер, хотя цвет не так уж похож. Так или иначе, мои мысли сводятся к этому.

Я думаю и о других вещах. Например, о том, как бы выглядел ее рот, обхватывая мой член.

Когда я смотрю на нее снова, ее большие карие глаза устремляются в мою сторону, но она поджимает губы и отворачивается, как будто находит во мне что-то неприятное.

Некоторым парням за столом сейчас по-настоящему смешно.

— Я думал, ты не любишь молоко, Итон? — выпаливает один из мужчин постарше, и на моих губах появляется улыбка. По крайней мере, эти люди не ненавидят меня за то, что я сказал. И, как и всегда, их внимание доставляет удовольствие. Я расправляю плечи и решаю игнорировать того, кто разыгрывает эту веселую шутку.

— Это смешно, — шипит Лора, потирая мою спину, словно успокаивая меня. Но я не злюсь, я собираюсь отомстить. И когда я выясню, кто развлекается, присылая мне эти дурацкие молочные варева, игра начнется.

— Бейли, дорогая, я не хочу этого.

Она быстро кивает, забирает бокал и снова покидает нас.

Лора наклоняется ближе, ее губы касаются моего уха. Это, должно быть, сексуально, но заставляет меня отшатнуться, когда она шепчет:

— Мне так жаль, что кто-то делает это с тобой. Издевается над тобой вот так. У тебя и так выдалась тяжелая неделя.

В этом она не ошибается. Но она не станет той, кто сделает ее лучше. Все не изменится к лучшему до тех пор, пока я не смогу избавиться от своей няни раз и навсегда. Она не нужна мне, даже если не ходит за мной по пятам, как я предполагал.

Я никак не поощряю Лору, но и не отталкиваю ее. Даже если я совсем не заинтересован, не хочу быть грубым. Поэтому я наклоняю свою пивную бутылку в ее сторону, прежде чем сделать глоток.

— Все хорошо. Я большой мальчик.

Она многозначительно улыбается, читая намек, которого нет, и я делаю еще один глоток. Потому что я не хотел, чтобы все вышло именно так.

Подмигнув, она поднимает руку, чтобы поиграть с кончиками моих волос.

— Я наслышана.

Именно поэтому я больше не встречаюсь с женщинами в этом городе. У меня была одна случайная подружка, прежде чем я усвоил урок. Получаешь минет от кого-то в Честнат-Спрингс, и следующее, о чем узнаешь, — о том, что об этом напечатано в газете, а дамы в парикмахерской планируют гребаную свадьбу. Нет, я оставляю это дерьмо на дороге, где ему и место.

Когда я прихожу домой, мне хочется уединения.

Мой взгляд устремляется туда, где сидит Бо, и на этот раз я замечаю, что все трое смотрят на меня в ответ. Когда они ловят мой взгляд, Саммер и Бо быстро опускают глаза и тянутся к своим напиткам.

Джаспер ухмыляется мне из-под козырька своей кепки. Он тихий парень и не так часто улыбается. Обычно, разговаривая, он делает задумчивые паузы и отвечает односложно, пока не вольешь в него несколько рюмок. Говорят, вратари — другая порода, и в случае с Джаспером это правда. Я-то знаю, мы выросли с этим парнем.

И это заставляет меня задуматься о том, почему он пялится на меня, как гребаный Чеширский кот. Это пугает меня до чертиков. То, как улыбка медленно становится шире, когда он опускает взгляд на стол передо мной.

Я оглядываюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Бейли торопливо уходит. На этот раз она даже ничего не сказала. Просто резко поставила выпивку и убежала. Не могу сказать, что я виню ее.

— Это что… — Лора выглядит оскорбленной, будто кто-то только что назвал ее мать шлюхой.

Кружка из прозрачного стекла обычно используется для приготовления фирменного кофе. Но жидкость внутри сплошного белого цвета. Сверху увенчана взбитыми сливками.

И дурацкой вишенкой.

Когда я прикасаюсь к кружке, то чувствую, что она теплая. Не горячая. Теплая, как если бы я приготовил горячий шоколад для Люка.

— Это теплое молоко? — Голос Лоры пронзительный, и я слышу хихиканье за столом, но не обращаю внимания.

Вместо этого я отрываю взгляд от взбитых сливок, растекающихся по стенкам кружки, и смотрю на диваны в задней части зала.

Джаспер все еще смотрит на меня, но на этот раз его рука прижата ко рту, плечи трясутся от едва сдерживаемого смеха. Бо, ублюдок, каким он и является, откинулся на спинку дивана с видом, будто это самая смешная шутка в мире.

Осторожно, спойлер: это не так.

Я только что потерял крупного спонсора из-за молока, а эти придурки сидят и присылают его мне. Теплое молоко. Я почти содрогаюсь при мысли об этом.

Но по-настоящему меня выводит Саммер. Она сидит там, скрестив ноги самым женственным образом, и выглядит идеально собранной и такой самодовольной. У нее в руках шоколадно-молочный мартини, который я отправил обратно ей. Она протягивает его мне в безмолвном «за твое здоровье», а затем срывает вишенку с верхушки и обхватывает ее губами.

А потом я двигаюсь через барную стойку. Несусь к ним навстречу. Я одновременно удивлен и взбешен из-за того, что эти чертовы предатели подшучивают надо мной вместе с женщиной, чье присутствие, как они знают, мне не нравится. Кажется, что они принимают ее сторону, хотя меня они знают всю свою жизнь. Из-за этого у меня небольшая вспышка гнева?

Может быть.

Я всегда был посмешищем в этой семье. Тем, над кем подшучивают. Тем, кого никто не воспринимает всерьез.

— Ретт, ты забыл свое теплое молоко, — говорит Джаспер, когда я подхожу. Бо издает какой-то гудящий звук, пытаясь удержаться от смеха, но безуспешно. Он всегда был самым легкомысленным из нас. И это чертовски дико, учитывая, что он член Второй объединенной оперативной группы, лучшего подразделения канадского спецназа.

— Нет, нет, нет. — Бо хватает ртом воздух. — Он пришел сюда, потому что хочет вместо этого «Белого русского».

Я качаю головой. Уголки моего рта приподнимаются, хотя я изо всех сил стараюсь их опустить.

— Вы, ребята, такие охренительные неудачники. — Я упираю руки в бедра и смотрю на потолок, где висит богато украшенная латунная люстра.

— Не следует так разговаривать со своей будущей женой, — кусается Джаспер, прежде чем фыркнуть и разразиться еще одним приступом лающего смеха.

Их смех заразителен, и я пытаюсь не позволить ему овладеть мной. Я не хочу находить это смешным. Но если и есть человек, который может заставить меня посмеяться — это Бо. И прямо сейчас он не в себе.

Я бросаю взгляд вниз, на Саммер. Ее широко раскрытые сверкающие глаза, смотрящие на меня снизу вверх, совершенно обезоруживают. Она пытается не рассмеяться, а я пытаюсь сдержать стояк, глядя на ее рот. Это дурацкая борьба для нас обоих.

— Это была твоя идея?

— Нет. — Она издает смешок, ее самообладание наконец дает трещину, розовые пятна расплываются по щекам. — Ни капельки. Я невинный свидетель.

Я смотрю на нее, приподняв бровь, и не совсем понимаю, верю ли я тому, что она не играла в этом никакой роли. Кажется, ее забавляют мои страдания, так что я не уверен, что она говорит правду.

Я не могу перестать пялиться на ее великолепное лицо, и это заставляет меня чувствовать, что она вовсе не невинна.

— Эй, остановись, — вмешивается Джаспер своим скрипучим тоном, прежде чем сделать большой глоток пива. — Не придирайся к Саммер. Теплое молоко — это моя идея. Я давно так не веселился.

Бо хлопает себя по колену и хрипит.

— Ты бы видел свое лицо!

Я качаю головой и издаю смешок, который вырывается из моей груди.

— Я собираюсь отомстить тебе за это, — говорю я, но мои глаза возвращаются к лицу Саммер. Она кивает, на мгновение отводя взгляд, и тени от ресниц веером ложатся на яблочки ее щек. Она выглядит почти застенчивой, совсем не самодовольной.

Не то, чего я ожидал.

С глубоким вздохом я поворачиваюсь и пинаю Джаспера ботинком.

— Подвинься, придурок.

Я плюхаюсь рядом с Джаспером и сразу чувствую себя более непринужденно, чем за тем, другим столиком, пусть даже моя принцесса-няня с сочными губами здесь.

Затем я тянусь к столу, беру «Белый русский» и делаю большой глоток, закидывая руку на спинку дивана.

— Чертовски вкусно, — объявляю я с дерзкой ухмылкой. Бо снова хихикает, как школьница. Идиот. Я закатываю глаза, а затем переключаю свое внимание на Саммер и делаю еще один глоток молочного кошмара, который держу в руке. Теперь она улыбается мне.

И пусть мне не хочется это признавать, мне нравится, что она смотрит на меня.

Я думал, что несколько стаканчиков принесут мне облегчение, необходимое для хорошего сна после того, как я болезненно спешился в прошлые выходные, но я ошибся.

Я лежу здесь уже два с половиной часа, пытаясь устроиться поудобнее. Не выходит. Ругаю себя за то, что так глупо упал. Я занимаюсь этим больше десяти лет. Бык не просто вбил меня в землю — такого не избежать, — это было просто глупое приземление.

И поскольку я, честно говоря, слишком стар, чтобы продолжать делать то, что делаю, я не прихожу в норму так быстро, как раньше. Я так стараюсь не питаться обезболивающими — только одна пара почек и все такое, — но все равно поглощаю их, как леденцы, большую часть своей жизни. Просто раньше мне было все равно.

Я провожу руками по лицу, издаю стон и скатываюсь с кровати, морщась при этом. Деревянные половицы холодят мои ноги, когда я прохожу через свою спальню и поворачиваю дверную ручку. По коридору я крадусь на цыпочках, как ребенок.

Я и чувствую себя таковым, стараясь не разбудить своего отца. Не могу сказать, что когда-либо представлял, как буду жить с ним в этом возрасте, но когда бо2льшую часть года ты в разъездах, содержать собственный дом не имеет смысла.

Как только завершу карьеру, буду строить, как это делали мои братья.

Как только завершу карьеру.

Это то, что я продолжаю говорить себе. Это то, что я продолжаю откладывать. Потому что без быка, на котором можно ездить каждые выходные, я понятия не имею, кем я буду. Или что я буду делать.

Это ужасающая перспектива. Которую я с удовольствием продолжаю игнорировать.

Как только я спускаюсь по лестнице, перехожу на обычный шаг и направляюсь прямо на кухню, где держу свои лекарства повыше, чтобы Люк не смог дотянуться до них своими грязными, создающими неприятности ручками.

Завернув за угол, я замираю, когда обнаруживаю, что кухня не пуста.

Саммер сидит за большим семейным столом, просматривая свой телефон. Перед ней стакан воды. Свет от экрана падает на ее умытое лицо. Он подчеркивает выражение удивления, когда она понимает, что я стою в широком арочном проходе и наблюдаю за ней.

— Привет, — говорит она осторожно, как будто не уверена в том, как я отреагирую на ее присутствие.

Кажется, в баре между нами все наладилось после того, как мы все хорошенько посмеялись. Я не хочу быть кретином по отношению к Саммер. Ни в чем из этого нет ее вины. К тому же эта женщина возбуждает меня, даже не пытаясь.

— Привет. Все хорошо? — спрашиваю я, и мой голос звучит громко в обычно тихой кухне.

Это единственное, что мне нравится в возвращении домой. Тишина. Вы просто не получите этого ни в отелях, ни в городе. Здесь по-настоящему тихо. По-настоящему спокойно.

Она кладет телефон на стол, прежде чем поднять свой стакан в моем направлении.

— Слишком много сладких напитков, смешанных с самым большим бокалом белого вина на свете. Спасибо, что отвез обратно.

Я прищелкиваю языком, открывая шкафчик над раковиной.

— В последние годы «Рейлспур» изменился. Но это все равно не то место, где модные девушки могут выпить вина.

Она задумчиво хмыкает.

— Хорошее замечание. В следующий раз я схожу за теплым молоком.

— Ты просто собираешься смеяться надо мной следующие два месяца? — Я наливаю стакан воды, а затем возвращаюсь к столу, не упуская из виду, что ее глаза скользят по моему телу. На мне только боксеры, я не привык прикрываться перед женщиной в доме.

Она сжимает губы в тонкую линию, когда я сажусь за стол, решая задержаться и не быть полным придурком. Ее компания не самая плохая. Она могла бы оказаться Лаурой, вцепившейся в меня, как медведь в улей. Это было бы еще хуже.

— Вероятно. Это мое негласное правило, когда мне некомфортно. — Она не шепчет и не опускает глаза; просто говорит о своей слабости, как будто делиться таким дерьмом — это нормально.

— Тебе некомфортно?

Саммер надувает губы. Только сейчас я замечаю, что на ней что-то вроде шелковой майки и шорты в тон. Они светло-фиолетовые и мерцают в тусклом свете горящей над плитой лампочки.

— Конечно.

— Почему? Все эти ухмылки и парирования. Покоряешь всех.

Она протягивает руку и расчесывает пальцами свои длинные шелковистые волосы. Локоны переливаются, как и ее пижама. Мой взгляд останавливается на шраме на ее груди, скользит к контурам ее сосков, которые проступают через ткань. Они не твердые, но я вижу их выпуклость, дразнящую форму. Заманчиво просто представлять, как они могут выглядеть.

Я поднимаю глаза, и они останавливаются на ее губах. На ухмыляющихся губах. Это напоминает мне о том, что Саммер Хэмилтон выводит меня из себя.

— Ты думаешь, это идеально подходит для меня? — спрашивает она. — Испытание огнем? Приходится повсюду следовать за кем-то, кто меня терпеть не может, потому что я просто пытаюсь выполнять совершенно новую работу, в то же время стараясь не вызвать у него еще большей ненависти ко мне? О да. С радостью подпишусь на это. Хорошие времена.

Я приподнимаю бровь.

— Неловкие молочные напитки — отличный способ понравиться мне. Хорошо сыграно. То, что ты присоединилась к моему придурковатому брату, — это здорово.

На самом деле это не так. Я хотел, чтобы она выбрала мою команду, а не Бо. Все выбирают Бо, потому что он такой солнечный, красивый и прочее дерьмо.

Она усмехается и крепко зажмуривает глаза. Первый признак разочарования, который я вижу.

— Ты бы предпочел, чтобы я подошла туда и вмешалась? Сама поставила тебя в неловкое положение?

Я хмурю лоб, когда проглатываю таблетку.

— Зачем тебе это?

Она пристально смотрит на меня и очень серьезно говорит:

— Потому что я волновалась из-за того, что нам вообще не следовало идти. Что я не смогу с этим справиться — или ты.

— Я не делал ничего плохого. — Господи, можно просто выпить пару кружек пива в местном баре?

— Я знаю это. Но я должна держать Маленького Ретта у тебя в штанах. А эта девушка была готова упаковать его и отвезти домой.

— Прошу прощения?

— Твой член. — Она указывает на мои колени. — Не развлекайся, пока не разберемся со всем этим. Приказ Кипа. Твоя репутация не выдержит, если ты еще раз ввяжешься в драму. Ты должен казаться благоразумным.

— Я и так благоразумный. Наслаждение сексом делает человека менее благоразумным?

Она дрожит, а затем быстро закатывает глаза, как будто не верит мне.

— Не имеет значения, такой ты или нет. Тебе нужно выглядеть благоразумным, так что держи его в штанах. Держи свои руки при себе. Выиграй в этой битве, чтобы мы оба могли оставить все позади.

Я пристально смотрю на нее. Неужели эта только что окончившая юридический факультет красотка всерьез говорит мне, что я могу и чего не могу делать со своим членом? Каким она должна меня видеть?

Она встает и убирает свой телефон со стола, прежде чем указать на меня сверху вниз.

— Пойми, что я на твоей стороне. Я не хочу, чтобы это было несчастьем. Я не хочу тебя смущать. Если ты позволишь мне, мы сможем быть командой, а не сражаться все время. Используй свою голову.

Я привык получать выговоры. Попадать в неприятности не ново, и я не собираюсь сдаваться и принимать это от нее. Вот почему я отвечаю:

— Какую из них?

После этих слов она уносится прочь. Ее попка, едва прикрытая шелковыми шортами, заставляет меня подумать о том, не новая ли это форма нашей «команды».

Потому что, если это так, я в деле.

Я сплю очень плохо. Все остроумные реплики, которые я хотела бы сказать Ретту прошлой ночью, проносятся у меня в голове, как бегущая строка внизу новостного канала.

Он взволновал меня. Я позволила ему вывести меня из себя, а мне не следовало этого делать. Я ушла, сделав вид, что я выше этой ситуации, хотя все, что мне хотелось сделать, — это пнуть его по ноге. Что было бы чертовски больно, потому что все в Ретте Итоне жесткое, подтянутое и высеченное.

Он не огромный, но в хорошей форме. Телосложение пловца. Достаточно крепкое, но не громоздкое.

И, может быть, именно поэтому я так взволнована. Влюбленно смотреть на журнальную рекламу с Реттом во «Вранглерах», когда ты подросток, забавно, но видеть его раздетым, будучи взрослой, — нет.

Это сложно. Это то, над чем мне нужно поработать, вот почему я надеваю свои любимые легинсы, спортивный бюстгальтер и свободную футболку. С помощью быстрого поиска в телефоне я нашла в городе спортзал и именно туда теперь направляюсь.

Я иду по коридору, конский хвост развевается за моей спиной. Когда я с гордо поднятой головой вхожу на кухню, то стараюсь не вспоминать, как свет играл на рельефном теле Ретта прошлой ночью — тени между четко очерченными изгибами живота, впадинка на его шее, эта идеальная v-образная мышца, направляющаяся к «другой голове».

Что за чертов придурок.

Отец этого придурка уже сидит за столом, потягивает кофе и читает газету.

— Доброе утро. — Харви улыбается мне. — Ранняя пташка, да?

— Да. — Я беру кружку и наливаю себе кофе, чувствуя себя как дома, потому что прямо сейчас мне отчаянно нужно немного кофеина. — Всегда была такой.

— Я тоже, — говорит он мне.

Проходя мимо холодильника со своим кофе в руке, я замечаю фотографию, прикрепленную магнитом в форме лошадиной головы. Миниатюрная блондинка улыбается в камеру, стоя рядом с самой блестящей черной лошадью, которую я когда-либо видела. На девушке черная с золотом одежда жокея, а на коня накинута попона из роз.

— Кто это? — с любопытством спрашиваю я Харви.

Он мгновенно улыбается в ответ. Глубоко и неподдельно.

— Это моя маленькая девочка. Вайолет. Она жокей — чемпион на скаковых лошадях. Живет недалеко от Ванкувера со своим мужем и другими моими внуками.

Я отодвигаю стул напротив него, улыбаясь в ответ.

— Ты, должно быть, очень гордишься ею.

В его глазах мелькает печаль, но он быстро скрывает это.

— Ты и не представляешь.

Я судорожно сглатываю, чувствуя, что мне больше нечего сказать по этому поводу. Поэтому я меняю тему.

— Я направляюсь в город, чтобы позаниматься в тренажерном зале.

Харви кивает.

— Это полезно. Держу пари, ты вернешься еще до того, как Ретт проснется.

— Что ж, отлично. Если он встанет, дайте ему успокоительное, пока я не вернусь.

— Он уже доставляет тебе неприятности?

— Ни единой. Он просто лапочка. — Я подмигиваю Харви, и мы смеемся, прежде чем перейти к непринужденной беседе.

Я готовлю нам с Харви по кусочку тоста, и его, кажется, забавляет, что я готовлю ему завтрак. Когда в разговоре наступает естественное затишье, я убираю со стола и выхожу через парадную дверь, чтобы сесть в машину.

В течение следующего часа я тренируюсь до тех пор, пока пот не начинает течь по моему телу. Клянусь, он пахнет дешевым вином. Но мне все равно. Мое сердце качает кровь, и я чувствую себя живой. Чувствую себя сильной. В тренажерном зале тихо, и я занимаю стойку для приседаний и занимаюсь, пока мои мышцы не начинают гореть, а ноги трястись.

Когда я возвращаюсь и проезжаю через парадную арку ранчо «Колодец желаний», то чувствую себя значительно более здравомыслящей.

Я вдыхаю свежий утренний воздух, пока иду к дому, любуясь тем, как иней на мерзлой траве превратил пейзаж в сверкающе-белый. Он растает, как только яркое солнце прерий поднимется достаточно высоко в лазурном небе.

Я иду на кухню, чтобы сварить еще кофе, и вижу, что Ретт сидит за столом. Он выглядит таким же замерзшим, как трава.

— Доброе утро. — Я ухмыляюсь ему, потому что он напоминает мне дующегося подростка тем, как он просматривает свой телефон с наигранно хмурым лицом.

Он хмыкает. Глаза даже не отрываются от экрана.

Все идет отлично.

— Кто помочился в твои «Шреддиз» [21], Итон? — спрашиваю я, ничуть не смущенная его вялым отношением, потому что кофе уже приготовлен и ждет меня. Это мелочи в жизни.

— Все.

Я фыркаю.

— Звучит восхитительно.

Ретт издает рычащий звук и бросает свой телефон на стол с такой силой, что он проезжает почти на всю длину.

— Я для тебя просто большая шутка? Я только что потерял еще одного спонсора. Ты думаешь, все, над чем я работал последние десять лет, кружа по стадиону, смешно?

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Очевидно, что сегодня утром мы не будем язвительно подшучивать. Он действительно расстроен.

— Я не нахожу это даже отдаленно забавным.

Он ставит локти на стол и опускает голову на руки, грива волос падает вокруг лица, как занавес, скрывая любое выражение, которое может быть на нем прямо сейчас.

Вздох сотрясает мое тело, и я подхожу, чтобы отодвинуть стул рядом с ним, а не напротив. Когда я сажусь возле него, он по-прежнему не поднимает глаз. Ретт явно пробует какую-то технику глубокого дыхания, основанную на свисте воздуха в его ноздрях.

Моя глиняная кружка со звоном ударяется о стол, когда я протягиваю другую руку к его широкой спине. Я колеблюсь, рука дрожит над его простой белой футболкой, потому что я серьезно сомневаюсь насчет того, стоит ли прикасаться к нему.

Это немного похоже на попытку просунуть руку между досками забора, чтобы погладить незнакомую собаку. Они могут быть очень хорошими мальчиками, которые любят внимание. Или они могут укусить тебя.

Но я эмпат. И ответственная за порядок. Я вижу исходящее от него разочарование. Объятия всегда помогают мне почувствовать себя лучше, но я не собираюсь обнимать его — в основном потому, что мне это доставит гораздо больше удовольствия, чем положено профессионалу. Однако нежное похлопывание по спине никогда никому не причиняло вреда.

Так что я опускаю руку ему на плечо. Сначала сжимаю его, но Ретт вздрагивает и делает глубокий вдох, будто ему больно.

Я убираю руку. Когда Ретт никак на это не реагирует, не пытается отодвинуться от меня, я кладу руку назад, на этот раз немного ниже. Провожу ей по гребню его лопатки через ткань футболки.

Я описываю рукой мягкий круг, как это делал со мной мой папа, когда у меня были тяжелые дни. Он сидел в кресле рядом с моей больничной койкой и часами растирал мне спину. И он никогда не жаловался.

— Я была нездорова в подростковом возрасте. Мне сделали операцию, которая пошла не так, — тихо говорю я, позволяя себе вспомнить то время. — Я провела много времени в больнице. Какое-то время я даже думала, что никогда не покину ее. И тогда я придумала новый взгляд на вещи. Тебе интересно услышать о размышлениях вечно оптимистичного подростка?

— Конечно. — Его голос звучит напряженно, и он сильнее прижимает ладони ко лбу.

— Если бы это были твои последние мгновения на земле, ты бы ушел счастливым?

Его ответный вздох прерывистый. Он прочищает горло.

— Нет.

— Но почему? У тебя так много всего есть. Ты так многого добился. Ничья жизнь не идеальна.

Теперь он сидит прямо. Янтарные глаза смотрят на меня так, словно я, возможно, не та дьяволица, за которую он меня принимал.

— Ты читала обо мне в Интернете? Это все просто, — он издает грустный смешок, — глупо.

— Да, — соглашаюсь я, мрачно кивая и убирая руку.

— Я получил электронное письмо от твоего отца с предложением раскрутить все так, будто я шутил о ненависти к молоку.

Я слегка поворачиваюсь к нему, потягивая обжигающе горячий кофе и вдыхая его аромат.

— Ты мог бы.

— Но я не хочу этого делать.

Я наклоняю голову.

— Почему?

Он всплескивает руками в отчаянии.

— Потому что это правда! Я чертовски ненавижу молоко. И это не должно быть преступлением.

Мои щеки подергиваются, когда я изо всех сил пытаюсь сдержать улыбку, у меня вырывается хриплый смех.

— Видишь? Ты смеешься надо мной. — Он проводит рукой по щетине на подбородке, прежде чем провести пальцем по моему лицу в форме буквы «U». — Ты была такой с того первого дня в офисе. Эта маленькая ехидная ухмылка.

Теперь я сажусь прямо, а он снова опускает взгляд.

— Ретт. — Он закатывает глаза и избегает любого зрительного контакта со мной, как капризный ребенок. Я наклоняюсь вперед и прижимаюсь своим коленом к его. — Ретт.

Когда он обращает все свое внимание на меня, мое сердце бешено колотится в груди. Ни один мужчина не имеет права выглядеть так хорошо, как он. Темные ресницы, квадратная челюсть.

Одним движением головы я возвращаю себе концентрацию.

— Я не смеялась над тобой. Я смеялась над этой ситуацией. Потому что знаешь, что я думаю?

— Ага. Что я тупой ковбой.

Я вздрагиваю, морща лицо.

— Нет. Я думаю, они раздули это настолько сильно, что я не могу удержаться от смеха. Кого, черт возьми, волнует, что ты предпочитаешь пить? Я смеюсь, или ухмыляюсь, или что бы ты там ни думал, потому что вся эта ситуация настолько оскорбительна и притянута за уши, что, если бы я не смеялась над ней, то сразу бы уволилась с работы и стала личным тренером.

Он тупо смотрит на меня, его глаза бегают по моему лицу, словно он ищет доказательства того, что я шучу.

— Если я слишком много думаю об этом, это заставляет меня злиться из-за тебя. А я не хочу злиться.

Он смотрит вниз на свои руки и крутит серебряное кольцо на пальце, прежде чем прошептать:

— Хорошо.

Боже, для него действительно стало обычным быть уязвимым, неуверенным в себе маленьким мальчиком. Я снова толкаю его в колено.

— Хорошо, — повторяю я. — Ты собираешься сказать мне, почему ты так сильно ненавидишь молоко?

— Когда-нибудь пробовала сырое фермерское молоко? — спрашивает он.

— Нет.

— Ладно. Ну, оно густое, желтое и жирное, и у нас в детстве была корова, и мой папа заставлял нас пить по стакану каждый день, и я почти уверен, что это на грани жестокого обращения с детьми. Теперь мысль о том, чтобы сесть и просто залпом осушить целый стакан… — Он вздрагивает. — Я никогда не был так счастлив, как в тот день, когда умерла та корова.

— Это слишком! — Я разразилась смехом. — Впрочем, звучит ужасно. Признаю.

— Я определенным образом травмирован. — Его щека вздрагивает, и он одаривает меня мягкой улыбкой. Настоящей, от которой у меня в груди порхают бабочки.

У нас только что случился какой-то прорыв? Похоже на то. Но пока что этот парень доставляет мне неприятности. Так что, возможно, я ошибаюсь.

Что я знаю наверняка, так это то, что от меня пахнет потом и я ужасно выгляжу. Поэтому я заставляю себя встать, не осознавая, насколько близко нахожусь к Ретту. Наши колени соприкасаются, и его глаза останавливаются на них.

Я резко втягиваю воздух и собираюсь уйти. Мне очень нужно в душ, но я останавливаюсь в дверях, обдумывая наш только что состоявшийся разговор. Когда я оглядываюсь через плечо, то замечаю, что его взгляд устремлен ниже, чем следовало бы. Ретт мгновенно поднимает глаза к моему лицу. Мои щеки пылают. В конце концов, Ретт Итон только что смотрел на мою задницу в спортивных брюках.

Должно быть, поэтому мой голос звучит более хрипло, чем обычно.

— Не занимайся этим, если не хочешь. И не позволяй Кипа принуждать тебя.

Он сжимает губы и кивает мне. Потом я ухожу. Направляюсь в душ.

Холодный.

— Я тут немного почитала о хороших упражнениях для наездников на быках. — Саммер ждет прямо у мужской раздевалки и заговаривает со мной, как только я открываю дверь.

— Угу, — говорю я, шагая впереди нее к кардиозоне и стягивая волосы резинкой. Беговые дорожки, велотренажеры и эллиптические тренажеры стоят так, чтобы можно было смотреть на Розвуд-стрит.

— Ты обычно много тренируешься? — Она с любопытством смотрит на меня, когда я выбираю велотренажер. Думая, что это поможет мне растянуть бедра, я засовываю бутылку с водой в держатель и взбираюсь наверх.

— Ага. Делаю упражнения на равновесие и координацию. Но не в последнее время. В разъездах с этим иногда бывает сложно.

Она запрыгивает на велотренажер рядом со мной.

— Я могу подобрать для тебя упражнения, которые помогут справиться с любыми травмами, которые у тебя могут быть, — говорит она, а потом издает этот восхитительный писклявый звук и падает на ручки своего тренажера. — Черт.

Я смотрю вниз и пытаюсь сдержать улыбку. Она была так занята разговором со мной, что не заметила, что сиденье на велотренажере, который она выбрала, слишком высокое для такой низкой девушки, как она. Оно накренилось вперед, когда она потянулась к педали.

Ее щеки порозовели, будто она смутилась. Я стараюсь сосредоточиться на том, как она забавно вышла из равновесия, вместо того чтобы таращиться на ее тело, которое безумно хорошо выглядит в спортивной одежде. То, как она облегает ее изгибы, почти может заставить ревновать.

— Мне спросить, есть ли у них какие-нибудь детские велотренажеры, на которых ты могла бы покататься?

— Очень смешно. — Она спрыгивает с тренажера и смотрит на него так, словно он каким-то образом оскорбил ее. — Ненавижу кардио.

— Это потому, что механизм слишком сложен для тебя? — Я подмигиваю ей, и она хмурится, когда я слезаю с велотренажера и указываю на слишком высокое сиденье. — Встань рядом с ним.

Она скрещивает руки на груди.

— Я вполне способна отрегулировать сиденье на своем собственном велотренажере.

— Правда? Я подумал иначе, — бормочу я, поворачивая ручку, чтобы ослабить стойку и опустить ее вниз. Я оглядываюсь на Саммер, чтобы посмотреть, не собирается ли она подойти ближе, чтобы я мог измерить для нее высоту сиденья, но она продолжает насмехаться надо мной. Тогда я оцениваю высоту на глаз, пожимаю плечами, когда мне кажется, что теперь все выглядит достаточно хорошо, а затем возвращаюсь на свой велотренажер и начинаю программу разминки.

В конце концов она протягивает руку и поправляет сиденье. Вверх. Вниз. А затем оставляет точно на той же высоте, на которую его установил я.

Упрямая.

— Ах да, так выглядит намного лучше, — выдыхаю я, не сводя глаз с дороги впереди. Мне не нужно обращать на нее свой пристальный взгляд, чтобы знать, что она хмуро смотрит на меня.

— Как я уже сказала, я вполне способна сделать это сама. Особенно если ты собираешься быть язвительным придурком из-за того, что помогаешь мне. Что, если бы я получила травму?

Я качаю головой и сдерживаю улыбку.

— Ты получила травму, принцесса?

— Нет, — ворчит она, запрыгивая обратно и начиная крутить педали. — Но ты да.

— Нет. Я в порядке.

— Ты ужасный лжец. — Теперь ее очередь качать головой, но она не развивает эту тему дальше. Вместо этого она затыкает уши беспроводными наушниками, отгораживаясь от меня, опускает голову и принимается за тренировку.

И она усердно работает. Усерднее, чем я. Потому что я слишком занят, украдкой поглядывая на нее и стараясь не попасться. Теперь в зале достаточно местных жителей, которые станут говорить о том, что я был здесь с какой-то девушкой. Мне не следует давать им больше поводов для сплетен, чем есть.

Но то, как пот блестит на ее коже, чертовски отвлекает. То, как вздымается ее грудь и пульсирует вена на шее.

Это почти раздражает. То, что я не могу перестать украдкой поглядывать на нее. Так болезненно осознавать, что она прямо рядом со мной.

Но самое раздражающее из всего этого то, что она вообще не обращает на меня внимания. Через двадцать минут она спрыгивает со своего велотренажера, вытирает его и уходит, не сказав мне ни единого чертова слова. Зато мне открывается самый восхитительный вид на ее дерзкую задницу.

Я почти уверен, что Ширли за стойкой регистрации видит, как я пялюсь на задницу Саммер, пока та идет через зал к стойке для приседаний. Она поднимает брови, глядя на меня, и понимающе улыбается, так что все вопросы о том, видела ли она меня, отпадают.

Я снова опускаю голову и пытаюсь сосредоточиться на своей собственной тренировке, на своем собственном теле. Проводя физическую инвентаризацию каждой клеточки на наличие боли и страдания. Чем больше я двигаюсь, тем лучше чувствует себя мое бедро. Я знал, что несколько дней отдыха помогут. Но мое плечо все еще не в порядке, и оно поправляется недостаточно быстро.

В глубине души я подозреваю, что это нечто большее, чем простое напряжение, для избавления от которого требуется несколько дней отдыха. Когда столько лет изводишь свое тело, чувствуешь разницу.

Но я не хочу этого признавать. Потому что, если я позволю себе принять это, мне станет только хуже. Я начну сомневаться в себе. А я не могу себе этого позволить.

Я снова бросаю взгляд на Саммер. Она сидит на полу, спиной к скамейке, а длинная штанга покоится у нее на теле. Когда я вижу края этой штанги, мои глаза округляются. Количество блинов, которые Саммер на нее повесила, кажутся, ну, почти невозможным весом для женщины вроде нее.

Но ее бедра приподнимаются, и она поднимает штангу со всей силой… Я даже не знаю. Ее задницы? То, как она сжимается, то, как губы Саммер приоткрываются при тяжелом вдохе.

Все это только подтверждает, что я чертов извращенец.

Настолько извращенец, что оставляю свой велотренажер и иду к ней. Саммер не обязательно должна нравиться мне, чтобы произвести впечатление, верно?

— Как это называется? — спрашиваю я, подходя ближе.

— Выпад бедром. Хочешь попробовать?

Решусь ли я когда-нибудь?

То, как она смотрит на меня, заставляет мой член напрячься.

Саммер указывает на стойку, и у меня сводит бедра от одного взгляда на нее.

— Нет, спасибо.

— Это потому, что ты получил травму? — Она одаривает меня плоской, ехидной улыбочкой. Я совсем не думаю, что я ее обманываю.

— Я не получал травму, — отвечаю я, чувствуя, как ее взгляд скользит по мне, словно пот, сейчас стекающий по моей спине.

Она вздыхает.

— Ладно. Ты не получил травму. Но… — Она скатывает штангу с себя и отталкивается от нее, чтобы встать передо мной. Я наблюдаю, как капелька пота стекает через ложбинку между грудями прямо в ее ярко-розовый спортивный бюстгальтер. — Представь, что наездник на быке был травмирован.

Саммер поворачивает ладонь в моем направлении и слегка расширяет глаза.

— Какую травму он мог получить?

Я смотрю на нее, понимая, что она делает, и пытаюсь решить, хочу ли я довериться ей настолько, чтобы пойти на это.

— Рук и плеч, — выпаливаю я. Она кивает, а мой взгляд опускается на перекладину, которую она толкала бедрами. — И иногда бедер.

Она постукивает пальцем по губам и задумчиво хмыкает.

— Итак, этому притворяющемуся наезднику на быке, вероятно, пошла бы на пользу специализированная тренировка, включающая определенные упражнения? И, может быть, небольшая разминка?

Я чувствую, как часть моего напряжения уходит. Чувствую облегчение от того, что это не превратилось в ругань или разговор о том, какой я безрассудный. Уперев руки в бедра, я натянуто киваю ей.

Она кивает в ответ, прежде чем заставить меня работать до тех пор, пока мой пресс не загорится.

Двадцать минут спустя я хриплю:

— Я отключаюсь. — И падаю на коврик, совершенно озверевший из-за миниатюрного источника энергии, который только что пытался убить меня своей «специализированной тренировкой».

Специализированной на том, чтобы убить меня.

— Хорошо, давай растянемся, — отвечает она, бросая коврик на землю и опускаясь на колени рядом со мной. Когда я поднимаю на нее взгляд, слабая улыбка касается ее губ, а ее глаза осматривают мое лицо.

— Почему ты выглядишь такой довольной собой? Я ведь вижу эту маленькую злую улыбочку, — выдыхаю я, все еще безуспешно пытаясь отдышаться.

Она смеется, потянувшись за каким-то длинным куском пенопласта, который она принесла ранее.

— Это обычная довольная улыбка. Было весело.

— Тебе нравится мучить мужчин ради удовольствия. Понял.

Она похлопывает меня по плечу.

— Только тех, кто этого заслуживает.

Я издаю смешок. Потому что я, вероятно, действительно этого заслуживаю.

— Ладно, сядь. Я собираюсь подсунуть это тебе под спину и дать тебе немного полежать на нем. Расправь плечи, выпрями грудь.

Она подталкивает меня сесть еще до того, как заканчивает предложение, и я оказываюсь с ней лицом к лицу. Ближе, чем следовало бы. Я вижу, как двигаются ее губы и как мелькают за ними ее белые зубы, пока она болтает без умолку.

Она понятия не имеет, насколько это отвлекает.

Когда она обхватывает меня пенопластовым валиком, я улавливаю запах вишни и соленый привкус пота.

— …и тогда ты позволишь своим плечам опуститься на пол.

Я пропустил большую часть того, что она сказала, но она ничего не замечает. Ее маленькая ладошка небрежно опускается на середину моей груди и прижимает меня к полу.

Я думаю о том, как плохо пахнет на птицеферме, чтобы не возбудиться. И как только ложусь плашмя, прислонившись спиной к округлому куску пенопласта, заставляю себя сосредоточиться на рядах огней надо мной и лязге тренажеров вокруг меня, а не на том, как она выглядит, нависая сверху и тихо бормоча:

— Хорошая работа.

Она считает себе под нос, а я закрываю глаза, пытаясь расслабиться на валике, позволяя себе расслабиться в растяжке на спину и грудь. Боль медленно ослабевает, когда ее прикосновение перемещается к передней части моего плеча, мягко надавливая вниз, углубляя растяжку.

— Как ощущения? — В голосе Саммер звучит любопытство.

Я смотрю на нее снизу вверх и замечаю серьезное выражение ее лица. Волосы у основания ее шеи, чуть ниже уха, влажные. Она действительно чертовски прелестна.

И все ее внимание приковано ко мне.

— Действительно хорошо, — отвечаю я сдавленным голосом. Затем рискую посмотреть ей в глаза и хрипло произношу: — Спасибо.

Она сияет, мягкая, довольная улыбка украшает ее лицо.

— Не за что. В любое время.

И вот так, я думаю, у меня появилось мое первое увлечение в спортзале.

— Как поживает горячий ковбой? — спрашивает Вилла, и ее голос на другом конце линии звучит рассеянно.

— Хорошо. Отлично, — говорю я, наклоняясь над своей кожаной спортивной сумкой, чтобы сложить в нее все. Я подумала, что она может оказаться идеально подходящей для наших выходных вдали от дома, но я не умею путешествовать налегке.

— На самом деле? — Похоже, она удивлена, и я полагаю, что после нашего последнего разговора это имеет смысл.

— Ага. Мне кажется, что на этой неделе мы пришли к своего рода перемирию. Мы ходим на тренировки каждое утро, а потом я занимаюсь организацией поездок и отправкой запросов на интервью по городам, в которые мы направляемся. Думаю, если я смогу подготовить для него некоторые из этих новостных сюжетов, это пойдет ему на пользу.

Я решаю не упоминать, что вчера в спортзале чуть не залезла на него сверху. Что он выглядел слишком аппетитно, что его можно было бы съесть и что он наконец относился ко мне так, как будто не мог полностью ненавидеть меня.

— Ха. И он держится подальше от неприятностей?

— Вилс, он не собака, которая постоянно убегает со двора. В основном он спит, читает и помогает своему отцу и братьям по хозяйству на ранчо. Он не идиот, и здесь так много всего нужно сделать. Я не собираюсь пилить его и надирать ему задницу без необходимости.

Она многозначительно хмыкает.

— Но ты бы позволила ему прокатиться на твоей?

— Ладно, было приятно поболтать! Пока!

— Недотрога, — бормочет она.

— Тоже тебя люблю, — говорю я, прежде чем закончить разговор и сосредоточиться на последнем отделении.

Когда я наконец понимаю, что сумка порвется, если я поеду с ней, я сдаюсь и упаковываю все в чемодан с твердым корпусом.

Я тащу свой чемодан по коридору и встречаю Ретта у входной двери, чтобы отправиться в аэропорт. Он на мгновение прижимает кулак ко рту, пытаясь подавить смех. Думаю, смеяться надо мной предпочтительнее, чем хмуриться.

— Кип прячется в этом чемодане?

Мои губы вздрагивают.

— Заткнись.

Он не затыкается. Он продолжает:

— Ты же знаешь, что нас не будет четыре дня, верно? — Он улыбается мне. И это ошеломляет меня. Вся его мужская уверенность и игривое очарование.

Мне кажется, что это, возможно, самая сексуальная улыбка, которую кто-либо когда-либо мне дарил.

Пластиковое сиденье арены подо мной прохладное. Я просматриваю свои электронные письма, которые уже прочла и на которые ответила. Даже на непрекращающиеся сообщения от моего отца о том, как идут дела, что мы делаем и держит ли Ретт свои руки при себе.

В такие моменты я закатываю глаза, потому что даже если бы мы с Реттом были в дружеских отношениях, он никогда бы не заинтересовался кем-то вроде меня. Он дал это понять. И это прекрасно, потому что я не вынесу, если мне снова разобьют сердце.

Мой бывший, Роб, собрал мое сердце воедино, а потом разорвал его в клочья. Хотела бы я сказать, что ненавижу его. Я должна ненавидеть его. Но мне трудно отделаться от него. Есть что-то очень личное в том, чтобы впустить кого-то в свое тело вот так.

Но прямо сейчас мое сердце чувствует себя замечательно. Если не считать того, что оно бешено колотится, когда я смотрю на грунтовое кольцо.

Я должна признать, что это настоящее шоу. Трибуны на большом стадионе наполняются радостной болтовней и смехом, перекликающимися с гулкими песнями в стиле кантри. Это не какое-то крошечное родео, это полноценное развлечение. Крупные спонсоры, высокие ставки.

Самые высокие ставки. Потому что, судя по исследованиям, которые я провела, риска серьезных травм в этом виде спорта достаточно, чтобы обычный человек держался от него подальше. Если верить статистике, чудо, что Ретт все еще держится на арене в своем возрасте. Что он не был серьезно травмирован. Хотя я подозреваю, что ему больнее, чем он показывает. Обезболивающие. То, как он вздрагивает. И ковыляет, как я после слишком большого количества приседаний в спортзале.

Для меня очевидно, что ему больно.

И я говорю себе, что именно поэтому сейчас нервничаю. Колено, которое я перекинула через ногу, все еще подпрыгивает, когда я выключаю телефон, но это не мешает мне тревожно барабанить пальцами по экрану.

Когда свет гаснет, я перестаю дышать. Но затем вспыхивают прожекторы, и комментатор рассказывает о гонке за очки в предстоящем финале. Ретт прочно занимает первое место, некто по имени Эмметт Буш находится на втором, а Тео Сильва, молодой парень из печально известного видео про молоко, на третьем.

Чуть раньше Ретт сказал мне, что ему достался хороший бык, и, когда я спросила, что это значит, на его лице появилось слегка нездоровое выражение, а губы растянулись в зубастой ухмылке.

— Это значит, что он захочет убить меня, принцесса.

Принцесса.

Пятнадцатилетний подросток во мне упал в обморок, потому что на этот раз в этом слове не было и намека на оскорбление. Но двадцатипятилетняя я погрозила ему пальцем и сказала:

— Не называй меня принцессой, Итон.

Он усмехнулся и с важным видом направился в раздевалку, где готовятся все наездники, совершенно не выглядя обеспокоенным. И я ушла от него. Несмотря на то что Кип считает это моими обязанностями, я не врываюсь в раздевалку Ретта, не следую за ним повсюду. У всех нас есть границы, и здесь проходит моя.

Итак, вот я здесь, наблюдаю и покусываю губу. Энергия на арене совершенно заразительна. Запах пыли и попкорна разносится по трибунам, пока я смотрю на закрытую зону на ближайшем конце арены.

В желобе находится коричневый бычок. Я слышу его фырканье и вижу нескольких парней, приближающихся к металлическим заборам. Ковбойские шляпы, куда ни посмотри. Упругие задницы в обтягивающих «Вранглерах» — не такой уж ужасный вид.

Когда я замечаю Ретта, взбирающегося на верхушку забора, мое сердце начинает колотиться. Да, я смотрела видео с ним на YouTube, но увидеть это в реальной жизни — совсем другое дело.

Есть что-то в мужчине, который чертовски хорош в том, что делает, что привлекает меня. Каждый шаг твердый. Натренированный. Полный уверенности. Его тепло-коричневые кожаные чапсы [22] с потемневшими от износа пятнами подходят к его глазам. Они цвета тигрового глаза, камней, которые нравились мне в детстве. Яркие и блестящие, идеально отполированные.

Воротник его темно-синей рубашки касается того места, где волосы собраны в хвост, а широкие плечи выглядывают из-под жилета, который он носит. В нем есть подкладка, защищающая его от сильных падений или летящих копыт или рогов.

Это выглядит совершенно ненадежно рядом с фыркающим быком в желобе. Он как ребенок с пенопластовым мечом, собирающийся сразиться с настоящим рыцарем.

Тео запрыгивает на быка, а затем поднимает глаза на лицо Ретта, смотрит на него с самодовольной ухмылкой и подмигивает. Они смеются и ударяют кулаками. Внутри меня возникает чувство некоторого облегчения от того, что пока не Ретт садится на быка. Я так занята наблюдением за тем, как его тело балансирует на верхушке забора, что подпрыгиваю от неожиданности, когда ворота распахиваются и рыжеватый бык выскакивает наружу.

Нос быка утыкается прямо в землю, а его копыта взлетают высоко над головой Тео. Хлипкая ковбойская шляпа — единственная защита, которую он носит, и я чувствую себя наседкой, желая броситься туда и отругать его за то, что он не надел шлем.

Бык разворачивается по небольшому кругу, а я смотрю на таймер и поражаюсь тому, что восемь секунд почти истекли. Когда звучит сигнал, родео-клоуны [23] несутся к Тео, чтобы помочь спешиться, но он спрыгивает и вскидывает руку в воздух, чтобы затем повернуться и указать на Ретта, который все еще сидит на ограждении. Ретт яростно хлопает в ладоши.

Он выглядит таким чертовски гордым за молодого наездника. По правде говоря, это восхитительно.

— Ты в порядке, милая? — спрашивает женщина рядом со мной.

Я улыбаюсь ей в ответ.

— Да. Просто… нервничаю.

— Сразу видно. — Она кивает вниз на мои руки, которые я сжимаю в кулаки, держась за ткань юбки. — Ты здесь с одним из мальчиков?

— Ой. — Я нервно смеюсь, не желая подставлять Ретта перед кем-то, кто носит футболку Всемирной федерации верховой езды на быках с черепом лонгхорна [24] на ней. — Я работаю над деловой частью. Это мой первый раз.

— Теперь понятно, почему ты в юбке, — любезно говорит она, разглядывая мой наряд. Меня не особенно волнует, что я выгляжу неуместно. Мне комфортно в юбке. Хорошо выглядишь — хорошо себя чувствуешь. После многих лет плохого самочувствия возможность носить красивую одежду помогает мне в этом. Поэтому я так делаю. Даже если выгляжу чересчур разодетой.

Я смеюсь в ответ, потому что это вежливо, но, когда она издает ворчливый звук, я устремляю взгляд туда, куда она смотрит, и замечаю Ретта, который натягивает на голову шлем с решеткой. В это время черно-белый бык молнией влетает в желоб. Ворота захлопываются за животным, запирая его между панелями. Судя по тому, как оно бьется о них, ему это явно не нравится. Ретт подтягивается, морщась при этом.

У меня сдавливает горло, но Ретт останавливается лишь на мгновение, прежде чем опуститься на спину зверя. Как будто это его совсем не пугает.

Наверное, это пугает только меня.

Он проводит руками в кожаных перчатках по веревке перед собой, и даже с некоторого расстояния, клянусь, я слышу скрежет. Крепкая хватка.

Это прямо-таки гипнотизирует. Успокаивает.

— Этот мальчик думает, что он божий дар этому виду спорта, — говорит женщина рядом со мной. Ее заявление заставляет меня выпрямиться, свести лопатки вместе и вздернуть подбородок. Являюсь ли я поклонницей Ретта номер один? Нет. Но после того, как я провела неделю с этим парнем, после того, как увидела, как тяжело он все это воспринимает, каким уязвимым он был тем утром за кухонным столом, — моя защитная жилка разгорелась и готова вспыхнуть.

Я прикусываю язык и отворачиваюсь всем телом. Если бы это были мои последние моменты в жизни, я бы предпочла провести их, наслаждаясь острыми ощущениями от просмотра выступления Ретта, а не болтая с какой-то язвительной суперфанаткой.

Я с восхищением наблюдаю, как он прижимает одну свою руку к быку, другой упираясь в забор. На мгновение он закрывает глаза, и его тело становится устрашающе неподвижным.

Затем он кивает.

И они летят.

Ворота с грохотом распахиваются, и его бык сходит с ума. Я думала, что бык Тео сильно взбрыкнул, но этот действительно ужасен. Его тело поднимается в воздух, изгибается. Слюна вылетает у него изо рта, а глаза закатываются, когда он неожиданно меняет направление.

Это заставляет меня громко ахать и прижимать руку к груди, чтобы отогнать напряжение, накопившееся там.

Ретт — пример совершенства. Он не борется с быком, он как будто становится его продолжением. Одна рука высоко поднята, тело раскачивается естественно, не теряя равновесия.

Я смотрю на часы, и почему-то это родео кажется намного длиннее. Такое чувство, что бык убьет Ретта еще до того, как прозвучит звонок.

Я наблюдаю за ним, и цвета нашивок, которые украшают его жилет, сливаются воедино, звуки толпы и комментатора превращаются в белый шум. Поглощенная заездом, я наклоняюсь вперед, сглатываю — в горле у меня пересохло — и перевожу взгляд с подтянутого тела Ретта на часы.

И когда наконец раздается звонок, шум и движение возвращаются, все в гиперфокусе. Ретт дергает свою руку.

Она не поддается, он борется, и внезапно я вскакиваю на ноги, затаив дыхание.

Ковбой на лошади галопом подъезжает к нему, и они тянутся друг к другу. Одним сильным рывком Ретт высвобождает руку. Бык бросается вперед, в то время как ковбой опускает Ретта на твердую землю.

Голос комментатора потрескивает в динамиках.

— Колоссальные девяносто три очка у Ретта Итона сегодня вечером, ребята. Обойти его будет непросто, и это почти гарантирует, что мы снова увидим его здесь завтра вечером.

Толпа аплодирует, но далеко не так громко, как для Тео. На самом деле, на грани тишины. Ретт стоит посреди кольца, склонив подбородок к груди, его плечи опущены. Рука в защитном жесте прижата к туловищу. Он смотрит вниз, на носки ботинок, подобие улыбки трогает его губы, и я клянусь, мое сердце разрывается из-за него в эту минуту.

Больше десяти лет он рискует своей жизнью, чтобы развлечь этих людей, и это все, что он получает?

Осознание этого заставляет меня засунуть два пальца в рот и продемонстрировать самый бесполезный навык, которому я когда-либо училась. Тот, которым я овладела.

Я свищу так громко, что свист разносится повсюду. Так громко, что Ретт поворачивает голову в мою сторону. И, когда он видит меня в толпе, улыбающуюся ему в ответ, печальное выражение исчезает с его лица.

Сменяется выражением удивления.

Наши глаза встречаются, и мгновение мы смотрим друг на друга. Затем, как будто этого момента никогда и не было, он качает головой, усмехается и, прихрамывая, уходит с арены. Бахрома на его чапсах развевается на ходу.

Я собираю свои вещи, чтобы пойти встретиться с ним в промежуточной зоне. Я хочу дать ему пять. Или показать ему поднятый вверх большой палец. Или устроить какое-нибудь другое столь же профессиональное празднование.

Но не раньше, чем наклонюсь к женщине, которая только что сказала мне, что Ретт считает себя божьим даром этому виду спорта, и скажу:

— Может быть, так оно и есть.

— Ретт! — Несколько девушек собрались прямо у выхода с арены, где я остановился, чтобы снять шлем и надеть коричневую ковбойскую шляпу обратно на голову. Я узнаю некоторых из них. Остальные… ну, я узнаю этот тип.

— Та еще поездочка, — говорит одна из них, наигранно прикусывая губу.

— Спасибо, — отвечаю я и иду дальше. Не в настроении останавливаться ради них.

Как бы неубедительно это ни звучало, часть того, что мне нравится в этой работе, — внимание, которое я получаю за то, что хорош в этом. Оно заставляет меня чувствовать, что мне есть что предложить людям. Чувствовать, что и люди готовы поддержать меня. А не просто оседлать мой член, чтобы сказать, что они это сделали.

Потому что как бы я ни был близок со своим отцом и братьями, никто из них никогда не воспринимал мою работу всерьез. Они все еще ждут, когда я это перерасту. Когда повзрослею. И я ненавижу это.

Я стискиваю зубы, проходя через промежуточную зону к одной из раздевалок. У меня горят щеки. Это одна из лучших поездок в моей жизни, а толпа, черт возьми, похлопала мне в тихой, сдержанной манере. Клянусь, я чувствовал их презрение ко мне.

За исключением Саммер. Эта женщина удивляет меня каждый раз. Не могу понять, что с ней делать. Я думал, что она самодовольная маленькая принцесса, но с каждым днем все больше сомневаюсь в этой оценке.

— Ретт!

Я вздрагиваю от звука ее голоса и морщусь, когда боль пронзает мое плечо. Я решил, что не остановлюсь, но делаю это из-за Саммер.

Я останавливаюсь, потому что ее невозможно избежать. Она упорна, и она действительно чертовски мила. Это заставляет меня чувствовать себя полным придурком из-за того, что я ворчу на нее.

Резко обернувшись, я вижу ее миниатюрную фигурку, она шагает ко мне. Она — всплеск цвета в море бетона, грязи и коричневых панелей забора. На ней темно-желтый свитер со струящейся юбкой с цветочным принтом и пара сапог на высоком каблуке. Ее кожаная куртка и сумочка перекинуты через руку. Каблуки стучат по бетону, привлекая внимание со всех сторон.

Она ведет себя как королевская особа, не обращая внимания на косые взгляды, которые на нее бросают здешние люди. Особенно поклонницы ковбоев, ошивающиеся у ворот.

— Это было… — Ее темные широко открытые глаза сверкают, как звезды, а вишневые губы безмолвно приоткрываются. — Просто невероятно. Я думаю, что мое сердце все еще бьется как бешеное.

Ее волнение по поводу моей поездки настоящее — совсем не наигранное. Кожа под россыпью веснушек на ее носу и щеках нежно-розовая, и кажется, что она запыхалась.

Ее поддержка не должна быть такой приятной. Мне не должно нравиться, что она взволнована. Поэтому я просто говорю:

— Добро пожаловать на дикую сторону, принцесса.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, хочу снять жилет. Один только его вес на плече истязает меня. Я машу Саммер рукой, делая при этом глубокий вдох. Боль пронзает мою шею.

Я слышу стук каблуков позади, а затем ее рука скользит по моему локтю. Изящные пальцы касаются сустава, когда она наклоняется ближе и шепчет:

— Тебе стало хуже?

Я ворчу в ответ, потому что не хочу, чтобы куча людей знала, что я травмирован. Это просто даст им еще одну тему для разговора, а я сейчас не очень доверяю кому бы то ни было.

— Давай просто вернемся в отель. — Я хочу убраться отсюда до того, как о травме пронюхает сопровождающий врач, и до того, как кто-нибудь убедит меня прийти на вечеринку сегодня вечером.

Ее пальцы нежно потирают мое плечо, заставляя ткань рубашки шуршать по коже. Тепло разливается по суставу прежде, чем она отстраняется с жестким кивком.

Назад в отель мы возвращаемся в полной тишине, против чего я совсем не возражаю. Но когда мы добираемся до него, то продолжаем молчать.

В лифте мы прислоняемся к противоположным стенам. Какая-то дерьмовая инструментальная версия песни — я почти уверен, что из «Титаника», — просачивается через динамик. Мои руки скрещены, а свои Саммер держит за спиной.

И мы пялимся друг на друга. Вернее, я пристально смотрю на нее. И мой взгляд не заставляет Саммер нервничать, она просто смотрит на меня в ответ. Ни черта не говоря. Как будто она может читать мысли, проносящиеся у меня в голове.

— Пялиться невежливо, Саммер.

Она не улыбается.

— Изматывать себя, когда у тебя уже есть травма, глупо. Тебе нужно позаботиться о себе.

— Не ездишь — не получаешь деньги, — выпаливаю я. Это звучит резко — резче, чем мне хотелось бы, но для меня это не новый разговор. Все в моей семье пытаются заставить меня завершить карьеру. Они не преуспели, и у Саммер тоже не получится.

— Что ты делаешь, чтобы справиться со своими травмами? Хоть что-нибудь?

Я крепче скрещиваю руки на груди и сжимаю зубы.

— Ты теперь тоже собираешься поиграть в няньку? Приставили Мэри Поппинс к моей заднице?

Она глубоко вздыхает, при этом ее плечи опускаются.

— Ты помнишь ту часть, где она мечтала о том, как подчинит одного из этих детей и заткнет ему рот ложкой, полной сахара? [25]

Теперь я возвращаюсь к свирепому взгляду.

— Да, я тоже, — бормочет она.

Когда двери открываются, я вылетаю из лифта, оставляя ее позади. И я чувствую себя дерьмово из-за того, что не позволил даме первой пройти весь путь до двери комнаты и залезть под обжигающе горячий душ. Чувство вины почти перевешивает боль от того, что я снимаю одежду с искалеченного плеча.

Но не совсем.

Я только что вышел из душа, обернув полотенце вокруг талии, и теперь наливаю в пластиковый стаканчик дешевый бурбон из миниатюрной бутылочки. Кто-то стучит в дверь.

— Нет! — кричу я в сторону двери. Гребаные поклонницы ковбоев безжалостны. Это не первый случай, когда кто-то следует за мной в мой отель. Но я не хочу этого прямо сейчас. И даже если бы хотел, мне слишком больно, чтобы выходить сегодня вечером. Я никому не открою эту гребаную дверь.

— Да! — Саммер кричит в ответ и снова стучит. — Открой.

Кроме, может быть, Саммер.

Я вздыхаю и делаю большой глоток. Бурбон все еще обжигает мне горло, когда я шагаю вперед и широко распахиваю дверь.

Саммер бросает на меня укоризненный взгляд и проходит — без приглашения — к стойке у окна, выходящего на парковку. Она кладет на нее пластиковый пакет и начинает вытаскивать маленькие коробочки и тюбики с кремом.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, делая еще один глоток.

— Забочусь о тебе, — бормочет она, отрывистыми движениями распаковывая упаковку с таблетками.

— Почему?

— Потому что ты слишком туп, чтобы позаботиться о себе сам. Я сходила и купила кое-что в аптеке через парковку, чтобы мы могли попытаться подлатать тебя.

— Мне не нужна твоя помощь.

Она издает этот очаровательный негромкий рычащий звук, похожий на крик рассерженного котенка. Кладет ладони на стол и опускает голову, глядя на глянцевое пространство между своими ладонями.

— Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, каким огромным придурком ты можешь быть?

Я хихикаю, отчасти наслаждаясь тем, как ее разочарование выплескивается на поверхность. Мне нравится наша словесная перепалка. Саммер может ее поддерживать. Она остроумна, и мне это нравится.

— Нет. Ты первая. Обычно мне говорят о том, каким огромным членом я обладаю.

Она издает тихий смешок, но не поднимает на меня глаз.

— Никому не будет дела до твоего члена, когда ты будешь слишком разбит, чтобы трахать их, Итон. А теперь надень что-нибудь из одежды.

Господи. Что за слова слетают с этих вишневых губ.

Я снова подношу стаканчик ко рту и наблюдаю за Саммер. Ее блестящие волосы заправлены за уши, плечи поднимаются и опускаются под тяжестью глубоких вдохов.

Должно быть, я действительно ее раздражаю. И я вроде как получаю от этого удовольствие. И меня заводит то, как звучит слово член в ее исполнении.

Когда она снова обращает на меня внимание, наши глаза встречаются, и затем ее взгляд скользит по моей обнаженной груди, на краткий миг останавливаясь на дешевом белом полотенце, обернутом вокруг талии.

— Я неясно выразилась?

Все, что я делаю — это фыркаю, хватаю пару спортивных штанов, которые разложил на кровати, и направляюсь в ванную, чтобы переодеться. Когда я возвращаюсь в комнату, она уже разложила целую аптеку.

— Футболку тоже, пожалуйста, — пищит Саммер, убирая обертки.

Я игнорирую ее просьбу. По правде говоря, мне кажется, что я просто не смогу поднять руки достаточно высоко, чтобы надеть футболку.

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что это моя работа.

Я замолкаю, потому что в глубине души надеялся услышать совсем другой ответ.

— Что ты повредил?

Мой взгляд опускается на ее недовольно поджатые губы.

Нужно выпить еще бурбона.

— Плечо.

Она кивает и поднимает бутылку.

— Ты можешь принимать по одной таблетке каждые двенадцать часов. И одну из этих, — она указывает на стол, — каждые четыре. Однако для начала давай удвоим твою порцию. — Она высыпает по одной таблетке на ладонь, встает прямо передо мной, запрокидывает голову, чтобы заглянуть мне в глаза, и протягивает ладонь плашмя. — Возьми.

— Почему?

— Потому что завтра ты в любом случае сядешь на быка. Нет смысла страдать. — Она машет мне рукой. Настырная маленькая штучка, вот кто она такая.

Я беру таблетки с ее ладони и бросаю их в рот, все время удерживая ее взгляд — даже когда запиваю их последним глотком бурбона.

— Счастлива?

— Счастливее. — Она со вздохом отворачивается и хватает со стола два тюбика крема. — Это крем с арникой. Гомеопатическое средство, но, я клянусь, оно работает и не пахнет ужасно. Я также принесла тебе обезболивающее средство «IcyHot», запах которого обожжет и прочистит твои ноздри. Не три глаза после его использования. И, когда мы вернемся домой, ты встретишься с кем-нибудь, кто поможет с этим.

— У нас есть сопровождающий врач. Я в порядке, спасибо. Займусь физиотерапией, как только закончится сезон.

— Тогда сходи к врачу.

— Нет.

Ее щеки вспыхивают.

— Почему?

Я фыркаю, потому что она определенно этого не понимает.

— Он скажет мне не ездить. Все говорят мне не ездить.

Ее глаза расширяются.

— Тогда не езди.

— Я должен.

— Почему? — Ее голос полон недоверия, как и у всех остальных. Никто этого не понимает. Наслаждение, зависимость, острые ощущения. Мне придется столкнуться с осознанием того, кто я без этого всего.

Сделав несколько шагов, я сажусь на край кровати и признаюсь:

— Потому что я чувствую себя собой на спине быка больше, чем в любое другое время. Я всегда был всего лишь наездником на быках.

Разочарование выплескивается из нее при этом признании, и она смотрит на меня с таким количеством вопросов в глазах. Я опускаю взгляд на пластиковый стаканчик в моих руках, маленький и хрупкий. Спустя, как мне кажется, долгое время, она наконец снова заговаривает:

— Ладно. Когда мы вернемся в Честнат-Спрингс, ты, по крайней мере, позволишь мне записать тебя на массаж или иглоукалывание? Мы можем просто ответственнее относиться к боли в течение следующих нескольких месяцев, пока ты не выиграешь?

Я вскидываю голову, кончики волос касаются плеч.

— Ты думаешь, я собираюсь победить?

Внезапно я чувствую себя маленьким мальчиком, который так сильно хочет внимания. Мальчиком, который хотел бы, чтобы его мама была рядом и видела, как он делает что-то впечатляющее. Дерьмовым нарушителем спокойствия, который не заботится о том, что получит нагоняй, потому что это все еще внимание. В детстве это означало, что кто-то заботится обо мне, ведь я, как один из четырех детей отца-одиночки, прилагавшего много усилий, чтобы управлять ранчо, иногда был отодвинут на задний план.

Направляясь к двери, Саммер отвечает:

— Ты верхом на быке — настоящее волшебство. Конечно, ты выиграешь. А теперь намажься кремом и ложись спать.

В моей груди теплеет. Когда она тянется к ручке, мне внезапно совсем не хочется, чтобы она уходила.

Я хочу услышать все, что она думает обо мне.

Это чертовски глупо.

Я прочищаю горло и выпаливаю то, о чем думал с тех пор, как она упомянула крем.

— Я не думаю, что смогу поднять руку, чтобы нанести крем на плечо.

Она замирает, юбка шуршит у ее колен. Тяжело вздохнув, она поворачивается ко мне с выражением, которое я не могу точно прочитать на ее лице. Это нечто среднее между раздражением и грустью. А потом она скидывает ботинки и шлепает по комнате в носках. Берет оба крема со стола, а затем заползает на кровать и встает на колени позади меня.

— Какое плечо? — Ее голос напряжен, и ее дыхание танцует на моей обнаженной спине.

— Правое.

— Где?

— Везде.

— Господи, Ретт, — выдыхает она.

— То, что я привязался сегодня вечером, не помогло. — И это даже могло сделать хуже, я буквально видел надвигающуюся катастрофу в замедленной съемке. Чувство паники охватило меня, потому что моя рука, черт возьми, застряла там.

— Ладно, до сегодняшнего вечера где было больно?

— Под лопаткой.

Кончики ее пальцев мягко касаются кожи, и я вздрагиваю.

— Здесь?

— Господи, почему у тебя такие холодные руки?

— Потому что на улице холодно, а я шла пешком, чтобы принести тебе все это, тупица. — Ее пальцы пробегают по линии лопатки, и я снова вздрагиваю.

— Осторожно. Твой отец сказал мне держать руки подальше от тебя.

— Да, но он не говорил держать мои руки подальше от тебя.

Тихий, сдавленный звук застревает у меня в горле, когда ее руки порхают по моей коже. Каким-то образом от одной этой фразы, слетевшей с ее губ, вся моя кровь устремляется в одном направлении. И внезапно все становится неловким. Слишком тихим. Слишком личным.

— Спасибо, — бормочу я. Намного легче произнести это, не глядя ей в глаза.

Она кладет ладонь мне на спину и тихо отвечает:

— Не за что.

Я слышу, как она выдавливает мазь на ладонь, звук того, как ее руки трутся друг о друга, когда она разогревает ее между ними. А потом мажет ей мое плечо, руки скользят по коже с такой нежностью, что это даже не причиняет боли. Она мягко массирует ее, и я позволяю своим глазам закрыться, а плечам опуститься, хотя даже не осознавал, что они напряжены.

Ее пальцы надавливают на кожу и скользят вниз по линиям мышц к середине спины, к позвоночнику и по верхней части плеча.

— Эти мышцы твердые, как камни, — бормочет она с ноткой раздражения в голосе.

Да. И кое-что еще.

Когда кончики ее пальцев продвигаются вверх от моего плеча к шее, я стону.

— Шея у тебя тоже болит?

— Я же сказал тебе, что у меня болит все.

Она вздыхает и тянется за другим тюбиком. Я чувствую мятный лечебный аромат, когда она выдавливает мазь.

— У тебя болит шея, потому что все мышцы под ней в полном дерьме.

— Это медицинский диагноз? Мышцы в полном дерьме? — спрашиваю я, когда она убирает мои волосы в сторону.

Она тихо смеется в ответ, а затем ее руки оказываются на моей шее, пальцы впиваются в основание черепа и тянут вниз, большие пальцы усердно работают. Когда я стону на этот раз, это стон удовольствия, а не боли. Я тянусь к ее прикосновениям, как собака, которой чешут за ухом.

Я терпеть не мог встречаться с сопровождающим врачом и в лучшие дни, а после лечения Саммер и ее осторожных, мягких прикосновений определенно буду бояться его толстых, грубых рук.

Мой член пульсирует между ног, и я благодарен себе за то, что надел свободные спортивные штаны.

По крайней мере, она никогда не узнает.

Она распределяет бальзам для мышц по моим плечам, покрывая участки, которые уже успокоила. И на мгновение я позволяю себе представить, что ей действительно это нравится. Возиться со мной. Заботиться обо мне. Класть на меня свои руки. Что это не просто работа. Что она не просто пытается проявить себя в том, что, как я предполагаю, является жестокой беспощадной индустрией.

Когда она отстраняется, я прикусываю язык, чтобы удержаться и не попросить ее продолжить.

Она громко сглатывает, прежде чем слезть с кровати и выпрямиться рядом со мной.

— Просто не забудь надеть футболку, чтобы крем стал приятным и горячим.

— Ладно. Хорошо. — Я перемещаю взгляд на свой багаж, задаваясь вопросом, смогу ли поднять руки достаточно высоко, чтобы натянуть футболку.

Саммер, должно быть, замечает выражение моего лица, потому что она глубоко вздыхает и подходит к моей открытой сумке, качая головой.

— Эта подойдет? — Она поворачивается, держа в руках поношенную серую футболку.

— Да. — Я чешу бороду, чувствуя себя немного смущенным ее участием в этом деле, но в то же время испытывая облегчение. Потому что я устал. Устал от причиненных ран. Устал знать, что мое тело не справляется, но притворяться, что все в порядке. Приятно не притворяться перед кем-то.

Она неторопливо возвращается ко мне, встает между моими коленями и, приподнимая футболку, протягивает мне правый рукав. Я молча просовываю руку внутрь, стараясь не поднимать ее высоко, и вдыхаю аромат Саммер. Она даже пахнет вишней. Как только обе руки пропущены через рукава, Саммер подходит еще ближе. Она задевает ногами внутреннюю поверхность моего бедра, когда поднимает ворот футболки над моей головой и опускает его вниз.

Все, что я могу слышать, — звук прикосновения ткани к моим ушам и наше дыхание.

Футболка падает на мое тело, и Саммер, плотно сжав губы, одаривает меня вымученной улыбкой. Она касается моего плеча, словно на нем что-то есть, а затем быстро отворачивается. Как будто ей хотелось бы убежать от меня.

И кто мог бы винить ее? Я уверен, что одевать взрослого мужчину — это не то занятие, о котором она мечтала, когда училась на юридическом факультете.

— Спасибо тебе, Саммер. — Мой голос звучит хрипло, в горле пересохло.

— Конечно. Просто выполняю свою работу, — отвечает она, натягивая сапоги на спортивные икры. — Ты был невероятен сегодня вечером. Ты должен гордиться собой.

Она говорит это, не глядя мне в глаза, и уходит. И это прекрасно, потому что иначе она бы увидела, как сильно меня беспокоит то, что она просто делает свою работу.

Потому что это действительно беспокоит меня, и я не могу понять почему.

Хуже всего, что это заставляет меня доковылять до ванной и трахнуть свою руку, думая о ее вишневых губах.

Я сижу на краю кровати, потирая руками заросшее щетиной лицо, когда слышу тихий стук в дверь.

Направляясь к двери, я понимаю, что, хотя я все еще чувствую усталость, мне уже не так больно, как раньше. Пусть ночью меня и разбудила боль и я встал, чтобы принять еще таблеток, которые Саммер выложила для меня в ряд.

При виде того, как они вот так лежали там, у меня совершенно по-новому защемило в груди.

То же самое происходит, когда я распахиваю дверь и вижу ее миниатюрную фигурку. Она стоит в коридоре, закутанная в пуховик, и держит в руке бумажные стаканчики, как мне кажется, с кофе.

— Доброе утро, — говорит она ровным голосом, протягивая мне один. Теперь, когда я пригляделся к ней поближе, она кажется немного измотанной.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, широко распахивая дверь, чтобы она вошла.

Саммер вздыхает и протискивается мимо меня к столу, где разложены лекарства.

— Все нормально, — отвечает она, пересчитывая таблетки, которые там оставила. — Как ты себя чувствуешь этим утром? Ты проснулся, чтобы принять таблетку? Или ты выпил ее только сегодня утром? Тебе нужно принять двенадцатичасовые.

— Да, босс. — Я с важным видом подхожу к ней, внутренне посмеиваясь над тем, как она суетится вокруг меня. Я и правда получаю от этого удовольствие.

Я хватаю таблетки и стакан несвежей воды — той, что все еще немного напоминает по вкусу бурбон, — и проглатываю лекарство, отмечая темные круги под глазами Саммер. Ее ресницы трепещут, когда она делает большой глоток кофе, — как будто это нужно ей, чтобы выжить.

— Ты выглядишь усталой.

Она наклоняет голову и бросает на меня свой самый невозмутимый взгляд. Ее глаза широко раскрыты, а губы поджаты.

— Спасибо. Как мило. А теперь снимай футболку и ложись на кровать.

Я медленно моргаю, пока до меня доходит реальный смысл того, что она говорит.

— Это очень прямолинейно, Саммер.

— Не испытывай мое терпение этим утром, Итон. Мне нужно по крайней мере три чашки кофе, прежде чем я смогу разобраться с этой очаровательной версией тебя.

— Все в порядке. Мне нравится, когда женщина знает, чего она хочет, и просто просит об этом. — Я усмехаюсь, направляясь к кровати и опускаясь на край на том самом месте, где сидел прошлой ночью.

— У кого-то сегодня утром хорошее настроение, — ворчит она, меняя свой кофе на два тюбика крема и бросая их на кровать рядом со мной.

Она даже не спрашивает, просто встает между моих ног и тянется к нижнему краю моей рубашки, чтобы задрать ее. Никаких фанфар, никаких охов и аханий, как это делали некоторые женщины в прошлом. Сразу к делу.

И все же я не упускаю из виду, как ее взгляд скользит по моему телу, когда она поднимает футболку и снимает ее через мою голову. Она кажется равнодушной, но время от времени, клянусь, между нами что-то вспыхивает.

— Как мне не быть таким? Ты только что назвала меня очаровательным.

Она забирается на кровать позади меня.

— Прибереги это для поклонниц, Ретт.

Когда ее руки касаются моей кожи, они холодны как лед. Я подпрыгиваю.

— Господи, Саммер! Ты замерзла. Ты уже была на улице?

— Нет, — отвечает она, прежде чем безмолвно приступить к работе над моим плечом.

— Откуда ты знаешь о поклонницах родео? — спрашиваю я, пытаясь поговорить о чем-нибудь, что удержит мой член от возбуждения из-за рук Саммер, скользящих по моей коже.

— Я бы не появилась на твоем ранчо, не проведя кое-какие исследования в Интернете.

— Хм. — Я поджимаю губы, гадая, что она могла там найти обо мне, о спорте.

Она массирует меня, как прошлой ночью, но при утреннем свете ощущения не совсем те же. Все как-то менее уединенно, хотя и не менее любезно. Я стараюсь не думать о том, как она проснулась, взяла кофе и пошла через коридор, чтобы позаботиться обо мне. Тем более что ей не нужно этого делать.

— Почему ты такая холодная?

Она вздыхает, запуская большой палец в собранные в пучок волосы.

— Отопление в моей комнате не работает.

— Что?

— Это такая штучка — радиатор отопления. — Она указывает на металлическую решетку под окном. — Он не работает.

— Итак, ты спала в очень холодной комнате?

— Да. Все было нормально — я взяла пальто и одеяло. Я переживала вещи и похуже.

Я внезапно выпрямляюсь, сосредоточившись не столько на ее руках, сколько на том, что после того, как всю ночь проспала в морозильной камере, она здесь и заботится обо мне.

— Они должны предоставить тебе другую комнату. Ты позвонила вниз и спросила?

— Да. Отель переполнен из-за мероприятия Всемирной федерации родео на быках.

Я поворачиваюсь к ней лицом, обвожу взглядом мягкие веснушки на ее носике-пуговке.

— Тогда им нужно его починить. Или мы поменяем отель.

Она снова вздыхает, внезапно ее голос кажется таким же усталым, как и вид.

— Я посмотрела. Пайн-Ривер небольшой. Здесь не так уж много отелей, и все они переполнены. Они собираются сегодня же прислать кого-то из техобслуживания.

— Чертовски правильно, они должны. — Внезапно я прихожу в ярость из-за того, что она провела целую ночь в холоде. Из-за того, что я заставил ее почувствовать, будто она не может постучать в мою дверь и попросить о помощи. — Я собираюсь поговорить с ними.

— Ладно, мачо. — Она хрипло смеется. — Помолчи и дай мне натереть тебе спину. Это согревает мои руки.

И я позволяю ей, потому что, когда она так говорит, это звучит так, словно ей нравится прикасаться ко мне.

Я провел свой день, давая несколько интервью, и вел себя смиренно, когда люди спрашивали меня о моих высказываниях и действиях в отношении молочного скандала.

Саммер заставила меня попрактиковаться в правильном выражении лица, пока кормила маленькими, похожими на обезболивающее таблетками, подходящими для дозатора Pez [26].

Я сказал ей, что на самом деле мне не жаль, и она ответила, что иногда мы делаем или говорим то, чего не хотим, чтобы другим людям было комфортно. Я прокручивал это в своей голове весь день.

Не уверен, что она права.

Мы прошлись по торговой выставке, связанной с родео, и, когда фанаты подходили ко мне, Саммер отходила в сторону. Всегда рядом… но не совсем. По мере того как тянулся день, я чувствовал себя все большим и большим засранцем. Но не в хорошем смысле этого слова.

Ближе к концу прогулки Саммер нашла среди продавцов мастера кожаного дела, шьющего чапсы на заказ, и примерила готовую пару. Они были из угольно-черной кожи с вставками оттенка слоновой кости, богато украшенные серебряными деталями. Ее задница стала похожа на яблоко, и я бы многое отдал за возможность ее укусить.

Она проверила ценник. Я видел, как она его рассматривала. Я знаю Саммер совсем недолго, но уже понял, что она любит красивые вещи. Качественные вещи. Но она колебалась с этим.

— Ты занимаешься верховой ездой, девочка-ковбой? — поддразнил ее я.

— Я знаю как. — Она улыбнулась с отсутствующим выражением на лице. — Хотя прошло уже много времени. Я была очень увлечена этим, но бросила, когда заболела. — С этими словами она вернула чапсы мужчине и скрылась в толпе, заставив меня догонять ее после того, как я потратил несколько секунд, пялясь на ее идеально круглую задницу. Снова. Жаль, что она не осталась рядом, чтобы я мог подробнее расспросить ее о ее прошлом.

Сейчас я снова в раздевалке с другими ребятами, пытаюсь погрузиться в игру. Но продолжаю возвращаться к Саммер.

Ее пальцы убирают мои волосы.

Ее дыхание на моей шее.

Ее губы, которые она поджимает, выражая неодобрение.

Ее задница в этих чертовых джинсах и чапсах.

— Что за горячая новенькая, Итон? — спрашивает Эмметт, развалившись на скамейке в другом конце комнаты. Я не ненавижу Эмметта, но он мне не нравится. И это не имеет никакого отношения к тому, что он дышит мне в затылок в этом сезоне.

Он притворяется таким здоровым, благоразумным. У него коротко подстриженные светлые волосы и большие голубые глаза, и девушки, кажется, сходят по нему с ума. Но он подлец. Они быстро узнают об этом, когда он обращается с ними, как с дерьмом, на следующее утро после того, как получает то, что хочет.

Обычно я тоже выбираю секс на одну ночь. Так все становится менее сложным. И я не прочь трахнуть нелепую поклонницу родео. Я просто не веду себя по этому поводу как придурок. Разница между Эмметтом и мной в том, что мне нравятся женщины… о нем я этого сказать не могу. Я бы не хотел, чтобы моя сестра застряла с ним в лифте. Это точно.

Я знаю, что он наслаждается скандалом вокруг меня. Он рассматривает это как возможность, а не как что-то дерьмовое, случившееся с другом или товарищем по команде.

Да, я доверяю этому ублюдку настолько, насколько могу ему доверять. Но, учитывая нынешнее состояние моего плеча, мне не стоит верить ему вообще.

— Она не новенькая, — отвечаю я, перевязывая руки и не потрудившись взглянуть на него. Мой голос звучит резче, чем мне хотелось бы.

Он усмехается, как будто знает, что задел меня за живое.

— Значит, честная игра?

— Она мой агент. Так что нет. Не честная игра.

Эмметт закидывает ногу в ботинке на колено, зная, что теперь он тоже привлекает внимание других парней в комнате.

— Я думал, Кип Хэмилтон твой агент?

— Да. И она его дочь.

— Ууу, мальчик! — Он хлопает себя по колену и смеется, и в эту минуту проявляется его деревенский акцент. — Так что это нечестная игра для тебя. Но для меня это честная игра.

Я хмыкаю в ответ. Я почти уверен, что Саммер может справиться с этим ублюдком без моей помощи, но мне не нравится сама мысль об этом. Нисколько.

— Просто игнорируй его, — бормочет Тео и толкает меня локтем. — Ты же знаешь, он пытается сбить тебя с толку.

— Ты умен для ребенка, Тео.

Он улыбается и толкает меня чуть сильнее. Его отец, всемирно известный наездник на быках из Бразилии, был моим наставником, пока бык не забрал его у нас. И тогда я взял Тео под свое крыло, и теперь это мое дело — видеть, как он добивается успеха. Я стараюсь оказать ему всю ту поддержку, которую его старик когда-то давным-давно оказал мне.

— Готов, старина? — Он снимает наушники и подходит, чтобы встать передо мной. Он тащит меня, и мы уходим, продвигаясь через площадку для выступлений навстречу гулу толпы и мигающим огням арены.

Сегодня вечером мне достался еще один хороший бык. Настоящий прыгун. Злобный волчок. Он швырнет меня, как газонный дротик, или устроит мне родео всей моей жизни. Лейтер Гейтор [27] — как раз такой бык. Я ездил на нем раньше, и он ненавидел это. Но мне понравился результат. И я надеюсь, что сегодня вечером ему снова не понравится ощущение моих шпор на его ребрах, потому что после этого диалога я чертовски уверен, что не хочу, чтобы Эмметт Буш обогнал меня в турнирной таблице.

Люди здороваются, но все это для меня второстепенно. Такое всегда случается со мной перед тем, как я выхожу на арену. Мир тает, и я больше ничего не слышу. Больше ничего не вижу. Я сосредоточен исключительно на себе, и мне нравится это чувство.

Другие наездники сменяют друг друга. Аплодисменты и цветность толпы становятся фоном для меня и того, что я собираюсь сделать.

Знаю ли я, что бык может убить меня? Конечно. Но я не думаю об этом. Половина успеха в этом виде спорта — психологическая стойкость. Если я буду так думать, кто знает, что произойдет. Я всегда говорил себе, что, как только я посмотрю на быка сверху вниз и почувствую страх, а не предвкушение, я пойму, что моей карьере конец.

Так что вместо того чтобы бояться, я включаю развязность. Уверенность. Натягиваю беззаботную улыбку. Маску, которая играет для фанатов и конкурентов такую же важную роль, что и для меня.

Когда меня называют, я надеваю капу и меняю свою любимую коричневую шляпу на любимый черный шлем. И я перелажу через забор, в то время как Лейтер Гейтор спускается по желобу.

Мое плечо болит, действительно чертовски болит, но не так, как до того, как Саммер приложила к нему свои руки. Она даже не попыталась помешать мне сесть на быка сегодня вечером, и я ценю это больше, чем она может себе представить.

Я на мгновение поворачиваю голову к трибунам, где она сидела прошлой ночью. Она точно на том же месте. Мышца в моей груди напрягается, когда мой взгляд задерживается на ней, наклонившейся вперед на своем сиденье. Ее локти упираются в колени, ладони на щеках. Она выглядит нервной. И не потому, что думает о том, что мне будет больно. Она выглядит как человек, любимая хоккейная команда которого борется за победу в серии буллитов.

Она выглядит увлеченной.

И это заставляет меня ухмыляться, глядя на трепещущего подо мной быка весом в две тысячи фунтов.

Через несколько мгновений я спрыгиваю вниз и натираю веревку для быка. Канифоль при этом нагревается и становится мягкой, так что я могу обернуть ее так, как мне нравится.

Это будет хороший заезд. Иногда у меня возникает внутреннее чувство, и я поддаюсь ему, позволяя проникнуть в каждую косточку.

Тео что-то говорит мне, но я не слышу, что именно. Он хлопает меня по плечу, и я опускаюсь, обретая центр равновесия. Я даже не замечаю боли.

Затем я киваю.

И ворота распахиваются.

Разъяренный бык мгновенно опускает правое плечо в заносе. Грязь забрасывает мой жилет, но я удерживаю равновесие, отклоняясь от дыры, которую он создает в этом повороте. Я определенно не хочу туда падать.

Восемь секунд кажутся вечностью, когда все, чего вы хотите, — оставаться на месте и сохранять идеальную L-образную форму руки. Из-за моего размера форма должна быть классической, чтобы все ракурсы работали в мою пользу. И это — в некотором роде то, чем я известен. Я аномалия.

Я прижимаю подбородок к груди, потому что знаю, что в какой-то момент этот ублюдок свернет влево.

И я знаю, что это будет больно.

Через несколько вдохов это приносит свои плоды. Бык подпрыгивает в воздухе, извиваясь, как спортсмен — он и есть спортсмен, — прежде чем упасть и развернуться. Мое плечо ноет, и я сосредотачиваюсь на том, чтобы крепко держать пальцы на веревке, а локоть плотно прижать к ребрам. Это все, что я могу сейчас сделать.

Мое тело бунтует, но я заставляю его принять нужное положение, ругаясь себе под нос, пока бык продолжает свое разрушительное турне.

Звучит звонок, и меня охватывает облегчение.

Раньше мне казалось, что я мог бы вечно сидеть на спине брыкающегося быка, но в последнее время, как только раздается звонок, мне хочется уйти. Какая-то маленькая часть меня знает, что, когда я прыгаю с быка, это не идет мне на пользу. Что-то обязательно происходит, если ты занимаешься этим долго. Такова статистика.

Никому не может везти вечно.

Сегодня вечером я высвобождаю руку и спрыгиваю, приземляясь на ноги. Булфайтеры [28] выходят на арену, и Лейтер Гейтор гонит их к выходным воротам, в то время как я мчусь к боковому ограждению.

Стоять и праздновать посреди арены всегда кажется очень кинематографичным — до тех пор, пока вы не видите, как пару ничего не подозревающих парней сбивает бык, который за несколько секунд оказывается у них за спиной.

Находясь в безопасности на обочине, первое, на что я обращаю свой взгляд, — на место, где сидела Саммер. Второй вечер подряд она на ногах, насвистывает, как старая, поседевшая спортивная фанатка. Это заставляет меня смеяться. Когда она видит, что я смеюсь, она робко показывает мне большой палец и застенчиво улыбается.

И, черт возьми, это приятно.

Потому что это — прямо здесь — не входит в ее должностные обязанности.

Это ненормальный уровень восторга для человека, который, как предполагается, выполняет работу. Наблюдать, как Ретт скачет верхом на быке, — такого волнения я никогда не испытывала. Это высшая степень демонстрации мужественности. Он достаточно сумасшедший, чтобы вскарабкаться на животное, которое хочет его убить. Достаточно сильный, чтобы удержаться. И достаточно опытный, чтобы хорошо выглядеть, делая это.

Почти уверена, что пульсация у меня между ног означает, что теперь я фанатка ковбоев.

Я внутренне смеюсь над этой мыслью, когда несусь по трибунам к задней площадке, на ходу показывая охране свой пропуск на шнурке.

Волнение по поводу его поездки смешивается у меня внутри с беспокойством о том, что он усугубляет свою травму, продолжая участвовать в родео, когда ему нужна медицинская помощь. Но это не моя работа.

Моя работа — помогать Ретту поддерживать его имидж. Заботиться о нем.

Или, по крайней мере, это то, что я продолжаю говорить себе, хотя почти уверена, что Кип не ездил на соревнования ни с кем из спортсменов, которых он представляет, и не проводил вечера, растирая их мускулистые плечи.

— Привет, куколка. — Какой-то ковбой, похожий на Кена [30], прислоняется к стене, когда я заворачиваю за угол.

Он тянется к моей руке, и мне это не нравится, так что я проскальзываю мимо, избегая его прикосновения, и отмахиваюсь от него с вымученной улыбкой.

— Меня зовут Саммер.

Парень улыбается в ответ, но улыбка не касается его глаз. Вдруг рука в кожаной перчатке обхватывает мой локоть, и раздается глубокое, хриплое:

— Эй.

Ретту не нужно сильно меня дергать. Мое тело само тянется к нему.

Я поворачиваюсь спиной к другому парню и смотрю на заросшее щетиной суровое лицо Ретта. Черт. Он действительно горячий. Я так старалась не признаваться в этом самой себе. Но время от времени даже мимолетный взгляд на него поражает меня в самое сердце.

Его волосы распущены и падают на плечи, он все еще одет в жилет, покрытый логотипами спонсоров, поверх рубашки на пуговицах. На этот раз тепло-серого цвета. Она расстегнута ровно настолько, чтобы я могла видеть россыпь волос на его, как я уже знаю, идеально подтянутой груди.

Я сглатываю, пытаясь избавиться от внезапной сухости в горле.

— Я даже не знаю, какой у тебя счет, — глупо выпаливаю я. — Но ты был потрясающим.

Его янтарные глаза, которые он прищурил, глядя в сторону другого парня, теперь смотрят с теплотой.

На меня.

— Да?

— Да. — Я делаю шаг назад, нуждаясь в том, чтобы оставить немного пространства между мной и соблазнительным теплом его тела. — Ты… — Я неловко машу руками, пока ищу подходящие слова. — Ты, черт возьми, оседлал этого быка.

Ретт откидывает голову назад, и его охватывает глубокий, искренний смех. Кадык вздрагивает, и его пальцы знакомо сжимают мой локоть.

— Ты должна заставить их поместить это в рекламу о нем. — Тео Сильва подходит к нам, ухмыляясь. Немного взбалмошный, но с таким чертовски детским личиком.

Он поднимает руки вверх и вытягивает их прямо, как будто представляет себе газетный заголовок.

— Стар как мир, но все еще может, черт возьми, оседлать быка.

— Ты маленький засранец. — Левая рука Ретта взлетает и игриво ударяет кулаком по жилету Тео. Они смеются.

Потом незнакомый блондин добавляет:

— И каждую фанатку ковбоев в туре. — И неторопливо уходит.

И вот тогда я выскальзываю из объятий Ретта. Потому что этот парень, может, и придурок, но он прав. У Ретта есть определенная репутация, а у меня — дурная привычка позволять мужчинам, от которых мне следовало бы держаться подальше, разбивать мне сердце.

В отель мы возвращаемся в тишине. Почти напряженной.

Там, на арене, все казалось естественным. Я смеялась, он смеялся, его руки обнимали меня, а его друг подшучивал над ним. Он казался самим собой.

А потом этот единственный язвительный комментарий превратил все в реальность. Потому что я здесь работаю, а он — мой клиент. Это то, о чем я должна помнить.

На этот раз мы не пялимся друг на друга в лифте. По крайней мере, я не пялюсь на него. Вместо этого я зацикливаюсь на своих ботинках, покачивая пальцами ног внутри них.

Я чувствую, что он смотрит на меня, но не встречаюсь с ним взглядом. Потому что, когда я показала ему поднятый большой палец, а он улыбнулся мне в ответ, мой желудок перевернулся. Так же, как это было раньше, когда Роб подмигивал мне. Я не могу сделать это снова.

— Они починили обогреватель в твоей комнате?

Я думаю, единственное, чего он добился, одарив своей улыбкой женщину на стойке регистрации, когда этим утром спрашивал об обогревателе в моем номере, — того, что она передала ему свой номер через столешницу. Любое понимание того, о чем он с ней говорит, исчезло в ту минуту, когда она увидела его.

Я ждала, пока мы окажемся вне пределов слышимости, чтобы отпустить шутку по этому поводу. Но, как только мы ушли, он небрежно бросил листок бумаги с ее номером в мусорное ведро в вестибюле.

— Я не уверена. Я не возвращалась в свою комнату.

Когда я случайно поднимаю на него взгляд, он отводит свой в сторону и кивает.

— Как твое плечо? — спрашиваю я, вспоминая, что еще не интересовалась этим.

— Не хуже.

— Хорошо. — Я облизываю губы и тру их друг о друга. — Это хорошо.

— Послушай. О том, что сказал Эмметт… — Он замолкает, и я поднимаю руку.

— Тебе не нужно ничего объяснять.

— Мне кажется, что нужно. На самом деле я больше не такой. — В его голосе почти звучит отчаяние.

— Все правда в порядке. — От одного разговора о нем с другими женщинами у меня в горле появляется щемящее ощущение. Я пожимаю плечами, становясь выше, отказываясь сворачиваться калачиком.

— Я вел разгульную жизнь, но большая часть того, что ты видела в прессе, сильно преувеличена. Я не скотина.

— Ретт. — Я не понимаю, зачем он продолжает говорить об этом. — Я знаю. Знаю.

— Откуда?

— Я приклеилась к тебе несколько дней назад, и ты не сделал ничего, чтобы заставить меня подумать, что ты такой. Ты был идеальным джентльменом.

Теперь мы смотрим друг на друга, и мои губы вздрагивают.

— Сварливый, упрямый джентльмен.

Он усмехается и качает головой. Лифт дребезжит, и момент улетучивается. Мы машем друг другу рукой и прощаемся, прежде чем исчезнуть в наших номерах.

Он исчезает в своем теплом, а я — в своем холодном. Потому что они ни черта не починили.

Я хочу принять горячий душ, переодеться и забраться под одеяло, чтобы помечтать об уютной комнате, которую мне выделили на ранчо «Колодец желаний». Горячий кофе на кухне каждое утро. Очаровательные семейные ужины, на которых все мужчины на ранчо собираются в главном доме, чтобы подшучивать друг над другом во время готовки.

Но звонит мой телефон.

Имя Роба мелькает на экране. Он звонит время от времени. И я знаю, что не должна отвечать, но наши связи настолько запутаны, что трудно отличить хорошее от неправильного в том, что касается Роба.

— Эй, что случилось? — Я сбрасываю ботинки и усаживаюсь в кресло в углу.

— Проверяю, как ты себя чувствуешь.

Он всегда так говорит, и я ему больше не верю.

— Я в порядке. В чем дело?

— Я видел тебя сегодня вечером по телевизору.

Я хмурюсь.

— Где?

— На родео. Ты показывала большой палец какому-то наезднику на быках.

Ах. Вот оно. Каждый раз, когда он видит, что я потенциально двигаюсь дальше, он врывается в мою жизнь. Раньше я думала, это означает, что у меня есть шанс вернуть его. Теперь я достаточно взрослая, чтобы знать: это его игра, попытка держать меня под контролем. В своей власти.

Он видит, что мое внимание переключается на кого-то другого и закидывает наживку в мое поле зрения, думая, что заставит меня потерять концентрацию. Проблема в том, что теперь я не очень люблю наживку. Я предпочитаю виски и кожу.

— Ага. Послушай, что-то не так? Я начинаю волноваться, что что-то не так, когда ты звонишь мне.

— Я просто беспокоюсь о тебе. Тебе нужно быть осторожной. Особенно с такими парнями, как этот.

Я почти усмехаюсь, но какая-то жалкая часть меня все еще мурлычет, когда он говорит подобные вещи. Вещи, которые заставляют меня чувствовать, что он заботится обо мне. Роб вырастил меня почти не поддающейся восстановлению.

— Я в порядке, спасибо. Мне не нужно, чтобы ты присматривал за мной. — Мое терпение лопнуло. Я устала. Я замерзла. И, по правде говоря, я возбуждена. Эти выходные пропитаны тестостероном, которого не выдержала бы ни одна простая городская девушка.

Должна признаться, что мне не нравится, когда он так говорит о Ретте.

— Послушай…

— Ага, — оборвала я его. — Мне здесь пора спать. Мы поболтаем при следующей встрече. Пока. — Я вешаю трубку.

Взволнованная, но в то же время вернувшаяся назад во времени, я остаюсь в кресле и погружаюсь в воспоминания о Робе и наших с ним встречах. Не знаю, как надолго.

Все, что я знаю, — это то, что я уже не чувствую пальцев ног, когда стук в дверь отрывает меня от пробежки по дорожке воспоминаний. Я на деревянных ногах направляюсь к двери, пытаясь на ходу отряхнуть замерзшие конечности. Когда я открываю ее, за ней стоит Ретт, который, вероятно, только что принял душ: он вкусно пахнет и выглядит еще лучше.

Его руки скрещены на груди, а глаза внимательно изучают мое тело, облаченное в облегающее платье-свитер кремового цвета и верблюжье пальто.

Я надела его, потому что оно хорошо смотрелось, а не потому, что в нем тепло. И теперь, когда Ретт смотрит на меня, я дрожу.

— Итак, тебе холодно. — Стуча зубами, он протискивается мимо меня в комнату. — Саммер. Здесь чертовски холодно. — Язвительность в его голосе заставляет меня вздрогнуть. — Я думал, они починят отопление сегодня.

Я прислоняюсь к стене, отчасти наслаждаясь тем, как он расхаживает по моей комнате, похожий на пещерного человека. Единственное, чего не хватает, — дубинки в руке.

— Думаю, они этого не сделали.

— Ты не будешь здесь спать. — Его руки опускаются на бедра, когда он поворачивается и смотрит мне прямо в глаза.

— О да. Я просто вынесу свою подушку и одеяло в коридор и посплю там. — Я улыбаюсь Ретту, но он не улыбается в ответ.

— Не глупи. Ты будешь спать в моей комнате.

Я медленно моргаю несколько раз, ожидая концовки. И когда ничего не происходит, разражаюсь смехом.

— Этого, — я указываю на него, — не произойдет.

— Я посплю в кресле. Ты можешь занять кровать.

— Это будет просто великолепно для твоего плеча. Без шансов.

— Тогда я возьму свою подушку и одеяло и лягу на полу.

— Ретт, — ругаюсь я, и жар разливается по моей груди от того, насколько он настойчив. — Я этого не сделаю. Мы этого не сделаем.

Теперь он ухмыляется. Какой же он самоуверенный придурок.

— Почему? Ты беспокоишься, что не сможешь устоять передо мной?

У меня отвисает челюсть.

— Какая грубость. И нет. Я больше беспокоюсь о том, что могу случайно прижать подушку к твоему самодовольному, хорошенькому личику и держать так, пока ты не перестанешь дышать. У меня есть спортивный костюм. Я оденусь потеплее. Со мной все будет в порядке.

Он поворачивается, подходит к моему чемодану и закрывает его, а я стою и хмуро смотрю на него, пока он застегивает молнию.

— Что ты делаешь?

— Все, что я услышал, — что ты считаешь, что у меня хорошенькое лицо, — говорит он, проходя мимо меня и катя мой чемодан за собой.

— Конечно, ты пропустил часть о том, что я хотела тебя убить.

Когда он подходит к двери, то машет рукой через плечо и направляется в коридор.

— Не отставай, принцесса. Убивай меня, не убивай. По крайней мере, тебе будет тепло. Сегодня вечером ты со мной.

Я оцениваю свой комплект нижнего белья, глядя в зеркало в ванной Ретта. На этот набор я потратилась. Серебристый шелк — я одержима им. Я подумываю о том, чтобы снять белье и просто надеть пыльно-розовые спортивные штаны и толстовку, которые сложены на стойке рядом со мной.

Я слишком много думаю об этом.

Если я не сниму нижнее белье, что это значит? Значит ли это что-нибудь? Если я выйду туда и достану другие лифчик и трусики, я привлеку к себе внимание. И, если быть честной, ни один из моих других наборов не лучше. Я абсолютная фанатка модного нижнего белья.

Долгие месяцы, проведенные в больничной рубашке, научили меня начать ценить вещи, которые заставляют меня чувствовать себя красивой. Сексуальной. Даже зловещий красный шрам в центре моей груди больше не мешает этому. Я переросла эту неуверенность.

Но разве не надевать белье под спортивный костюм лучше?

Да. Это более непринужденно. Наверняка так будет удобнее.

Я стягиваю лифчик и собираюсь перевернуть его, чтобы расстегнуть застежки, когда замечаю в зеркале свою грудь.

Полную и бледную. С острыми, как камни, сосками.

— К черту мою жизнь, — бормочу я, натягивая лифчик обратно и заменяя бретельки.

Возможно, это потому, что я не сталкивалась с Реттом Итоном в состоянии парализующего замешательства.

Я надеваю спортивный костюм и аккуратно складываю остальную одежду, прежде чем вернуться в комнату Ретта.

Это стандартный гостиничный номер с одной кроватью квин-сайз. Но в этот момент кровать такого размера кажется невероятно маленькой. В глубине души я знаю, что не могу позволить Ретту спать на полу. Не когда он в таком состоянии. Это было бы несправедливо.

Мне все еще холодно из-за того, что я провела столько времени в ледяной комнате, и я вздрагиваю, когда замечаю, что он стоит в дверях и с кем-то разговаривает. Его широкие плечи зрительно делают его талию более тонкой, и это только подчеркивает его красивый зад.

Скользить взглядом по телу Ретта Итона — все равно что проводить время в парке развлечений. Каждая часть лучше предыдущей. Когда он поворачивается ко мне лицом, держа коробки с едой навынос в своих больших руках, я воображаю, как они могли бы ощущаться на моей обнаженной коже. Большие, теплые и мозолистые.

Он совсем не похож на мужчин, с которыми я привыкла проводить время. Бледных, гладкокожих, с ухоженными ногтями. Некоторые из них были буквально поклонниками маникюра.

У Ретта обветренное лицо, и линия загара у края его футболки, оставшаяся с прошлого лета, все еще едва заметна. Когда он улыбается, кожа вокруг его глаз покрывается самыми настоящими морщинками.

Его натруженные руки ощущались бы божественно, скользя по моей коже.

Я снова дрожу, но на этот раз я не думаю, что это из-за холода.

— Поедим? — спрашивает он, отрывая меня от моих предательских мыслей.

— Э-э, — откликаюсь я, пытаясь придумать, что сказать, чтобы не выдать себя и не произнести вслух, что я только что думала о том, как буду чувствовать себя рядом с ним как с мужчиной. — Я в порядке.

Он приподнимает бровь, как будто не верит мне, и подходит к кровати. Держа еду в руках, он присаживается на край матраса и включает телевизор. Он переключает каналы, пока не попадает на какое-то гладиаторское шоу, в котором люди преодолевают экстремальную полосу препятствий и делают все возможное, чтобы не умереть.

— Ты просто собираешься стоять там, принцесса?

Мой рот беззвучно открывается и закрывается. Я правда не в форме.

— Ты уже поела? — Он открывает белую коробку.

— Нет. — Я прикусываю нижнюю губу. Я и так чувствую, что вторгаюсь в его личное пространство, так что мне не стоит вдобавок ко всему красть и его еду.

— Саммер. — Он качает головой и бросает салфетку в противоположный угол кровати. — Сядь. Тебе нужно поесть.

Я подхожу к кровати и присаживаюсь на край, опускаясь на колени напротив него.

— Я в порядке. Тебе нужно…

— Что? — Он выдавливает пакетик кетчупа в коробку с картошкой фри.

— Это то, что ты ешь?

Он посмеивается, но продолжает раскладывать перед собой свою маленькую тарелку.

— Ретт, ты спортсмен. Ты не можешь так обращаться со своим телом. — Я бросаю взгляд на картофель фри в одном контейнере и на куриные крылышки-буффало в другом. — Эта еда. Отсутствие физиотерапии. Ты вообще занимаешься спортом?

Теперь он улыбается мне.

— А что? Думаешь, я хорошо выгляжу?

— Я думаю… — Мои глаза снова блуждают по его телу, запах его кожи смешивается с ароматом крылышек. — Я думаю, ты выглядишь так, словно изматываешь себя. Если ты собираешься победить, тебе нужно лучше относиться к себе.

— Мне нравится, как ты это сформулировала. Возможно, ты единственный человек, которого я знаю, кто не хочет, чтобы я ушел из родео.

В этот момент мой желудок урчит, как медведь гризли.

— Послушай, босс, если ты что-нибудь съешь, я позволю тебе обходиться со мной так, как ты считаешь нужным, в течение следующих двух недель до следующего родео. Если бы я знал, что ты придешь, я бы заказал еще. Мы можем заказать еще. Просто поешь вместе со мной сейчас, чтобы я не утонул в чувстве вины из-за того, что держу голодающую девушку в заложниках в своей комнате.

— Если я поем, ты будешь делать то, что я тебе скажу, в течение следующих двух недель?

Он смотрит на меня — мужчина с глазами цвета виски, щетиной на щеках и непослушными волосами. И его взгляд кажется искренним.

— Да.

Я вздыхаю в ответ.

— Ладно, прекрасно. Договорились.

Он кивает, но мы застреваем в этом странном подвешенном состоянии и пялимся друг на друга. Как будто хотим сказать больше, но не знаем, с чего начать.

Я решаю сбавить напряжение, беря картошку и запихивая ее в рот. Ретт улыбается и делает то же самое.

Мы смотрим шоу, вздыхая, когда люди падают, и аплодируем, когда кажется, что они добиваются успеха. Думаю, еда кажется вкуснее только потому, что мы сидим в изножье дерьмовой гостиничной кровати, скрестив ноги, а рядом с нами разложены контейнеры с едой навынос.

— Думаю, я могла бы это сделать, — наконец объявляю я.

— Да? — Он с любопытством смотрит на меня, прежде чем указать на коробку с куриными крылышками. — Это твое.

Я смотрю вниз и вижу последнее крылышко.

— Оно должно быть твоим, — пытаюсь возразить я.

— Без шансов. — Ретт облизывает губы, уставившись на экран, и я не могу отвести взгляд. — Тебе нужна энергия, чтобы терпеть меня. Возьми.

Я клянусь, что одно маленькое крылышко смотрит на меня в ответ. Будто пытаясь заставить меня думать, что это значит больше, чем есть на самом деле. Но отдавать мне последний кусочек просто так… мило. Я почти не могу с этим смириться. Почти хочу спросить себя, что это значит.

Но даже я не хочу быть такой жалкой. Итак, я поднимаю крылышко и, откусывая немного, возвращаюсь к своему последнему заявлению.

— Да, я думаю, я могла бы это сделать. Думаю, что достаточно сильна.

— К тому же достаточна умна. Мне кажется, что половина успеха в борьбе с ними — наличие стратегии. Ты не можешь проложить себе путь только грубой силой. Ты знаешь?

Я чищу крыло и киваю. Потому что он прав. И мое сердце трепещет от его комплимента.

— Спасибо, — говорю я с улыбкой.

Он фыркает.

— Не за что. Но у тебя на лице соус. Большое размазанное пятно.

Я немедленно прикрываю рот рукой.

— Где?

— Немного трудно разглядеть, когда ты закрываешь половину лица.

— Но в ту минуту, когда я пошевелю рукой, ты начнешь смеяться надо мной. — Я снова поднимаюсь на колени, в каком-то смысле это менее уязвимое положение.

Его улыбка становится шире, когда он наклоняется ближе.

— О, конечно.

Я издаю раздраженный стон, когда опускаю руку и смотрю в потолок.

— Отлично. Скажи мне, где оно. Я слишком устала, чтобы идти в ванную.

Спустя несколько ударов сердца, когда мой взгляд возвращается к Ретту, он больше не смотрит мне в глаза. Он смотрит на мой рот.

Нет. Он пялится на мой рот.

Его рука движется ко мне, и у меня перехватывает дыхание. Я как олень, ослепленный светом фар, загипнотизированный и слишком потрясенный, чтобы убежать от опасности.

— Оно прямо… — Его голос низкий и грубый. И я не могу перестать таращиться на выражение его лица. Он смотрит на мой рот почти непристойно. И я будто могу прочитать каждую мысль, мелькающую в его голове.

Мои губы приоткрываются — совсем чуть-чуть — при мысли о том, как он придвигается ко мне, хватает за голову и прижимается своими губами к моим. Давая мне почувствовать вкус того, о чем я фантазировала.

Он наклоняется ближе, и его нежные пальцы обхватывают нижнюю часть моего подбородка. Его большой палец нависает над ямочкой, как будто он сомневается, стоит ли притрагиваться ко мне.

Когда подушечка его большого пальца касается моей нижней губы, прикосновение легкое, как перышко. От этого волоски на моих руках приподнимаются, и я закрываю глаза.

Но он не останавливается, не колеблется.

Его большой палец ласкает мою верхнюю губу, сдавленный стон вырывается из его горла. Мое дыхание затрудняется, и, когда я замечаю выражение его лица, я задыхаюсь.

То, как он смотрит на меня… это невежливо. Это первобытно.

Я наклоняюсь вперед — прямо к нему, — ища его прикосновения, ища обещание в его глазах. И я не делаю ни малейшего движения, чтобы отстраниться.

В следующий раз его большой палец касается моей нижней губы, и на этот раз это ощущается грубее. Он оттягивает мою губу вниз. Его взгляд становится мягким, а тело остается напряженным.

— Вот, — рычит он, все еще прикованный к моему рту.

— Ретт, — выдыхаю я, не зная, что еще сказать. Мои соски трутся о шелковые чашечки бюстгальтера, а отделка трусиков задевает мою сердцевину так, что я вздыхаю громче, чем следовало бы.

— Мм. — Его глаза смотрят в мои, и в их глубине читается вопрос. Клянусь, если бы я сократила расстояние между нами, он заставил бы меня порадоваться, что я это сделала.

Но его карьера висит на волоске, и я обещала помочь. Быть профессионалом, который может справиться со спортсменами. К тому же, учитывая, что я знаю о Ретте Итоне, можно предположить, что мое сердце разбилось бы вместе с его репутацией, если бы мы сократили расстояние между нами.

— Мы должны пойти спать. — Я откашливаюсь и отстраняюсь.

Я знаю, что приняла правильное решение. Даже несмотря на то, что чувство облегчения смешалось с разочарованием. Я вижу разочарование и на его лице, когда он отшатывается, словно я дала ему пощечину.

Но оно быстро исчезает, его лицо и глаза становятся пустыми. Он избегает моего взгляда и молча начинает убирать комнату.

Мы почти поцеловались.

Эта мысль крутится в моей голове, пока я лежу здесь. В его постели.

Я новичок в работе, которая требует, чтобы я была рядом с горячими спортсменами каждый чертов день, и после недолгого времени, проведенного вдали от всех с одним из них, я чертовски запуталась.

Отличная работа, Саммер.

Одеяло, кажется, слишком сильно трется о мою кожу, и мое сердце бешено колотится. Даже сейчас я, кажется, не могу избавиться от озноба. Я почти встаю, чтобы взять себе пару носков, но решаю не беспокоить Ретта.

Не знаю, как долго я лежу в темной комнате, прислушиваясь к дыханию Ретта, гудению обогревателя при каждом включении, звону лифта и глухому стуку шагов в коридоре, сопровождаемому приглушенными голосами. Это другие постояльцы расходятся по своим комнатам.

Сон до сих пор ускользал от меня, и, судя по тому, как мечется мой разум, он будет оставаться за пределами досягаемости. Особенно сейчас, когда все мои мысли и чувства смешались с сильным чувством вины из-за того, что Ретт травмирован и спит на полу.

Мой язык все еще заплетался, когда он схватил то, что ему было нужно, и устроился на ковре.

Вздох, граничащий со стоном, доносится оттуда, где он лежит.

— Ты не спишь? — шепчу я.

— Да, — ворчит он, изменяя положение ног.

— Тебе больно?

— Нет.

Я поджимаю губы и смотрю на пожарную сигнализацию надо мной, на крошечную зеленую точку, на которой я фиксирую взгляд.

— Ты лжешь?

Он хмыкает в ответ, так что я почти уверена, что права.

— Ретт.

— Саммер. — Похоже, он раздражен.

— Перестань упрямиться и ложись спать в кровать.

Тишина заполняет комнату, и мне интересно, слышал ли он меня вообще.

— Я не хочу, чтобы тебе было неудобно, — хрипит он.

Но мне уже. Неудобно от возбуждения. Но я этого не говорю.

— Ты не доставишь неудобства. Что меня смущает, так это то, что ты спишь на грязном полу с поврежденным плечом и спиной. Тащи свою задницу сюда.

Он глубоко вздыхает в ответ, и я слышу шорох одеял, а затем его фигура обретает очертания в другом конце комнаты. Когда он подходит, чтобы сесть на кровать, матрас прогибается под ним, и Ретт трет лицо. Звук того, как его щетина царапает ладони, более отчетлив в тишине.

— Ты уверена?

У него, должно быть, болит плечо, раз он так легко сдался.

— Итон, перестань быть таким слабаком и иди сюда. Я думала, ты хорош в том, чтобы запрыгивать в женские постели и вылезать из них. — Я приподнимаю одеяло и подвигаюсь на свою сторону, чтобы освободить для него больше места.

Он посмеивается, забираясь под него и роняя голову на подушку, которую принес с собой.

— Большинство женщин не так ужасны, как ты.

— Да, точно. — Я плотнее закутываюсь в одеяло, как будто оно может защитить от окутывающего меня запаха лакрицы и кожи. Как будто так я не почувствую жар его тела, прижатого вплотную к моему, и не позволю своим мыслям блуждать.

Он лежит плашмя на спине, сцепив руки на своем точеном прессе. Потому что, черт возьми, конечно, на нем нет футболки.

Когда его локоть задевает меня, я стараюсь не вздрагивать.

— Я имею в виду, что ты сказала мне, что собираешься убить меня во сне. Знаешь, у меня есть некоторое чувство самосохранения.

— Ты зарабатываешь на жизнь ездой на разъяренных быках. Я не так уж уверена в этом.

Он издает тихий смешок, и мы погружаемся в неловкое молчание.

Все еще чувствуя себя неловко, я выпаливаю:

— Где твоя мама? На вашем ранчо ужасно много тестостерона. Одни мужчины.

— Она ушла. — Его голос становится мягче.

— Ясно. Моя тоже.

Он поворачивает голову в мою сторону.

— В самом деле? Я думал, у тебя есть старшая сестра. Уверен, что слышал, как Кип говорил о своей жене.

Мое лицо перекосило.

— Да. Это забавная история.

— Мне бы не помешало посмеяться.

— Моя мама — няня.

Тело Ретта рядом со мной напрягается, и я смеюсь. Эта история всегда приводит людей в ужас.

— Повтори еще раз?

Я прочищаю горло и поднимаю руку, чтобы откинуть волосы со лба.

— Кип развлекался с няней. И — та-дам! Появилась я.

— Дерьмо. — Вот бы здесь был свет, чтобы я могла разглядеть его лицо прямо сейчас.

— Да. Еще какое. Моя мать приехала из другой страны и устроилась работать в нашем доме. Потом она родила меня, передала моему отцу и вернулась домой. Я даже не думаю, что виню ее. Не уверена, что хотела бы быть связанной с последствиями этого.

— Это… ну, это действительно кошмар.

Я смеюсь и знаю, что он смотрит на меня так, словно не может решить, как поступить в этом случае. Большинство людей этого не знают.

— Когда ты узнала?

Я поднимаю брови. Обычно, узнавая об этом, люди быстро меняют тему.

— Я думаю, что в каком-то отношении я всегда знала. Моя мачеха позаботилась об этом.

— Она осталась рядом?

— О да, она сделала это.

— Хм.

— Да. Я тоже этого не понимаю. И особенно того, как она всегда делала все возможное, чтобы между нами возникла напряженность. Между мной и моей сестрой. Между ней и моим отцом. Мне почти жаль ее. Я знаю, что он, очевидно, не должен был ей изменять, но это выглядит так, будто она осталась рядом только для того, чтобы сделать всех остальных несчастными. Я бы хотела, чтобы она была счастлива.

— Чем она занимается? — Я знаю, он думает, что она осталась с Кипом из-за денег.

— Она хирург. Совсем как моя сестра. Как будет моя сестра.

— Дико. — Похоже, он искренне шокирован. — А ты и твоя сестра?

— Сложно. — Чертовски, чертовски сложно. — Она… ну, она практически абсолютная моя противоположность. Внешность. Характер. Черт, ее даже зовут Винтер [31]. Думаю, что мой отец, неуместно желая, чтобы мы были одной большой счастливой семьей, пытался придерживаться тенденции времен года. Но нас всегда противопоставляли друг другу. Даже в те моменты, когда мы не осознавали этого.

Между нами повисает молчание.

— Мне жаль, что ты выросла с этим, — бормочет он.

— Да ну, мы адаптировались. Мне больше нравится атмосфера вашего ранчо.

— Ты когда-нибудь пыталась найти свою маму?

Я резко втягиваю воздух.

— Нет. Если бы она захотела узнать меня, она бы легко могла меня найти. Но она никогда не пыталась это сделать, а я не хочу быть обузой для кого-то, кого даже не знаю.

Он молчит, поэтому после нескольких затянувшихся мгновений я спрашиваю:

— Что случилось с твоей мамой?

— Она умерла, рожая мою младшую сестру.

Я, не колеблясь, придвигаюсь ближе и прижимаю свою руку к его. Я надеюсь хоть немного утешить его теперь, когда мы прошли по этому пути. Преодолели этот тяжелый разговор, поделились секретами в темноте.

— Мне жаль, Ретт.

— Мне не было и двух лет, так что я не помню ее. Но я думаю, что это хуже всего. Я упустил эту сторону жизни. Я никогда не узнаю, каково это, когда у тебя есть мама. А мой отец так и не оправился.

Кивая, я говорю:

— Я могу понять это. Но ты знаешь, по крайней мере, твоя мама хотела тебя. — Мои слова звучат ужасно трагично, но я произношу их прежде, чем успеваю передумать. — Мой папа потратил всю свою жизнь, доказывая мне, что он любит меня, и я думаю, что многое из этого делается для того, чтобы компенсировать то, что все остальные вокруг меня полные придурки.

— Кип иногда выводит меня из себя. — Я фыркаю, потому что Кип Хэмилтон и правда умеет выводить людей из себя. — Но я вижу, что он хороший отец. Забавный. Заботливый. Очевидно. Можем мы не рассказывать ему об этой истории с разделением постели?

Мы оба смеемся, думая о его угрозах. О правилах, которые он установил для нас.

— Конечно. Понимаешь, мне потребовалось некоторое время, чтобы смириться, — я машу руками перед собой, — с обстоятельствами моего рождения. С тем, что мой отец может быть несовершенным, но хорошим человеком одновременно. Когда я болела, он оставался со мной каждый день. Он буквально работал в моей больничной палате и спал в кресле в углу, пока какая-то медсестра не сжалилась над ним и не поставила ему раскладушку.

Мой голос срывается. Это всегда вдохновляет меня. Такая любовь, знаете — это редкость. Когда у тебя есть кто-то, кто не оставит тебя, несмотря ни на что. Это точно не о моих матери или мачехе.

Ретт наклоняется и осторожно переплетает свои пальцы с моими, нежно сжимая мою руку. Его мозоли царапают мою кожу, как я и предполагала, и, вопреки здравому смыслу, я не отстраняюсь.

— Я не знал, — это все, что он говорит, и каким-то образом это простое предложение и ощущение его теплой руки в моей приносят мне утешение.

— Да, в детстве у меня было много проблем со здоровьем. Оказалось, что это недиагностированный врожденный порок сердца. Мне сделали операцию, но она прошла не так, как должна была, и возникли осложнения. Большие, страшные. И еще эта чудесная затяжная инфекция. Она вроде как убила мои подростковые годы. Как будто я из кожи вон лезла, чтобы стать лишней проблемой.

Он сжимает мою руку.

— Я сомневаюсь, что Кип видит это в таком свете.

Я улыбаюсь в темноту, потому что знаю, что мой отец не видит меня такой. Нисколько. И приятно слышать, что кто-то еще тоже замечает это. Замечает, что у меня есть такое же право на эту связь, что мне не нужно чувствовать вину за то, что я люблю своего отца — каким бы сложным он ни был.

Я сжимаю руку Ретта в ответ и поворачиваюсь к нему, перекидывая ноги на его сторону кровати. Ища тепла.

— Господи, Саммер. — Он вздрагивает, но не отстраняется. — У тебя замерзли ноги.

Я мгновенно отдергиваю их, радуясь, что он не может увидеть, как я краснею в темноте.

— Прости! — Я тоже вздрагиваю, еще больше сожалея о том, что позволила себе вот так прикоснуться к нему, когда между нами и так все натянуто.

— Единственное, за что ты можешь извиняться, так это за то, что не сказала мне, что ты почти превратилась в лед. Мне следовало постучать в твою дверь раньше, — ворчит он, вытягивая длинные ноги поперек кровати и переплетая их с моими, захватывая мои замерзшие ступни между своих икр.

— Хорошо, — мой голос звучит хрипло. Тепло от его тела проникает в мое, согревая меня снаружи и изнутри.

И мы замолкаем. Я слышу ровный ритм его дыхания и чувствую его выдохи на своей груди. Я засыпаю вот так, убаюканная этими нежными размеренными звуками, надежностью и комфортом. Моя рука крепко сжимает его, мои ноги прижимаются к его коже, а мое сердце согрето его словами.

Я в дерьме. Я в полном дерьме. Я так супермегаоблажался.

Саммер была права. Я полный придурок. Потому что я не спал большую часть ночи, позволяя ей обнимать меня. Пялился на нее, пытаясь запомнить каждую маленькую веснушку. Смотреть, как она спит, — это как быть влюбленным Тедом Банди [32]или что-то в этом роде.

Я проснулся, когда почувствовал, как она прижалась носом к моему бицепсу, и, когда я медленно открыл глаза, я был так же близко к ее рту, как и прошлой ночью. Когда я сделал все, что мог, чтобы не слизать этот острый соус с ее губ, как чертов дикарь.

Но теперь она на мне. Бедро перекинуто через мои ноги, чуть ниже того места, где мое утреннее дерево приветствует мир, особенно Саммер. Ее маленькая ладошка прижимается к центру моей груди, в то время как ее щека прильнула к моей руке. Она все еще сжимает мою руку. От этого в моей груди пульсирует боль.

Я пытаюсь быть джентльменом. Я правда, правда пытаюсь. Но я не могу не заметить, как ее толстовка задралась и как пояс ее шелковых трусиков выглядывает из-под спортивных штанов.

Это издевательство.

Я хочу поступить с Саммер Хэмилтон совершенно не по-джентльменски. Но в то же время хочу, чтобы она снова согрела на мне свои замерзшие ножки. В любое время, когда захочет. Мысль о том, что ей холодно и неуютно, приводит меня в бешенство.

Я хочу заботиться о ней, даже если она не нуждается в заботе.

Честно говоря, это чертовски сбивает с толку. А еще это чертовски ужасная идея. Но, с другой стороны, хорошие идеи никогда не были моей сильной стороной. Зачем начинать сейчас?

Она шевелится, и я снова смотрю на ее закрытые глаза. Мягкие опущенные ресницы, россыпь веснушек на переносице и округлых щечках. Интересно, есть ли они на других частях ее тела? Мой член вздымается, и я думаю, что не могу винить в своей нынешней эрекции физиологию утреннего времени. Это откровенный стояк, потому что я хочу трахнуть дочь моего агента.

А потом прижать ее к себе. Наблюдать за ее веснушками.

Черт возьми. Я тру лицо свободной рукой и ругаю себя за то, что не смирился и не уснул на полу — как бы сильно это ни было больно. Это не могло быть хуже, чем то, что происходит.

Я отстраняюсь от нее, пытаясь разобраться в своих запутанных конечностях и чувствах. Но, когда я молча трахаю свою ладонь в душе несколько минут спустя, я не совсем уверен, что у меня получилось. И еще больше не уверен после того, как ее имя слетает с моих губ, когда я кончаю на дно фарфоровой ванны.

Вам будет приятно услышать, что, пока я пользовался туалетом на обратном пути, Саммер заказала мне стакан молока.

Саммер фыркает и откусывает еще один кусочек булочки, которую держит в руке.

С противоположной стороны стола Бо хихикает над краем своей кофейной кружки.

— Саммер, ты выйдешь за меня замуж?

Мой брат спрашивает в шутку. Но мой мозг пещерного человека не понимает этого. Для меня это звучит так, как будто мой старший брат пристает к ней, и я хочу подхватить ее на руки и спрятать подальше. Потому что в Бо есть все, чего нет во мне. Героизм, организованность, надежность, аккуратность.

Если бы мне пришлось представить типаж Саммер, я бы вообразил себе Бо.

Чтобы удержаться и не сказать чего-нибудь, о чем потом пожалею, я обжигаю горло горячим кофе. К ее чести, Саммер просто закатывает глаза. Что, как ни ничтожно признавать, заставляет меня почувствовать себя лучше.

— Ты ранишь меня! — Бо драматично хватается за грудь. — Ты хотя бы придешь сегодня вечером в «Рейлспур»?

— Разве тебе не нужно в ближайшее время в командировку? — спрашиваю я.

— Пытаешься избавиться от меня, младший брат? — Бо подмигивает мне, и я на мгновение задаюсь вопросом: знает ли он, что превращает меня в ревнивого плаксу?

Саммер игнорирует наши выходки. На самом деле она была воплощением профессионализма с той самой ночи, когда мы делили постель. Не странной, или крутой, или неловкой, просто… профессионалом.

За последнюю неделю я часто жалел, что она не ведет себя немного менее профессионально. Немного более безрассудно.

— У Ретта МРТ в больнице, — говорит она. — Затем иглоукалывание в четыре. А потом интервью в режиме телеконференции. Так что, вероятно, не сегодня вечером.

— Ты могла бы прийти без него, ты знаешь?

Саммер улыбается Бо и встает со своего стула. Это добрая улыбка, но не настоящая. Не та, что я видел на ее лице, когда она болела за меня на трибунах.

Это та самая ухмылка, которая раньше меня раздражала. Но теперь я вижу это в другом свете — она думает, что это вежливая улыбка. Своего рода эквивалент похлопывания по голове.

— Могла бы, — соглашается она, поворачивается и уходит.

Мой взгляд опускается на ее задницу в обтягивающих тренировочных штанах. Может, она и невысокая, но, черт возьми, фигура у нее отличная. Крепкие мышцы. Она напоминает мне гимнастку в спандексе.

— Пойдем, Ретт. Пора в спортзал.

Я стону и встаю, все еще чувствуя боль. Хотя я должен признаться, что рутина, в которую меня втянула Саммер, не ужасна. Я чувствую себя лучше с каждым днем. Моя самая большая жалоба заключается в том, что профессиональный массаж мне делает не она.

Я выливаю остатки кофе и оставляю чашку в раковине. Бо может, черт возьми, помыть ее, навести чистоту, чтобы использовать ее для флирта с моей няней прямо у меня на глазах.

— Повеселись. — Он подмигивает и поражает меня понимающей ухмылкой.

Ублюдок.

Я слюнявлю палец и засовываю его ему в ухо, проходя мимо. И это удивительно приятно.

— Ты не обязана оставаться здесь со мной, ты же знаешь. — Я толкаю Саммер в плечо и заглядываю в глянцевый кулинарный журнал, который она листает.

— Знаю. — Это все, что она говорит. Она ничего не уточняет и даже не смотрит на меня. Кажется, она почти раздражена.

— Ты могла бы уйти и потусоваться с Бо. — Даже говорить это вслух жалко, но ревнивая жилка во мне зациклилась на том, как мой брат проявил инициативу по отношению к ней. Он такой со всеми. Но меня бесит, когда он делает это с Саммер.

Ее губы сжимаются, и она ухмыляется, глядя на страницу.

— Я знаю.

— Так почему ты сидишь здесь со мной?

Она поднимает голову, и ее глаза встречаются с моими. Сидение бок о бок в приемной радиолога почти не оставляет между нами расстояния, особенно если мы хотим разговаривать так, чтобы никто другой не слышал каждого нашего слова. Ее губы на мгновение приоткрываются, как будто она собирается что-то сказать.

— Это и есть шоу.

Она говорит это, но это звучит как ложь. Особенно если учесть, как двигались ее губы до того, как она произнесла эту чушь.

Она быстро моргает, а затем снова смотрит в журнал. Эта фальшивая ухмылка не покидает ее лица.

— К тому же я не могу допустить, чтобы ты приставал ко всем медсестрам здесь. Это бы не очень хорошо смотрелось.

— Ах да, я ведь неуправляемое животное.

Она наклоняет голову и пожимает плечами.

— У тебя определенная репутация.

— Ты видела какие-нибудь доказательства этого в последние несколько недель? — Ее губы принимают самую соблазнительную форму, но она не отвечает. — Представь, что ты думаешь, что кто-то совсем не меняется и не взрослеет в течение десятилетия.

Ее взгляд скользит в сторону.

— Мой отец, мой брат, вся фанатская база Всемирной федерации, похоже, все еще видят во мне чемпиона мира в возрасте двадцати с чем-то лет без определенных границ. Или непослушного маленького мальчика, готового на все ради внимания, если говорить о моей семье.

Я усмехаюсь, и разочарование выплескивается на поверхность, когда я продолжаю.

— И вот я здесь, мужчина за тридцать, и что бы я ни делал, люди обращаются со мной как с ребенком. Как будто я безответственный. И что еще хуже, они обращаются со мной так, как будто я тупой. И моя работа — ухмыляться и игнорировать это, потому что… почему? Из-за денег? Вот каким люди хотят меня видеть? Это утомительно. Все, что я хотел делать, — ездить на быках и гоняться за тем кайфом, который заставляет меня что-то чувствовать. Это тот кайф, который дает мне контроль над своей судьбой на целых восемь секунд. Как будто я на краткий миг завладеваю вниманием зала. И теперь я должен из кожи вон лезть, чтобы успокоить массы, потому что стал своего рода домашним секс-символом или талисманом для целых отраслей? Я никогда не просил о такой ответственности.

Я почти задыхаюсь, когда заканчиваю свое словесное буйство. Саммер смотрит на меня широко раскрытыми глазами цвета насыщенного шоколада, ее щеки слегка порозовели. Когда я выдыхаю, она втягивает воздух из безмолвного кокона в оживленной больнице.

Она говорит так тихо, что я почти не улавливаю слов.

— Я не вижу тебя таким.

Мое сердце колотится о ребра, и мой взгляд опускается на ее сочные вишневые губы. Такое простое утверждение еще никогда не значило так много.

— Саммер. — Едкий голос прерывает нас, и мы оба резко отстраняемся друг от друга, словно нас застали за чем-то, чего мы не должны были делать.

Саммер поправляет свой вельветовый жакет.

— Винтер. Привет. Какой приятный сюрприз. — Ее улыбка сейчас не самодовольная, а наигранно яркая, и, переводя взгляд с нее на другую женщину, я понимаю почему.

— В последнее время не видела тебя на семейных ужинах. — Другая женщина обладает чертами, похожими на черты Саммер, и все же она не могла бы быть более непохожей на нее. Фарфоровая кожа, светло-русые волосы. Они так туго собраны сзади, что все ее лицо выглядит натянутым. Глаза хитрые, ледяные, точь-в-точь как выражение ее лица.

Я почти смеюсь над этими именами. Винтер сплошь холодная и колючая. Саммер сама теплота и мягкость.

— Мы были в пути. — Саммер показывает на меня большим пальцем. — Папа заставил меня работать исключительно с Реттом.

Винтер, одетая в длинный белый халат поверх облегающего синего платья, смотрит на меня с пренебрежительной улыбкой, и я решаю вмешаться. Мне хочется защитить Саммер, ведь мне не нравится, как с ней разговаривает ее сестра.

Я встаю, используя рост в своих интересах, но оставаясь достаточно близко, чтобы колено Саммер касалось моей ноги, когда я протягиваю руку в направлении Винтер.

— Ретт Итон, рад с вами познакомиться.

Она вкладывает свою руку в мою, и она тоже холодная. У нее крепкая хватка, и ее взгляд на мгновение опускается на сестру. Проходит секунда, прежде чем Винтер становится почти ликующей.

— Доктор Винтер Вэлентайн. Я единокровная сестра Саммер. — Саммер морщится от этого определения, но то, что ее сестра говорит дальше, приводит ее в замешательство. — И, конечно, я знаю, кто ты такой. На стене спальни Саммер годами висела реклама «Вранглер» с тобой.

Я немного ошарашен тем, о чем она только что проболталась. Саммер откашливается и свирепо смотрит на свою сестру. Она прекрасно сохраняет самообладание, несмотря на красные пятна, которые появляются на ее щеках и спускаются по шее на грудь.

Собираюсь ли я действовать на нервы Саммер по этому поводу позже? Определенно. Я люблю с ней препираться. Это может стать прелюдией к тому, насколько хорошо она держит себя в руках. Но прямо сейчас я раздражен. Я вижу, что ее старшая сестра намеренно жестока с ней. Пытается смутить ее. Это заставляет меня злобно улыбнуться, все еще сжимая ладонь Винтер в рукопожатии, которое длится слишком долго.

Я подмигиваю ей.

— Звучит так, как будто ты сама довольно отчетливо ее помнишь, дорогая.

Сучка.

Она поджимает губы и вырывает свою руку из моей.

— Может быть, на следующем семейном ужине ты сможешь присоединиться к нам. Я знаю, что это было бы воплощением мечты Саммер. — Она переводит свой уничтожающий взгляд на Саммер, а затем бодро добавляет: — Ну, мне нужно сделать снимки пациента. Было приятно повидаться с вами обоими.

Сказав это, она уходит с высоко поднятой головой и совершенно невозмутимым видом. Она тоже невысокого роста, но все ее черты и линии тонкие, резкие — почти как у эльфа.

— Уф. Почти Снежная королева! — Я выдыхаю, прежде чем плюхнуться обратно.

Тихий, сдавленный звук, исходящий от Саммер, заставляет меня повернуться в ее сторону. Она закрыла лицо обеими руками, и я не совсем понимаю, что она делает. Но думаю, что она может смеяться, судя по тому, как дрожит ее тело.

Или плакать. Одно из двух.

— Ты в порядке?

— Нет, — хрипит она.

— Ты прячешься, потому что твоя сестра — первоклассная стерва или потому что я теперь знаю, что я в твоей подростковой коллекции горячих мужиков?

Я почти уверен, что слышу, как она сдавленно бормочет:

— О боже мой.

Когда она смотрит на меня из-под пальцев, я поднимаю брови. И, когда она отвечает мне стоном, откидывает голову на виниловую спинку стула, я смеюсь.

— Можем мы, пожалуйста, притвориться, что этого никогда не было? — Ее ладони заглушают ее голос.

Я ухмыляюсь и качаю головой, скрещивая руки на груди, неразумно довольный всем этим.

— Ни единого гребаного шанса, принцесса.

Сегодня дует влажный, теплый ветер. Можно было бы подумать, что ветерок охладит мои щеки, но воздух совершенно мягкий. Вся тяжелая работа, которую я проделала в приемной, чтобы успокоиться, пока Ретту делали сканирование, утрачивает значение, когда он выходит из кабинета с ухмылкой на лице.

Самоуверенный ублюдок.

Когда мы покидаем больницу через главный вход, я избегаю его взгляда. Мне неловко. Чертовски неловко. И это так в духе Винтер. Она никогда не была откровенно груба со мной. Она пассивно-агрессивна, она расчетлива. Винтер ведет долгую игру. Я буквально вижу, как наш отец упоминает о том, чем я занималась, а она откладывает эту информацию в сторону, ожидая идеального момента, чтобы смутить меня.

Мне неприятно называть ее коварной, потому что есть какая-то маленькая часть меня, которая действительно любит ее. Восхищается ею. Я хотела бы, чтобы нам дали возможность наладить отношения. Но злая мачеха запустила в это дело свои пальцы и играла нами обеими, как марионетками, легко выставляя меня источником всех семейных раздоров. У меня не было шанса понравиться Винтер, и как бы я ни старалась, она, похоже, не заинтересована во мне. Это то, что не дает мне спать по ночам. Я жажду отношений с ней. Жажду иметь еще одного человека, которого могла бы считать семьей, а не только Кипа.

Когда я вижу Ретта и его семью вместе — даже пристающих друг к другу так, как они это делают, — у меня болит в груди. Я хочу этого однажды.

— Ты обводила наши имена сердечком в своих блокнотах?

Вот как он нарушает молчание.

Я сжимаю губы в твердую линию, заставляя себя не улыбаться. Я не хочу доставлять ему удовольствие и смеяться над его шуткой. Даже если это забавно.

— Нет.

— Неужели ты… — Он замолкает, потирая бороду. — Целовала страницу, которую ты вырвала из журнала?

Я усмехаюсь.

— Я не вырывала ее. Я вырезала очень аккуратно. И теперь я с нетерпением жду возможности пометать в нее дротики.

Он издает лающий смешок и ухмыляется мне, выглядя слишком красивым и довольным собой. Это заставляет меня отвести взгляд и попытаться скрыть свою улыбку. Но, когда я это делаю, мой взгляд падает на «Макларен», припаркованный впереди, в зоне эвакуации, с включенными аварийными сигналами. Этот номерной знак заставляет меня остановиться как вкопанная.

ДОКТОР ХАРТ [33].

Будучи подростком, я считала это остроумным. Теперь я думаю, что это ни с чем не сравнимо.

— Ты в порядке? — Рука Ретта опускается на мою поясницу. Когда он смотрит на меня сверху вниз, на его лице отражается беспокойство. — Я просто шучу. Тебе, наверное, следует уволить меня за сексуальное домогательство.

— Я… — Я качаю головой. — Нет. Просто мой бывший. — Я киваю в сторону автомобиля, припаркованного примерно в десяти автомобилях от нас.

Он следует взглядом за моим, а затем закатывает глаза, заметив дорогую спортивную машину.

— Ну конечно.

Я просто сглатываю в ответ.

— Нравится ли нам этот бывший? — Его пальцы пульсируют на моей пояснице, и я прижимаюсь к нему, не забывая о том, как он встал, чтобы защитить меня, когда Винтер выпустила когти.

— Это сложно, — выдыхаю я.

— Насколько сложно? — Голос Ретта становится резким, и это заставляет меня поднять на него глаза и отвернуться от незаконно припаркованной машины Роба.

— Все так сложно, как будто между нами все кончено. Он двинулся дальше. Но каждый раз, когда он узнает, что я делаю то же самое, он возвращается в мою жизнь. Например, он увидел по телевизору видео, где я показываю тебе большой палец в Пайн-Лейк, и этого оказалось достаточно, чтобы он начал вынюхивать.

Ретт наклоняет голову ближе, стирая то небольшое пространство, которое еще оставалось между нами. Его глаза прикованы к моим. Он смотрит на меня так же, как и всегда. С непревзойденной силой.

— Это мероприятие не транслировали по телевидению. Это значит, что он изо всех сил старается выяснить, что ты делаешь, и, вероятно, ищет видео на YouTube.

Той ночью, когда Роб сказал мне, что видел мой жест по TV, я даже не усомнилась в этом. Но Ретт прав. Я знаю, какие события транслируются по телевидению, — Кип был очень требователен к этому, — так что Роб никак не мог случайно наткнуться на отснятый материал. Теперь я не могу поверить, что не уловила ложь.

— Черт. Это… жутко. — Я моргаю и смотрю на Ретта, другая рука которого обхватывает мой локоть. Он поворачивает меня к себе.

— Может быть, нам следует дать ему что-нибудь, за чем можно проследить. Ты думаешь, он в той машине? — Он выглядит сурово и ухмыляется так, что все мое тело гудит. — Вместо того чтобы целовать страницы своего журнала, ты можешь попробовать оригинал.

— Ты идиот, — бормочу я, но не отстраняюсь.

Стоит ли мне это делать? Мое сердце колотится так сильно, что заглушает звуки вокруг меня. Все, что я слышу, — глухой, учащенный стук сердца в своих ушах.

— Что, если кто-нибудь увидит? Что, если это выплывет наружу?

Бедро Ретта прижимается к моему, в то время как его рука на моей пояснице скользит вниз, к поясу джинсов. Его пальцы сжимаются так, что у меня болит место сразу за тазовыми костями.

Он придвигается ближе, его запах окружает меня, а его растрепанные волосы развеваются вокруг нас. Воздух между нами гудит, и я смотрю на его рот, задаваясь вопросом, каково было бы ощущать шероховатость его бороды на моих губах, на моем теле.

Я никогда не целовала такого мужчину, как Ретт.

— Знаешь, принцесса, — хрипит он, и я должна ненавидеть это чертово прозвище, рожденное из насмешки надо мной за то, кто я есть, но внезапно оно ощущается как удар прямо в сердце. Как похвала. Как поклонение. — Я обнаружил, что мне на самом деле все равно, что думают люди там, где это касается тебя.

Это замечание лишает меня дара речи, и я на мгновение позволяю себе представить мир, в котором мне было бы все равно, что думают люди. Где я бы не работала постоянно на тем, чтобы успокоить всех вокруг себя. Где не было бы этой вездесущей потребности компенсировать то, что я родилась обузой. На что может быть похожа такая свобода? Делать то, что я хочу, не беспокоясь о всевозможных последствиях.

Что-то в импульсивных манерах Ретта и его суровой внешности заставляет меня захотеть почувствовать это на одно дикое мгновение. Я заслуживаю такого момента, как этот.

Я с трудом сглатываю и киваю один раз, теряясь в его сияющих янтарных глазах. Рука на моем локте скользит вверх, посылая мурашки по моей коже. Я чувствую прохладный металл его кольца, когда эта же рука скользит по моему плечу, проводит по ключице и поднимается вверх по горлу.

И я вся горю.

За все те разы, когда я представляла его руки на себе, я никогда не представляла, что мое тело отреагирует подобным образом.

И когда его губы опускаются, всего на миллиметр, а костяшки его пальцев задевают мою скулу, я краем глаза замечаю, как открывается водительская дверь машины Роба. И именно тогда я бормочу:

— Хорошо. Но это ничего не значит.

В ответ Ретт рычит и прижимается своими губами к моим. Это похоже на электрический разряд, как будто каждая щетинистая точка, которая касается меня, посылает искру, танцующую, кружащую по моей коже. Обжигающую каждый нерв.

Его собственнические руки на моем теле. Крепко прижимая меня к себе, почти агрессивно, он в то же время нежно удерживает мою голову и целует меня так осторожно. Он зажигает меня. Он сжигает меня дотла. И я греюсь в его тепле.

Гул больницы вокруг нас затихает, когда его губы возвращаются к моим и на этот раз прижимаются сильнее. Люди, сирены, присутствие Роба. Все это улетучивается, как пыль на грунтовой дороге, когда я целую Ретта в ответ.

Я не должна была. Мне действительно не следовало целоваться с этим мужчиной. Этим клиентом. Мне определенно не следовало целовать его в ответ. Но иногда быть ответственной утомительно, особенно перед лицом такого неотразимого человека, как Ретт Итон.

Это я засовываю свой язык ему в рот. Это я подхожу еще ближе, чувствуя, как его рука скользит вниз к моей заднице, когда он прижимает меня к стальной выпуклости в своих штанах. Это я стону, когда он прижимается ко мне еще сильнее.

Осознание того, что я так влияю на него, сводит меня с ума. Это кажется невероятным. Мы кажемся невероятными.

И все же я была бы идиоткой, если бы стала отрицать, что здесь есть связь. Пререкания. Шутки. Чертова подростковая влюбленность.

Его большой палец скользит вниз по изгибу моего горла, в то время как его шелковистый язык переплетается с моим. Он так хорошо им владеет. От этого у меня слабеют колени. Внезапно я хочу, чтобы он был ближе, — я хочу большего.

И, когда я сжимаю бедра вместе и чувствую, как сжимается моя сердцевина, я понимаю, что мое тело тоже этого хочет. Это проблема. Потому что мне все еще нужно провести несколько недель с этим мужчиной. Наедине с этим мужчиной. И это означает, что нужно прекратить.

Я отстраняюсь, тяжело дыша. Мои руки стиснуты в кулаки и сжимают ткань его рубашки, а наши бедра все еще находятся на одной линии, что совершенно неуместно. Мы все-таки у больницы.

Ретт тоже задыхается, глядя на меня.

Его взгляд скользит мимо меня, и я следую за ним. Мы оглядываемся как раз вовремя, чтобы увидеть, как уложенная золотистая шевелюра Роба исчезает в его машине. Звук хлопающей двери заставляет меня подпрыгнуть. И затем я снова смотрю на Ретта: его челюсть сжата так сильно, что кажется, будто кость пытается прорваться сквозь его кожу.

— Что ж… Я думаю, это сработало. — Мой голос звучит хрипло и мягко, когда я отстраняюсь от твердого, как скала, тела Ретта. Ветерок со свистом проносится между нами, как будто унося все чувства, которые вспыхнули, когда мы поцеловались.

Я хотела бы, чтобы это могло рассеять мое замешательство.

Мы снова идем, и я просто пытаюсь удержаться на ногах после самого умопомрачительного поцелуя в моей жизни. Фальшивого поцелуя.

Я задаюсь вопросом, собираемся ли мы поговорить об этом, но Ретт просто поправляет свои джинсы и пытается вернуть разговор к более безопасной теме. Он издевается надо мной.

— Ты планировала нашу свадьбу, пока была взаперти в больнице? Как насчет нашей брачной ночи? Я бы с удовольствием послушал о ней.

Я с ухмылкой опускаю взгляд на его промежность. Втайне получаю удовольствие, видя там выпуклость.

— Держу пари, ты бы послушал.

Его мизинец нежно обхватывает мой, прежде чем он кладет руку мне на поясницу, направляя меня к безопасному пути через дорогу и заставляя мою грудь трепетать.

Он шутит. Но я действительно представляла себе брачную ночь с ним. Давным-давно.

Я не делала этого уже много лет.

Но могла бы сегодня вечером.

— Расскажи мне о нем, — просит Ретт, сидя на пассажирском сиденье, в то время как я слишком сильно сосредоточиваюсь на пустой дороге.

— Что? — Теперь я подозрительно смотрю на него, притворяясь, что не понимаю, о чем он говорит.

— Доктор-придурок.

Я сдерживаю смех, застрявший в горле. Мой язык пробегает по губам, а костяшки пальцев, держащих руль, белеют.

— Он не придурок.

— Будь реалисткой. Я видел его личный номерной знак. Его секрет официально раскрыт.

Теперь я улыбаюсь.

— Ладно, это плохо.

— Плохо? Это хуже, чем плохо. Бьюсь об заклад, он тоже любит молочные напитки.

Я издаю смешок и качаю головой.

— Когда вы расстались?

— Я не знаю, можно ли это назвать расставанием. Мы не были вместе в том смысле, в каком ты, возможно, думаешь. — Я задеваю верхними зубами нижнюю губу, пока прокручиваю все в уме. Я рассказала обо всем только Вилле, и мне страшно говорить об этом с Реттом.

— Мы… черт. Я не знаю. Я никому об этом не рассказывала, кроме своей лучшей подруги.

— Ты хочешь сказать, что Кип никогда с ним не встречался? — Он даже не пытается скрыть любопытство.

— Хорошо. Нет. Он встречался с ним.

— Саммер, это не фильм Кристофера Нолана. Я не заслуживаю быть в таком замешательстве после того, как подарил тебе лучший поцелуй в твоей…

— Он был моим врачом, — выпаливаю я.

Ретт замирает, все шутки улетучиваются. Вероятно, они раздавлены колесами под нами.

— Как ваш семейный врач?

— Нет. Он торакальный хирург. Он выполнил корректирующие процедуры на сердце, которые я делала в подростковом возрасте.

Он откидывает голову на спинку кресла.

— Господи Иисусе. Итак… ты только что сказала, подросток?

— Ничего не происходило, пока я не стала совершеннолетней. Что бы мы ни делали, в основном это сводилось к тому, чтобы прятаться, — быстро добавляю я, бросая на него взгляд, потому что могу предположить, о чем он думает.

— Саммер. — Он стонет и закрывает лицо рукой. — От этого лучше не становится.

— Я знаю, — тихо отвечаю я.

— Кто-то должен сообщить о нем. Врачи не могут ходить на свидания со своими пациентами-подростками.

Его тон язвительный. Мои глаза расширяются. Я не хочу превращать это в нечто особенное. Я хочу оставить все в прошлом, где ему и место. Я не ненавижу Роба; просто хочу двигаться дальше.

— Пожалуйста, пожалуйста, ничего не говори. Я не должна была ничего тебе рассказывать. Я просто… объяснялась.

Ретт прерывисто вздыхает.

— Ты не обязана мне ничего объяснять. Это он должен объясняться. — Он смотрит в окно, качая головой, прежде чем пробормотать: — Видел тебя по телевизору, чтоб его.

Я снова оглядываюсь, на этот раз почти нервно. Мои руки сжимают руль.

— Я не знаю. У нас с Робом все было сложно. Я думаю, что все еще. Разумом я понимаю, что наши отношения были отвратительными. Но он спас мне жизнь. До него я была очень больна, и он вылечил меня. И эти две вещи невозможно примирить.

Ретт хмыкает. Бьюсь об заклад, ему многие мои семейные отношения кажутся ужасно сложными.

— Ты заслуживаешь гораздо лучшего, Саммер. Ты так занята, заставляя себя все время улыбаться и быть счастливой, что даже не осознаешь, когда имеешь право злиться.

Его заявление заставляет меня замолчать, пока я не нахожу подходящих слов, чтобы ответить.

— Спасибо тебе за то, что заступился за меня сегодня. Перед моей сестрой. И за… — Я убираю одну руку с руля и энергично машу ею вокруг.

— Поцелуй? — помогает он.

— Да, за него. Я так рада, что после этого мы можем вернуться к профессиональным рабочим отношениям.

Ретт выгибает бровь и смотрит в мою сторону, наблюдая, как я облизываю губы и сглатываю, избегая его взгляда.

— И спасибо тебе за то, что сохранил мой секрет о Робе.

Единственный ответ Ретта — скрежет зубов.

— Это, черт возьми, плохая идея. — Кейд выглядит совершенно свирепо на спине своей рыжей кобылы, когда мы едем по пастбищу.

— Абсолютно нет. — Бо, наоборот, кажется легкомысленным. — Это весело. Как в старые добрые времена.

— Старые времена, когда мы были кем? Подростками?

— Да. Именно так. — Бо указывает на него в ответ. — Наша семья основана на борьбе с Янсенами. Мы как Хэтфилды и Маккои [34].

Кейд фыркает.

— Мы не такие, как Хэтфилды и Маккои.

— Вы больше похожи на Эбенезера Скруджа и капитана Америку. А я крутой парень из «Тумстоун» [35], который действительно умеет хорошо обращаться со своим оружием, — отвечаю я.

— Ты выглядишь, как Фабио [36], со всеми этими дурацкими волосами, — фыркает Бо. — И я капитан Канада, большое спасибо. О! — Бо хлопает себя по бедру в седле. — Нет, нет, нет, я Мэверик из «Топ Гана» [37].

— Почему, черт возьми, я Эбенезер Скрудж? — Кейд ворчит из-под полей своей шляпы.

Нам с Бо достаточно взглянуть друг на друга на мгновение, прежде чем рассмеяться.

— Серьезно? — Кейд огрызается, качая головой. — Если бы ты всю свою жизнь отвечал за двоих дебилов, а потом и за ребенка, который похож на своих дурацких дядюшек, ты бы тоже стал сварливым.

Это меня немного отрезвляет. Я знаю, что у Кейда тяжелый груз на плечах. В последние годы я стал лучше понимать его. Во мне есть черты обоих моих братьев. Временами я могу быть тихим и ворчливым, как Кейд, но я также могу быть веселым и безрассудным, как Бо.

Проблема в недостаточном самосознании Бо. Он сама опасность, веселье и жизнь, полная жизни. Он беззаботный средний ребенок, с которого все дерьмо, кажется, просто сваливается. Как какая-нибудь тефлоновая сковорода. Или, по крайней мере, так кажется.

Подразделение, в котором он состоит, сверхсекретное, а это значит, что мы никогда по-настоящему не знаем, где он находится и что делает.

Но мы все напряжены.

И я полагаю, именно поэтому мы здесь, вместе выезжаем к границе нашей собственности. Когда Кейд упомянул, что Янсены снова припарковали свой трактор и почвообрабатывающую машину на нашей территории, Бо разработал план, который мог бы осуществить только человек с его уровнем зрелости.

Думаю, я просто достаточно взбудоражен, чтобы согласиться с ним. В дни, прошедшие после нашего поцелуя, Саммер продолжала вести себя абсолютно профессионально, хотя и немного настороженно. Как будто теперь она нервничает и злится на меня из-за того, что я знаю ее секрет.

Когда мы ходим в спортзал, она не так строга ко мне. Ей нравилось придумывать самые сложные базовые упражнения, которые она только могла себе представить. Например, бросать мне мяч, пока я стою одной ногой на Босу [38]. Когда я спотыкался, она смеялась. Но теперь она говорит мне слова ободрения. И это чертовски странно. Я такое ненавижу. Мне стало нравиться, как она изводит меня. Ее язвительные маленькие насмешки.

Я жажду такого взаимодействия с ней.

И вот я здесь, возвращаюсь к старым привычкам. Делаю то, чего не должен делать, потому что думаю, что это поможет выпустить пар. Что я отказываюсь признавать, так это то, что риск быть пойманным сопровождается возможностью привлечь к себе внимание.

Негативное внимание. От Саммер, которая сейчас встречается со своим отцом в городе. Она взбесится, когда узнает, что я сделал.

Но даже негативное внимание Саммер воспринимается как награда. Если она захочет отчитать меня, я позволю ей. Мне нравится, как розовеют ее щеки, как выпячивается ее нижняя губа, как она закатывает глаза.

Я бы хотел, чтобы она закатила их по другому поводу, чтобы откинулась назад, опустив ресницы. Вид между ее ног оказался бы классным, я в этом уверен.

Мы взбираемся на холм, и я избавляюсь от своего стояка. Если мои братья увидят его, им придется жестоко поплатиться.

— Видишь? — У Кейда отвисает челюсть, и он качает головой в сторону припаркованного синего трактора. Это имеет значение? Вероятно, нет. Но мы все равно здесь. — Можно подумать, что после многих лет этого дерьма они остановятся. Я просто знаю, что они сделали это нарочно. Большинство из них подонки.

У Янсенов не очень хорошая репутация в городе, она всегда была такой. Если и случаются неприятности, то почти наверняка из-за парней Янсена. Когда кто-то оказался на заднем сиденье полицейской машины из-за продажи наркотиков или из-за того, что украл какое-то дерьмо, и так далее. Я не думаю, что они на самом деле такие страшные, скорее, просто… такие, как сказал Кейд.

Мы остаемся на своей территории, а они остаются на своей. Единственное спорное место находится рядом с ручьем, где Бо построил свой дом. Он любит там рыбачить, и ему дважды приходилось прогонять этих ублюдков с нашей земли за то, что они ловили рыбу на его месте.

Большинство моих детских выходок в отношении Янсенов ограничивались тем, что я открывал их курятник или перерезал бечевку на их тюках с сеном. Насыпал ли я однажды сахар в их бензобак? Даже не спрашивайте.

Обычное дерьмово-тревожное поведение фермерского мальчика.

— Бейли не так уж плоха, — вмешивается Бо.

— Да, мне жаль Бейли, — соглашаюсь я. Бейли тихая. Она работает в ночную смену в пабе и не высовывается. Я не думаю, что ей легко быть младшей сестрой своры преступников в маленьком городке.

Кейд хмыкает. Я знаю, что он питает слабость к Бейли. В ней есть что-то такое, что трогает нас троих до глубины души.

— Хорошо, ребята. — Бо ухмыляется и, открыв свою седельную сумку, вытаскивает рулон туалетной бумаги и поднимает его вверх. — За работу.

Кейд посмеивается, перекидывая ногу через своего скакуна и спрыгивая на землю.

— Сделаем это.

Я следую его примеру и тоже достаю рулоны туалетной бумаги, пытаясь сдержать ухмылку и детское ликование, бурлящее внутри меня. В моем возрасте мне не следовало бы так волноваться из-за того, что я собираюсь обмотать туалетной бумагой соседский трактор.

Но вот мы здесь.

Мы обматываем колеса. И фаркоп [39]. Бо залезает под трактор и занимается осями. Кейд обворачивает поршни, прикрепленные к переднему ковшу. Нас трое, так что чертово дело не занимает много времени.

Мы отступаем, чтобы полюбоваться своей работой, и широко улыбаемся. Трое мальчиков Итонов, объединившихся ради детской шалости. Это приятное ощущение. И оно кажется нормальным. В этом моменте нет неоправданных ожиданий. Можно не беспокоиться ни о спонсорах, ни о болельщиках, ни о результатах.

Позади нас фыркают наши лошади, и я чувствую себя забавно… умиротворенным.

— Я собираюсь заглянуть внутрь, прежде чем мы уйдем, — объявляю я.

— М-да. Крути педали, [40] и все такое, — подсказывает Бо, в то время как Кейд качает головой.

— Тебе никогда не бывает достаточно, правда, Ретт? Ты всегда хочешь большего. — Это правда, но я не обращаю внимания, опускаю голову и плетусь по сухой траве обратно к трактору, держа в руке туалетную бумагу. Солнце уже садится.

Я рывком открываю дверь и, войдя в кабину, сразу же заворачиваю руль. Когда я наклоняюсь, чтобы нажать на педали, то слышу шум.

— Эй! Какого хрена?

— О черт. — Это глубокое рычание может принадлежать только Кейду.

Я реагирую не сразу. Пригибаюсь и выглядываю через приборную панель. Двое парней Янсенов стоят на противоположной стороне неглубокой канавы, красные, как свекла, кричат и жестикулируют.

Я бросаю взгляд на своих братьев. Гребаные слабаки, смеясь, взбираются на своих лошадей.

Янсены бегут к ним и пугают мою лошадь. Через несколько мгновений мои братья и мой конь несутся через поле, улюлюкая и смеясь на ходу.

Я не могу удержаться от хихиканья, когда вижу, как Бо оборачивается через плечо и поднимает три пальца в своего рода приветствии, прежде чем крикнуть:

— И пусть удача всегда будет с вами! [41]

Чертовы придурки.

Янсены бросаются в погоню, и это чертовски глупо, потому что они идут пешком.

Я обдумываю варианты. Можно вылезти из трактора и убежать или остаться внизу и надеяться, что они слишком ленивы, чтобы навести порядок прямо сейчас.

Когда я вижу, как старший делает глоток пива из банки «Тол бой», то предпочитаю затаиться. Если бы я выпил пару кружек пива, я бы оставил этот бардак до утра.

— Я ненавижу этих ублюдков Итонов. — Лэнс Янсен пинает камень.

— Может, нам передвинуть трактор? — спрашивает младший. Я даже не могу вспомнить его имя. Он младше меня, Лэнс был в моем классе.

— Не-а. К черту это. С этого момента я паркую его здесь каждый чертов день. Просто знать, что это выводит их из себя, уже достаточно для победы.

Я наклоняю голову. В его словах есть смысл. Но я не собираюсь ничего говорить. Я прячусь, пока их болтовня не утихает, и, как только уверяюсь в том, что они ушли, заканчиваю делать уборку внутри.

И у меня получается очень хорошо. Я имею в виду, что обматываю это дерьмо сверху донизу. Затем я выпрыгиваю из трактора и направляюсь к холму, время от времени оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что эти деревенские ублюдки не вернутся за мной. Кто-нибудь умный понял бы, что там было три лошади и только два человека.

Но не Лэнс и его брат.

Весна витает в воздухе, и я даже не сержусь из-за прогулки. Я теряюсь в своих мыслях о родео в эти выходные. Мы уезжаем завтра, и мне нужно с головой окунуться в игру. Моему плечу не так уж плохо, но и не хорошо — что понятно, учитывая результаты сканирования. Оно показало, что мне нужна операция.

Но я не буду думать об этом, пока не получу свой счет за этот чемпионат мира. Доктору не понравился мой отказ от предложения сделать операцию прямо сейчас. И я не думаю, что это понравилось Саммер — она плотно сжала губы. Но, по крайней мере, она не отругала меня за это.

Она понимает.

Несмотря на все, через что ей пришлось пройти, она понимает мое стремление добиться успеха. Мое упорство. Желание не быть жертвой обстоятельств. И вместо того, чтобы отговорить меня от этого, она набросилась на доктора и потребовала, чтобы он перестал обращаться со мной как с ребенком.

Ее голос был твердым и отрывистым, и…

— Ретт Итон. Какого. Черта. По-твоему, ты делаешь?

Ее голос хриплый. Именно так. Я поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть ее верхом на моем скакуне, в струящемся белом платье и гребаных сапогах из змеиной кожи.

Если бы на ее лице было чуть больше выражения «Пожалуйста, трахните меня, сэр» и чуть меньше «Я собираюсь тебя убить», у меня бы встал при одном ее виде.

— Иду домой, — отвечаю я, подмигивая. Мне кажется, она это ненавидит. Подмигивание. Я мысленно добавляю это к своему списку способов вывести ее из себя.

Она свирепо смотрит на меня.

— Это. — Она указывает на трактор.

— А. Это. Просто мы с братьями немного выпустили пар.

Она останавливает лошадь передо мной, ее тело мягко покачивается в такт движениям животного.

— Это, — она снова указывает на трактор, — это то, как трое мужчин за тридцать выпускают пар? Почему ты не можешь просто быть нормальным идиотом мужского пола и заставить меня гоняться за тобой повсюду, пока ты пытаешься трахнуть всех фанаток ковбоев?

Я смотрю на нее в ответ, немного ошарашенный этой вспышкой.

— Ты бы правда предпочла это?

Подняв подбородок, она выпячивает нижнюю губу. Я наблюдаю, как двигается ее горло, пока она пристально смотрит на меня, но она ничего не говорит. Секунды растягиваются между нами.

В конце концов я пожимаю плечами и опускаю взгляд.

— Знаешь, это что-то вроде ностальгии. Я уверен, что Бо уедет со дня на день. Когда мы с ним делаем то, что делаем, мы никогда не знаем, станет ли этот раз последним, когда мы занимаемся чем-то подобным вместе.

Она моргает при этом. Как будто она не учла, что у нас обоих есть работа, на которой мы рискуем нашими жизнями. А затем она похлопывает по широкой спине лошади за седлом, одновременно поднимая одну ногу, чтобы предложить мне стремя.

— Залазь, ты, большой идиот.

— Ты заставишь меня поплатиться, прин-цесса?

Я вставляю ботинок в стремя и немного неуклюже приподнимаюсь.

— Я этого не говорила, — ворчит она, подгоняя лошадь вперед.

Вместо того, чтобы схватить ее за талию, я обвиваю руками ее тело и накрываю ее руки своими.

— Учту.

На мгновение ее пальцы крепко сжимаются, как будто она не хочет отпускать вожжи. Или контроль, или напряжение во всем теле.

Но затем она вздыхает, и я чувствую, как ее тело расслабляется под моим, когда мы оба покачиваемся в такт походке нашей лошади. Кажется, Саммер запыхалась, совсем как бедное животное, на котором мы едем.

— Что ты делала? Помчалась галопом в бой?

— Не раньше, чем расправилась с твоими братьями. Но да, я не знала, в какие неприятности ты попадешь. Понадобится ли тебе помощь.

Она спешила мне на помощь. Чтобы быть рядом со мной.

Ее пальцы обхватывают луку седла, а лопатки касаются моей груди. И я ничего не могу с собой поделать. Я беру поводья в одну руку, а другой провожу по ее телу. Расправляю пальцы на ее ребрах.

— Как прошло? — тихо спрашиваю я, чувствуя, как она вздрагивает.

Саммер прочищает горло.

— Ну, Кейд просто скрестил руки на груди и свирепо посмотрел на меня. Бо выглядел как побитый щенок. О, и я думаю, что твой папа и Люк, возможно, написали в штаны от хохота.

Глубокий смех грохочет в моей груди, и я чувствую, как она откликается на него. Ее спина прижимается к моей груди, когда мы преодолеваем очередной холмистый спуск. Мне действительно чертовски приятно держать ее в своих объятиях. Она расслаблена со мной, и мне это нравится.

Я даже не задумываюсь, и мой большой палец начинает описывать нежные круги на ее талии. Трется о нижний шов ее бюстгальтера сквозь воздушный хлопок.

— Я думаю, ты не лгала насчет того, что умеешь ездить верхом.

В ответ она протягивает руку вперед и проводит своими пальцами по моим, держащим поводья. Я вздыхаю, удивленный ее внезапной смелостью. Ее прикосновение кажется чистым теплом, когда она нежно касается серебряного кольца на моем пальце. Но в каком бы гипнотическом состоянии она только что ни находилась, оно испаряется у меня на глазах, и Саммер отдергивает руку.

Она садится немного прямее, постепенно отстраняясь.

— Прости. Да, нет. Я была довольно хороша до того, как мои проблемы с сердцем обострились. Так я встретила свою лучшую подругу Виллу. И я должна была догадаться, что это платье обтянет мои бедра слишком сильно. — Она ерзает в седле.

Я наклоняюсь и шепчу ей на ухо:

— Что ж, я отметил твою храбрость. — Саммер награждает меня крепким тычком в ребра.

— Я отметила твою глупость. Если бы тебя поймали, я была бы в дерьме. Я бы подвела людей.

— Тебе когда-нибудь надоедало жить, угождая всем остальным? Разве это не становится скучным? — Я шучу, игриво покусывая мочку ее уха, но, судя по тому, как напрягается Саммер, она не видит в этом ничего смешного.

— Отпусти меня. — Она отталкивает одну из моих рук от того места, где она опирается на ее.

— Что?

— Отпусти. Меня.

— Саммер, я не имел в виду…

— Я знаю, что ты имел в виду. И это просто еще одно доказательство того, что ты не осознаешь ответственности за то, чего ты хочешь. За то, что заставляет тебя чувствовать себя хорошо.

Я убираю руку, и она перекидывает ногу через опущенную шею лошади и легко соскальзывает с нее. Я даже успеваю заметить ее кружевное нижнее белье телесного цвета, но быстро отвожу взгляд. Она явно злится, и мне кажется неправильным пялиться на нее, пока она пытается уйти.

— Саммер, подожди.

Она поднимает руку, чтобы остановить меня.

— Пожалуйста. Просто позволь мне уйти. Мне нужно время. Мне нужно проветрить голову. Я хочу побыть одна.

— Я…

Она трясет головой, закрывает глаза и делает глубокий вдох.

— Ретт. Пожалуйста. Я хочу побыть одна.

Я улавливаю дрожь в ее голосе, и, хотя мне хочется остаться, обнять ее и сделать все, что в моих силах, чтобы ей стало лучше, я этого не делаю.

Потому что я джентльмен. И я уважаю ее желания, даже если они мне не нравятся. Я явно задел ее за живое. Поэтому я пускаю лошадь трусцой и, проходя мимо, небрежно приподнимаю шляпу.

Следующие несколько минут я провожу, пытаясь понять, что это было. Какую струну я задел своим высказыванием? Ту, из-за которой она окончательно разозлилась, это уж точно.

Вернувшись на ранчо, я нигде не нахожу своих братьев. Они где-то скрылись, чтобы зализать свои раны, — это вызывает у меня улыбку. Жаль, что меня не было здесь и я не смог увидеть, как Саммер разозлилась на них. Ее заботливая сторона сильна. Но какой бы большой любительницей нравиться людям она ни была, у нее есть эта порочная черта. Эта защитная черта.

И я, блин, живу ради этого.

Я отвязываю лошадь, быстро расчесываю ее и вывожу обратно, крепко похлопав по спине. Затем тащусь к воротам в главном дворе, прислоняюсь к забору и жду Саммер.

Когда она наконец появляется в поле зрения, у меня перехватывает дыхание. В развевающемся белом платье, туго затянутом на талии, и высоких сапогах она выглядит как девушка мечты. Подтянутые бедра выглядывают из-под разреза на юбке. Маленькие руки сжаты в кулаки. Она смотрит в землю, бормоча что-то себе под нос, и пряди темных волос падают ей на лицо.

Похоже, что в ней возник внутренний спор. Она выглядит восхитительно разозленной, и уголки моих губ приподнимаются в улыбке.

— Ретт. Я сейчас не в настроении для наших препирательств, — говорит она, когда поднимает взгляд и замечает, что я наблюдаю за ней.

— Да. Справедливо. Похоже, ты отлично справляешься с препирательствами сама с собой.

Ее губы приоткрываются, но она не издает ни звука. Это чертовски отвлекает. Отвлекает настолько, что я просто продолжаю стоять, прислонившись к забору, пока она бредет ко мне.

С тяжелым вздохом ее плечи опускаются.

— Ты можешь просто остановиться? Пожалуйста.

— Почему? — Я вытягиваю руки, чтобы обхватить верхнюю доску ладонями, потому что мне нужно держаться за что-то, чтобы не схватить ее. Это не то, что ей нужно прямо сейчас.

Она проводит руками по волосам, туго сжимает их и дергает. Она выглядит взволнованной, но в то же время побежденной.

— Я просто… Пытаюсь хорошо выполнить свою работу. Я изо всех сил стараюсь никого не подвести. Моего отца. Его бизнес. Тебя. Это большая ответственность, и я вроде как попала в тупик из-за этого бардака.

Надлом в ее голосе и то, какой усталой она выглядит, поражают меня. Ей всего двадцать пять, она только что закончила учебу, и, хотя я не превращал ее жизнь в сущий ад или что-то в этом роде, я вижу, что был не особо полезен.

Саммер отдает всю себя. Своему отцу. Своей сестре. Своей мачехе. Всем, кого она встречает.

Мне.

Но кто, черт возьми, заботится о Саммер?

Она солнечная, счастливая и любит шутить, невзирая на трудности. Но прямо сейчас она выглядит замученной. И после всего, что она сделала для меня, попытаться придать ей сил кажется самым естественным поступком.

Я отпускаю забор и широко раскидываю руки.

— Иди сюда.

— Это плохая идея. — Она закатывает глаза и покусывает нижнюю губу, и мне кажется, что так она пытается прогнать ощущение безжизненности. Она заставляет меня ждать, но в конце концов попадает в клетку моих рук, и я обнимаю ее.

Первые мгновения она сохраняет вежливую дистанцию, но, когда я опускаю голову и выдыхаю в изгиб ее шеи, она прижимается ближе. Одна рука перекинута через мое плечо, в то время как другая осторожно проводит по моим ребрам.

И я просто обнимаю ее крепче.

Она здоровая, сильная и жизнерадостная, но в то же время такая хрупкая. Она чувствует себя маленькой в моих объятиях, и то, как она цепляется за меня, граничит с отчаянием. Я хотел бы облегчить ее боль, ее беспокойство, ее тревогу.

Она даже не знает, какая она сильная.

Но я знаю.

Я бы хотел заставить ее тоже это увидеть.

Мы стоим, обнимая друг друга, пока золотое солнце опускается за холмы позади нас.

Когда она наконец немного отстраняется, ее глаза встречаются с моими. И то, что я в них вижу, похоже на замешательство.

— Мне жаль, что сегодня я усложнил твою работу. — Я говорю это, потому что правда сожалею. — Я так долго заботился о себе, что это показалось мне просто способом немного повеселиться. Я, ну, не привык отчитываться перед кем-то другим. — Это отрезвляющее осознание. Я человек, который живет своей повседневной жизнью ради того, что доставляет удовольствие, не обращая особого внимания на окружающих.

Она кивает, ее взгляд опускается к моему рту.

— Ты можешь просто подождать, пока не выиграешь все, а потом развлекаться? Тогда ты сможешь делать все, что захочешь. Не так уж много осталось.

Мои пальцы пульсируют на ее талии, и теперь уже я смотрю на ее рот. Я стону. Все, что захочу. Как заманчиво.

Ее грудь напряженно поднимается и опускается.

— Ретт. Ты не можешь так смотреть на меня, — говорит она с придыханием. — Ты правда, правда не можешь. — Она плотно закрывает глаза, как будто так может стереть меня из своих мыслей.

— Почему нет? — Мой голос звучит хрипло, и я всматриваюсь в страдальческое выражение ее лица.

— Потому что это сбивает с толку.

Это какой-то ад. Я наклоняюсь и, подняв ее ногу, кладу ее к себе на талию. Туда, где ей и место.

— Я был так неправ насчет тебя. Но теперь? Теперь я совсем не сбит с толку. — Мои пальцы крепко сжимают ее подтянутое бедро, и разум сходит с ума от мыслей о том, каково было бы, если бы она полностью прильнула ко мне.

Это чертово тело.

— Ретт? — Она не отстраняется. Ее пальцы путаются в волосах у меня на затылке, и она, осознанно или нет, притягивает мое лицо ближе к своему.

А потом ее губы приоткрываются. Ее тело говорит «да», но ее слова говорят о том, что она не уверена в этом.

Я позволяю своей руке скользить вверх по ее телу, и она слегка дрожит под моими прикосновениями. Я поглаживаю ее шею, чувствуя, как ее пульс бьется под моими пальцами. Он такой дикий.

— Скажи мне, чего ты хочешь, Саммер. — Наши губы так близко, но они не соприкасаются. — Если бы это был твой последний момент на земле, что бы ты хотела, чтобы я сделал?

Отчаянный всхлипывающий звук вырывается из нее, и она снова зажмуривает глаза.

А потом она отстраняется. Она опускает ногу, и весенний ветерок выталкивает ее из моих объятий. Она выглядит пораженной и уязвленной.

Саммер — гордость и ответственность. Этими ее чертами я восхищаюсь.

Какая-то часть меня не удивлена. Я смотрю на ее дрожащую руку, поднятую между нами в знак того, что мне не стоит подходить ближе.

— К сожалению, это не мой последний момент на земле. — Она сглатывает и оглядывается через плечо, будто ей неловко. — В основном я занималась бумажной работой в «Хэмилтон Элит». Я… Я пытаюсь сохранить эти отношения профессиональными. Мне нужно поддерживать эти отношения на профессиональном уровне, если я собираюсь работать в этой отрасли. Я не смогу управлять спортсменами, если буду с ними встречаться. Тебе нужно найти кого-нибудь другого, чтобы поиграть в эту игру.

Это последнее предложение — пощечина. Отчасти потому, что она думает, будто все, чего я хочу от нее, — дешевой связи; отчасти потому, что мысль о ней с другими мужчинами сводит меня с ума; а отчасти потому, что я знаю, что она права.

— Я должна идти, — с грустью шепчет она. — Мне нужно собрать вещи. Наш рейс завтра рано утром.

А потом она поворачивается. Я почти тянусь к ней. Но Люк выбегает из-за угла большого сарая, машет мне рукой, кричит что-то о езде на баранах [42] и пробегает мимо Саммер, чтобы восторженно дать мне пять.

Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня через плечо, ее глаза прищурены, и она кажется смущенной. Мне почти стыдно за то, что я прикасался к ней, потому что она тоже этого хотела, и я знаю, что она будет корить себя за это.

Потому что она ответственная.

Но не я. Не настолько.

Вот почему мне почти стыдно за то, что я прикасался к Саммер Хэмилтон. Нет ни одной другой женщины, с которой я хотел бы играть в эту игру.

— Подожди. Значит, ты его не поцеловала? — Вилла, похоже, в ужасе от такой мысли.

— Нет, Вилс. — Я выдыхаю, все еще сбитая с толку после вчерашней встречи с Реттом. Все еще немного смущенная вспышкой гнева, из-за которой соскользнула с его лошади и злилась остаток пути на ранчо. И все еще немного одержимая мыслью о том, каково это — чувствовать, как он прижимается ко мне.

Слишком хорошо — вот как это было.

О, и еще у меня появились синяки на внутренней стороне бедер из-за того, что я мчалась во весь опор спасать Ретта от того, что я представляла себе как своего рода разборки с деревенщиной.

— Это разочаровывает. Иногда ты такая зануда. Молодая, горячая зануда, которая должна наслаждаться жизнью по-настоящему. — Она вздыхает и откусывает кусочек чего-то хрустящего.

— Спасибо тебе за поддержку, подруга. Как тогда твоя личная жизнь, если я такая скучная?

— Так себе. Каждый раз, когда я думаю, что встретила кого-то, он либо смертельно надоедает мне, либо указывает, что мне делать.

Я смеюсь.

— Удачи тому человеку, который попытается указывать Вилле Грант, что делать.

— Аминь, — торжественно отвечает она.

— Это нормально — ставить себя на первое место. Не прогибайся, Вилс.

Несколько мгновений она молчит. Все, что я слышу, — как она жует. Наверное, печенье. Она любит выпечку.

— Тебе следует последовать своему собственному совету.

Я хмыкаю. Думаю, если я поражу ее правдивыми признаниями, она может сделать то же самое со мной.

— Я попробую, если ты это сделаешь.

— Хорошо. — Теперь я слышу улыбку в ее голосе. — Держи меня в курсе того, как проходит поездка на ковбое.

Я качаю головой и прежде, чем повесить трубку, говорю:

— Люблю тебя, чокнутая.

Я спускаюсь вниз, чтобы выпить чашечку кофе до того, как нам с Реттом нужно будет выезжать в аэропорт.

Бабочки пляшут у меня в животе при мысли о встрече с ним лицом к лицу после того, как я практически взобралась на него прошлой ночью. Он вел себя как джентльмен, не пытаясь взять больше, чем я была готова дать. Но какая-то часть меня хотела бы, чтобы он это сделал. Тогда бы я не винила себя за то, что не велела ему поцеловать меня снова.

Потому что я знаю, что, если бы Ретт Итон поцеловал меня по-настоящему, а не потому, что мой бывший смотрит, все было бы по-другому. По-хорошему по-другому.

И я не знаю, готова ли я переступить эту черту. Мы уже опасно близки, ближе, чем это возможно в профессиональном плане, но не настолько, чтобы это могло разрушить мою карьеру.

Мы друзья.

Я тихо смеюсь над тем, как искусно вру самой себе, заворачивая за на кухню. И растягиваю губы в своей фирменной улыбке, которую ношу как доспехи.

Но мне это не нужно. Здесь только Харви и Кейд.

— Доброе утро, — напеваю я, врываясь и доставая кружку из деревянного шкафчика.

— Доброе утро, Саммер, — Харви, как всегда, добродушно улыбается.

Кейд скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. Он ворчит и приподнимает подбородок в знак приветствия.

— Не жаворонок, Кейд? — спрашиваю я, зная, что играю с огнем. На самом деле мне все равно. Его не помешало бы немного подразнить.

— Я владелец ранчо. Конечно, я жаворонок. Уже несколько часов на ногах.

Я наливаю себе оставшийся в кофеварке кофе, прислоняюсь спиной к стойке и улыбаюсь ему из-за края кружки.

— Значит, ты имеешь что-то против хорошего настроения в целом?

Его щека на мгновение дергается, но он прячет это за своей чашкой.

— Нет, я просто пытаюсь заставить себя извиниться.

— Перед кем? — Я поворачиваю голову, переводя взгляд на Харви. Он фыркает.

— Перед тобой, — ворчит Кейд. Как будто ему физически больно говорить со мной. — Ретт — мой младший брат. Мне не следовало оставлять его там прошлой ночью. Я должен был поехать назад и забрать его. Быть рядом с ним.

— Хм. — Я киваю и задумчиво потягиваю свой кофе. — Так ты хочешь извиниться перед Реттом?

Он закатывает глаза.

— Женщины, — вот и все, что он говорит. И это вызывает у меня желание врезать по его мужественному, точеному лицу.

— Если его поймают на какой-нибудь выходке, это повлияет на спонсорство. Подорвет его карьеру.

— Хорошо. В любом случае ему давно пора перерасти родео на быках.

— О, отлично. Снова этот разговор, — говорит Ретт, объявляя о своем присутствии на кухне. Он направляется прямо к кофеварке.

— Черт, извини, я приготовлю еще. — Я тянусь к контейнеру с кофейными зернами так же, как это делает Ретт, и наши руки соприкасаются. От этого искры расходятся по моей коже. Я отдергиваю руку и смотрю на него снизу вверх. У него хмурый взгляд. Он прищурил свои теплые золотистые глаза и смотрит на то место, где моя рука прижимается к груди.

У парней Итонов одинаковое настроение сегодня утром.

— Все в порядке. Я сделаю. — Он машет мне рукой, показывая, что я должна отойти — подальше от него.

И от этого у меня сводит живот. Он даже не хочет быть рядом со мной. И кто мог бы винить его за это? Это ведь я подавала ему противоречивые сигналы.

— Ты знала, что мероприятия по родео разработали, чтобы продемонстрировать и развить полезные навыки управления ранчо, Саммер? — спрашивает Кейд, пока я осторожно выдвигаю для себя стул.

— Нет, — осторожно говорю я, наблюдая, как напряглась спина Ретта.

— А ты знаешь, чего никто на ранчо или ферме не делает?

— Нет, но звучит так, будто тебе не терпится рассказать мне, — бормочу я, уже зная, что это плохо закончится. Годы наблюдения за тем, как Винтер искусно насмехалась надо мной, выработали во мне внутреннее чутье.

— Никто не садится на быка, — продолжает Кейд, совершенно не обращая внимания на реакцию Ретта. — Это не служит никакой цели, ничего не доказывает. Это просто опасно и легкомысленно. Итак, пока Ретт трахается с фанатками ковбоев и берет свою жизнь в свои руки…

— Кейд, — предупреждает Харви, переводя взгляд с одного своего сына на другого. У меня такое чувство, что он не в первый раз становится свидетелем этого разговора.

— Я здесь изо дня в день надрываю задницу, чтобы удержать это место на плаву. Забочусь о своем сыне. Несу ответственность. И делаю это в течение многих лет.

Ретт мгновенно разворачивается.

— Если ты просишь моей жалости, брат, то она у тебя есть. Твой обычный режим «Я такой несчастный» — это даже не то, что бесит меня. Дело в том, что у тебя так много всего есть, а ты все еще так злишься из-за всего. — Он качает головой и прикусывает щеку, словно сдерживаясь, чтобы не сказать лишнего. А затем выходит из кухни, бросив через плечо: — Пойдем, Саммер. Мы можем купить кофе в городе.

На кухне воцаряется гробовая тишина. Все, что я слышу, — тиканье напольных часов из гостиной, такое зловещее на фоне этой ссоры.

Не говоря ни слова, я выливаю свой кофе в раковину и ставлю кружку в посудомоечную машину. Воздух пропитан напряжением, и я хочу сбежать от него. Все плохо. Я стараюсь нравиться людям, а в этой ситуации нельзя выиграть.

Я направляюсь в коридор, но останавливаюсь, когда натыкаюсь на арку. Я хватаюсь за нее и постукиваю по ней пальцами, прежде чем повернуться лицом к Харви и Кейду.

— Ты знаешь, это не мое дело — говорить об этом, но ты должен знать, что то, что Ретт делает, он делает для тебя. Для этого места.

Челюсть Кейда отвисает. Когда он смотрит на меня, я вижу замешательство в его глазах.

— Я не шутила. Ты должен перед ним извиниться. Очень сильно. — Я стучу в стену и одариваю его ровной улыбкой. А потом ухожу.

Потому что, хотя Ретт, возможно, и не хочет быть рядом со мной прямо сейчас, я чувствую, что ничего так не хочу, как быть рядом с ним.

Я держусь поближе к Ретту с тех пор, как мы приехали в Блэквуд-Крик. Он отстраненный и, честно говоря, ведет себя как ворчливый придурок.

Но я не позволяю этому овладеть мной. За последние несколько недель я узнала его достаточно хорошо, чтобы понимать, что иногда ему просто нужно зализать свои раны. Обработать их.

И я не сомневаюсь, что Кейд смутил его этим утром.

Сейчас он сидит за столом перед вращающейся камерой и дает интервью. И проделывает исключительную работу, включив обаяние и демонстрируя свое сельское воспитание, чтобы не обидеть оскорбленных поклонников.

— Знаешь, Шейла, я вырос на скотоводческом ранчо и знаю, как усердно работают наши производители, чтобы вывести на рынок качественный продукт. Я видел, как мой отец работал руками до изнеможения. Он прекратил работу только из-за травмы, и теперь мой старший брат целыми днями руководит этим местом. Я надеюсь в какой-то момент сделать то же самое для семейной фермы.

Она улыбается ему. Немного слишком одобрительно, на мой вкус. И наклоняется ближе.

— Это похвально, Ретт. Твоя семья, должно быть, очень гордится тобой.

Он бросает взгляд на меня, прежде чем натягивает улыбку на свое слишком красивое лицо.

— Мы сплоченная команда.

Мой желудок сжимается из-за него. Он гораздо строже к себе, чем кто-либо думает. Он хорошо играет свою роль, и все вокруг него убеждены, что он намного счастливее, чем есть на самом деле.

И гораздо здоровее.

Я бы не стала скучать по тому, как он морщится, поднимаясь со стула. Ему так больно, что терапия, растяжка и упражнения, которыми мы занимались, не могут это исправить. В его теле так много незалеченных травм, и меня убивает то, что я не могу связать его и заставить как следует подлатать себя.

Но я также чувствую необходимость доказать себе, что могу сделать что-то, чтобы угодить всем. Поэтому я кусаю себя за щеки каждый раз, когда у меня возникает желание сказать ему, что делать.

Одного моего присутствия здесь, наверное, достаточно, чтобы раздражать его. Мне не нужно испытывать удачу.

Когда он наконец подходит ко мне, то протягивает руку, указывая на лестницу, ведущую из медиакомнаты. Идя впереди него, я оглядываюсь через плечо. И застаю его пялящимся на мою задницу.

Этим утром я купила себе пару синих «Вранглеров» у одного из местных продавцов, и, очевидно, Ретт одобряет их. Это не те красивые чапсы, которые я присмотрела на последнем мероприятии, но, по крайней мере, в этих джинсах и моей новой футболке Всемирной федерации родео на быках с изображением черепа лонгхорна я меньше выделяюсь.

К тому же под них я надела ярко-красное кружевное белье, и еще на мне мои ботинки из змеиной кожи, так что я чувствую себя секс-бомбой в стиле вестерн-шик.

— Ты молодец, — говорю я, заставляя его посмотреть мне в глаза.

Румянец заливает мои щеки, и я опускаю взгляд, когда добавляю:

— Я горжусь тобой.

Рука Ретта в перчатке методично перебирает веревку, его челюсть сжата, лицо сосредоточенно. В прошлый раз наблюдение за тем, как он готовится к заезду, взволновало меня. Он приковал мой взгляд.

Но сегодня я нервничаю.

Я не уверена в том, что изменилось за последние несколько недель. Все, что я знаю, — что сегодня вечером, наблюдая, как он взбирается на быка, я чувствую себя по-другому. Мое сердце колотится так сильно, что кажется, будто его удары отдаются в животе. Все мое тело гудит от адреналина.

Я понимаю, что он знает, что делает. Я знаю, что он один из лучших. Но когда он кивает, я думаю, что, возможно, меня стошнит.

Ворота с лязгом открываются, и черный бык выбегает наружу, опустив голову и задрав копыта. Тело Ретта трясется из стороны в сторону. На этот раз толпа одобрительно кричит, но я упираюсь локтями в колени и прикрываю рот ладонями, чувствуя неприятный жар во всем теле.

На него стоит смотреть. На то, как он справляется с быком. Сперва его тело неподвижно, рука высоко поднята. Когда бык поворачивается, тело Ретта расслабляется и движется вместе с ним, синхронно. Будто ярость быка и спокойствие Ретта уравновешивают друг друга.

Они как инь и ян в какой-то степени. Не у каждого ковбоя, выходящего на эту арену, есть эта способность — создавать ощущение безмятежности и волшебства, пока бык яростно мечется по кругу. В Ретте есть что-то неосязаемое, что делает его на голову выше остальных. Для меня это ясно как день.

Интересно, видят ли это все остальные?

Когда раздается звуковой сигнал, я откидываюсь на спинку сиденья и потираю грудь, надеясь, что клубок напряжения, скрученный там, размотается.

Это происходит только после того, как Ретта благополучно снимают со спины быка.

Когда они объявляют его результат — девяносто одно очко, — я встаю и подбадриваю его. На этот раз мой громкий свист сливается с аплодисментами толпы.

Он все равно находит меня глазами, и я смеюсь, окруженная одобрительными возгласами людей, которых, как он думает, он оттолкнул. Я надеюсь, он поймет, что заслуживает их любви.

Но он почему-то не выглядит таким счастливым, как следовало бы. Он стоит на арене со шлемом в руке и смотрит на меня так же, как раньше. Взглядом, который, кажется, пронзает меня. Как будто Ретт может видеть мое лоскутное сердце прямо сквозь ребра.

Когда все вокруг меня выкрикивают его имя и болеют за него, за того, кто принадлежит им больше десяти лет, он чувствует себя моим. Потому что он пристально смотрит на меня.

Я единственный человек в толпе, которого он продолжает искать. На мгновение я задаюсь вопросом, чувствует ли он, что и я принадлежу ему.

Ретт кривит рот в усмешке и качает головой, вытаскивая резинку из своих растрепанных волос. Он выглядит так чертовски хорошо, что становится больно.

Я смотрю, как он покидает арену. Бахрома на его чапсах трясется, плечи поникли — даже несмотря на то что толпа гудит из-за него. И я спрашиваю себя: если бы это был мой последний момент на земле, ушла бы я счастливой?

Я бы ушла, переполненная сожалениями. Зная, что сделала все, что было в моих силах, чтобы сделать счастливыми всех окружающих, но не смогла сделать счастливой себя.

Я встаю и двигаюсь, несколько раз повторяя:

— Извините. — Проталкиваюсь мимо сидящих в моем ряду людей, чувствуя связь между Реттом и мной острее, чем когда-либо. Словно что-то рвется в центре моей груди, притягивает меня к нему. Это так естественно, что я не могу сопротивляться этому притяжению.

Я сбегаю трусцой по ступенькам, а затем шагаю к тренировочной площадке так быстро, как только позволяют мои короткие ноги. Прохожу мимо желоба для быков, вниз по аллее, ведущей к раздевалкам. И с вялой, короткой улыбкой протягиваю свой пропуск охраннику.

Он что-то говорит мне, но все, что я могу слышать, — здоровый, ровный стук моего сердца в груди. Я замечаю Ретта и почти улыбаюсь, прежде чем резко останавливаюсь.

Он опирается одной рукой на металлическую панель забора, его ковбойская шляпа сдвинута на затылок. Я вижу, как кончики его волос касаются спины, когда он наклоняется вперед к женщине, стоящей перед ним.

Она прекрасна. И я узнаю ее, потому что она была на последнем родео.

Мой желудок скручивает, а грудь ноет. Это именно то, что я попросила его сделать. Он дал мне возможность сказать ему, что я тоже его хочу, но я поступила иначе. Я предложила ему поиграть в эту игру с кем-нибудь другим. Я должна быть счастлива, что он хоть раз послушался.

Но я опустошена. Я никогда не забывала о репутации Ретта, но он никогда не оправдывал ее передо мной. При виде этого у меня на языке появляется кислый привкус.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, не желая видеть больше того, что уже увидела, и в этот момент натыкаюсь прямо на твердую, как камень, грудь Эмметта Буша и вижу его ухмыляющееся лицо.

— Куда ты направляешься, дорогуша? — растягивает он слова.

Я поджимаю губы, взвешивая все варианты, борясь с эмоциями и коря себя за то, что всегда остаюсь такой чертовски ответственной. Настолько ответственной, что довела до этого парня, который мне действительно нравится.

— Не знаю. Моя ночь свободна. Есть какие-нибудь идеи? — спрашиваю я, и безрассудство разливается по моим венам.

Эмметт улыбается шире и кладет руку мне на плечо.

— Ну, я знаю один бар.

Я напрягаюсь под его рукой и слегка отстраняюсь. Он не дает мне того ощущения дома, которое дает Ретт, когда его руки обнимают меня. Но, может быть, мне не нужны чувства.

Может быть, все, что мне нужно, — немного повеселиться.

— Эй, Итон! — Эмметт кричит, и я вздрагиваю. — Хватай свою девушку, и давай отправимся в «Спур» [43]. Отпразднуем то, что твоя старая задница едва победила меня сегодня вечером! — Он смеется и тянет меня за собой.

И я ухожу, отказываясь рисковать и оглядываться через плечо. Я слишком напугана тем, что могу увидеть.

Я делаю глоток дерьмового пива, которое держу в руке, прежде чем поставить его обратно на стол с гораздо большей силой, чем намеревался.

— Ты собираешься разбить ее, босс. — Тео усмехается и делает глоток своего, его глаза светятся весельем, когда он садится напротив меня за стол с высокой столешницей.

Вместо того чтобы ответить на его подначки, я перекатываю бутылку между ладонями, скорее чувствуя звон стекла о мои серебряные кольца, чем слыша его поверх музыки кантри, гремящей в баре.

— Думал, ты будешь в лучшем настроении после победы. Снова. Убьет ли тебя то, что ты дашь нам, остальным, минутку славы?

— Ты молод, Тео. Работай усерднее. Заслужи это. Подстегивай своего быка сильнее и держись изо всех сил, вместо того чтобы идти по пути наименьшего сопротивления. Посредственность недостаточно хороша для того, чтобы победить в этом туре.

Я веду себя грубо, но ему пора стать сильнее. Если бы его старик все еще был рядом, он бы сказал ему то же самое. Я помню, как мой делал это со мной.

Он утешал меня, а потом стакливал с обрыва. Жестокая любовь. Это работает, когда кто-то так же конкурентоспособен, как ты. Это вызов стать лучше.

Тео фыркает и немного откидывает голову назад. Он строит из себя крутого, но по искорке в его глазах я могу понять, что немного его разозлил. Настолько, насколько нужно, чтобы заставить его захотеть быть лучше. Я все время подталкиваю его.

Я получаю настоящее удовольствие, наблюдая за его развитием, и мне нравится быть рядом с ним, пусть я и хотел бы, чтобы на моем месте был его отец.

Как бы я ни старался не отрывать глаз от коричневой бутылки в своих руках, они скользят туда, где сидит Саммер с этим подонком Эмметтом. Все, что я могу видеть, — это ее спину, сужающуюся к талии, где ее новенькая футболка ВФР заправлена в эти чертовски обтягивающие джинсы, перетянутые поясом с красочной вышивкой. То, как они облегают ее бедра и ягодицы, ни с чем не сравнимо. Это отвлекает.

Его стул слишком близко к ее, и он наклоняется ближе, чтобы что-то сказать ей, и смеется. Такой беззаботный золотой мальчик, не то что я — хмурый неандерталец.

— Думаешь, переспать с Синди — плохая идея? — Тео возвращает мое внимание к нему, полностью меняя тему.

— Я не знаю. Почему это должно быть плохой идеей? Ты ей нравишься. Вот почему она оттащила меня в сторону. Чтобы выяснить, знаю ли я, чем ты занимаешься сегодня вечером. Как будто я гребаная школьница, которая любит сплетни. — Я качаю головой и делаю еще один глоток пива.

В прошлые сезоны, если мне хотелось отпраздновать хороший заезд, я выходил с арены и ловил себе фанатку ковбоев. Это медленно, но верно перестало быть привлекательным, хотя девушки с каждым годом все моложе. Они слишком молодые.

Или это я становлюсь старше. Думаю, второе более вероятно.

— Потому что она поклонница ковбоев, чувак. Она была и с другими парнями в туре.

— Когда ты снова стал девственником, Тео? Почти уверен, что видел тебя по самые яйца в одной из ее подруг, когда однажды зашел в раздевалку.

Теперь он громко смеется.

— Забыл об этом.

— Но она тебе нравится?

Он качает головой взад-вперед, застенчиво улыбаясь.

— Ага. Я думаю, да.

— Тогда кого это волнует? Может быть, все получится, а может быть, и нет. Только не веди себя по-свински из-за этого. Будь впереди. У фанаток тоже есть чувства. — Я подмигиваю ему.

— Ах, совет по свиданиям от знаменитого ловеласа Ретта Итона! — Он протягивает мне свою бутылку пива в знак приветствия, но я игнорирую это, решив просто сделать еще один глоток. Я не уверен, что мое прошлое поведение заслуживает похвалы.

Я снова украдкой бросаю взгляд на Саммер. Не могу оторвать от нее взгляд и перестать думать о ней. Если она уйдет с Эмметтом, я могу воспламениться.

Он перекидывает руку через спинку ее стула, как будто имеет на это право.

— Кстати, о девушках… — Тео поднимает брови и указывает подбородком на Саммер.

— Что? — Я раздражаюсь. — Моя няня?

— Я бы не стал судить. Трахаться с няней не так просто.

— Разве я не говорил тебе не быть свиньей? — Прежде чем сорваться, мне приходится напомнить себе, что ему всего двадцать два и он ходит с постоянным стояком.

— Как скажешь, мужик. Просто говорю. Ты не можешь оторвать от нее глаз. Это почти похоже на то, что ты ревнуешь.

Я решаю, прямо здесь и сейчас, больше туда не смотреть.

— К Эмметту Бушу? — фыркаю я. — Черта с два. Чтобы больше походить на него, мне придется подкрашивать волосы и ходить на процедуры по уходу за лицом, чтобы оно блестело, как лицо Кена.

— В твоем голосе определенно нет ни капли ревности, — издевается Тео.

Я делаю еще один большой глоток.

— Хорошо. Потому что ее нет.

— Хотя я могу понять, почему ты бы ревновал. Она чертовски хорошо смотрится на этом быке.

— Что? — Я разворачиваюсь так быстро, что опрокидываю бутылку, успевая поймать ее как раз перед тем, как на столе образуется нечто большее, чем маленькая лужица пива.

Когда я снова поднимаю взгляд, то вижу, что Саммер забралась на механического быка. Он окружен поролоновыми ковриками, а вокруг низкого барьера собралась толпа.

Ее маленькая рука обхватывает рукоятку, а светлые джинсы настолько обтягивают ее ноги, что я вижу складку там, где голень соприкасается с бедром.

Она широко улыбается, и, когда она смотрит на Эмметта, ее верхние зубы впиваются в нижнюю губу.

Эти чертовы губы.

Она слегка кивает и хихикает. И выглядит такой беззаботной. Такой молодой. Она кажется намного счастливее, чем обычно бывает в моей компании.

Парень, управляющий аттракционом, запускает его, и ее бедра раскачиваются в такт движению.

Я должен отвести взгляд. Мой мозг кипит, а мой член твердеет. Я хочу перекинуть ее через плечо и унести отсюда. Поставить на ней свою метку.

Это не похоже ни на что, что я когда-либо чувствовал.

Но она этого не хочет. Ей это не нужно, и я продолжаю напоминать себе, что должен быть джентльменом. Я сказал Тео не быть свиньей, и мне стоит убедиться, что я тоже не веду себя как свинья.

Я поворачиваюсь на своем табурете лицом к Тео и залпом допиваю остатки пива, прежде чем махнуть официантке, чтобы она принесла мне еще.

Мне это нужно.

— Привет, парни. — Синди подходит, глядя на Тео так, словно он торт, а у нее сегодня день рождения. — Как дела?

— Отлично. — Тео улыбается и похлопывает по табуретке рядом с собой.

Я ничего не говорю. Феромоны между ними раздражают меня. Я бы хотел, чтобы единственным, что разделяет нас с Саммер, было то, что мы оба слишком глупы, чтобы просто поговорить друг с другом.

Но Саммер умная, ответственная и нацеленная на карьеру. Это создает нам проблему, которой не было бы при других обстоятельствах.

— Твоя девочка умеет ездить верхом, Ретт, — говорит Синди, кивая на Саммер.

Конечно, она умеет. Она сильная. То, что она может справиться с механическим быком лучше, чем обычный человек, меня ничуть не удивляет. Я видел, как она тренируется, видел, как сжимается ее задница в легинсах. Я видел, как пот стекает между ее грудей, а ее губы приоткрыты, когда она пытается отдышаться после тяжелого упражнения.

Я оглядываюсь через плечо, потому что я действительно безвольный слабак, когда дело касается Саммер Хэмилтон. Конечно же, она чертовски хорошо выглядит. Рука поднята вверх, подбородок опущен, плечи отведены назад.

Но для бизнеса плохо, когда кто-то задерживается слишком долго, и я отворачиваюсь как раз в тот момент, когда оператор дергает ее в другую сторону, заставляя потерять равновесие.

— Она не моя девчонка. — Я слышу одобрительные возгласы в ее адрес, зная, что она, вероятно, наконец-то справилась со своей задачей.

Я надеюсь, что с ней все в порядке.

Тео закатывает глаза, но, когда он замечает сцену позади меня, они расширяются.

— Ты прав, — соглашается Синди, кивая. — Похоже, она может принадлежать Эмметту.

На этот раз я выпрямляюсь и ловлю взгляд Саммер как раз в тот момент, когда она снимает ковбойскую шляпу Эмметта и водружает ее себе на голову. Они направляются к бару в другом конце зала.

И это все.

Я пересекаю бар, подбираясь к ней так быстро, как только могу. Кажется, что это длится целую вечность, но, должно быть, проходит меньше восьми секунд.

Саммер ставит шот в свое декольте, когда я подхожу к ней и сбиваю эту чертову шляпу прямо с ее головы.

— Какого… — Она замолкает, когда замечает меня. — Что не так? — Она выглядит искренне сбитой с толку. Как будто она понятия не имеет, черт возьми, как сводит меня с ума.

Как сильно я хочу ее.

— Эй, мужик. — Эмметт подкрадывается, как змея. Такой он и есть. — Ты знаешь правила.

— Да, я знаю. Но она нет. Держи свою гребаную шляпу при себе.

— Стоп, стоп, стоп. — Саммер убирает шот из своего декольте и поднимает руку, чтобы остановить нас. — Какие правила?

— Не беспокойся об этом, куколка. Давай выпьем шот с тела. — Эмметт пытается перевести разговор в другое русло, придвигаясь ближе, чтобы загородить меня своим телом.

Но у меня длинные руки, я тянусь и краду шот прямо из руки Саммер.

— Ни единого гребаного шанса.

Эмметт поворачивается, чтобы впиться в меня взглядом, весь этот вежливый, солнечный, дерьмовый образ фермерского мальчика сразу же тает.

— Проваливай, Итон.

— Ты что, не слышал меня, Буш? Я сказал, что у тебя ни единого гребаного шанса. Я знаю твои игры. Занимайся ими где-нибудь в другом месте. Подыши на эту девушку не так, и я прикончу тебя прямо здесь, а не просто надеру тебе задницу на арене.

Он сужает водянисто-голубые глаза и пристально смотрит на меня. Его челюсть отвисает, плечи напряжены. Не нужно быть очень умным, чтобы понять, что он хочет ударить меня. Я бы хотел, чтобы он это сделал, и тогда я мог бы уничтожить его глупую, глянцевую, хищную физиономию.

Саммер подходит к нам, и на ее полных губах появляется сексуальная ухмылка, когда она поднимает руку, указывая на меня. Я знаю, что она пытается разрядить ситуацию, уберечь меня от неприятностей. Вот почему я так удивлен, когда она говорит:

— Хорошо. Тогда ты выпиваешь шот.

Она не отводит от меня взгляда и встает перед Эмметтом. Он позади нее, а бар переполнен, но все, что я вижу, — это ее.

Ее глаза сверкают, щеки порозовели от напряжения, темные волосы распущены и растрепаны по плечам.

Саммер выпячивает грудь, и мой взгляд опускается к ней, к линии декольте и вертикальному шраму, который проходит по центру.

— Вставь его.

Я стону. Она прикусывает губу, осознавая, что только что сказала. Я подхожу ближе, сдерживаясь, чтобы не провести руками по всему ее телу, и поднимаю хрупкий бокал. Я медленно устанавливаю его между ее упругими грудями и касаюсь подушечкой безымянного пальца верхней части ее груди, прежде чем провести линию вверх. По шраму, который она не прикрывает, потому что она такая чертовски сильная. Такая храбрая.

Я прикасаюсь к неровной коже, не заботясь о том, насколько это личное, неуместное для публики. Мурашки пробегают по ее груди, и даже сквозь громкую музыку я слышу ее тихий вздох. Я чувствую ее дыхание. Это чертовски отвлекает. От этого мой член набухает в джинсах.

Она протягивает руку и поднимает баллончик взбитых сливок с вызывающим блеском в глазах. Мы неуклюже танцуем вокруг друг друга с того самого дня у забора. Мы почти не разговаривали все это время, но теперь она смотрит на меня так, словно хочет сделать гораздо больше, чем просто поговорить.

— В настроении съесть немного молочных продуктов, Ретт? — Она встряхивает баллончик и, прежде чем я успеваю ее остановить, разбрызгивает сливки в шот, зажатый у нее между сисек, и по всей длине шрама.

Это чертовски порнографично. Или, может быть, я просто отвык от такого. В любом случае я хочу вытащить ее отсюда к чертовой матери, наклонить и отшлепать ее идеальную задницу за то, что она надела шляпу Эмметта. Поставить ее на колени и засунуть член между этими губами, которые дразнят меня уже несколько недель. Увидеть, как расширяются ее глаза, когда я врезаюсь в ее горло.

Она смотрит на меня снизу вверх, взбитые сливки стекают по ее коже, опускаются от ярко выраженных ключиц к самой груди.

— Или это будет слишком молочно для тебя?

Я наклоняю голову в ее сторону, загораживая некоторых зрителей полями собственной шляпы.

— Ты хочешь, чтобы я слизал с тебя взбитые сливки, принцесса?

Она высовывает язык и облизывает нижнюю губу, в то время как ее голодные глаза изучают мое тело.

— Ага. Я думаю, что да.

Мне не нужно, чтобы она просила дважды. Я наклоняюсь и прижимаюсь языком к ее обнаженной коже, в то время как ее руки ложатся на мои плечи. Мой рот скользит по ее груди, и я не думаю о том, насколько это этично. Я облизываю ее, касаюсь зубами и, когда добираюсь до мягкого углубления, посасываю ее кожу, прежде чем запечатлеть на ней нежный поцелуй.

Ее пальцы сжимают мою рубашку, а ее глаза сфокусированы на мне, как лазер, когда я бросаю взгляд на ее лицо.

Я одариваю ее своей лучшей дерзкой ухмылкой, от которой у девушек мокнут трусики, и снова ныряю между ее грудей. Ее рука скользит сзади по моей шее, а пальцы перебирают мои волосы, прежде чем завладеть ими. Я обхватываю губами шот с чем-то сиропообразным и сладким. С чем-то, что я никогда бы не выпил по своей воле. Но, если Саммер хочет, чтобы я слизал это с каждого дюйма ее восхитительного тела, я с радостью потрачу часы на то, чтобы услужить ей.

Я выпрямляюсь и обнимаю ее за талию, притягивая к себе. Откидываю голову назад и опускаю шот.

Я чувствую, как ее сердце колотится о мои ребра. Она идеально помещается под моей рукой, как будто это место предназначено для нее.

— Ладно, моя очередь. — Эмметт пытается вмешаться, но я отворачиваю Саммер и прикрываю ее собой. Мысль о том, чтобы отпустить ее сейчас, почти невыносима. К нему или к кому бы то ни было.

Очередь? Это не боулинг, придурок.

— Я уже сказал тебе. Ни единого гребаного шанса.

Я слышу, как он пытается что-то сказать Саммер, но я хватаю ее за запястье и направляю к двери.

Мы сваливаем отсюда.

— Куда, черт возьми, ты меня тащишь? — спрашиваю я, как только мы выходим на прохладный ночной воздух. На воздух, в котором я отчаянно нуждаюсь после того, как Ретт Итон воспламенил все мое тело.

Я злюсь на него. Я страстно хочу его. И эти два желания так смешались, что их почти невозможно различить.

Вздох вырывается из груди Ретта, когда мы встречаемся лицом к лицу.

— Подальше от Эмметта. Прежде чем он расскажет тебе о правиле ковбойской шляпы.

Я усмехаюсь.

— Что, черт возьми, это за правило насчет ковбойской шляпы?

— Если ты носишь шляпу, ты ездишь верхом на ковбое.

Мои глаза расширяются от шока.

— Что?

— Ты слышала меня. Хочешь прокатиться на Эмметте, Саммер? — В его голосе чистый яд, и это заставляет меня отшатнуться.

— А что, если хочу? — Я не отступлю только потому, что Ретт ведет себя со мной, как пещерный человек. — Ужасно похоже, что это не твое дело, учитывая, что в ту минуту, когда у тебя был шанс, ты был без ума от какой-то блондинки — фанатки ковб…

Я поднимаю руку между нами, ту, в которой все еще держу дурацкие взбитые сливки, и закрываю глаза.

— Знаешь что? Это даже не имеет значения. На минуту я допустила серьезную ошибку в суждениях, и я просто… забудь об этом.

Я резко разворачиваюсь и несусь к пешеходному переходу, радуясь, что наш отель находится через дорогу. Я нажимаю пальцем на кнопку, желая, чтобы свет изменился как можно быстрее и я могла убраться подальше от Ретта, прежде чем упаду прямо в глубокий колодец принятия неверных решений, в который я смотрю.

Я чувствую, как он подходит и встает рядом со мной, но он ничего не говорит. Мы идем в напряженном молчании. Щебечущий звук сигнала «идти» остается нашим единственным спутником, когда громкая музыка из бара стихает. Мои пальцы крепко сжимают баллончик со взбитыми сливками, и на мгновение я представляю, что это шея Ретта, но, честно говоря, от этого у меня потеют ладони.

Почему он должен быть первым парнем после Роба, от которого у меня в груди порхают бабочки? И не такие, как в то время, когда я была возбужденным подростком, пялившимся на его фотографии. Эти бабочки почти причиняют боль. Такое ощущение, что они извиваются у меня под кожей, бьются в моем животе, мешают моему зрению.

Потому что все, что я могу видеть, — это Ретт. Я вижу его на внутренней стороне моих век, когда я сплю, и он рядом со мной все чертово время, когда я не сплю.

Как будто он стал продолжением меня, частью моей личной экосистемы. Я увлечена этой близостью. Как будто все и не могло сложиться иначе.

Мы заходим в отель, он всего на шаг или два позади меня. Мы не смотрим друг на друга, не разговариваем, но чувство предвкушения в моей груди растет и становится сильнее. Расширяющееся, давящее, ноющее.

Я хочу, чтобы это прекратилось и чтобы продолжалось вечно, все сразу. Хочу взглянуть на него, но думаю, что, если я это сделаю, реальность выведет меня из транса, в котором я нахожусь. К какому бы чувству решимости я ни пришла.

Мы ждем у ряда лифтов вместе с еще одним человеком, и, когда входим внутрь, Ретт и я занимаем места у противоположных стен. Я скрещиваю руки под грудью, прохладный металлический баллончик прижимается к моим ребрам, и холод просачивается сквозь рубашку. Я смотрю на Ретта, стоящего напротив.

Другой мужчина занимает место посередине. Он выглядит усталым, готовым ко сну, далеко не таким возбужденным, как Ретт. Ретт похож на оборванную линию электропередачи, искрящуюся в темноте.

И я думаю, что вот-вот возьмусь за эту линию и позволю электричеству пройти через меня.

Когда мужчина осознает, что стоит между людьми, которые, кажется, готовы воспламенить друг друга взглядом, он выпрямляется. Я вижу, как он поглядывает на нас, поворачивая голову, как он вглядывается в каждого из нас.

Когда мы добираемся до его этажа, звучит сигнал прибытия лифта. И я клянусь, выходя, он качает головой, будто знает, что между нами намечается какая-то потасовка.

Двери за ним закрываются, и я чувствую покалывание в теле: от кончиков пальцев оно поднимается по внутренней стороне руки в ложбинку за локтем, прежде чем отдаться болью под бретельками лифчика.

Ретт смотрит на меня так, как ни один мужчина в моей жизни. И я вдруг понимаю, что все те разы, когда я не могла понять его взгляд и думала, что он смотрит на меня с раздражением, или разочарованием, или отвращением…

Я была неправа.

Он смотрит на меня так, будто хочет меня. Действительно хочет меня. Как будто он жаждет меня. Как будто он мог бы смягчиться только для меня.

Мое дыхание учащается, я изучаю его черты. Густые брови, прямой нос, глубокие, теплые глаза, вся эта неряшливость. Видит бог, я достаточно насмотрелась на него за эти годы, и он продолжает становиться лучше. Крепкие широкие плечи, узкая талия и длинные, мускулистые ноги.

Когда снова раздается звук прибытия лифта, я вздрагиваю и тяжело сглатываю, наблюдая, как точно так же вздрагивает его кадык. Он протягивает руку, жестом предлагая мне идти первой.

Я сжимаю губы и выхожу, задаваясь вопросом, что делать дальше.

Я должна пойти в свою комнату.

Я должна пойти в его комнату.

Я должна принять гребаный ледяной душ.

Я должна пробежать прямо по этому коридору и выпрыгнуть в окно, как Джеймс Бонд, убегающий от суперзлодея, потому что, что бы я ни делала, это плохо закончится. Я просто знаю это.

Ретт Итон погубит меня, если я дам ему такую возможность, и я даже не знаю, что с этим делать.

Я думаю, что, возможно, хотела бы, чтобы он погубил меня.

Пока мы идем к нашим комнатам, я сосредоточиваюсь на дыхании. Я настолько остро ощущаю его присутствие, что могу забыть дышать, если не буду активно напоминать себе об этом.

Когда я наконец добираюсь до своей двери, то прижимаю к ней ладонь, чтобы удержаться, пока жду, когда он пройдет мимо меня. Это самое неконтролируемое, сбивающее с толку чувство в мире. Я хочу смотреть на него всю ночь напролет, и я хочу зажмуриться и никогда больше на него не смотреть.

— Ретт, я…

— Иди спать, Саммер.

Я огрызаюсь в ответ, удивленная тем, что он говорит.

— Иди спать?

— Да. Прежде чем я сделаю с тобой что‐нибудь явно не по-джентльменски.

Мои брови взлетают вверх, он застал меня врасплох своей прямотой.

— Например, что? — Мой голос звучит тихо и неуверенно. Наше слегка враждебное подшучивание — моя зона комфорта, но наедине с таким мужчиной, как Ретт Итон, который смотрит на меня вот так… Что ж, это чертовски круто, и я вышла за рамки привычного.

Секс с Робом был поспешным и неудовлетворяющим.

Секс по дружбе во время учебы на юридическом факультете закончился неразделенной привязанностью.

И та связь на одну ночь, которая у меня была, оказалась… просто ужасной.

Я не знаю, какого черта из-за этого остаюсь с Реттом. Я не знаю, чего я от него хочу. Но я знаю, что не хочу ложиться спать.

Во всяком случае, одна.

Мускул на его шее вздрагивает, и он скрещивает руки на груди, так что рубашка обтягивает его бицепсы.

— Я бы начал с этих чертовски красивых губ.

Мои ресницы трепещут, и стон застревает у меня в горле, пока я пытаюсь сообразить, как мне следует отреагировать на это.

Я решаю брать быка за рога. Сделав шаг вперед, я протягиваю руку, срываю с его головы коричневую ковбойскую шляпу и надеваю ее на себя. Запах кожи и лакрицы окутывает меня, и я вздыхаю.

Я бы хотела разлить его по бутылкам, если бы могла. Сладкий, землистый и такой чертовски мужественный аромат.

Он рычит, когда я отхожу и прижимаюсь спиной к плоской стене между нашими комнатами, позволяя легкой ухмылке заиграть на моих губах. Наслаждаясь тем, как горят его глаза, когда я это делаю.

Пара шагов — и он возвышается надо мной. Я поднимаю голову, чтобы насладиться его возбуждающей красотой.

— Знаешь, от чего я устал, Саммер? — Его рука касается моего горла, порхая по коже так нежно, что я выгибаюсь навстречу ему, чтобы усилить давление.

— От чего? — спрашиваю я.

— Заставлять тебя думать, что я трахаю все, что движется, когда я ни на что и ни на кого не смотрел с первого дня, как увидел тебя. Я вошел в этот богом забытый зал заседаний, и ты практически потребовала, чтобы я стал одержим тобой.

Я хватаю ртом воздух, лишившись дара речи.

Подушечки его пальцев гладят мою шею с такой нежностью. Я моргаю, глядя на него, и реагирую более эмоционально, чем рассчитывала.

— Ты знаешь, от чего еще я чертовски устал?

— От чего? — Мой вопрос — вздох, шепот, мольба.

Его рука движется вверх, и его большой палец надавливает на мой подбородок, мягко заставляя мой рот широко открыться. В этом есть что-то грубое, но то, как он смотрит на меня, когда делает это, заставляет меня дрожать от предвкушения, и я чувствую, что моя киска влажная и скользкая, когда сжимаю бедра.

— От необходимости проводить весь день — каждый день — с тобой и этим остроумным ротиком… — Его свободная рука вырывает баллончик со взбитыми сливками из моей хватки. Он поднимает его, поражая меня самой порочной ухмылкой. — И не иметь возможности использовать его так, как я хочу. Чтобы заполнить его так, как я хочу. — Его голос хриплый, но я едва успеваю это уловить, потому что свист сливок, заполняющих мой рот, заполняет воздух между нами.

Когда он останавливается, то снова приподнимает мой подбородок, закрывая мой рот.

— Каково это на вкус, принцесса?

— М-м, — все, что я могу выдавить, пока мои вкусовые рецепторы взрываются от сливочной сладости, а каждый нерв танцует от обжигающего электричества.

— Хорошая девочка. Ты хотела бы, чтобы это была моя сперма, да? — Сдавленный всхлип застревает у меня в горле, когда я киваю ему в ответ, пойманная в ловушку его янтарного взгляда. Затем он наклоняется ближе, влажное дыхание касается моих губ, и он рычит: — Глотай, Саммер.

Острое предвкушение разливается по моим венам, и я издаю этот отчаянный тихий стонущий звук, когда сглатываю для него.

— Теперь мы закончили играть в игры? — Его голос тяжелый, полный обещания, от которого волосы на моих руках встают дыбом.

Я киваю, нервно облизывая губы и не в силах отвести от него взгляд.

— Хорошо. — Его большой палец поглаживает чувствительную точку под моим ухом, и он сжимает мою шею под затылком. — А теперь скажи мне честно, Саммер. Если бы это был твой последний момент на земле, что бы ты хотела, чтобы я сделал?

Мне даже не нужно думать об этом. Я знаю, чего я хочу от него.

— Погуби меня.

— Хорошо. Я, черт возьми, почти устал быть с тобой джентльменом. Но если я и погублю тебя — то только для всех остальных.

Он достает свою ключ-карту и проталкивает нас через дверь.

Похоже, я все-таки иду в его комнату.

Я сплю спокойнее, чем когда-либо. Саммер прижимается ко мне, как будто она создана для меня. Я даже не возражаю против ее холодных ног.

Я просыпаюсь и хочу притянуть ее ближе, или провести пальцем по пряди ее шелковистых волос, или запечатлеть легкий поцелуй на ее пухлых губах. Но на самом деле это не похоже на пробуждение, скорее, на продолжение моего блаженного комфорта. От нас пахнет мылом и мятной зубной пастой, потому что, по правде говоря, мы спали не так уж долго.

Ощущение того, что за мной наблюдают, наконец-то заставляет меня открыть глаза. В комнате светло. Саммер зажата у меня под мышкой, ее волосы в беспорядке, губы опухшие и розовые, голое лицо усыпано веснушками, как кекс сахарной глазурью.

Когда наши глаза встречаются, она не отводит взгляда.

— Это когда ты убиваешь меня во сне? Ты упомянула об этом в какой-то момент. — Мой утренний голос хриплый, как и ее тихий смешок. Я прижимаю ее крепче. — Ты все это время вела долгую игру, не так ли? Ты вообще не была влюблена в меня в подростковом возрасте. Ты замышляла мое убийство больше десяти лет.

Она утыкается лицом мне в грудь.

— Замолчи.

Ее ресницы касаются моей кожи, в то время как она запускает пальцы в волосы у меня на груди.

— Ты прячешься от меня, Саммер? — Я сжимаю в кулак ее волосы и дергаю их, заставляя ее поднять подбородок.

— Я просто прикидываю все в уме.

Что ж, я не могу сказать, что не предвидел этого. Я знал, что она передумает утром. Все люди, с которыми я хочу остаться, уходят от меня. А те, от кого я не могу убежать достаточно быстро, задерживаются. Те, кто чего-то хочет от меня.

Я уклончиво хмыкаю, чувствуя неразумную привязанность к Саммер после того, как обнажился на одну ночь. Это совершенно новое чувство для кого-то вроде меня.

— Не ворчи на меня, Ретт Итон.

Я вздыхаю и тру лицо, желая снова погрузиться в тихое, счастливое затишье перед началом этого разговора.

— Над чем ты усердно думаешь?

Она поднимает на меня глаза.

— Ну, для начала над тем, как убедить тебя снова сосредоточиться на работе.

Я поднимаю брови.

— Да?

Она усмехается.

— Да, но посмотри на время. Тебе нужно быть на арене для еще одного интервью и встречи со спонсором через час.

Я перекатываю ее на себя, совершенно не заботясь о дурацком времени. Не сейчас, когда ее ноги обвивают мою талию и она вздыхает, как будто чувствуя, что ей тут самое место.

— К черту встречу. — Я хватаю ее за талию, пока она постукивает себя по губе.

Простыня окутывает ее тело, и солнце ярко светит ей за спину, подчеркивая след от бороды на ее груди, чуть выше того места, откуда ее торчащие соски словно смотрят на меня в ответ.

— Я также пытаюсь понять, как я собираюсь продолжать спать с клиентом, у которого есть связи только на одну ночь.

— К черту связи на одну ночь. — Мои руки скользят вверх по ее ребрам, сводя вместе ее груди.

— С моей стороны было бы непрофессионально продолжать, но… — Теперь она улыбается, выглядит легкой, милой и невероятно сексуальной.

— К черту профессионализм, — рычу я, пощипывая ее сосок.

— Да, ну, Кип Хэмилтон, возможно, не разделяет этого мнения. Ты все еще клиент. — Ее взгляд становится более осмысленным.

— К черту Кипа Хэмилтона. Он уволен.

— Ретт…

Я заставляю ее замолчать, поднимая руку и засовывая большой палец ей в рот, и наблюдаю, как приоткрываются ее губы и как двигается ее розовый язычок, когда я надавливаю на него.

— Если ты продолжишь говорить о вещах, которые не имеют значения, у нас закончится время, чтобы сделать то, что имеет.

Она кивает и сосет мой палец, пока я трусь своим твердым, как камень, членом о ее голую задницу.

— А теперь помолчи и оседлай меня. Я хочу смотреть, как эти красивые сиськи подпрыгивают, пока ты кончаешь на мой член.

Ее глаза округляются почти комично, но она приподнимается на колени и опускается на меня с тихим стоном.

Я сказал ей, что хотел бы уйти, положив голову ей между ног, но, думаю, я бы согласился быть где угодно рядом с ней в свои последние минуты.

— Интервью прошло хорошо. — Саммер расхаживает передо мной, пока я методично перевязываю руки.

— Ага. — Я слышал музыку и аплодисменты с арены всю дорогу сюда, в раздевалку.

— И я думаю, что парень из «Вранглер» остался доволен тем, что ты им сказал. — Краем глаза я вижу, как она сцепляет руки.

— М-м. — Я уделяю особое внимание своему большому пальцу. Он все еще болит из-за того, что я зацепился несколько недель назад.

— К тому же ты действительно хорошо их носишь.

Теперь я поднимаю на нее взгляд, у нее такой серьезный и встревоженный вид.

— Это был комплимент?

Она хмурит брови.

— Да.

— Хм. — Я возвращаюсь к перевязыванию, но поджимаю губы, когда она постукивает пальцами по бедру сбоку.

— Я делаю тебе комплименты, — говорит она. Как будто это каким-то образом делает это правдой.

— Хорошо.

— Делаю. — Она топает ногой в ботинке из змеиной кожи. — Тебе нужно, чтобы я изливалась на тебя, как любая другая девушка в туре? Или как каждая Барби-дикторша, которая берет у тебя интервью?

Я усмехаюсь, глядя на свои руки. Если бы ревность Саммер была водой, я бы хотел искупаться в ней.

— Нет, принцесса. Наблюдать, как ты ревнуешь меня, — достаточная победа для такого простого человека, как я. Никогда не думал, что мне это так сильно понравится. Ты просто очаровательна, вся такая розовощекая и возбужденная.

— Ну конечно! — громко восклицает она с недоверием. — Странно слышать это от тебя. Ты практически вынес меня из того бара прошлой ночью!

— И я бы сделал это снова. Эмметт знает, что на моем ранчо много отличных мест, где можно похоронить тело. Никто никогда не нашел бы его, если бы он поднял на тебя руку.

Я хихикаю, но Саммер замолкает. Ее пальцы снова постукивают по ногам, и это привлекает мой взгляд к ее хорошенькому личику.

— Что не так?

— Я слишком задержала тебя прошлой ночью. Ты должен был отдыхать, готовиться к сегодняшнему дню. Ты спортсмен. Тебе нужно готовиться.

Она прикусывает нижнюю губу. Она, кажется, обеспокоена.

— Саммер, я в порядке. Иди сюда. — Я разжимаю одну руку, и она мгновенно пересекает разделяющую нас землю и прижимает меня к себе. Я прижимаюсь щекой к ее груди. Я чувствую биение ее сердца, пока ее пальцы скользят по кончикам моих волос.

— Будь осторожен, ладно? — шепчет она. — Не доводи меня там до сердечного приступа.

— Эта шутка тебе не подходит, Саммер.

Она смеется, но приглушенно. Слабо.

Я обнимаю ее крепче, и она наклоняется, чтобы поцеловать меня в макушку. До меня доходит, что она что-то недоговаривает. То, о чем мы оба умалчиваем. Я не могу говорить об этом, потому что мне нельзя допустить, чтобы страх прокрался в меня. Потому что, будь во мне хоть толика страха, я ни за что не сяду на быка. Логика возьмет верх. Инстинкт самосохранения.

И я закончу.

Так что я крепко держу эти инстинкты под контролем. Еще один чемпионат, и, может быть, я возьму свою золотую пряжку и повешу шляпу.

Предпочтительно на голову Саммер Хэмилтон.

Саммер: Как твое плечо? Ты бинтуешь его? Хочешь, я приду и забинтую?

Ретт: Хорошо. Не возвращайся сюда. Пахнет потными яйцами.

Саммер: Спасибо за яркое описание. Я читала о терапии электромагнитным импульсным полем при повреждениях вращательной манжеты. Может быть, нам стоит попробовать ее? В городе есть физиотерапевт, который этим занимается.

Ретт: Я вроде как просто надеялся, что ты сделаешь мне еще массаж? Но на этот раз топлес.

Саммер: Я сделаю, если ты придешь на прием, который я назначила на следующую неделю.

Ретт: Ежедневные массажи. Ты оседлаешь мой член, потирая мое плечо. Тогда я пойду.

Саммер: Твоему плечу настолько плохо?

Ретт: Нет, принцесса. Твоя киска просто настолько великолепна.

Наблюдая за Реттом сегодня вечером, я хочу выплеснуть свое пятнадцатидолларовое пиво, купленное на арене, на людей передо мной. Эмметт поехал первым и отлично прокатился, и я знаю, что Ретт это видел, потому что он сидел на воротах, а Тео наблюдал за ним.

Я увидела вспышку соперничества в его глазах. Он провел всю ночь с членом внутри меня и все еще выглядит так, будто мог бы убить этого парня.

Какая-то крошечная часть меня желает, чтобы он просто не спрыгнул с этого забора и завершил карьеру немедленно. Я хочу, чтобы он был в безопасности. Но я также хочу, чтобы он победил. Хочу этого для него.

И я хочу его для себя.

Это чертовски сбивает с толку. Я никогда так не беспокоилась о другом человеке, и это о чем-то говорит, учитывая, что я провела всю свою жизнь, беспокоясь обо всех вокруг.

Теперь Тео запрыгивает на своего быка, одаривая Ретта немного расстроенной улыбкой. Я наблюдаю, как Ретт разговаривает с ним, пока Тео потирает свою веревку для быка, кивая и слушая. Прямо сейчас в их разговоре есть какая-то напряженность, которой я раньше не замечала.

Обычно между ними все беззаботно и дружелюбно, но сегодня вечером в их взаимодействии определенно чувствуется наставнический настрой. Это согревает сердце и действует на нервы одновременно.

Бык ударяется о металлические стенки желоба, и, хотя я видела, что Ретт отступал в похожих ситуациях, Тео ухмыляется, опускает подбородок и кивает.

Ворота распахиваются, и бык мчится во весь опор. Тео выглядит, как более молодая версия Ретта, только поменьше ростом. Его шпоры взлетают вверх каждый раз, когда бык нападает. Он ездит так, словно от этого зависит его жизнь. И, видя, насколько взбешен его бык и сколько раз он меняет направление, я бы сказала, что его жизнь действительно зависит от этого.

Я едва знаю Тео, но все равно затаила дыхание. В те ночи, когда я сидела на трибунах, я видела, как другие парни получали удары по голове и на них наступали. Я видела, как они покидали арену пристегнутыми к носилкам.

Во многих отношениях на это трудно смотреть, но с другой стороны… Я не могу оторвать глаз.

Когда Тео спрыгивает и подбрасывает свою шляпу в воздух, я вскакиваю и подбадриваю его. Бык уносится с арены, преследуя родео-клоуна, и Тео впитывает одобрительные возгласы толпы. Он набирает девяносто очков, и это выводит его на первое место в турнирной таблице на этих выходных.

Когда я оглядываюсь на забор, Ретт сидит там, улыбаясь во весь рот. Такой чертовски гордый, грудь выпячена, достоинство изливается из него.

А еще он выглядит чертовски аппетитно. Мрачный и таинственный, в низко надвинутой на лицо шляпе, угольно-черной рубашке под жилетом для верховой езды и этих простых тепло-коричневых чапсах.

Такой. Хороший.

Когда он спрыгивает вниз, чтобы пойти размяться, мое минутное спокойствие улетучивается, и я начинаю нервничать.

Я ненавижу это чувство. Я ненавижу, что у меня оно есть. Я смирилась со смертью во многих отношениях. Осознание того, что твое время может прийти в любой момент, в таком юном возрасте творит с тобой странные вещи. Но почему-то мысль о моей смерти легче проглотить, чем мысль о том, что, пока я буду сидеть здесь, на трибунах, с Реттом может что-то случиться.

Я не хочу быть девушкой, которая говорит ему не рисковать, потому что ее сердце этого не выдержит. И я отпускаю это чувство, как он мне сказал.

Я делаю несколько больших глотков пива и позволяю себе подслушивать окружающие разговоры. И делаю еще несколько, когда наступает очередь Ретта.

Я наблюдаю за ним каждое мгновение, рассеянно осознавая, что любое из них может быть последним. Время будто замедляется. Я вижу его дерзкую улыбку и складочки на его щеках, которые из-за нее появляются. Я почти чувствую густоту его бороды на своей шее, просто наблюдая за ним.

Он дергает за веревку для быка, выглядя загипнотизированным, и я тоже пытаюсь проникнуться этим.

А потом он делает то, чего никогда не делал. Он смотрит на меня из-под полей своей шляпы, как будто точно знает, где я сижу.

Он подмигивает мне.

А потом он кивает, и ворота распахиваются.

— Ты был так близок.

Слышится журчание воды, и Ретт проводит мочалкой-варежкой по моей спине. Эта дерьмовая гостиничная ванна слишком мала для нас двоих, но мы все равно в нее втиснулись. Он сказал мне, что если я собираюсь продолжать заставлять его принимать ванны с английской солью, то я должна пойти с ним.

И вот я здесь, сижу между его ног в самой горячей и маленькой ванне, известной человеку.

Пока Ретт Итон моет меня. И целует меня.

Вот как я хочу уйти.

— Ну, если бы я собирался кому-то проиграть, я бы предпочел, чтобы это был Тео. Дай ему год или два, и он будет только так выигрывать.

— Так, типа он… более новая, блестящая версия тебя? — Я поддразниваю его, но он вздыхает, наматывает мои волосы на кулак и дергает их.

— Следи за этим милым маленьким ротиком, Саммер, — шепчет он мне на ухо.

Я чувствую спиной его эрекцию, но мы игнорируем ее в пользу того, чтобы просто немного понежиться.

— Или что? — Уголки моих губ приподнимаются, и я оглядываюсь через плечо, надеясь подзадорить его.

Он хихикает, заставляя покрыться мурашками мою раскрасневшуюся кожу.

— Или ничего. У меня закончились презервативы.

— Я не знаю, учили ли тебя этому в ковбойской школе, но я не могу забеременеть от минета.

Он протягивает руку и грубо сжимает одну из моих грудей, притягивая меня к себе.

— Господи, женщина. То, что ты иногда говоришь…

Я хихикаю и мягко прижимаюсь к нему.

— Хорошо. Хорошо. Ты сам это начал.

— Начал что?

— Это.

Я чувствую гул в его груди.

— Нет.

— Да. Ты поцеловал меня первым, — шучу я.

— Ну. Ты, кажется, сказала, что это ничего не значит. — Теперь он проводит мочалкой по моим рукам.

Я закрываю глаза и вздыхаю. Я правда так сказала. И в то время я имела это в виду или, по крайней мере, хотела этого.

— Мне было нужно, чтобы это ничего не значило, чтобы я могла сохранить некоторое чувство профессионализма. — Это до боли честное заявление, и какая-то часть меня хотела бы взять его обратно.

Но как бы сильно мы с Реттом ни раздражали друг друга, я не думаю, что он относится ко мне легкомысленно. Мужчины, которые относятся к женщинам легкомысленно, не смотрят на них так, как Ретт смотрит на меня.

Этот взгляд мог быть только в моей голове.

Может быть, я теряюсь из-за взгляда, которого даже не существует.

— Принимать ванны с английской солью со своими клиентами — то, чему вас учили на юридическом факультете? — Его грудь трясется от напряжения, когда он пытается не рассмеяться над собственной шуткой. Придурок.

Я стону и закрываю лицо руками.

— Ретт.

Он целует меня в макушку. Я почти уверена, что просто для того, чтобы удержаться от смеха.

— Это не смешно. Я не знаю, что мы здесь делаем. И я потратила годы и десятки тысяч долларов на учебу, чтобы выполнить эту работу. Это… Я не знаю, что я делаю.

— Я думаю, что ты знаешь. Я думаю, ты впервые в жизни делаешь то, что хочешь, и это пугает тебя.

— Да. Может быть.

— Я думаю, тебе не нужно беспокоиться о том, клиент я или нет. Думаю, это не имеет никакого отношения к тому, что происходит между тобой и мной.

— Это отношение… — пытаюсь сказать я, но он перебивает меня.

— Какое отношение? Ты делала это раньше? Ты планируешь делать это в будущем? Или то, что произошло между нами, не имеет вообще никакого отношения к тому, чем кто-либо из нас занимается по работе? Как ты думаешь, если бы мы встретились при других обстоятельствах, все было бы по-другому?

— Ты мог бы быть не таким ворчливым придурком по отношению ко мне, — говорю я, пытаясь увести разговор от темы, которая кажется большим, чем то, с чем я готова столкнуться.

— Я серьезно, Саммер. Я не понимаю, почему ты продолжаешь говорить о нашей работе так, как будто это имеет значение. Мы не делаем ничего плохого. Я думаю, доктор Придурок напугал тебя тем, что есть что-то постыдное в том, чтобы быть с другим человеком. Что тебе нужно скрывать то, чего у тебя нет.

Ну, черт. Прав ли он? Я пролистываю в уме архив моих прошлых отношений.

Я никогда не брала парней с собой на свидание. Никогда не знакомила их со своей семьей. Однажды Вилла прямо спросила меня, не лесбиянка ли я, заверив, что она ничего не имеет против.

Возможно, раннее осознание того, что мне нужно скрывать отношения и свои искренние чувства, заставило меня поверить, что это правда.

— Я… ну… черт.

Он сжимает меня и утыкается носом в мой затылок.

— Я всегда делал все, что хотел. Никогда не придавал большого значения тому, что, по мнению других людей, я должен делать. Думаю, что человек, находящийся где-то посередине между нами двумя, был бы идеальным, потому что я, вероятно, сжег несколько мостов на этом пути.

Я фыркаю.

— Вероятно, ты не ошибаешься. Я… — Я начинаю протестовать, но он обрывает меня.

— Что, если ты перестанешь беспокоиться обо всем, что может пойти не так, и просто позволишь себе наслаждаться тем, как правильно это чувство?

Он оставляет влажный поцелуй на моей спине, и мое тело оживает, когда его мозолистые ладони так чувственно скользят по моей мыльной коже. Я откидываю голову назад и вздыхаю от ощущения того, как он играет с моим телом с такой утонченностью.

Это действительно кажется правильным.

— Я сожгу еще больше мостов, чтобы попробовать с тобой, Саммер. Дай мне шанс.

Мои глаза быстро открываются и закрываются. Сердце переворачивается от чего-то, что мозг не может до конца переварить. Моя уверенность улетучивается от того, что он только что сказал. Мой язык основательно заплетается.

Однако Ретт просто оставляет это.

— Ты как-то сказала, что стала бы личным тренером?

Я все еще хочу. Я упоминала об этом?

— Я этого не помню.

— Я помню. Я читаю между строк. Я видел, как ты тренируешься. Как усердно ты работаешь и насколько ты надежна. Если бы ты могла выбрать любую работу, это была бы та, которой ты занимаешься сейчас? То, чем занимается Кип?

Я поджимаю губы, радуясь тому, что мне не нужно ни с кем встречаться взглядом прямо сейчас.

— Вероятно, нет. — Мой голос срывается, когда я признаюсь в этом.

— Тогда зачем ты это делаешь? Зачем продолжать эту комедию?

Я выдыхаю.

— Это не… это не комедия. Просто мне нравится видеть своего отца счастливым. Я знаю, как он гордится мной. Я знаю, ему нравится, когда я с ним в офисе, даже несмотря на то что иногда он ведет себя как псих. Он разрушил свою семью, чтобы удержать меня. Он от многого отказался, и, когда я заболела, он бросил все, чтобы быть со мной каждый день. Я просто чувствую, что соответствовать некоторым из этих вещей для него — наименьшее, что я могу сделать, понимаешь? Я просто чувствую, что… Боже, это звучит ужасно, но я чувствую, что, если бы не я, его жизнь была бы намного проще. И если я смогу помочь ему, став частью бизнеса, на создание которого он потратил свою жизнь, если я смогу продолжить его для него, что ж, это самое меньшее, что я могу сделать, чтобы отплатить ему.

Ретт не отвечает. Он просто продолжает гладить меня по руке.

— Я не могу говорить за Кипа, зная только то, как он мимоходом говорил о тебе и твоей сестре на протяжении многих лет. И он может быть психом, но он не производит на меня впечатление человека, который ожидает расплаты за время, проведенное со своей дочерью.

Мои глаза щиплет, и я киваю. В недрах моей радующей людей головы есть тихий голос, который кричит «да»! Думаю, в глубине души я знаю, что Ретт прав, но признать это также означает признать, что последние несколько лет своей жизни я провела в неустанной погоне за мечтой, которая на самом деле мне не принадлежит.

Я со свистом выдыхаю и опускаю подбородок на грудь, крепко зажмурив глаза, желая снова воздвигнуть в своем сознании стену, через которую только что прорвался Ретт.

На этот раз он целует меня в затылок, и его губы скользят по моей влажной коже, когда он шепчет:

— Пойдем в кровать.

Он стоит позади меня, собирая наши полотенца, пока я сижу в ванне, наблюдая, как вода закручивается в шторм в сливе. Идеальное отражение того, что я сейчас чувствую внутри.

Потрясена. Кружусь. Совершенно не в себе, и все же я больше я, чем когда-либо.

— Саммер?

Когда я поднимаю взгляд на Ретта, он стоит во всей своей суровой красе — кончики длинных волос мокрые, и вода стекает по его подтянутым плечам. Дрожь пробегает у меня по спине. Он держит для меня раскрытое полотенце, и все, что я хочу сделать, — это подойти к нему.

И я делаю это. Я стою, чувствуя, как вода стекает с меня, словно сброшенная кожа. Как будто Ретт каким-то образом стер обрывки воспоминаний и тревожные звоночки мочалкой. Когда я выхожу из ванны, я жду, что он окинет взглядом мое тело, но он глубоко погружается в мои глаза.

Я не знаю, почему я не ожидала, что он это сделает. Он всегда относился ко мне с уважением. Это из-за репутации? Его взгляда? Из-за сентиментальных вещей, которые он говорит?

Мне кажется несправедливым думать, что он может быть кем угодно, только не джентльменом. Ковбой из маленького городка, грубоватый по натуре, с репутацией распутника, он относится ко мне лучше, чем когда-либо относился любой другой мужчина. Чем любой человек.

Я сонно вздыхаю, когда он оборачивает полотенце вокруг моих плеч. Но он не оставляет все так. Он нежно вытирает меня. Мои волосы, мою шею, мою спину. Он опускается на колени рядом со мной и с такой заботой вытирает мои ноги. Я думаю, он делает это лучше, чем я умею сама.

Но он все же легонько прикусывает мою ягодицу, прежде чем встать. На его лице мальчишеская ухмылка, а в глазах дьявольский блеск.

— Иди приляг. — Он указывает на кровать, и я просто ухожу, не огрызаясь, как сделала бы раньше.

Потому что я этого не хочу. Мне больше не нужно с ним ссориться. Я больше не хочу с ним ссориться.

Добравшись до кровати, я падаю лицом вниз. Я чувствую, что могу заснуть прямо на месте, на этой кровати, завернувшись в полотенце. Я позволяю своим глазам закрыться, но через несколько мгновений они распахиваются.

Ретт сдернул с меня полотенце. Я слышу звук выдавливания лосьона и хруст его ладоней, трущихся друг о друга.

Его теплые мозолистые руки скользят вверх по моей обнаженной спине, и я стону. Отчасти потому, что это приятно, но в основном потому, что не могу насытиться прикосновениями Ретта ко мне.

— По-моему, это я должна делать тебе массаж.

— По-моему, ты ошибаешься, — хрипит он. И я таю в постели, впитывая ту его сторону, о существовании которой даже не подозревала. Сладкую, и нежную, и привлекательную.

Каким-то образом то, что он выглядит таким неотесанным, делает его более привлекательным. Он не похож на мягкотелого мужчину из тех, кто произносит красивые слова или водит тебя на роскошные свидания.

Он совсем не похож ни на одного мужчину, с которым я была.

И это счастье.

— Я люблю твои веснушки, — бормочет он у меня за спиной, подушечкой пальца проводя линии по моей спине. — Они напоминают мне созвездия. Как будто я мог бы провести линии между ними и появились бы картинки.

Это такие необычно значимые слова. Я шевелю пальцами ног, тихо хмыкаю и прислоняюсь щекой к кровати, чтобы посмотреть на него в ответ.

— Прямо здесь две так близко друг к другу, что они почти похожи на одно целое.

— Как двойные звезды, — бормочу я.

— Что такое двойные звезды? — Его палец нежно проводит по тому месту, о котором он говорит.

— Две звезды, которые кажутся нам похожими на одну, когда мы видим их на небе. Но на самом деле их две. Склеенные гравитационным притяжением, они всегда вращаются вокруг друг друга.

— Вроде как мы двое, застрявшие вместе, — размышляет он.

Мысль о том, что мы застряли вместе, проносящуюся в моем угасающем сознании, прерывает звук моего телефона, звонящего на прикроватном столике.

Из-за этого Ретт убирает от меня свои руки.

И тут у меня сводит живот, потому что Ретт говорит:

— Здесь написано, что звонит Роб.

Я приподнимаюсь на локтях и смотрю на Ретта через плечо.

— Почему он тебе звонит?

— Я не знаю, — честно отвечаю я. Но я могу предположить, что это как-то связано с тем, что Ретт подмигивал мне до и после своего сегодняшнего заезда. Сегодняшнее мероприятие транслировалось, а это значит, кое-кто, возможно, его видел. И этот кое-кто — это Роб, от звонков которого раньше у меня внутри все трепетало. Но прямо сейчас, глядя на светящийся экран моего телефона в руке Ретта, все, что я чувствую, — ужас.

— Я не хочу с ним разговаривать, — говорю я, переворачиваясь, чтобы сесть и снова натянуть на себя полотенце. Это может коснуться темы, которую я еще не готова обсудить с Реттом. Мне нужно выяснить, к чему все идет, прежде чем я пойду по этому пути и расскажу обо всем.

Ретт протягивает мне телефон, его лицо жесткое и непроницаемое.

— Ответь.

Я приподнимаю бровь, глядя на него и задаваясь вопросом, действительно ли он может справиться с этим. Зная, как он разозлился из-за Эмметта, я предполагаю, что нет. Но я не в настроении спорить, поэтому подталкиваю себя к краю кровати, чтобы прислониться к изголовью и взять телефон из рук Ретта. Не глядя ему в глаза, я провожу пальцем по экрану, чтобы ответить.

— Алло?

Ретт садится на кровать рядом со мной.

— Саммер? — спрашивает Роб. Его голос безукоризненный и вкрадчивый. От него у меня совсем не встают дыбом волосы. Он не звучит грубо и сексуально, он похож на хруст шин по гравию.

— Да. — Очевидно. Кто, черт возьми, еще это мог быть? — Что случилось? Что-то не так?

— Почему всегда что-то должно быть не так, чтобы я позвонил тебе?

Мое лицо щиплет, и я закатываю глаза. Год назад это могло бы показаться мне милым, сейчас это звучит просто глупо.

— Тебе вообще не следует мне звонить.

Ретт поворачивает голову в мою сторону, и я чувствую его взгляд на себе, как прикосновение.

— Я знаю, — говорит Роб. Хотя я едва слышу его из-за прилива чувств, которые Ретт подстегивает во мне.

— Хорошо, итак… — Я подавляю визг, когда Ретт внезапно протягивает руку и поднимает меня на себя. Мое полотенце падает, и я седлаю Ретта Итона, совершенно голая. Его руки сжимают мои бедра, пока он осматривает мое тело так, как будто готов съесть его.

— Прости, — выдыхаю я, стараясь, чтобы это не звучало слишком возбужденно. — Я, э-э, уронила телефон. — Ретт приподнимает бровь, а затем подносит палец к губам. «Тсс».

Я на мгновение смущена.

Он кладет руки на мои бедра и опускается на кровать, прижимаясь лицом к моей…

— О боже, — бормочу я, глядя в медовые радужки глаз Ретта. Сплошные проблемы и обещания. Я таращусь на него, как бы говоря: «Ты, блин, издеваешься надо мной?»

Ретт кривит рот в дьявольской улыбке.

— Все в порядке? — спрашивает Роб как раз в тот момент, когда Ретт, держа меня за бедра, притягивает мою киску к своему щетинистому лицу.

Я втягиваю воздух и широко открываю глаза, когда Ретт пронзает меня своим языком. Я не могу отвести от него взгляд.

— Да, да. Извини, просто, э-э, неуклюжесть.

Мне кажется, Роб смеется, но на самом деле я не слушаю. Я слишком занята, наблюдая, как плохой мальчик у меня между ног делает что-то очень-очень плохое.

— Где ты сейчас находишься?

Мой мозг не спешит соображать, потому что Ретт слишком усердно лижет меня.

— В моем гостиничном номере. — Это не моя комната, это комната Ретта. Но я чувствую, что мое место здесь, и, судя по выражению глаз Ретта, ему тоже нравится, как это звучит.

— Итак, послушай, я хотел с тобой поговорить. Просто проверяю, как ты, — неуклюже лепечет Роб, и ему должно быть неловко, даже если он не знает, что происходит прямо сейчас.

— Хм, — мычу я и закрываю глаза, когда Ретт проводит кончиком языка по моему клитору.

— Я видел тебя в больнице на днях. С этим наездником на быках.

— Ретт, — я пытаюсь произнести его имя, но это больше походит на стон. Его сильные руки сжимают мою задницу, когда он прижимает меня к своему лицу.

— Да. Неважно. — Роб кажется слегка раздраженным из-за упоминания имени Ретта, и это немного выводит меня из себя. Я поворачиваю бедра к лицу Ретта, получая удовольствие от того, как он счастливо стонет, когда я это делаю.

К черту Роба за то, что он никогда не делал этого для меня. У него не было никаких проблем с тем, что я брала его член в рот, и я не знаю, почему никогда не видела в этом несправедливости. Но теперь я вижу это четко и чертовски ясно.

— Тебе нужно быть осторожной с такими мужчинами.

Мое тело изгибается, внутренняя поверхность бедра напрягается, когда руки Ретта с таким желанием обводят мое тело. Я могла бы просто раствориться в нем и остаться здесь навсегда.

— Такими мужчинами — это какими, Роб? — Я выдавливаю это, мой голос хриплый. Я поднимаюсь с лица Ретта, внезапно испугавшись, что могу его задушить, но, когда смотрю вниз, все, что я вижу, — это победу в его глазах и мою влагу, блестящую на его бороде. Он облизывает губы.

Это непристойно.

И мне это нравится. Итак, я сажусь обратно, запуская руку в волосы Ретта и дергая за корни.

— Ты знаешь, Саммер. Он не такой, как мы. — Он всегда был таким напыщенным придурком? — Необразованный. Непослушный. Просто другая порода.

Во мне просыпается защитная жилка. Роб думает, что может обращаться со мной так, как он обращался, а потом оскорблять Ретта? Продолжать мешать мне жить дальше?

Пошел он.

— Ты знаешь, кто он, Роб? — Теперь я задыхаюсь, и я не совсем понимаю, как он до сих пор не понял, что я не просто тихо сижу одна в своем гостиничном номере.

Думаю, можно быть врачом и все равно быть глупым.

Язык и губы Ретта яростно работают у меня между ног, и он толкает меня навстречу освобождению. И я даже не сопротивляюсь. Сейчас я гоняюсь за этим.

— Он из той породы, которая достаточно мужественна, чтобы лизать киску.

— Извини? — Роб что-то бормочет на другом конце провода, но я смотрю в широко раскрытые глаза Ретта, когда седлаю его лицо. И, когда его зубы задевают мой клитор, я взрываюсь.

— Ах! Ретт! — Я нажимаю на телефон сбоку, чтобы повесить трубку, бросаю его и падаю на кровать, сбитая с толку тем, что ощущается как приливная волна обжигающе горячей воды, накрывающая меня. Мое тело дрожит и сотрясается. Я разваливаюсь на части и люблю каждую секунду своей гибели.

Все, что я могу слышать, — это как мы вдвоем тяжело дышим в течение нескольких секунд, пока Ретт не нарушает тишину.

— Черт возьми, принцесса. — Он шлепает меня по попе, когда я укладываюсь рядом с ним. — Я надеюсь, что это принесло тебе такое же удовольствие, как и мне.

Я хихикаю. Ничего не могу с этим поделать. Думаю, Ретт Итон только что растопил несколько клеток моего мозга. И некоторые из моих границ, потому что это было очень далеко от тихой заводи для вежливой, приятной для людей версии Саммер.

— Принесло. — Я закрываю лицо рукой, чтобы скрыть румянец, выступивший из-за того, что я только что сделала. Из-за того, что я только что сказала. — Но это так чертовски грубо, Ретт Итон.

Он полностью игнорирует мой выговор и задает вопрос:

— Как ты думаешь, он слышал, как ты выкрикивала мое имя? — Он даже не пытается скрыть ликование в голосе.

Я снова хихикаю и теперь прикрываю лицо обеими руками. Это было одновременно бодрящее и несколько смущающее переживание.

— Боже. Я не знаю.

Ретт посмеивается, его руки сложены на голой груди. Он весь расплывается в улыбке, качает головой и смотрит в потолок.

— Я надеюсь на это. Кажется, меня заводит, когда другие люди слышат, как ты выкрикиваешь мое имя.

Я ухмыляюсь и переворачиваюсь на живот, зарываясь лицом в подушки, потому что думаю, что мне это тоже может понравиться. Я хочу выкопать яму и заползти туда, чтобы спрятаться, но я также хочу расхохотаться, потому что Ретт стирает все границы, которые, как я думала, у меня есть.

Ему не стыдно, скорее, он гордится мной и хочет, чтобы все знали, что я с ним встречаюсь. Это совершенно новый опыт.

Я обдумываю это, чувствуя, как он встает с кровати, и слыша, как он перемещается у меня за спиной. Когда он возвращается на кровать рядом со мной, он говорит:

— Я понял, что означают веснушки у тебя на спине.

— Да? — вскрикиваю я.

— Да.

Я чувствую тонкую точку у себя на спине.

— Ты рисуешь на мне?

— Нет, я пишу на тебе.

— Что ты пишешь? — Я смеюсь, потому что это смешно. Я чувствую себя так, словно снова учусь в младшей школе.

Его ответный смешок низкий и глубокий. Это заставляет мой желудок сжиматься, и у меня внутри все покалывает.

— Тебе придется пойти посмотреть.

Голос Ретта звучит так удовлетворенно, так самодовольно, и, когда я поворачиваюсь и снова смотрю на него, выражение его лица идеально ему соответствует.

— Отлично, — говорю я, слезая с кровати. Я захожу в ванную, ту, которая все еще пахнет лавандой и английской солью, и поворачиваюсь спиной к зеркалу. Я бросаю на него любопытный взгляд, пока он наблюдает за мной с края кровати, а затем поворачиваюсь обратно, чтобы посмотреть, что он написал.

Он соединил веснушки, чтобы сказать: «Моя».

И боже, в этот момент я чувствую, что это может быть правдой.

— Итак, как продвигается совместное путешествие? — спрашивает мой отец с набитым ртом, сидя рядом со мной. Манеры за столом — утраченное искусство в этом доме. Мой отец не нуждался в них, чтобы накормить трех маленьких мальчиков. Или четверых маленьких мальчиков, учитывая, что Джаспер с таким же успехом мог быть одним из нас, столько он околачивался поблизости.

Он тоже здесь сегодня вечером. Специально приехал за город на воскресный ужин перед тем, как Бо снова отправится на службу.

— Кто-нибудь собирается мне ответить? — подает голос отец.

Я бросаю взгляд на Саммер, которая сидит на противоположном конце стола от меня, широко раскрыв глаза. Ее рука с вилкой застыла в воздухе.

Я почти смеюсь. Она ужасная лгунья.

— Отлично. — Я пожимаю плечами и смотрю на свои спагетти с фрикадельками. Кейд может быть сварливым засранцем. Но он сварливый засранец, который умеет готовить.

— Да? — спрашивает Бо с любопытной ухмылкой на лице. — Дикий ребенок хорошо с тобой обращается, Саммер?

Она быстро набивает рот лапшой и кивает с неловким пронзительным смехом, указывая на него, как будто это причина, по которой она не отвечает.

Она смотрит мне в глаза. И я смеюсь. Ничего не могу с этим поделать.

— Он загоняет тебя в угол, да? — спрашивает Бо. Благослови его Господь. Он такой милый, что не осознает, на какую кнопку нажимает. Хотя Кейд знает. Я могу определить это по тому, как он свирепо смотрит на меня через стол.

Трудно сказать, что это за хмурый взгляд, но я думаю, он может означать: «Ты ведь трахаешься с дочерью своего агента, не так ли?»

И мне кажется, что мой отец тоже все понял.

Я? Мне все равно. Если бы меня волновало, что они думают, я бы много лет назад перестал ездить верхом на быках. Я был бы счастлив сесть рядом с Саммер и закинуть руку на спинку ее стула. Но я знаю, что она еще не готова. В отличие от меня, Саммер действительно очень заботится о том, что думают люди.

Саммер поднимает салфетку, чопорно промокает губы и делает глубокий вдох. Я наблюдаю, как ее губы сплющиваются под давлением ее пальцев и как принимают прежнюю форму, и мне приходится подвинуться на стуле, чтобы приспособиться к тому, что мой член расширяется в штанах.

Она безмятежно улыбается моему брату.

— Нет, все абсолютно нормально. Очень безобидно. Когда ты приступаешь к развертыванию [44]? Я надеюсь, мы увидимся со всеми вами на последнем родео в выходные? — Она невинно оглядывает стол. Но я знаю, что ее комментарий совсем не невинен. — Просто оно пройдет в городе. Я уверена, что вы все способны поехать, чтобы поддержать Ретта.

Это приводит к снижению зрительного контакта и увеличению скорости жевания. Я не удивлен. Моя семья не поддерживает меня в этом деле. Это не новый для меня разговор.

— Извини, Сам. — Мои глаза сужаются, когда Бо сокращает ее имя, как будто он знает ее достаточно хорошо, чтобы сделать это. — Я уезжаю в начале этой недели. Мы с папой отправляемся в путешествие по стране.

Но Саммер посредник. Саммер поддерживает людей, которых она любит. Я уверен, что она сама не может до конца осознать это. Она просто продолжает выжидающе смотреть на всех.

— Я приду! — Люк визжит. — Я хочу быть наездником на быках, прямо как дядя Ретт!

Саммер улыбается.

— Отлично, я могу взять те…

— Нет. — Голос Кейда совершенно ледяной. Это не тот разговор, который ему нравится вести. Нисколько.

Джаспер подает голос из-под козырька своей бейсболки:

— Я присоединюсь к тебе, Саммер. Я живу недалеко от арены, и в этот вечер у нас выходной.

Она оживляется, отвечает ему коротким кивком, расправляет плечи и свирепо смотрит на моего отца и братьев.

— Не имело бы значения, если бы у тебя была игра. Ты мог бы взять отгул на ночь. Вот как далеки вы все от того, чтобы завоевать место в плей-офф. — Бо хохочет над собственной шуткой.

Джаспер закатывает глаза, качает головой и бормочет:

— Чертов придурок. — Однако в его голосе нет яда. Джаспер и Бо — лучшие друзья, таких у большинства из нас никогда не будет. Практически братья. Видит бог, Джаспер нуждался в ком-то, когда был младше.

Или в нескольких ком-то. И этими кем-то оказались парни Итоны.

— Ну, — восклицает Бо, хлопая в ладоши, — кто готов отправиться на экскурсию в «Спур»? Я хочу потанцевать с Саммер перед отъездом.

Я скриплю зубами и пристально смотрю на своего брата.

— Ты испортишь зубы, делая так, сынок. — Харви кладет руку на спинку моего стула и ухмыляется мне. Жуткая ухмылка. Понимающая ухмылка.

— Спасибо, папа.

— В любое время. Ты же знаешь, я кладезь добрых советов. — Он наклоняется ближе, в то время как все остальные начинают обсуждать планы на поздний вечер. Его голос становится тише. — Вот почему я собираюсь дать тебе этот маленький лакомый совет: охлади свои реактивные двигатели. Если у тебя есть что-то, чего больше никто не хочет, ты должен спросить себя, в чем ценность.

Я смотрю на своего отца в замешательстве, его лицо сморщено.

— Что?

Он задумчиво улыбается, наблюдая за всеми за столом.

— Никогда не имело значения, чьи глаза были прикованы к твоей маме. Потому что ее глаза всегда были прикованы ко мне. — Он похлопывает меня по плечу, а затем отстраняется, оставляя меня таращиться на старый дубовый стол под моими локтями. Линии на дереве напоминают обо всех блюдах, которые я ел именно в этом месте на протяжении своей жизни.

Пока вокруг меня идет оживленная беседа, я думаю о своей маме. Я думаю о Саммер.

И, когда я смотрю на нее, ее глаза устремлены на меня.

Я решаю последовать совету моего отца. Перестать бить себя в грудь, как дурацкая горилла, каждый раз, когда кто-то хотя бы посмотрит в сторону Саммер. Я решаю откинуться на спинку стула в «Спур» и понежиться на нем. Бо и Кейд заняли диваны на приподнятой части бара. Они всегда занимают это место, и волшебным образом оно никогда не занято кем-то еще.

Я думаю, нас просто достаточно любят в городе, чтобы выделить нам особое место. Бо появился здесь раньше Саммер, и я тоже, но я бы не удивился, если бы кто-то еще встал из-за стола, увидев, как он входит.

Или так, или Кейд нахмурится в их сторону и заставит их убегать.

С того места, где я сижу сейчас, мне открывается прекрасный вид на пространство, которое они расчищают для танцев под воскресный хонки-тонк [45]. Я почти уверен, что это просто способ вывести людей на улицу воскресными вечерами — и он работает.

Старомодная кантри-музыка, линейные танцы, два шага. Честнат-Спрингс — достаточно маленький городок, но здесь живут не только ковбои и владельцы ранчо. Вот почему меня всегда сводит с ума, когда я вижу, как люди переодеваются в ковбоев по воскресеньям.

У Эрика, финансового консультанта, на поясе огромная серебряная пряжка, и на нем гребаный галстук-боло [46]. Этот парень уже много лет работает в сверкающем чистотой банке, и я знаю, что он вырос, посещая частную школу в городе.

Здесь Лора, она так явно пытается привлечь мое внимание, что мне почти жаль ее. Стыд за другого человека очень велик. В отличие от Кейда, который поворачивается к женщинам спиной, словно это может заставить их исчезнуть, и обижает каждую, кто приближается к нему, мне трудно отказывать женщинам.

Не в физическом смысле, потому что я провел много ночей, прижимаясь к женщинам в баре только потому, что мне было неловко отказать им. Несмотря на то что между нами ничего больше не было, одной фотографии с кем-то из них хватало, чтобы она попала в Интернет и разгорелись слухи.

Тем не менее я никогда не чувствовал, что мне нужно их отвергать. Я никому ничего не был должен и никому не причинял вреда.

Но у меня сжимается грудь, когда я наблюдаю за тем, как Саммер неловко переступает через ногу Бо, и они смеются, спотыкаясь друг о друга.

Я не понимаю, как изменился так сильно и так быстро. Теперь я ни в чем не уверен. Ни в своей карьере. Ни с своем здоровье. Но я точно знаю, что Саммер меняет правила игры во многих отношениях.

И я почти уверен, что мне надоело быть взрослым и смотреть, как мой брат танцует с моей девушкой и наслаждается ей. Я со стуком ставлю бутылку пива на стол и поднимаюсь с дивана. Кейд бросает на меня задумчивый хмурый взгляд, и я игнорирую его, поворачиваясь и направляясь к танцполу.

Я ловлю взгляд Саммер из-за плеча Бо, и она улыбается мне. Мой желудок сжимается. Кончики моих пальцев зудят от желания потрогать — и трахнуть — ее губы.

Мы вернулись полдня назад, и то, что я не целуюсь с ней, сводит меня с ума.

После целого сезона, когда я ничего так не хотел, как быть дома, мне вдруг захотелось отправиться в путь, только потому что так я могу побыть наедине с Саммер.

Я сжимаю руку на плече Бо.

— Я вмешаюсь.

Он с ухмылкой оглядывается через плечо. С понимающей ухмылкой. Чертов нарушитель спокойствия.

Бо ведет себя как придурок, но дело в том, что невозможно достичь такого уровня доверия окружающих, как он, будучи тупицей. Нет, он намного умнее, чем показывает. И иногда я задаюсь вопросом, не намного ли он, черт возьми, более испорченный, чем показывает.

— Конечно, братишка. — Он хлопает меня по спине и протягивает руку Саммер к моей, подмигивает и отворачивается. Надеюсь, он составит компанию Кейду, который выглядит таким несчастным, и отпугнет Лору от разговора с ним.

Я встаю перед Саммер, кладу одну руку ей на талию и переплетаю свои пальцы с ее, прежде чем посмотреть на ее яркие глаза и раскрасневшиеся щеки. Она выглядит счастливой.

— Развлекаешься?

— Да, — выдыхает она. — Я целую вечность не танцевала. — Я веду ее легкими движениями в танце в два шага, ведь у меня гораздо больше практики в загородных барах, чем у Бо. Я знаю, как вести, не выглядя при этом шутом. — Это заставляет меня скучать по Вилле.

— Кто такая Вилла? — Я наклоняюсь ближе, желая поступить с этим местом, как Танос — щелкнуть пальцами и заставить всех остальных исчезнуть.

— Мой лучшая подруга. Она бы тебе понравилась. — Саммер фыркает. — Она своего рода женская версия тебя.

— Может быть, именно поэтому ты так хорошо справляешься со мной.

— Справляюсь с тобой? Ретт Итон, я не думаю, что кто-то по-настоящему сможет справиться с тобой. Я просто решила прокатиться.

— Черт возьми, ты права.

Она издает смешок, и я чувствую ее дыхание на своей шее. Ее платье, обтягивающее и собранное сверху, мягко струится по ногам. Оно умоляет меня задрать его и наклонить ее.

— Я встретила Виллу, когда брала уроки верховой езды. Когда я снова заболела и мне пришлось бросить их, она продолжала навещать меня в больнице. Просто никогда не останавливалась. Обмен фотографиями, видео. Я почти уверена, что мы даже вместе смотрели, как ты ездишь.

Она застенчиво наклоняет голову, когда признает это.

— Она знает о нас? — Нас. Это было глупо с моей стороны. «Нас» еще нет. Еще. Но мне не нужно пугать Саммер, пока я работаю над этим еще.

Но она, кажется, не напугана. Она просто поджимает губы и смотрит мне в глаза. Песня меняется на что-то более медленное, и она автоматически делает шаг ко мне, скользя рукой по моему плечу, чтобы обвить обеими руками мою шею.

— Нет. Ну, не совсем. По-моему, несколько недель назад она предложила мне — как она выразилась — прокатиться на тебе, как на диком коне.

Мой член дергается.

Я наклоняюсь, чтобы прошептать кое-что ей на ухо, но не могу удержаться, чтобы сначала не поцеловать ее там.

— Я одобряю эту дружбу.

Она хихикает и проводит пальцами по основанию моей головы, по моим волосам. Кажется, ей нравится так делать.

— Осторожно. Люди здесь подумают, что печально известный холостяк Ретт Итон занят.

Я усмехаюсь и бросаю взгляд на бар.

— Люди определенно смотрят, — бормочет она.

Я поднимаю одну руку и поворачиваю ее подбородок к себе.

— Хорошо. Пусть посмотрят.

Она просто моргает, глядя на меня. И я ненавижу, что кто-то когда-либо заставлял ее чувствовать, что она не стоит того, чтобы с ней виделись. Как будто она какой-то грязный секрет, который нужно скрывать.

— Они будут обсуждать.

— Тогда позволь им это делать. Ты же знаешь, мне насрать, что думают люди, Саммер. И нет никого другого, с кем я предпочел бы испортить свою репутацию.

Все еще держа ее за подбородок, я целую ее.

К черту этих людей. К черту Роба. К черту ее дерьмовую сестру. К черту любого, кто может заставить эту женщину чувствовать себя менее значимой, чем она есть на самом деле.

Сначала она застывает в шоке, но, когда ее пальцы возвращаются к моим волосам, а губы скользят по моим, я знаю, что у меня есть разрешение продолжать. Продолжать разрушать мою репутацию прямо здесь и сейчас, с ней.

Если бы я обращал внимание на что-нибудь, кроме женщины в моих объятиях, я бы услышал, как разбиваются сердца девочек и как мои братья кричат и смеются.

Но все, что я слышу, — стук моего сердца и сладкие вздохи, которые издает Саммер, когда мой язык танцует с ее языком.

Мы стоим здесь. На самом виду. Целуясь. В центре импровизированной танцплощадки. Без сомнения, это вызывает у некоторых удивление. Но это заявление.

Мы делаем то, что хотим, а не то, что должны.

— Что это? — Саммер кладет подарочный пакет на середину стола, за которым я сижу, наслаждаясь кофе в одиночестве. Я чувствую себя немного выжатым после того, как попрощался с Бо этим утром. Они с моим отцом вместе отправились в путь, чтобы вернуться в Оттаву, и, пока Саммер была в спортзале, я провел последний час, задаваясь вопросом, чувствую ли я, прощаясь со своим братом, то же самое, что чувствуют все они каждый раз, когда я уезжаю на мероприятие.

— Это сумка, Саммер.

Интересно, что чувствует Саммер, когда смотрит, как я забираюсь на спину разъяренного быка. Я не знаю почему, но я никогда не тратил много времени на размышления о том, что моя работа может заставить чувствовать всех остальных. Я был слишком занят, не заботясь о том, что кто-то думает.

И стараясь не пугать себя реалиями этого вида спорта.

Она выпячивает бедро и наклоняет голову, отчего ее густой конский хвост спадает на тонкую шею. К влажной после тренировки коже на лбу прилипают мушки.

— Да ладно, Итон. Откуда она взялась?

Я криво ухмыляюсь ей.

— От меня.

Она поджимает губы, оценивая меня.

— Что это?

Мы провели последние несколько дней, украдкой целуясь в коридоре. Или выезжая на моем старом грузовике в поле, чтобы прижаться друг к другу под открытым небом. Это чертовски романтично. А еще это лучший секс, который у меня когда-либо был.

И хотя я в основном убедил Саммер нарушить правила, она настоящий сторонник идеи «не трахаться в доме твоего отца» и все еще убеждена, что ей нужно скрывать то, что мы делаем, по какой-то глупой причине, — хотя все знают, что мы делаем.

У меня никогда не было такой мотивации обзавестись собственным жильем, чтобы я мог нагнуть ее, когда мне заблагорассудится.

— Я не знаю, как вы, модные типы, делаете подарки, но здесь ты узнаешь, что это за подарок, только когда откроешь его.

Уголки ее рта опускаются вниз.

— Мне нечего подарить тебе.

Я смеюсь. Это так в духе Саммер — всегда беспокоиться обо всех остальных.

— Я ничего не хочу, принцесса. Это подарок, просто потому что. Теперь сядь на эту прекрасную задницу и открой его.

Она мотает головой из стороны в сторону, пока выдвигает стул.

— Ну, я действительно люблю подарки, — бормочет она, и ее глаза загораются, когда она тянет за папиросную бумагу, которую я засунул туда как бы случайно.

Когда она лезет в сумку, то замирает, бросая взгляд на меня. В одно мгновение она вытаскивает все наружу.

Достав чапсы из сумки, она издает удовлетворенный негромкий вздох.

— Ретт.

Я потягиваю свой кофе и наслаждаюсь, наблюдая за ней, за каждой капелькой волнения, которая играет на ее лице. Я никогда не получал такого удовольствия от того, что делал кому-то подарок.

— Они тебе нравятся?

— Нравятся ли они мне? Ты шутишь? Я люблю их. Они ведь с первого родео, на которое мы ходили?

Я пожимаю плечами.

— Ты их заказал или что-то в этом роде?

— Нет.

— Ты купил их, пока мы были там?

— Ага.

Ее рот открывается и закрывается, когда она снова поднимает их. Они действительно прекрасны. Мастерство высшего уровня. Как и ценник. Когда она ушла, я купил их так быстро, как только мог.

Но это не совсем бескорыстный подарок. Я умираю от желания увидеть ее в них.

— Почему?

— Где еще ты найдешь пару хороших чапсов детского размера?

Она закатывает глаза.

— Я купил их, потому что увидел, как ты на них смотришь. Я видел выражение твоего лица. А потом ты сказала мне, что тебе пришлось бросить кататься верхом, когда ты заболела. Я подумал, что в какой-то момент ты захочешь начать все сначала. Может быть, здесь. Со мной. Потом я увидел тебя на своей лошади — это выглядело чертовски естественно — и понял, что принял правильное решение.

Она моргает, глядя на меня, глаза блестят ярче, чем несколько секунд назад. Ее улыбка становится бледной, когда она смотрит вниз и проводит изящными пальцами по отполированным серебряным запонкам.

— Я думала, ты ненавидел меня тогда.

Я качаю головой, немного смущенный тем, каким ворчливым придурком я был по отношению к ней.

— Единственное, что я ненавидел — это то, как сильно я хотел тебя, принцесса.

— Спасибо. — Она говорит это так искренне, что это задевает за ниточки, о существовании которых я и не подозревал. Эти большие проникновенные глаза — черт возьми, я готов сделать все, чего она от меня захочет. Я абсолютно обезоружен перед этой девушкой, а я даже не предвидел ее появления.

— Не за что. — Мой голос хриплый, и я знаю, что мне нужно сказать ей что-то важное. Рассказать ей, о чем я думал. Например, о том, что, как только сезон закончится, как только я перестану быть для нее клиентом, я собираюсь посвятить все свое межсезонье тому, чтобы убедить ее дать мне шанс. Настоящий шанс.

Шанс стать всем.

Но я струсил, не уверенный в том, что смогу справиться с отказом или с тем, что другой человек бросит меня. Особенно тот, кто быстро стал для меня таким важным. Поэтому я просто говорю:

— Надень их, тогда ты сможешь поблагодарить меня на коленях.

Саммер ворчит, когда я веду ее вверх по лестнице, ее рука так чертовски идеально переплетена с моей. Ее ворчание вялое и сопровождается легкой улыбкой. Она что-то говорит о том, что, если пресса узнает, что я сексуально зависим, у них будет знаменательный день.

Когда мы добираемся до моей комнаты, я закрываю дверь и слегка подталкиваю ее внутрь. На потолке с деревянными балками над сосновой кроватью с балдахином висит люстра из оленьих рогов. Большие раздвижные двери ведут в просторный внутренний дворик, где расположена небольшая кованная из железа веранда с видом на горный хребет, прямо на Скалистые горы.

— Ух ты, — выдыхает она, пораженная открывшимся видом. Она останавливается и пристально смотрит на меня. — Какого черта ты пьешь кофе внизу?

Я наблюдаю за ней, пока она любуется пейзажем, — ее стройной шеей, острым углом подбородка, изящным ухом, украшенным неброской золотой серьгой. Саммер — высший класс. Солнечная, правильная и хорошо образованная.

Это чертовски горячо. И это вызывает у меня желание немного ее испачкать.

— В последнее время вид внизу стал лучше.

Она бросает на меня игривый взгляд, поджимая губы и качая головой.

— Покажи мне чапсы. — Я делаю шаг назад и указываю на изготовленную на заказ кожаную сумку в ее руке.

Саммер поворачивается ко мне лицом.

— На мне тренировочная одежда. К ним нужны джинсы. — Она поднимает и показывает их мне.

— К ним ничего не нужно. Сбрось одежду. Дай мне посмотреть. — Я поворачиваю к ней подбородок.

Ее темные глаза вспыхивают.

— Ты хочешь, чтобы я надела их так, чтобы под ними ничего не было?

— Черт возьми, да, я хочу.

Ее щеки розовеют прямо у меня на глазах.

— Я еще не принимала душ. Я вся вспотела.

— Не особо волнуйся, принцесса. — Я скрещиваю руки на груди. — Я все равно намерен заставить тебя вспотеть прямо сейчас.

Ее щеки подергиваются, когда она на мгновение отводит взгляд. Застенчивый, но… нетерпеливый.

Она с тяжелым стуком роняет чапсы на деревянный пол, поджимая губы. Розовые пятна на ее щеках становится темнее, в цвет ее губ.

Она раздевается, и я наблюдаю за ней, как заправский вуайерист [47]. Она просто снимает одежду и даже не пытается быть сексуальной. Просто это она, и все, что она делает, для меня сексуально.

Тренировочная майка и лифчик исчезают. Упругие золотистые сиськи выскакивают с игривым подпрыгиванием. Кожа покрыта россыпью веснушек, и я бы хотел проследить за каждой из них. Написать «моя» на каждой из ее сисек.

Она снимает чертовски обтягивающие легинсы, наклоняясь, чтобы освободить лодыжки и пальцы ног, и бросает их к одежде рядом, прежде чем выпрямиться и посмотреть на меня. Я вижу все ее изгибы, мягкие линии и подтянутые мышцы.

— Вот так? — выдыхает она. Ее пухлые губы приоткрыты, а веки немного опущены.

— Без трусиков? Да. Я согласен с тобой насчет вида здесь, наверху. Намного лучше.

Она застенчиво улыбается мне в ответ, и я делаю шаг вперед, нуждаясь в том, чтобы быть ближе к ней. Нуждаясь в контакте. Я провожу руками по ее бедрам и округлостям ее задницы, опускаясь перед ней на колени.

— Ты чертовски хорошенькая. Слишком хорошенькая. Слишком хорошая.

— Нет, это ты. — Ее рука касается моей щеки, ногти задевают мою щетину. — Я думаю, что потратила достаточно времени на мужчин, которые не настолько хороши, чтобы знать, что ты лучше, чем просто хорош. Более чем достаточно.

Я закрываю глаза и впитываю ее слова. О том, что я хорош для кого-то вроде Саммер. Я не знал, как сильно мне нужно было это услышать.

Все, что я могу сделать, — это покачать головой, поцеловать ее в живот и потянуться к чапсам рядом с ней. Я застегиваю их вокруг ее талии, пропуская мягкий кожаный ремешок через пряжку, наблюдая, как серебряные детали поблескивают на ее теле.

Обернув свободный кусок кожи вокруг ее ноги, я расстегиваю молнию вверху и тяну ее вниз, осторожно, чтобы не задеть голую кожу. Когда я перехожу на противоположную сторону, то замечаю легкую дрожь в своей руке и снова качаю головой.

Саммер запускает пальцы в мои волосы, пока я расстегиваю молнию до упора. Я наклоняюсь вперед и облизываю щелочку ее киски одним долгим, твердым движением. Потому что я не могу быть так близко к ней и не уделить этому немного внимания.

Она сжимает пальцами мои волосы и притягивает меня ближе. В моей груди урчит, когда я с нажимом тереблю ее клитор своим ртом.

— Для девушки, которой никогда не лизали киску, ты определенно вошла во вкус.

Она напрягается, отодвигая мою голову.

— Это слишком? — Ее глаза широко раскрыты, когда она смотрит на меня сверху вниз и шепчет: — О черт, мне жаль.

Схватив меня за плечи, она пытается поднять меня, но я засовываю два пальца в ее уже скользкую, теплую дырочку. Она так готова для меня.

— Саммер, остановись. Это не может быть слишком. Я развил твой вкус.

Я снова наклоняюсь вперед, становясь перед ней на колени, и долго и яростно вылизываю ее.

— Этого никогда не бывает слишком много. Я буду лизать эту прелестную киску весь день, каждый день, если это означает, что я смогу смотреть, как ты извиваешься и выпрашиваешь мой член. Мне нравится делать это для тебя.

Мои пальцы томно проникают в нее, когда я сильно посасываю ее клитор, зная, что могу притянуть ее ближе, а затем отстраниться, чтобы посмотреть, как она волнуется и раздражается. Отчаянная.

Это мне тоже нравится.

Когда она опирается на меня, я отстраняюсь и встаю, хватая ее за голову, чтобы запечатлеть крепкий поцелуй на ее губах.

— Ты видишь, какая ты чертовски вкусная? — Я просовываю свой язык ей в рот, проглатывая грязный стонущий звук, который вырывается из глубины ее горла.

Вот куда я планирую отправиться в следующий раз.

Я отхожу в сторону, чтобы лучше видеть ее. На ней сексуальные, нарядные кожаные чапсы, ее грудь вздымается, а глаза немного остекленевшие.

Черт.

Да, мне это нравится.

— Покрутись. — Я кручу пальцем и наблюдаю, как она тяжело сглатывает. — Дай мне посмотреть на тебя.

Ее губы сжимаются, а соски напрягаются еще сильнее из-за моей просьбы. Я вижу влагу, блестящую на ее обнаженной киске. Если я буду смотреть слишком долго, я просто наброшусь на нее в беспамятстве.

Она медленно поворачивается, и я ощущаю тесноту в груди. И, когда я наблюдаю за складками под этой идеальной попкой формы персика, мои джинсы тоже становятся тесными. Голая задница, окруженная мягкой кожей. Да, мой извращенный разум лихорадочно работает.

Она снова поворачивается ко мне лицом, и изгиб ее губ добивает меня.

— Как я выгляжу?

— Идеально. — Мой голос похож на гравий.

— Да? — Она наклоняет голову.

Я указываю на нее пальцем, призывая подойти ближе. Она приближается ко мне, и я беру ее за подбородок, наклоняя ее свежее лицо к своему, сердце колотится в моей груди.

— Ты такая чертовски хорошенькая, принцесса, — говорю я, позволяя усмешке коснуться моих губ. — А ты знаешь, где место красивым принцессам, Саммер?

— Где? — Ее голос мягкий, но хриплый.

Я указываю на деревянный пол подо мной.

— На их коленях.

Ее глаза расширяются, но она сжимает губы, чтобы скрыть голодную улыбку. Моей девочке нравится, когда я так с ней разговариваю.

— Сними рубашку, Ретт, — просит она.

Одним быстрым движением я срываю ее и отбрасываю в сторону. Ладони Саммер нежно скользят по моей груди, по моим плечам — она все еще так осторожна со мной. Она улыбается, когда ее пальцы сжимаются на выпуклости моего бицепса.

Это заставляет мой член подергиваться. А затем ее руки скользят вниз по моему торсу, и она опускается на пол у моих ног. Она спешит, ее руки теребят мою ширинку, как будто она не может добраться до моего члена достаточно быстро. Как будто она умирает с голоду. Вид сверху просто фантастический. Темные блестящие волосы и упругие, заостренные соски.

Мой член встает между нами, когда она стягивает с меня боксеры, и она, не теряя времени, обхватывает меня руками за талию, облизывает головку и поднимает на меня свои широко раскрытые глаза.

— Продолжишь так на меня смотреть, и я кончу тебе на лицо, Саммер.

Она хихикает и делает это снова.

— Хорошо. Давай.

Из меня вырывается глубокий, дикий рык.

Но она не дает мне шанса. Она берет мой член и глубоко заглатывает его, хмыкая при этом.

Я откидываю голову назад и закрываю глаза.

— Черт возьми, Саммер.

Она сосет мне медленно, но крепко сжимает губы, работая руками у основания. Ее голова нетерпеливо покачивается.

Когда я наконец беру себя в руки и отваживаюсь взглянуть на нее, я вижу, что она смотрит на меня с почти благоговейным выражением на лице.

Я провожу рукой по линии ее подбородка.

— Тебе это нравится, да?

Она хмыкает и кивает, слегка наклоняя голову к моей руке.

Моя другая рука заплетается в ее густых волосах.

— Потрогай себя.

Она моргает, но убирает одну руку, скользит ею вниз между ног и закрывает глаза, когда добирается туда.

— Вот и все. — Я медленно толкаюсь в ее рот, позволяя ей сосредоточиться на себе, наблюдая, как она вводит один палец и вытаскивает его обратно, чтобы потрогать свой клитор. При этом она прищуривается.

Когда ее глаза закрываются и она стонет, я чуть не взрываюсь на месте. Я крепче сжимаю ее конский хвост, удерживая ее голову неподвижно, и увеличиваю скорость своих толчков.

— Какая ты, черт возьми, хорошая девочка. Трахай себя пальцами, пока я трахаю твое горло.

Она мгновенно поднимает на меня взгляд, широко раскрываясь, ее грудь и шея розовеют. Она выглядит как маленькая куколка для родео. Она вскрикивает с моим членом во рту, ее тело дрожит.

И я тот чертов счастливчик, которому выпало за этим наблюдать. Это слишком. Я больше не могу ждать. Мои руки у нее под мышками, и я, сбросив штаны, поднимаю ее и наклоняю, толкая к кровати.

Она ползет на четвереньках, обнажаясь передо мной, отчаянно скуля.

— Ретт, пожалуйста.

Я с силой сжимаю свой член в кулаке, не сводя глаз с ее киски, сжимающейся и разжимающейся от оргазма.

— Черт. Саммер. Подожди. Мне нужен презерватив.

— Нет, — скулит она. — Я хочу этого. Я хочу тебя. Только тебя.

Она бросает на меня взгляд через плечо, ее глаза дикие и блестящие. Я не думаю, что она этого хочет, но ее спина выгибается, а ее задница подвигается ближе ко мне.

— Я никогда не делал этого без презерватива, — говорю я, облизывая губы.

— У меня внутриматочный контрацептив. Я чистая.

Мои руки на ее заднице, потирают ее. Я плавлюсь. Меня снова слегка трясет. Мой член пульсирует так, как никогда раньше, а моя кровать обеспечивает идеальную высоту для скольжения.

— Ты уверена, Саммер? — спрашиваю я, просовывая два пальца в ее мокрую киску.

— Да. Да, да, да, — повторяет она, покачивая бедрами в мою сторону.

Я стону и прижимаю к ней толстую головку своего члена.

— Еще. — Ее тонкие пальцы сжимают простыни. Она не двигается, но она умоляет меня об этом.

Я обхватываю руками ее бедра и медленно, осторожно вхожу в нее. Она всегда чувствует себя такой маленькой, и, глядя вниз, наблюдая за тем, как ее тело тянется, чтобы принять меня, я просто осознаю это.

— Черт, — выдыхает она. — Ощущение…

— Невероятное, — заканчиваю я, наслаждаясь чувством обнаженности внутри нее, когда вхожу полностью. Кожа к коже. Я запоминаю каждый импульс, каждое вздрагивание и трепетание. Это что-то неземное.

— Еще.

— Принцесса, мне нужна секунда. Ты бы видела, как ты выглядишь отсюда.

— Расскажи мне. — Она прижимается ко мне, снова выглядывая через плечо. Раскрасневшиеся щеки, пряди волос на висках. Голодный блеск в глазах. Я чувствую, как ее киска сжимается на моем члене. — Скажи мне, как я выгляжу.

Я рычу, скользя одной рукой вверх по ее спине, прижимая ее к кровати, а другой хватаю заднюю лямку ее чапсов и приподнимаю ее задницу, располагая ее так, как я хочу.

Я достаю член и вставляю снова.

— Ты выглядишь идеально.

— Еще.

Я вхожу в нее и выхожу из нее, позволяя одной руке скользить вниз по ее позвоночнику.

— Мне нравится эта выемка у тебя на спине. И эта задница. — Я сильно сжимаю, хватаю ее и отпускаю, наблюдая, как белые отпечатки пальцев становятся розовыми. Улыбаюсь, когда она снова подается навстречу мне. Я с силой шлепаю ее и слышу, как дыхание со свистом вырывается из ее легких.

Я протягиваю руку между нами и провожу пальцем по ее киске, там, где она обхватывает мой член. Дрожь пробегает по ее спине, когда я это делаю.

— Ты выглядишь так, словно была рождена, чтобы взять мой член.

Она стонет.

— Господи, мне нравится, когда ты говоришь подобные вещи.

Я победоносно улыбаюсь и врезаюсь в нее, наблюдая, как ее тело сотрясается от силы моего толчка.

— Принцесса, ты выглядишь так, словно создана для меня.

Ее голос приглушен, когда она отвечает. Но я все равно улавливаю ее слова.

— Я чувствую, что была создана для тебя.

Это все, что мне нужно, чтобы высвободиться. Одной рукой я сжимаю кожаный ремешок вокруг ее талии, другой — ее задницу и трахаю ее так, как будто она создана для меня.

Она не рассыпается. Она встречает каждый толчок, выгибая спину и подаваясь ближе для следующего. Позволяя мне завести ее дальше, глубже, чем я когда-либо делал.

Пот стекает по моему виску, и ее стоны превращаются в крики.

— Ты примешь его, Саммер. Возьмешь каждый гребаный дюйм. И ты будешь выкрикивать мое имя, когда кончишь.

Словно по команде, ее тело начинает дрожать, и она выгибается подо мной.

Когда она выкрикивает мое имя, когда я изливаюсь в нее, волна за волной, меня поражает осознание, от которого у меня кружится голова.

Саммер не просто была создана для меня.

Она — все для меня.

Мы заходим в модный ресторан в центре города — весь белый, серебряный и с современными линиями, — и Ретт выглядит здесь неуместно. Честно говоря, и я чувствую себя не в своей тарелке, как будто что-то внутри меня изменилось за последние пару месяцев.

До моего пребывания в Честнат-Спрингс это было именно то место, куда я бы с удовольствием пошла поужинать. Но проводить долгие дни в прериях, созерцать горы, быть в окружении людей, которые ценят другие вещи, — что ж, я думаю, что это повлияло на меня. Что, возможно, мои приоритеты изменились.

Рука Ретта касается моей, когда он оглядывает ресторан. Он потянулся ко мне, даже не глядя, возможно, даже не думая об этом.

Девушка, которой нравятся подобные места, всплывает у меня в голове, говоря, что я не должна держать его за руку на публике. Что это неуместно. Что из-за меня у одного из нас будут неприятности.

Но новой — закаленной ветрами, загорелой девушке в красивых нестандартных чапсах, которая занимается любовью на заднем сиденье старого ржавого пикапа посреди поля, — на это наплевать.

Она говорит мне вложить свою мягкую ладонь в грубую руку Ретта и сжать ее.

Когда его щека дергается, я знаю, что послушала правильную девушку.

Эта улыбка — мой криптонит. И эти руки. И этот рот, включая то, что из него вылетает, такое волнующее и возбуждающее. И член тоже. Я большая поклонница члена Ретта Итона.

На самом деле я просто большая поклонница Ретта Итона. Не самоуверенного ковбоя, которого в нем видят все остальные, а мужчины, который нежно целует меня и заставляет чувствовать, что обо мне заботятся, но я не обуза. Мужчины, который немного уязвим и не уверен в себе.

Мужчины, которого никто другой не видит. Я не знаю, почему он решил показать мне эту сторону себя, но знаю, что мне нужно относиться к этому с осторожностью. Я знаю, что Ретт гораздо более чувствителен, чем показывает. Его раны глубоки, и он скрывает их за публичным образом и дерзкой ухмылкой, которая не подходит душевному человеку, которого я узнала.

— А вот и он. — Он поднимает руку в приветствии, а другой продолжает держать мою, шагая через комнату к столу, за которым уже сидит Джаспер.

Забавно, но Джаспер тоже выглядит так, будто ему здесь не место. Его растрепанная борода закрывает большую часть лица, а лохматые темно-русые волосы выбиваются из-под бейсболки, которую он носит.

— Привет, ребята. — Взгляд Джаспера опускается на наши переплетенные руки, и его губы сжимаются вместе. — Ретт, не думаю, что я раньше видел, как ты держишь девушку за руку, — продолжает он, когда мы выдвигаем стулья напротив.

Я краснею и убираю руку, но в ту минуту, когда мы усаживаемся в кресла из прозрачного органического стекла, Ретт снова берет ее в свою и успокаивающе поглаживает большим пальцем.

— Не знал, что отрастить бороду плей-офф — нечто важное, когда ты даже не близок к выходу в плей-офф, — невозмутимо говорит Ретт.

Джаспер ухмыляется и опускает подбородок, чтобы прочитать меню.

— Порочный малыш Итон. — Он поднимает голову, чтобы добавить: — Рад тебя видеть, Саммер.

В Джаспере есть что-то другое. Что-то тихое и задумчивое. Что-то сладкое, но в то же время очень отстраненное. Я не могу толком объяснить. Единственное, что я знаю, — это то, что я слышала, как мой отец говорил о том, что вратари — другой тип спортсменов. Они не похожи на среднестатистических хоккеистов.

— И я тебя, — честно отвечаю я ему.

— Спасибо, что встретился с нами сегодня, — произносит Ретт. — Я не люблю ужинать вне дома перед поездкой.

Джаспер хмыкает.

— Да. Я слышал об этом. А когда я играю на полный желудок, меня тошнит.

Мой рот кривится. Меня ждет интересный вечер, если я попытаюсь завязать разговор с Джаспером. Но это может отвлечь меня от гложущей тревоги из-за того, что Ретт снова поедет на быке в эти выходные.

Мой телефон громко звонит в сумочке, слишком громко для тихого ресторана.

— Черт. Извините, парни. — Я роюсь в своей огромной сумке, отчаянно надеясь найти телефон и молча ругая себя за то, что свалила сюда все, включая квитанции, которые мне никогда не понадобятся.

Моя рука сжимает вибрирующий блок, и я вытаскиваю его как раз в тот момент, когда официант подходит, чтобы наполнить наши высокие тонкие стаканы водой.

Имя «Доктор Придурок» мелькает на моем экране, и я отключаю звонок. Я поднимаю глаза на Ретта, который смотрит на телефон в моей руке с видом в равной степени удивленным и убийственным.

— Когда ты это сделал? — шепчу я.

— Однажды ты оставила свой телефон разблокированным, — бормочет он, заглядывая мне через плечо и выглядя как обруганный маленький мальчик, которому совсем не жаль.

У меня отвисает челюсть, и я пытаюсь удержаться от смеха.

— Очень по-взрослому, — отвечаю я, выключая телефон и бросая его обратно в сумочку. Я виновато смотрю на Джаспера. — Извини за это. Итак, скажи мне, ты когда-нибудь был на одном из мероприятий Ретта?

— Не так давно. Наши сезоны пересекаются, и мое расписание обычно заполнено…

Мой телефон снова звонит, и я морщусь, внутренне съеживаясь, когда опять вытаскиваю его из сумки. Я не утруждаю себя тем, чтобы взглянуть на Ретта, потому что по положению его тела рядом с моим могу определить, что он готов что-нибудь сломать.

Мы мало говорили о том, кто мы такие и куда направляемся. Я так сильно хотела не быть нуждающейся или прилипчивой, что слишком боялась просить. Он ничего мне не сказал, но сейчас его тело говорит само за себя.

Его тело говорит, что я принадлежу ему.

На этот раз, когда я достаю свой телефон, на экране высвечивается имя моей сестры. Я хмурю брови. Она редко звонит мне.

Я бросаю обеспокоенный взгляд на Ретта, на лице которого отражается такое же замешательство.

— Извините, я просто отвечу, — говорю я одновременно с тем, как Ретт и Джаспер предлагают мне сделать это.

Я провожу большим пальцем по экрану и подношу телефон к уху.

— Винтер?

— Саммер, где ты сейчас находишься? — Ее голос ледяной, как обычно, но в нем есть и нотка чего-то еще.

— Я выбралась на ужин.

— В городе или далеко?

Она никогда не интересовалась тем, где я нахожусь.

— Я нахожусь в городе. Винтер, что случилось?

Ретт пристально смотрит на меня, на его лице написано беспокойство.

— У нашего папы был сердечный приступ.

У меня сводит желудок.

— Что?

— В очень легкой форме. — Она шмыгает носом, и я могу представить, как она прямо сейчас осматривает свои ногти, думая, что я какая-то простушка, потому что не стала врачом. — С ним все будет в порядке. Но он здесь, в больнице, если ты хочешь его увидеть.

Мое сердце с грохотом ударяется о грудную клетку.

— Конечно, я хочу его увидеть! — Слова звучат громче, чем мне хотелось бы, паника просачивается в мои вены. — Когда это произошло? — Я уже стою, засовывая руки в рукава пальто.

Ребята тоже встали, готовые последовать за мной, хотя они и не знают, что происходит. У меня щемит в груди от осознания того, что есть люди, которые меня поддерживают. Это необычное ощущение, и, несмотря на беспокойство, клокочущее внутри, их молчаливая поддержка успокаивает меня.

— Несколько часов назад, — отвечает Винтер.

— Винтер. Ты, черт возьми, издеваешься надо мной? У папы был сердечный приступ несколько часов назад, и ты говоришь мне об этом только сейчас?

— Не драматизируй, Саммер. Не похоже, что ты могла бы что-то сделать для него со степенью юриста, — насмехается она, и слезы щиплют мои глаза.

— Я могла бы быть там с ним! Он и мой отец тоже, Винтер.

Она вздыхает так, как будто я для нее самый неудобный человек в мире. И я думаю, что, вполне возможно, так оно и есть. Она не просила об этих дурацких семейных узах. Но я тоже не просила, и я устала от того, что со мной так обращаются.

— Ну, теперь он здесь. И с ним все в порядке. Останется на пару дней для наблюдения. Можешь навестить его. — Она вешает трубку.

Ретт разговаривает со мной, но все, что я вижу, — это белый свет. Это раскаленная добела ярость. От того, что я могла упустить последние мгновения с единственным человеком, который всегда заботился обо мне. От того, что Винтер и моя мачеха продолжают так обращаться со мной.

Ретт массирует мою шею.

— Пойдем, Саммер. Я отвезу тебя.

— Прости, Джаспер, — извиняюсь я деревянным голосом, пытаясь сдержать гнев, бурлящий внутри.

Он машет мне рукой.

— Не за что извиняться. Иди. Передай от меня привет этому психу.

Я киваю, прежде чем Ретт выводит меня за дверь, прямо к моей машине. Он открывает пассажирскую дверь и сажает меня внутрь, и я словно в трансе. Его движения быстрые и точные, полные беспокойства — полные такой заботы.

Он наклоняется и целует меня в волосы, перед тем как захлопнуть дверь и подскочить к водительской стороне. После того как он отрегулировал сиденье и зеркала, он кладет руку на спинку моего сиденья, дает задний ход и говорит:

— Я против того, чтобы бить женщин, но я полностью поддерживаю тебя, если ты хочешь отделать свою сестру.

У меня вырывается мрачный смешок, а затем он нажимает на газ.

Мы влетаем в кардиологическое крыло. Я так хорошо узнаю стены мятного цвета.

— Где он? — Я прищуриваюсь, когда смотрю на свою сестру. Она выглядит как фарфоровая кукла — бледно-светлые волосы и идеальная кожа — по сравнению со мной со всеми моими веснушками.

— Он разговаривает с кардиологом. Так что сдерживай свою истерику. — Она поднимает руку и осматривает свои ногти. Так она оскорбляет меня. Ведет себя так, будто ее кутикулы интереснее, чем я.

Мой голос дрожит, когда я говорю:

— Я не могу поверить, что ты мне не сказала. — Она вздыхает и бросает взгляд на закрытую дверь в палату нашего отца. — Винтер, что, если бы все было серьезнее? Что, если бы я упустила свой шанс быть с ним? Все из-за… чего? — Мой голос срывается, и Ретт подходит ко мне сзади. Его тело твердое, и он уверенно кладет руку на мою поясницу.

Она опускает свой взгляд туда, где он прикасается ко мне, но потом просто моргает.

— Потому что ты затеяла какую-то вендетту против меня за то, как я была зачата? — продолжаю я. — Ты же знаешь, что меня там не было, верно? У меня точно не было выбора в этом вопросе. Тебе объясняли это в медицинском институте? Потому что мужчина в той комнате, — я указываю на закрытую дверь, — он все, что у меня есть. Вы с Мариной позаботились об этом. Я на самом деле не понимаю, чего еще ты хочешь от меня.

Все выливается из меня, как будто прорвало плотину, и я не могу остановить поток воды. Это неловко.

Это очищает.

Или это было бы так, если бы Винтер делала что-нибудь еще, а не тупо смотрела на меня. Она действует как робот, и мне почти жаль ее. Почти.

Она сияет фальшивой улыбкой и смотрит куда-то через мое плечо.

— О, хорошо. Роб, ты здесь.

Ретт напрягается позади меня, и я замираю, отказываясь оборачиваться. В этот момент я понимаю, что облажалась. У нас с Реттом все произошло слишком быстро — размытая череда оргазмов и затяжных взглядов. Я забыла об окружающем нас мире.

О мире вокруг меня. И это определенно то, что я должна была сказать Ретту, прежде чем идти с ним сегодня в больницу.

Когда в поле зрения появляется Роб Вэлентайн с уложенными волосами и рубашкой с воротничком под каким-то стильным свитером, я задаюсь вопросом, что вообще меня в нем привлекло. Рядом с Реттом он просто такой… не приводящий в восторг.

— Какого хрена он здесь делает? — рычит Ретт.

Глаза Винтер расширяются, и она отшатывается.

— Он — мой муж. Вопрос в том, что ты здесь делаешь?

— Привет, милая. — Роб чмокает Винтер в щеку, явно не задетый грубым комментарием.

Теперь Ретт делает шаг вперед, выставляет руку и ведет меня за собой, используя свое тело как щит для меня.

— Это что, какая-то дурацкая шутка? — Я вижу, как Ретт переводит взгляд на Роба. Так медленно, что это почти жутко. Он как хищник, оценивающий свою жертву.

Я сжимаю его руку.

— Пожалуйста, мы можем сейчас уйти? Мне нужно поговорить с тобой наедине. — Мое сердце колотится так сильно, что я чувствую, как вибрирует моя грудь. Теперь я всегда осознаю свое сердце. Изменение ритма, интенсивности — я никогда не перестану думать об этом.

И прямо сейчас оно работает сильнее, чем когда-либо. Потому что мой самый глубокий, самый мрачный секрет опасно близок к тому, чтобы стать известным.

— Никаких шуток, парень. — Роб говорит это так, будто разговаривает с собакой. И Ретт не пропускает оскорбление мимо ушей. Он наносит прямой удар.

— Воспользоваться своим пациентом-подростком оказалось недостаточно? Тебе пришлось изменить положение и жениться на ее старшей сестре?

Мой желудок подкатывает к горлу. Страх обездвиживает меня, приковывает к месту.

Кажется, что все происходит в замедленной съемке. Я хватаюсь за Ретта, чувствуя, как он движется вперед. Дверь больничной палаты Кипа открывается.

— Ретт, остановись! — Он меня не слышит. Теперь я в панике. Все это должно было случиться совсем не так. — Ретт. — Я трясу его за руку. — Пожалуйста, остановись.

— Что? — Кожа Винтер примерно такого же цвета, как ее волосы. Ее лицо бледное и осунувшееся.

— Не обращай внимания на деревенщину, Винтер. Вот как развлекаются такие люди, как он. Пошли. — Роб пытается потащить ее за собой, но она неподвижна.

Роб такой самодовольный, такой уверенный в себе, что даже не предполагает, что будет дальше. Такие мужчины, как Ретт, существуют вне его реальности. Но их не сдерживает вежливость и социальная корректность, когда страдает кто-то, о ком они заботятся. Ими движут инстинкты и чувства.

Ретт не деревенщина, он больше похож на льва. А Роб тешит свою гордость.

Вот почему Ретт не слышит, как я умоляю его остановиться.

Он расправляет плечи.

— Что ж, я рад, потому что такие люди, как я, не получают удовольствия, нарушая профессиональный кодекс и тратя годы на то, чтобы заставить молодых женщин оставаться маленьким грязным секретом ради спасения своей поганой шкуры. Люди вроде меня говорят то, что имеют в виду. — С мрачной улыбкой он поднимает палец и указывает прямо на лицо Роба. — А ты, парень, дерьмо, прилипшее к моему ботинку.

У моей сестры отвисает челюсть. Я вижу, как мысли проносятся в ее глазах. Все смотрят. От их взглядов у меня чешется кожа, и я жалею, что не могу развернуться и убежать. Взять Ретта с собой и спрятаться.

Я не могу. Потому что Роб принимает самое тупое решение, которое он мог принять в этот момент.

Он поворачивается ко мне, злобно прищурив глаза, в его голосе чистый яд.

— Ты должна была держать рот на замке.

Дерьмово так говорить, но меня не очень волнует Роб. В отличие от моей сестры, от которой я не могу оторвать глаз. Она этого не заслуживает.

Ретт снова заслоняет меня рукой, и, когда раздается его голос, я с трудом узнаю его. Он такой ледяной, что у меня по спине пробегает холодок.

— Еще раз так с ней заговоришь, и я тебя, на хрен, похороню. И поверь мне, по тебе не будут скучать.

Роб пренебрежительно машет на него рукой.

— Спокойно, мальчик.

Он зря говорит это, потому что прежде, чем у меня появляется шанс попросить Ретта отступить, он отводит руку назад и наносит удар по дерьмовой самодовольной физиономии Роба.

— Ретт! — Я кричу прямо в тот момент, когда из носа Роба начинает хлестать кровь. Больница вокруг нас оживает. Вбегают медсестры, Роб кричит что-то о подаче в суд, а Винтер смотрит на своего мужа так, словно никогда раньше его не видела. Я чувствую, как щемит у меня в груди из-за нее. Она выглядит маленькой. Она выглядит потерянной.

Я бы хотела обнять ее.

Какими бы напряженными ни были наши отношения, она все еще моя старшая сестра. И я никогда не перестану желать большего с ней.

Я прикрываю руками рот, когда осматриваю сцену передо мной и, повернувшись направо, вижу открытую дверь палаты моего отца. Он сидит в своей кровати, бледный и с мрачным выражением на лице.

Я сжимаю виски, когда смотрю в теплые глаза Ретта.

— Мне жаль, — говорит он, как будто только сейчас осознает окружающий хаос. — Черт. Мне так жаль, Саммер. Я просто… черт. Никто не может так с тобой разговаривать. Никто. Никогда.

С толстым комком марли, прижатым к носу, к нам подходит Роб.

— Я возьму с вас все до последней монеты.

Я поворачиваюсь, подняв руку, мое терпение иссякло.

— Роб, пошел на хрен. Иди, почини свой нос и держи его там, где ему самое место. Подальше от нас. Если ты пойдешь против Ретта, я расскажу все. Так что просто заткнись, ладно?

Он качает головой, глядя на меня так, словно не может поверить, что вежливая, покладистая девушка, с которой он справлялся годами, только что сказала ему это. И это Винтер уводит его прочь. Это Винтер не хочет встречаться со мной взглядом.

Я поворачиваюсь к нему спиной, лицом к Ретту.

— Тебе нужно уйти.

— Что? — Он выглядит искренне сбитым с толку.

— Серьезно, Ретт? — я кричу шепотом. — Это чертов беспорядок. Мой отец в больнице, и ты только что раскрыл мой самый большой, самый сложный секрет очень, очень впечатляющим образом. Тебе нужно уйти. Я поговорю с тобой позже. Мне не нужно, чтобы ты прямо сейчас был здесь и вел себя как собственник.

Ретт моргает, под его щетиной проступает румянец. После глубокого вздоха он наконец говорит:

— Хорошо, прекрасно. — Он подходит ближе, приподнимает мой подбородок, большим пальцем проводит чуть ниже моих губ. — Но я хочу прояснить одну вещь. Я не собственник. Я защитник. И я никогда не перестану защищать тебя. Я бы не задумываясь ударил этого ублюдка еще раз, если бы это означало, что он перестанет так с тобой разговаривать.

Я киваю, немного ошеломленная тем, что он только что сказал, но слишком измотанная, чтобы сделать что-то еще.

— Хорошо, — отвечаю я.

Я слишком взволнована, чтобы разобраться в своих мыслях и чувствах в этот момент, и я боюсь того, что я в них найду. Все, что я знаю, — мне нужно пойти побыть со своим отцом и прочистить голову.

Ретт наклоняется и оставляет поцелуй на моем лбу, щетиной царапая мою кожу и заставляя мои волосы встать дыбом. Он резко разворачивается и выходит через вращающиеся двери. Все взгляды в комнате прикованы к нему.

В том числе и мой.

— Если бы у меня уже не было сердечного приступа сегодня, это могло бы вызвать у меня один.

Я откидываю голову на спинку неудобного кресла, стоящего в углу палаты, и позволяю своим глазам закрыться.

— Не смешно.

— Заразны ли проблемы с сердцем? Потому что я думаю, что ты заразила меня.

Я качаю головой, уголки губ приподнимаются. Он никогда не позволял мне забыть о том, как я спросила его об этом, когда была маленькой. Я беспокоилась, что он подходит слишком близко, и переживала о том, что он проводит слишком много времени рядом со мной, потому что думала, что врожденный порок сердца может быть заразным.

— Все равно не смешно.

— Как ты думаешь, у Роба сломан нос?

Я тяжело вздыхаю.

— Я не знаю. Не я врач в этой семье.

— Неужели надежда на это делает меня засранцем?

Теперь у меня вырывается грустный смешок. У нас с отцом отношения, граничащие с дружбой, и я бы ни за что на свете не променяла их на другие.

— Ты уже был засранцем.

— Да. Это правда, — соглашается он, сидя в кровати. Я приоткрываю глаза и смотрю на него. Его темные волосы немного более растрепаны, чем обычно, возможно, в них даже больше серебристых прядей, чем я помню. Мой отец выглядит… старше. В каком-то смысле, которого я не замечала до недавнего времени. Я думаю, это случается, когда к тебе подкрадывается шестидесятилетие.

Его зрелость сильно поражает меня сейчас, когда он лежит на больничной койке, не похожий на одетого в костюм, болтающего языком нарушителя спокойствия в глянцевом офисе.

Мои глаза щиплет, когда я изучаю его. Я сжимаю губы, чтобы они не дрожали, чтобы удержать прерывистое дыхание внутри.

Когда он смотрит на меня, я зажмуриваюсь. Крепко сжимаю веки и хочу смахнуть слезы, скопившиеся под ними.

— Саммер, детка, иди сюда. Я в порядке. — Его голос мягкий, такой успокаивающий. Это возвращает меня в те долгие дни, проведенные в детском отделении с ним рядом.

Рыдание вырывается из меня, и он поднимает руку, жестом подзывая меня к себе. И, когда слезы текут по моим щекам, я переваливаюсь и заползаю на узкую больничную койку под руку моего отца. Даже сквозь ужасный запах больничных простыней я чувствую его успокаивающий аромат.

— Я была так напугана, папа. Я… Как только я узнала, я пришла. Я должна была быть здесь раньше.

Его широкая ладонь скользит вверх и вниз по моей руке, когда он прижимается щекой к моей макушке.

— Нет, не должна. Это не твоя работа — заботиться обо мне. Я просил Винтер не звонить тебе раньше. Она хотела этого. Но я не хотел, чтобы ты волновалась.

Это заставляет меня заплакать еще сильнее. Я утыкаюсь носом в его грудь, вытирая мокрые от слез руки о грубую больничную рубашку, которая все еще на нем.

— Пап, я действительно облажалась.

— Да. — Он продолжает гладить мою руку. — Я видел.

— Я не хотела, чтобы все вышло вот так. Винтер. Я не хотела, чтобы она…

Его голос становится грозным, и он крепко сжимает пальцы.

— Этот ублюдок тебя к чему-нибудь принуждал?

— Нет. Он… Я, ну, ты знаешь, я всегда была в него влюблена. Даже когда это превратилось просто в осмотры. — Мой отец хмыкает. На самом деле это была обычная шутка. Трудно не восторгаться красивым молодым врачом, который спас твою жизнь. — Это было примерно тогда, когда мне исполнилось восемнадцать. Я была совершеннолетней и пошла с друзьями выпить. Я столкнулась с ним в баре, и вместо того, чтобы тусоваться, мы закончили тем, что всю ночь катались по городу и разговаривали. И так все пошло прахом.

— Как долго?

Я хмыкаю и поворачиваю голову, чтобы посмотреть в потолок.

— Два года.

— Господи Иисусе, — бормочет отец. — Что потом?

— Потом… Винтер. — Я тяжело сглатываю, позволяя себе почувствовать мучительную боль, которую испытала, когда он сказал мне, что встречается с ней. Тогда я не могла уложить это в голове. Но теперь я могу. Я была молода и так чертовски хотела мужчину без профессиональных границ. Я не знаю, как я раньше этого не понимала. Винтер начала работать в той же больнице и мгновенно его забрала.

А я была мгновенно забыта.

Он не любил меня, он использовал меня и бросил. И теперь у меня от этого мурашки по коже.

— Я пообещала ему, что никогда никому не расскажу. Я не хотела разрушать его карьеру. Я имею в виду, он явно хорош в том, что он делает. Но…

— Но что? — Голос отца звучит совершенно жестко.

— Он как будто навсегда привязал меня к себе. Странные звонки или текстовые сообщения. Разговоры на семейных мероприятиях. Он был осторожен, чтобы никогда не переступать физическую черту, когда на горизонте появлялась Винтер, но он всегда как бы заставлял меня думать, что, может, может быть, все изменится.

Я грустно усмехаюсь. Когда я произношу это вслух, все кажется таким очевидным.

— Потому что он хотел контролировать тебя, — объясняет мой папа.

— Да. Сейчас я это понимаю. Он такой манипулятор. Подумать только, как сложилась моя личная жизнь за последние годы, я просто… Я думаю, именно поэтому говорят, что задним умом все крепки.

— Глупое, дурацкое высказывание, — бормочет отец, и его рука снова скользит вверх и вниз. — Конечно, оглядываясь назад, все умны.

Я улыбаюсь, но как-то нерешительно.

— Мне нужно найти Винтер.

— Тебе нужно дать ей немного времени. И мне придется иметь дело с Мариной. И тебе придется рассказать, почему Ретт Итон ведет себя рядом с тобой как огнедышащий дракон. Но сейчас просто полежи здесь со своим стариком минутку. В память о старых временах.

Я не спорю с ним, я просто глубоко вдыхаю через нос, ища утешения, желая почувствовать себя маленькой девочкой, которой когда-то была. В этой самой больнице. В этом самом крыле. С единственным человеком, который никогда не переставал приходить ко мне.

И я засыпаю.

Меня будит моя мачеха Марина, толкая в плечо. В комнате полумрак. У Марины светло-русые волосы и суровые черты лица. Совсем как всегда. На ней серое платье-карандаш под белым пальто. Она уважаемый врач этой больницы, но не удосужилась прийти проведать своего мужа за последние сколько угодно часов с тех пор, как у него случился сердечный приступ.

Хотя она всегда была жестокой.

— Убирайся. — Она указывает на дверь.

Я ей никогда не нравилась. С одной стороны, кто может винить ее? Но с другой… Повзрослей, черт возьми.

— Нет. — Я приподнимаюсь, чтобы сесть, и провожу пальцами по волосам, пытаясь сориентироваться.

— Да. Ты сделала здесь достаточно для одного дня.

Мое сердце падает при напоминании о том, что произошло ранее. С Винтер. Мышцы в моей груди сжимаются, и я опускаю взгляд.

Еще одна причина для нее, чтобы ненавидеть меня. Чтобы моя сестра возненавидела меня.

— Послушай, я…

Ее рука взлетает вверх, ладонь поднята в останавливающем жесте, а глаза пылают ледяной яростью.

— Разрушать семьи у тебя наследственное. Ты ничего не можешь с этим поделать. Я понимаю. Но ты мешаешь работе пульсометра Кипа, и это создает проблемы для всех. Сейчас не время для ночевки. Иди домой.

Моя челюсть отвисает, когда я смотрю на эту женщину в ответ. На женщину, которая вроде как вырастила меня только потому, что Кип никогда не подпускал ее достаточно близко. Это не мешало ей делать подобные комментарии в мой адрес на протяжении многих лет. И я стала более толстокожей в отношении Марины Хэмилтон. Раньше ее уколы причиняли боль, но теперь…

Я целую папу в лоб и встаю с узкой кровати. Тело наливается свинцом, а глаза чешутся, как будто в них песок. Скорее всего, это крошки туши.

— Мне жаль тебя, Марина, — спокойно говорю я, разглаживая одежду.

— Мне не нужна твоя жалость, — тихо выплевывает она, поднимая карту моего отца и устремляя взгляд на лежащие перед ней бумаги.

— Но у тебя она есть. И я прошу у тебя прощения за то, какой совершенно ужасной ты была со мной всю мою жизнь.

Она усмехается, и я выпрямляюсь так высоко, как только могу, направляясь к двери, чтобы уйти. Борьба с Мариной не стоит таких усилий. И все же я не могу не поделиться с ней некоторыми напутственными словами, хотя мой голос дрожит, когда я это делаю.

— Ты потратила всю жизнь, делая больно моему отцу, и я ненавижу это. Но что бы ни происходило между тобой и отцом, это не мое дело. Вы оба взрослые люди. Но я никогда не прощу тебя за то, что ты сделала невозможными мои отношения с Винтер. Ты думаешь, что все твои маневры причиняли боль только мне, но Винтер они тоже сделали больно. Это привело к тому, что я почувствовала, что не могу рассказать ей то, что она заслуживала знать. Это привело к тому, что мы оказались одинокими, когда могли бы быть друг у друга. И это, — я указываю на нее, прямо ей в лицо, — на тебе и твоей дурацкой вендетте.

А потом я резко разворачиваюсь и ухожу. Я слишком зла, чтобы смотреть на нее еще хоть мгновение.

Я, спотыкаясь, выхожу из комнаты и ищу туалет, чтобы привести в порядок лицо и облегчить мочевой пузырь. И, может быть, поплакать еще немного в одиночестве. Мне нужно найти Винтер. Позвонить Винтер. Объясниться с моей сестрой.

Но, когда я заворачиваю за угол и попадаю в зал ожидания, то нахожу там Ретта Итона. Его руки скрещены на груди, волосы распущены, бородатый подбородок вздернут. Он смотрит в потолок. Его золотистые глаза блуждают взад-вперед, как будто он за чем-то наблюдает.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

Он садится прямо, мгновенно переводя на меня взгляд, прочищает горло и хватается за подлокотники.

— Жду. Я думаю. Да, жду. Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

— Который сейчас час?

Он кивает на стену позади меня.

— Почти два.

— Два часа ночи?

— Да.

Я вздыхаю и вытираю лицо.

— Я попросила тебя уйти.

Тихий гул больницы умиротворяет меня, потому что хорошо мне знаком.

— Ну, я не хотел уходить. Я хотел сидеть здесь и ждать, чтобы все уладить с тобой. Я просижу здесь все выходные, если придется.

— Нет, ты этого не сделаешь. У тебя завтра заезд. Тебе следует отдохнуть.

— Саммер. Разве ты не понимаешь? — Он встает, в отчаянии протягивая руки. — Я забочусь о тебе.

Я громко втягиваю воздух и киваю, опуская взгляд на его поношенные ботинки.

— Верно. Но не настолько, чтобы перестать говорить, когда я умоляла тебя об этом. Недостаточно, чтобы подумать о последствиях твоего взрыва. Последствиях, которые обрушатся на меня.

— Он заслужил это, Саммер, — рычит Ретт.

— А как насчет меня, Ретт? — Мой голос граничит с визгом. — Чего я заслуживаю? Разве я не заслуживаю возможности рассказать свою собственную историю? Разве ты не понимаешь этого? Это был мой секрет, который я должна была рассказать. — Я больно ударяю себя в грудь большими пальцами, прежде чем указать на Ретта. — Ты обещал сохранить это в секрете. И ты нарушил это обещание. Я доверяла тебе.

Он моргает, его взгляд смягчается, а плечи опускаются.

— Подобные секреты будут давить на тебя, принцесса. Ты никогда не говорила мне, что он часть твоей семьи. Я имею в виду, черт. Насколько отвратительным может быть один человек?

— Не называй меня принцессой! Мы не так давно знаем друг друга! Мне так жаль, что я не выложила тебе все свои самые грязные секреты сразу же. Как эгоистично с моей стороны. — Мой голос звучит выше, и я чувствую, как прежняя сонливость уходит, сменяясь паникой. От сердечной боли.

— Ты не должна хранить секреты, которые съедают тебя заживо, потому что ты беспокоишься о том, что подумают люди. Или потому, что кто-то манипулирует тобой, заставляя тебя это делать.

— Я знаю это! Ты думаешь, я этого не знаю? Но это была моя история, которую я должна была рассказать, и ты забрал ее у меня. Самым публичным, унизительным из всех возможных способом. И как бы сильно Роб ни ранил меня, я не собираюсь разрушать его карьеру. — Это заявление вылетает подобно атомной бомбе, заставляя затихнуть все вокруг нас. Выражение лица Ретта становится пустым.

Он отводит взгляд, как будто ему больно смотреть на меня, и едва заметно качает головой.

— Господи. Ты все еще неравнодушна к нему?

Я машу рукой перед нами, в то время как другой расчесываю волосы.

— Нет! Конечно, нет! Нет. Это просто сложно. И дело не в нем. Не совсем. Я знаю, тебе все равно, что думают люди. Но мне? Мне не все равно. И ты продолжаешь настаивать на этом. Может быть, мне не следует так сильно заботиться о том, что думают люди, и, может быть, тебе следует заботиться больше. Может быть, твоя семья не поддерживает тебя, потому что они боятся, что каждый раз, когда ты выходишь за дверь, это может быть последний раз, когда они тебя видят.

Теперь я задыхаюсь, и Ретт выглядит пораженным тем, что я только что сказала.

— Здесь замешаны чувства других людей. Дело не только в тебе и в том, чего ты хочешь, Ретт. Не тогда, когда ты кого-то любишь. Мне не все равно, что моя сестра думает обо мне, — даже если я не должна о ней думать, даже если она злая. А мой отец? — Я указываю за спину. — Мужчина в той комнате, который мог умереть сегодня, — единственный человек, который действительно заботится обо мне, единственный, кто у меня есть. Они оба заслуживали лучшего, чем услышать об этом так, как это вышло. Может быть, Роб и получил по заслугам, но как насчет остальных из нас?

Он скрипит зубами, когда смотрит на меня сверху вниз, не мигая. Он вытирает рот рукой.

— Я понимаю. Мне не все равно. И мне чертовски жаль, что я так сорвался. Но, Саммер. — Он тянется ко мне, но я отступаю. — У тебя также есть я. Я не знаю, как еще это доказать. Я продолжаю говорить тебе, а ты как будто меня не слышишь.

У меня щиплет глаза. Он говорит все то, что я так сильно хочу услышать. Он предлагает мне всю поддержку, в которой я так отчаянно нуждаюсь. Но я так чертовски зла на него за то, что он предал мое доверие, и за то, что он был прав и ошибался во многом одновременно.

Я злюсь, но от этого не легче. В моей жизни никогда такого не было. Сейчас я не чувствую себя оптимисткой, и я вымещаю злобу на хорошем человеке, стоящем передо мной. Потому что, как бы мне этого ни хотелось, я не могу положиться на мужчину, который настолько не заботится о мнении окружающих, что делает мне больно, чтобы доказать свою точку зрения.

— О, я слышу тебя, Ретт. Я просто тебе не верю. То, что ты сделал сегодня вечером, не похоже на заботу обо мне. Такое чувство, что ты теряешь контроль и слетаешь с катушек. — Волна тошноты накрывает меня, и я прижимаю руку ко рту, пронзая его слезящимися глазами. — Иди домой. В твой отель. Просто уходи. Мне сейчас не до тебя.

— Что это значит? Для тебя и меня?

Я закрываю глаза. Даже это маленькое движение причиняет боль. Все причиняет боль. Смех, переходящий в рыдание, срывается с моих губ.

— Я не знаю, Ретт. Я даже не уверена, что есть ты и я. Мы никогда не были чем-то большим, чем здесь и сейчас.

А потом я протискиваюсь мимо него, чтобы поплакать в туалете, как я и планировала.

Ну, немного сильнее, чем я планировала.

Ретт: Как Кип?

Саммер: Очевидно, хорошо.

Ретт: Как ты?

Саммер: Устала.

Ретт: Чем я могу помочь? Просто скажи мне.

Саммер: Ничем.

Ретт: Я уже говорил, как мне жаль?

Саммер: Просто будь в безопасности сегодня вечером, пожалуйста.

— Итак, расскажи мне о ковбое.

Я решаю не оборачиваться. Вместо этого я занята тем, что переставляю цветы моего отца в вазе.

— М-м? — спрашиваю я, будто не слышала его.

— Ты знаешь. Длинные волосы. Бьет людей, которые тебя обидели. Когда ты была подростком, его портрет висел на твоей стене.

Я стону, опуская подбородок на грудь.

— Держу пари, ты думала, что я этого не помню.

— Ага. — Я смотрю на свои белые кроссовки. Этим утром я наконец-то пробралась в наш дом. Как будто это могло заставить меня почувствовать себя лучше, я приняла душ, высушила волосы феном и надела красивый комплект из бюстгальтера и стрингов в тон. Сверху — джинсы и мягкий пуловер из серого джерси. И вернулась, чтобы составить папе компанию.

Чувствую себя в полном порядке. Если бы это был мой последний момент, я бы хотела быть счастливой со своим отцом. И я заставляю себя чувствовать это. Делать это. Контролировать то, что я могу.

И я терплю неудачу, потому что переживаю из-за Винтер. Меня буквально тошнило от того последнего сообщения, которое она мне прислала. Я должна чем-то заняться. У Ретта заезд сегодня вечером, а в баре Виллы в эти выходные проходит какой-то концерт, так что я здесь, с отцом, который задает вопросы, на которые я не хочу отвечать.

Со вздохом я поворачиваюсь и смотрю на своего отца, который выглядит ужасно довольным собой.

— Ты должен выглядеть хуже. У тебя только что был сердечный приступ.

Он отмахивается от меня.

— Небольшой сердечный приступ. И знаешь, что заставило бы меня почувствовать себя лучше?

— Что? — Я оживляюсь, страстно желая чем-нибудь занять себя и выбросить плохие мысли из головы. Заняться чем-то, кроме компоновки цветов, которые не нуждаются в ней.

— Расскажи мне о том, что произошло с Реттом.

— Ну. — Я иду через комнату и чувствую себя особенно по-детски, когда усаживаюсь на стул рядом с ним. — Я не знаю, что тебе сказать.

— Он тебе нравится?

Черт возьми, это неловко. Я даже не могу смотреть на отца. За последние двадцать четыре часа он узнал о моей сексуальной жизни больше, чем я хотела бы, чтобы он узнал за всю мою жизнь.

— Да, папа. Он мне нравится. Он не такой, каким кажется на первый взгляд. Совсем не такой, как все думают.

— Я знаю.

Я поворачиваю голову в его сторону.

— Знаешь?

— Конечно, я знаю. Помогаю этому парню уже больше десяти лет. Он выводит меня из себя, потому что он чертовски неуправляем, но он мне нравится. Я знал, что в конце концов вы двое поладите.

Я моргаю, вспоминая, как он разглагольствовал и бредил им, когда вся эта история с молоком запахла жареным. Я воспринимала это как разочарование, но теперь думаю, что это привязанность. Разочарование из-за того, что у него все пошло не так, как надо, а не разочарование в нем.

— Ну, круто, — говорю я, откидываясь на спинку стула. — Ты нашел способ разыграть странную сваху. Это сработало.

Я чувствую, как мой отец внимательно смотрит на меня. Его пристальный взгляд прожигает дыру в моей решимости больше ничего не говорить.

— Я позволила ему залезть ко мне в трусы, ясно? — наконец выпаливаю я.

Он смеется.

Я подношу руки ко лбу, уставившись в потолок.

— Ты сказал мне не позволять ему залезать ко мне в трусы, а я отмахнулась от тебя, как будто это безумие. А потом я позволила ему залезть ко мне в трусы. Так что, когда мы вернемся к работе, ты можешь просто уволить меня и дать мне знать, какое я непрофессиональное разочарование. Кроме того, можем мы, пожалуйста, никогда больше не говорить о моей сексуальной жизни после этого?

Как только смех отца стихает, он оглядывается и сжимает мой локоть.

— Верно. Ну, я не помню, чтобы говорил тебе не влюбляться в него.

— Я не влюблена в него.

Он пожимает плечами и бросает на меня один из тех саркастических хмурых взглядов, которые говорят: «Ладно, конечно, но мы оба знаем, что ты врушка».

Я скрещиваю руки на груди, решив не давать ему больше никакой информации, которая позволит ему изводить меня. Я не хочу говорить об этом. И я определенно не хочу принимать во внимание то, что я, возможно, влюблена в Ретта Итона.

Нынешнее положение вещей и так причиняет слишком сильную боль. Я не готова разбрасываться словом на букву «Л».

— Хочешь посмотреть трансляцию его мероприятия и поговорить о том, какой он ужасный?

Я фыркаю. Мои скрещенные ноги подрагивают, и я пытаюсь избежать зрительного контакта с отцом. Он закинул наживку, перед которой я почти не могу устоять.

С одной стороны, я хочу посмотреть, потому что я уже так сильно скучаю по Ретту, что у меня постоянно ноет в груди. С другой — я не хочу смотреть, потому что постоянная боль в груди только усилится от беспокойства, когда я буду наблюдать за его заездом.

— Ладно. Прекрасно. — Я слабая. Чертовски слабая. Я мазохист.

Отец ухмыляется и тянется за своим планшетом, похлопывая по кровати и подвигаясь. Я опускаюсь на кровать рядом с ним и вижу, что он уже поставил прямую трансляцию в очередь и готов к запуску.

Предатель.

Я скрещиваю руки на груди и откидываюсь назад, устраиваясь поудобнее. На старте запускают множество фейерверков, и девушки в кожаных штанах держат плакаты, пока комментаторы кратко рассказывают о турнирной таблице и о чемпионате мира, который состоится через две недели. Все, о чем они говорят, — об этой чертовой золотой пряжке. Совсем как Ретт.

Я узнаю имена многих парней, когда они сменяют друг друга. Я рассказываю своему отцу все, что я узнала об этом виде спорта. Об оценках, о том, что делает быка хорошим, о том, как наездники натирают веревки канифолью, перед этим размягчая ее, чтобы сделать податливой.

Он слушает с восторгом, хотя какая-то часть меня уверена, что он знает многое из того, что я ему говорю. Я думаю, мне просто нужно заполнить этот вечер чем-то, что не относится к моей сексуальной жизни.

Мы шипим и стонем в унисон, когда парни падают или когда родео-клоун чудом спасается бегством. Это ужасающий вид спорта.

— О, это Тео. — Я указываю на экран. — Он протеже Ретта. Как младший брат.

— О, хорошо. Еще один Ретт. Как раз то, что нужно этому миру, — шутит мой папа. Я смеюсь, но это невесело, потому что первая мысль, которая приходит мне в голову, такова: «Ретт незаменим».

Слово на букву «Л» всплывает снова, и я отталкиваю его, крепче скрещивая руки на груди, будто пытаясь выдавить эту мысль прямо из своего тела.

Мои легкие сжимаются, когда я вижу, как Ретт взбирается на панели забора, чтобы помочь Тео. Он не тренер, так что ему не нужно там быть. Но он есть. Вспышка вины пронзает меня за то, что я сказала ему о том, что не все касается только его.

Было жестоко так говорить.

Я вижу, как распахиваются ворота, и из крошечного динамика планшета доносится шум. Ноги Тео раскачиваются, рука поднята в идеальном положении. Испачканный бык, прямой и не слишком высокий, взбрыкивает, поэтому Тео вонзает шпоры.

И вот тогда все летит к чертям.

Бык разворачивается жестко и быстро, а Тео не готов. Его швыряет вперед, на шею быка. Его шляпа летит в одну сторону, а обмякшее тело в другую. Я задыхаюсь, моя рука поднимается, чтобы прикрыть рот, и я бросаюсь вперед. Когда он падает на землю, вокруг него поднимается пыль. Он лежит неподвижно.

— Дерьмо. — Я слышу голос отца, но с трудом различаю слова, потому что бык бросил клоуна, за которым гнался, и теперь все его две тысячи фунтов готовы обрушиться на безжизненного с виду Тео.

Я едва замечаю, что происходит за пределами арены, вот почему я не могу предвидеть, что это произойдет. Ретт выбегает из левой части экрана и прикрывает тело Тео, как щитом.

Эгоистично, героически и глупо.

И как раз вовремя, чтобы принять на себя основную тяжесть атаки быка.

И я кричу.

Красные огни вспыхивают, и их свет попадает в отсек, когда машина «скорой помощи» подъезжает к больнице. Я прогоняю парамедиков на каждом шагу. Мои ребра в жопе. Мне не нужен медицинский работник, чтобы подтвердить это.

Тео то приходит в сознание, то теряет его, — потому что он чертовски глуп, чтобы носить шлем, — и я не отхожу от него.

Они открывают задние двери и поднимают носилки с Тео. Он привязан к жесткой доске. Я надеюсь, что это просто мера предосторожности, потому что видел, что он может легко передвигать ногами. Он бодрствовал достаточно долго, чтобы они смогли заставить его сделать так много.

Я следую за ним, не обращая внимания на пронзительную боль в спине и ощущая каждый год своего возраста примерно в сто раз сильнее. Не помогает и то, что прошлой ночью я не сомкнул глаз.

Когда я закрыл глаза, все, что я увидел, — Саммер. Ее идеальные губы. Ее темно-карие глаза, полные слез.

Чертовски запоминающаяся.

Но прямо сейчас мне просто нужно знать, что с Тео все в порядке. Я следую за ним в отделение неотложной помощи, игнорируя скептические взгляды, которые бросает на меня одна из парамедиков. Она знает, что я лгу им о своей травме. И я устроил грандиозную сцену, чтобы пойти с Тео, так что, вероятно, они все обо мне не лучшего мнения.

Я попрошу сопровождающего врача осмотреть меня позже.

— Ты. — Она указывает на меня. — Сиди здесь. — Она кивает на пластиковый стул сразу за дверью, куда они везут Тео, и на этот раз я слушаюсь.

Я задыхаюсь, когда наклоняюсь, чтобы сесть, роняю голову на руки и неглубоко дышу, надеясь, что боль утихнет, если я не буду двигаться.

Я не знаю, как долго сижу здесь, погруженный в боль в ребрах и беспокойство о моем друге, когда я слышу:

— Ретт. Длинные волосы. Красивый. Наверное, вел себя как полный придурок?

Это обезумевший голос Саммер, наполненный болью, тревогой и паникой. Как будто мне было недостаточно плохо из-за моего вчерашнего придурковатого поведения и того, что я заставил ее плакать, — черт, это убило меня. И теперь я слышу ее испуганный голос.

Слышать, как она расстроена, — это как лежать на битом стекле, оставляющем тысячи порезов по всему телу.

И я сделал это с ней. Вчера. Сегодня.

— Ретт!

Когда я вижу ее, меня трясет. Боль разливается повсюду. Тушь стекает по ее лицу, когда она бежит ко мне по коридору, вцепившись пальцами в манжеты рукавов.

Красивая и опустошенная.

Я сделал это.

— О боже мой. Как ты? — Она падает передо мной на колени, руки порхают над моими ногами, прежде чем она позволяет себе прикоснуться ко мне. — Ты в порядке?

Ее глаза сканируют меня, как будто она сможет увидеть сломанные кости сквозь мою одежду и кожу.

— Все нормально. — Мне слишком больно, чтобы двигаться. Часть меня думает, что я должен прикоснуться к ней. Другая часть знает, что я должен избавить ее от боли, она не должна видеть, как я это делаю. Что касается моего отца и братьев, то я обычно не знаю, действительно ли они боятся за меня или просто смеются надо мной.

Но с Саммер я вижу это достаточно ясно.

Это страх.

— Я видела тебя. — Ее руки легко, так легко движутся вверх по моим рукам и плечам. Она принюхивается, рассматривая меня. — Я видела, как это произошло.

У меня сдавливает грудь. После слов, которыми мы обменялись прошлой ночью, я не знаю, что с этим делать. Но я знаю, что видеть ее такой расстроенной невыносимо. У меня от этого сводит живот.

Когда она касается моих ребер, я вздрагиваю. Она задирает мою рубашку, прежде чем я успеваю ее остановить.

— О боже. Ретт. — Ее голос срывается, и я вижу, как из ее глаза вытекает крупная слеза. Она скатывается с ее темных ресниц и падает на щеку.

Это разбивает мое гребаное сердце.

Я еще не осматривал свои ребра, да и не планировал этого делать. Я чувствую ее ноготь на коже и подпрыгиваю, отталкивая ее руку. Рубашка падает обратно, прикрывая то, что кажется чертовски большим синяком.

— Я схожу за доктором.

Она поворачивается, чтобы уйти, и я хватаю ее за запястье.

— Нет.

— Нет? — Ее лицо искажается в неподдельном замешательстве.

— Нет. Позже я встречусь с сопровождающим врачом. Местный доктор примет меня и не позволит кататься верхом.

Она моргает. Раз. Два. Три раза. Кончик ее носа покраснел от слез.

— Ты собираешься ехать?

— Вероятно, не завтра. Но да, я собираюсь ехать. Я не для того забрался так далеко, чтобы упустить свой шанс получить пряжку.

Она качает головой, как будто не может до конца поверить в то, что только что услышала.

— Твои ребра, вероятно, сломаны. У тебя могут быть внутренние повреждения.

— Со мной все будет нормально, — ворчу я, отводя взгляд, потому что больше не могу на нее смотреть. Это больнее, чем то, что я чувствую из-за ребер.

— Ретт, пожалуйста. Я знаю достаточно, чтобы понять, что так ты не будешь скакать изо всех сил. Это небезопасно.

Я взволнован, потому что она, черт возьми, убивает меня прямо сейчас. И я хочу смягчиться. Я делаю это. Делаю для нее.

Она не ошибается. Но я ненавижу, когда люди говорят мне прекратить кататься. Я хочу последнюю победу. Это все, что у меня есть. Вчера она сказала мне вещи, которые уязвили меня. Которые задели. Это заставило меня понять, что она не моя, на самом деле нет.

Так что, может быть, я сумасшедший. Немного.

Я знаю, что несправедливо заставлять ее терпеть это, когда она уже через столько прошла. Я хочу защитить ее от любого придурка, который может сделать ей больно. Включая меня.

Может быть, именно поэтому я говорю то, о чем потом пожалею.

— Мы спали вместе пару недель, Саммер. Не указывай мне, что делать. — Я выплевываю в ее адрес злые, мелочные слова и смотрю, как она поджимает губы.

Я ненавижу себя.

Она встает, делая глубокий вдох и вытирая нос, и выпрямляется, с изяществом и характером. Она чертовски не моего уровня. Она отстраняется от меня, как я того хотел, несмотря на то что меня может стошнить от этого.

Сожаление пульсирует во мне. Оно проходит через каждую вену. Это обжигает каждый нерв.

Она кивает мне и уходит.

Забирая мое гребаное сердце с собой.

— Где Саммер? — спрашивает мой отец, когда я вхожу на кухню.

И вот она. Причина, по которой этим утром я вернулся к тому, чтобы пить кофе в своей спальне. Но даже вид с моей веранды больше не кажется таким впечатляющим.

Пока я обдумываю, как ответить на вопрос моего отца, я прихрамываю к кофеварке за еще одной чашкой, стараясь не выглядеть таким травмированным, как есть, но чувствуя себя так, словно меня сбил дурацкий здоровенный грузовик.

Ребра сломаны, это подтвердил сопровождающий врач. Я остался в городе еще на одну ночь. Они выписали Тео с тяжелым сотрясением мозга, но он все равно вернулся на родео. Я хотел сказать ему не делать этого, но прикусил язык так сильно, что пошла кровь.

Я сказал Саммер не указывать мне, что делать, так кто я такой, черт возьми, чтобы говорить другому парню, такому же, как я, что он не должен ездить на быке?

Он хорошо катался, и я наблюдал за ним со стороны. Возможно, у меня не все в порядке с головой, но я знаю свои границы, и та боль, которую я испытываю прямо сейчас, не подходит для того, чтобы сидеть верхом на быке. Это оставляет меня позади на чемпионате мира, я сдвигаюсь на второе место. Эмметт на первом, а Тео на третьем.

— В городе с отцом, — наконец говорю я. Это безопасный ответ, и это правда. Я все еще не знаю, где мы находимся. Я продержался целый день, прежде чем отправил ей сообщение. С извинениями.

Но, черт возьми, этого даже близко недостаточно. Я был так расстроен, так волновался, мне было так больно — но тому, что я сказал, нет оправдания. Тем более что это слишком далеко от истины.

Когда разочарование, жгущее меня изнутри, остыло, оно превратилось в тяжелый валун. Заставило меня чувствовать боль. Тошноту. Головокружение.

Меня никогда не тошнило из-за девушки. Я никогда не совершал большей ошибки.

И она до сих пор не ответила.

Кейд врывается через заднюю дверь, направляясь прямо на кухню. Он выглядит как какой-то ковбой-мститель — злой, одетый в черное, в свете солнца за его спиной.

— Почему парни в бараке говорят о том, что прошлой ночью гребаный бык избил тебя, как тряпичную куклу?

Я чувствую, как отец замирает, подняв взгляд от газеты.

Конечно, все эти придурки болтают без умолку.

— Ретт? — Мой отец приподнимает бровь, в то время как Кейд тяжело дышит и свирепо смотрит на меня.

— Один из парней был нокаутирован. Мой парень. Сын Габриэля. Когда бык бросился на него, я просто… — Я скребу бороду, возвращаясь мыслями к тому моменту. Что промелькнуло у меня в голове? Я толком не знаю. Все, что я знал, — это то, что я не могу сидеть там и смотреть, как одного из моих лучших друзей забодает бык. — Думаю, я действовал инстинктивно. Прыгнул на него сверху.

— Ты что? — восклицает отец, в то время как Кейд кричит на меня:

— Я всегда знал, что ты глупый, но это ни в какие ворота!

— Ты в порядке, сынок?

Я открываю рот, чтобы ответить, но Кейд перебивает меня:

— Нет, он не в порядке. Он зарабатывает на жизнь ездой на чертовых разъяренных коровах с яйцами. Он стоит скрюченный, как сломанный член. И у него явно есть нечто большее, чем несколько винтиков, вращающихся в его тупой голове.

Я смотрю в ответ на своего старшего брата, который явно кипит от злости.

— Ты всегда умел обращаться со словами.

Мой отец посмеивается над этим, но затем возвращается ко мне.

— Ты, кажется, цел и невредим?

— Мои ребра — нет, — отвечаю я, прежде чем выпить дымящийся кофе.

— Итак, ты выбыл на сезон? — Я не упускаю проблеск надежды в голосе отца.

А это значит, что я чувствую себя подонком, когда говорю ему правду.

— Не-а. Я все еще направляюсь в Вегас. Последний рывок за этой пряжкой.

— Тебя в детстве лошадь лягнула по голове, когда я не смотрел? — спрашивает Кейд. — Однажды Бо слишком сильно надрал тебе задницу? Если я встряхну тебя достаточно сильно, это заставит тебя трезво мыслить?

Кейд злится, но отец просто выглядит грустным. Он несколько раз моргает, а потом кивает и складывает газету.

— Когда вернется Саммер? — спрашивает он, поднимаясь из-за стола.

— Я не знаю. — Я смотрю на свои ноги, когда говорю это.

Кейд усмехается.

— У ее отца был сердечный приступ, так что она сейчас с ним.

— Значит, она скоро вернется? С Кипом все хорошо? — Голос отца полон надежды. Ему нравится Саммер. Я знаю, что они вдвоем наслаждались утренним кофе и непринужденной беседой. Я думаю, всем понравилось, что она приехала сюда, на ранчо.

— Папа, я не знаю. Но я точно знаю, что с Кипом все будет в порядке.

Он одаривает меня ровной улыбкой и машет рукой, прежде чем отвернуться.

— Мне нужно выполнить кое-какие поручения в городе. Вернусь позже.

Я ничего не говорю. В доме, полном мужчин, не принято говорить о своих чувствах. У меня никогда не было таких отношений с моим отцом. Или с моими братьями. Мы заботимся друг о друге, и мы дразним друг друга, и иногда мы ссоримся друг с другом.

Похоже, именно этого Кейду и хочется, когда он делает несколько угрожающих шагов на кухню.

— Умная девочка, — вот что он говорит, упираясь бедром в столешницу и скрещивая руки на груди. При этом ткань его черной куртки скрипит.

— Пошел ты, Кейд. — Я качаю головой.

— Нет, Ретт. Пошел ты. Ты чертов болван. У тебя что-то было с той девушкой.

Я издаю смешок.

— Кейд, она тебе даже не нравится.

— Она мне нравится, потому что она хороша для тебя. Нравится, потому что она не терпит наши выходки, и она не бегает вокруг тебя, как какой-нибудь влюбленный щенок. Но мне не нравится, что она умнее меня, это чертовски раздражает.

Я сжимаю зубы и клацаю ими, когда Кейд смотрит на меня сверху вниз.

— С ней ты был другим человеком. Ты был счастлив. У тебя не было того вида печального, потерянного маленького мальчика. Того, кто постоянно добивается внимания и делает глупости, чтобы его получить. Потому что ты привлек ее внимание. Ты просто слишком глуп, чтобы увидеть это.

— Это твоя версия ободряющей речи?

— Нет, болван. Это самое близкое к надиранию задницы, что я могу тебе дать, не избивая тебя с твоими сломанными ребрами.

— Я все еще мог бы побороться с тобой. — Не мог бы. Кейд больше. Выше. И злее.

— Ты так занят тем, что носишься вокруг, изображая из себя важного мальчика на родео, что даже не осознаешь, что у тебя есть. Ты думаешь, мы все придираемся к тебе за то, что ты ездишь на быках, потому что мы просто придурки? Это потому, что мы любим тебя. Ты не помнишь, как умерла мама. Но я помню. Я был там. Я наблюдал, как наш отец держал ее, пока она истекала кровью. Внезапно, в восемь лет, я начал ругаться с тобой и Бо, потому что отец стал замкнутым в себе, сосредоточенным на заботе о Вайолет. И теперь я отец-одиночка. Я наблюдаю, как Люк растет, каждый день и боюсь того дня, когда не смогу быть тем, кто сможет обеспечивать его безопасность.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Я знаю, что Кейд сейчас серьезен, потому что не могу вспомнить, чтобы он когда-нибудь говорил, что любит меня.

— Когда у тебя появляется ребенок, все предупреждают тебя о бессонных ночах. Взрывной смене подгузников. О том, что они растут так быстро, что ты тратишь все деньги на их одежду. Чего никто не говорит, так это того, что ты никогда не проведешь ни дня в своей жизни, не беспокоясь о другом человеке. Ты никогда больше полностью не расслабишься, потому что тот человек, которого ты создал, всегда, всегда будет у тебя на уме. Ты будешь задаваться вопросами, где он, что делает, все ли с ним в порядке.

У меня щиплет переносицу от его слов, и я шмыгаю носом, чтобы прочистить его. Боль пронзает меня насквозь, когда я это делаю. Черт возьми, все болит.

— Не знать, где Бо и что он делает, уже достаточно плохо. Но он служит этой стране, у него есть веская причина уйти. Но ты? Ты, блин, выиграл все это. Дважды. Ты зарабатываешь миллионы долларов. Если бы у тебя были мозги, ты бы взял эти деньги и устроился по-настоящему хорошо. Когда тебе будет достаточно?

Тут я прерываю его:

— Я намерен вложить свои деньги в это место. Я планирую вернуться сюда и помочь тебе. Мне нужно чем-то занять себя.

Кейд прищуривается.

— Когда?

— Я не знаю.

— После этого сезона?

Я вздыхаю.

— Я не знаю. Иногда я даже не знаю, нравится ли мне это до сих пор или это просто то, что я знаю. Бросать тяжело. Вся моя личность заключена в езде на быках.

— С ней этого не было. И я не хочу получать от тебя наследство. — Он отталкивается от стойки, качая головой. — Я хочу быть бедным, и чтобы ты выводил меня из себя долгие годы.

Эти слова Кейда как выстрел в сердце. Он оставляет меня, но останавливается у двери, постукивая пальцами по косяку. Он бросает на меня взгляд через плечо.

— Ретт, работа на ранчо — это не то, чем можно себя занять. Это работа. Работа, которую я люблю. Я бы не стал этого делать, если бы не любил. Тебе нужно выяснить, что ты любишь, и сделать со своей жизнью то же.

Единственное слово, которое проносится в моей голове, когда за Кейдом захлопывается сетчатая дверь, — Саммер.

— Я слышал, у вас здесь строгие правила. Действительно щелкаете кнутом.

Я отрываю голову от контракта, который я просматриваю, когда отец неторопливо входит в мой офис, как будто у него не было сердечного приступа на прошлой неделе.

— Ты не должен быть здесь.

Он закатывает глаза и садится на стул напротив меня.

— Ты собираешься наябедничать на меня, принцесса? — Я вздрагиваю, и отец качает головой в ответ. — Ты слишком стара для этого прозвища?

Я сжимаю губы и проглатываю боль, которая ползет вверх по задней стенке моего горла.

— Да, — хриплю я. — Я думаю, что да. Ты что-нибудь слышал от Винтер?

Я поворачиваюсь в своем офисном кресле и наклоняюсь, чтобы вытащить что-нибудь — что угодно — из своего шкафа для хранения документов. Мне нужна передышка вдали от этого проклятого прозвища. От непрекращающихся звонков и смс. Я позволила Ретту Итону не только разбить мое сердце, но и испортить мою любимую детскую игру в переодевания и прозвища.

— Нет. — Отец колеблется совсем немного, но этого достаточно, чтобы убедить меня, что я не получу всю информацию. — Тебе нравятся дни здесь без меня? — Он шутит, потому что он достаточно проницательный, чтобы сменить тему.

Я вздыхаю и, подняв бумаги перед собой, постукиваю ими по столу, чтобы выровнять все края, прежде чем закрепить скрепкой верхний угол.

— Честно говоря, папа, не совсем. Мне нравится, когда ты здесь. Ты полный псих. — Я улыбаюсь и засовываю листы в бежевую папку, лежащую рядом со мной. — Но ты мой псих.

Я ожидаю, что он рассмеется, но он сцепляет пальцы под подбородком и внимательно смотрит на меня, как будто не может решить, что сказать дальше. Это очень в его духе.

— Ты тоже мой псих. Но ты счастливый псих?

— Достаточно счастливый.

Я поправляю вещи на своем столе, как нервная развалина — я она и есть. Мой телефон звонит, и это заставляет меня вздрогнуть. Ретт был неумолим в течение целой недели, но я все еще храню молчание. Я не готова с ним разговаривать. Или, может быть, я боюсь с ним разговаривать.

— Ты собираешься ответить?

Я наконец-то встречаюсь взглядом с отцом.

— Нет.

— Ты же знаешь, что быть достаточно счастливым на самом деле недостаточно, верно?

У меня вырывается вздох, и я вжимаюсь спиной в кресло, расправляя плечи.

— Особенно с тех пор, как ты не кажешься мне такой уж счастливой.

Я ворчу.

— У меня просто выдался такой день.

— Не вешай лапшу мне на уши, Саммер. Я наблюдал за тобой всю твою жизнь. Я знаю, как ты выглядишь, когда счастлива, совсем не так, как в последнее время. Ты знаешь, почему я здесь так усердно работаю? Долгие часы? Выходные?

Мне все равно, поэтому я говорю ему чистую правду:

— Честно говоря, я всегда полагала, что это для того, чтобы избежать необходимости проводить время рядом с Мариной. — Моя мачеха — неприятный человек.

Теперь его очередь вздрагивать. Мы мало говорим о его распутстве. Это неловко, потому что я его побочный продукт, и я не хочу слышать, как он говорит, что сожалеет об этом.

— Нет. Я делаю это, потому что мне нравится то, что я делаю. Я построил эту компанию с нуля и надрывал задницу, чтобы вывести «Хэмилтон Элит» туда, где она находится сегодня.

— Я знаю. И однажды ты сможешь передать это мне и наслаждаться роскошной пенсией.

— Нет, Саммер. Это никогда не было моей конечной целью. Я хотел показать вам, что все возможно. Что наши проступки не определяют нас. Я совершил дерьмовый поступок, но из этого вышла одна из лучших вещей в моей жизни. Отношения между Мариной и мной всегда будут напряженными, потому что, как бы я ни извинялся перед ней, я не могу заставить себя сказать, что сожалею об этом. Потому что у меня есть ты.

Слезы наворачиваются у меня на глазах.

— Да, ну, держу пари, ты не знал, что я буду так тратить твое время, когда решил оставить меня.

— Саммер, остановись. — Он наклоняется вперед, положив широкую ладонь на стол между нами. — Если Марина или тот кусок дерьма, за которого вышла замуж твоя сестра, когда-нибудь заставляли тебя чувствовать себя недостойной хотя бы на мгновение, выбрось это из головы. Ты не обуза. Ты не пустая трата времени. Ты очень желанна. И любой, кто заставляет тебя чувствовать себя кем-то меньшим, заслуживает кулак Ретта Итона в лицо. Или твой. Ты тоже можешь нанести ответный удар, понимаешь? Я буду вносить за тебя залог каждый чертов раз.

Слеза скатывается по моей щеке, и я киваю.

— Я знаю, что ты это сделаешь. И я тоже хочу быть такой для тебя. Я хочу быть здесь, помогая тебе. Продолжая твое наследие.

— Саммер. — Его голос падает, и он опускает плечи. — Это место не мое наследие. Это место, где я занимаю разум и тело. Это место — моя страсть. Мое наследие — показывать тебе, что, если ты будешь заниматься тем, что любишь, у тебя все получится. Кровью. Потом. Слезами. И очень большим количеством любви. Ты так относишься к этому месту?

Я шмыгаю носом и быстро моргаю, разглядывая сверкающий, яркий, безукоризненный современный офис. Все, чего я хочу, — запаха потных ковриков в спортзале и звона пластин на конце штанги. Я хочу открытые поля, свежий воздух и Скалистые горы на краю горизонта.

Я хочу мужчину, который пахнет кожей, выглядит крепким, как стакан бурбона, и называет меня принцессой, рисуя у меня на спине.

Я хочу, чтобы Ретт отказался от того, что он сказал.

Я хочу, чтобы он хотел меня. Больше, чем он чего-либо хочет. Я заслуживаю этого. Он научил меня этому.

— Нет, я не знаю. Я просто не хочу тебя подводить, — всхлипываю я, мой контроль дает трещину.

Отец тянется через стол, поднимает ладонь вверх и шевелит пальцами, пока я не кладу свою руку в его.

— Послушай меня внимательно, Саммер. Единственный способ, которым ты могла бы когда-либо разочаровать меня, — не жить своей жизнью в полной мере. Не гоняться за тем, что тебя вдохновляет. Ты заслуживаешь этого. И ты заслуживаешь кого-то, кто хочет этого для тебя.

Он обхватывает пальцами мое запястье, когда я пытаюсь отстраниться.

— Я не дурак. Я знаю, что между тобой и Реттом напряженные отношения после того взрыва. Но я также знаю, что мужчины не смотрят на женщину так, как он смотрит на тебя, если только они, черт возьми, не сходят с ума по ней. Я знаю, ты так привыкла угождать всем, что отдаешь и отдаешь до тех пор, пока тебе ничего не остается. Ретт немного грубоват, но, может быть, ты его сглаживаешь, а он тебя раздражает. Я не знаю. Только вы можете принимать эти решения. Но тот, кого я увидел той ночью, был человеком, который сжег бы все дотла, чтобы защитить тебя. Я видел человека, который рискнул бы всем, чтобы позаботиться о тебе.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы обо мне заботились.

— Может быть, и нет. Но этот человек показывает свою любовь к тебе на виду у всего мира. И ему насрать, кто это увидит. Он бы прокричал это с горных вершин, если бы ты его попросила. Это написано у него на лице. И тебе это определенно нужно.

Я выдыхаю и смотрю в потолок. Ретт любит меня. Это кажется таким маловероятным. Таким притянутым за уши.

— Ты собираешься в Вегас на финал?

Этим вопросом отец привлекает мое внимание.

— Ты снова пытаешься играть в сваху? Это чертовски раздражает.

— Ну так что?

— Конечно, нет. Я буду работать, чтобы компенсировать то, что твоя старая задница занемогла, — пытаюсь пошутить я. Это привычно для нас, но получается совсем вяло.

Мысль о том, что Ретт будет бороться за свой третий титул, а на трибунах не окажется ни единой души, которая действительно его знает, расстраивает. Это не должно так сильно волновать меня, но волнует. Мысль о необузданном мальчике, который потерял свою маму, у которого нет поддержки своей семьи, который едет травмированным, возможно, в последний раз, заставляет меня пролить еще больше слез. Я представляю стадион, полный незнакомых людей, подбадривающих его. Но там нет ни одного человека, который любил бы его и показывал бы ему это. И ему не с кем разделить этот момент.

— Нет, ты этого не сделаешь. Потому что ты уволена.

Я замираю и встречаюсь взглядом с отцом, на моих губах играет грустная улыбка.

— Ха. Ха. Очень смешно.

— Я не шучу. Ты уволена. У тебя есть время до конца дня, чтобы очистить свой стол, и я дам тебе шестинедельное выходное пособие.

— Ты что, шутишь? — Мой пульс учащается. Он не может говорить это всерьез. — Я пошла на юридический факультет, чтобы я могла это сделать. Чтобы я могла лучше всего подойти тебе здесь.

Он встает, отряхивая руки, как будто проделал какую-то великую работу.

— Ага. А теперь ты пойдешь и найдешь себе занятие, которое лучше всего подходит тебе. Ты перестанешь беспокоиться о том, что все остальные думают о тебе или чего хотят от тебя. И ты будешь порхать по миру и хоть раз в жизни побудешь эгоисткой. Бери то, что ты хочешь, и перестань чувствовать себя виноватой из-за этого. Поверь мне, чувство вины съест тебя заживо.

Он стучит кулаком по моему столу и широкими шагами выходит из моего кабинета, бросая через плечо:

— Мне пора на встречу.

Так непринужденно, как будто не он просто разрушил всю мою жизнь, чтобы преподать мне какой-то жестокий урок любви.

Я смотрю на себя в зеркало, промокая глаза и стараясь стереть красные пятна на шее и груди. Мое сердце колотится так сильно, что я вижу, как кожа на моем горле вздрагивает при каждом ударе.

Это успокаивает и отвлекает. Я жива, но жила ли я на самом деле? Или я просто торопилась, ставя всех остальных на первое место?

Я прижимаю ладонь к груди, чуть выше шрама, чтобы почувствовать, как пульсирует сердце.

Прогнала ли я единственного, кроме моего отца, мужчину, который ставил меня на первое место? Вышел ли он за рамки дозволенного? Или я была настолько далека от того, чего хочу, что пропустила ту часть, где мы полюбили друг друга? Я отмахнулась от него, когда он пытался сказать мне об этом?

Мы провели вместе недели. Путешествовали. Тренировались. Ели. Он отдал мне свое последнее куриное крылышко и позволил погреть о него ноги без жалоб.

Это не были громкие заявления. Но они все равно были. И я скучаю по ним, хоть в последние дни и игнорировала то, что чувствую.

Я качаю головой и провожу пальцами по волосам. Разглаживаю руками красивую темно-бордовую юбку-карандаш, которая на мне надета. Все, что у меня есть из одежды, — то, что я взяла из своего гостиничного номера, и то, что оставила в доме отца в городе. Все мои любимые вещи по-прежнему находятся на ранчо «Колодец желаний», как и значительная часть моих любимых людей.

Сделав глубокий вдох, я поворачиваюсь на высоких каблуках и выхожу из туалета, направляясь в свой офис и отказываясь идти туда так, словно меня только что уволили. Я высоко поднимаю подбородок и придаю лицу игривое выражение, позволяя своим бедрам покачиваться.

Я превращаю этот дурацкий коридор в свою взлетно-посадочную полосу.

До тех пор, пока я не заглядываю в зал заседаний и не вижу Ретта Итона, сидящего в том же кресле, в котором я встретила его два месяца назад.

Я замедляю шаг и останавливаюсь, чтобы посмотреть на него. Он откинулся на спинку стула, небрежно закинув ногу в ботинке на колено.

Он сногсшибателен — резкие черты лица, растрепанные волосы и медовые глаза. Слишком мужественный, чтобы сидеть в таком отполированном пространстве. Он подавляет его.

Он подавляет меня.

У меня сдавливает горло при одном взгляде на него. И, когда его глаза скользят, чтобы встретиться с моими через стекло, у меня такое чувство, что грудь разрывается на части.

Я слишком хорошо помню, как он двигался надо мной, помню признательность в его взгляде, когда я позировала для него в своих чапсах, и то, как он так нежно целовал меня в комнате, полной людей.

И я помню, как он сказал, что все, что мы делали, — «спали вместе пару недель». Роб сказал мне нечто подобное, когда порвал со мной, чтобы быть с моей сестрой. Что мы просто спим вместе, так что это не должно иметь значения. Тогда это задело, но на этот раз было мучительно.

Но больше всего меня ранило то, как он отмахнулся от моей заботы о нем. Он заставил меня почувствовать себя настырной сумасшедшей из-за того, что я хотела помочь ему.

И этого достаточно, чтобы подтолкнуть меня к действию. Я поворачиваю голову и продолжаю идти по коридору, сопротивляясь желанию убежать и заставляя себя казаться спокойной и собранной.

Я не чувствую себя спокойной и собранной. Но я скорее умру, черт возьми, чем позволю Ретту увидеть, как глубоко он ранил меня.

— Саммер! — Он распахивает дверь как раз в тот момент, когда я прохожу мимо. Его запах доносится до меня, как навязчивое воспоминание. — Я хочу поговорить с тобой.

— Я в порядке, спасибо, — говорю я, не оборачиваясь.

— Пожалуйста. Всего пять минут. — Умоляющая нотка в его голосе почти заставляет меня остановиться.

Почти.

— Я думаю, ты сказал достаточно. — Я смотрю на часы, гадая, как скоро смогу убраться отсюда ко всем чертям, а потом вспоминаю, что я здесь больше не работаю, так что время не имеет значения.

— Я сказал слишком мало. — Я чувствую, что он идет позади меня, его теплое твердое присутствие нависает надо мной, но не настигает меня.

— Ты только что ушел со встречи. Возвращайся.

— Эта встреча не имеет значения.

Я усмехаюсь над этим, поворачивая в свой кабинет. Мой кабинет? Мой старый кабинет?

— Ты — то, что имеет значение. — Он тянется к моей руке, и я отдергиваю ее.

Поворачиваясь, я стискиваю зубы. Чувствую себя… загнанной в угол. Как будто я могу напасть.

— Ретт. Убирайся. Отсюда.

— Ни единого чертова шанса, принцесса. — Он закрывает дверь и прислоняется к ней, сцепив руки за спиной. — Мне нужно тебе кое-что сказать, и ты выслушаешь.

Я обхожу свой стол и, пытаясь выглядеть скучающей, беру папку и открываю ее.

— Ну, учитывая, что ты запер меня здесь, я думаю, у меня действительно нет выбора.

— Нет, полагаю, выбора нет. Я пытался связаться с тобой целую неделю.

— М-м-м. — Я опускаю взгляд на папку. Хотя я даже не знаю, на что я смотрю. Все мое тело настроено на него. Честно говоря, это все, на чем я могу сосредоточиться. — Была занята.

— Брехня. Ты игнорируешь меня, и я это заслуживаю.

Я моргаю, потому что не ожидала услышать это.

— Послушай, Саммер. — Он проводит рукой по волосам, и мои пальцы покалывает при воспоминании о том, как я делала это сама. — Мне жаль. Мне так чертовски жаль. Мне жаль, что я предал твое доверие. Поверь мне, когда я говорю тебе, что это не дает мне спать по ночам.

Я бросаю на него быстрый взгляд, чтобы проверить. Он действительно выглядит усталым.

— Я прокручиваю этот диалог в голове, когда лежу в постели, думая обо всех способах, которыми я мог бы справиться с этим лучше. О способах, которыми я мог бы защитить тебя, не причинив боли.

Слезы наворачиваются у меня на глазах, потому что, очевидно, это моя новая фишка.

Всю прошлую неделю я плакала по любому поводу. Я столько лет видела стакан наполовину полным, а теперь превратилась в унылое, хнычущее, полупустое нечто.

— Черт. — Он стонет, и его тело напрягается, когда он отталкивается от двери. Как будто он заставляет себя отстраниться от меня. — Пожалуйста, не плачь. Я чертовски ненавижу, когда ты плачешь. Это как пуля в моей груди.

— Много пуль принял, да? — Мой голос слаб, и я ненавижу это.

— Нет, — хрипит он. — Но я мог бы. Ради тебя я бы мог.

Я тихо хнычу, пытаясь скрыть это.

— Хм.

— Я сказал много вещей, о которых сожалею. Больше всего о том, что я сказал о нашем времени вместе. Меня можно обвинить в разглашении твоих секретов, на защиту которых я встал по-своему небрежно. Потому что ты, возможно, еще не знаешь себе цену, но я знаю. И я с радостью дам по морде любому, кто заставит тебя усомниться в себе. Но в больнице ночью я сказал тебе то, что сделало тебе больно.

— Что ж, это сработало.

Он морщится, но продолжает:

— Я никогда не прощу себе этого.

А потом мы возвращаемся к тому, чем были раньше. Замираем во времени. Смотрим друг на друга так, словно можем найти решение всех наших проблем на наших лицах.

— Скажи мне, что делать, Саммер. Скажи мне, и я это сделаю. Я выражался неясно раньше? Сейчас я хочу быть предельно ясным. Я люблю тебя. Я полюбил тебя в тот момент, когда ты вошла в зал заседаний и усмехнулась мне, как будто знала что-то, чего не знал я. Это беспокоило меня, и я не мог перестать думать об этом. Желая знать то, что знаешь ты. Я зациклился на этом, но, думаю, я был просто зациклен на тебе.

Я перевариваю его слова, впитывая их, как кошка, греющаяся на солнце, впитывает его тепло. Его щеки краснеют, и он нервно переминается с ноги на ногу. Это слишком эмоциональный разговор для такого человека, как Ретт Итон.

— И я все еще зациклен. Я всегда буду таким. Что между нами? Для меня? Это все. Это оно. Ты — оно. Я провел годы, думая, что у меня нет кого-то, кто действительно поддерживал бы меня. Но это только потому, что я еще не встретил тебя. Ты была где-то там, желая меня. И все, что потребовалось, — одна встреча с тобой, чтобы я тоже захотел тебя. Несколько недель, чтобы я узнал, что сделаю все, чтобы поддержать тебя. — Он качает головой и выглядывает в окно. — Ты была там все это время, и теперь я знаю, что ты существуешь, и я никогда не смогу вернуться к себе прежнему. Не захотел бы, даже если бы мог.

Слезы обжигают мои щеки. Его взгляд возвращается ко мне, и он видит, как они проливаются.

— Не торопись. Делай то, что тебе нужно. Продолжай относиться ко мне холодно, ненавидь меня, сделай куклу вуду и тыкай в нее иголкой сколько угодно. Мне, блин, все равно. Я возьму все это на себя. Просто подумай о том, что я тебе говорю. Подумай о том, чтобы быть со мной. Я буду продолжать возвращаться, несмотря ни на что. Ты для меня на первом месте. Я буду продолжать пытаться, потому что я не брошу тебя. Никогда.

Слезы беззвучно текут двумя прямыми потоками, когда я смотрю, как Ретт изливает мне свою душу.

— Я ясно выразился?

Я киваю. Пораженная онемением. Чувствуя себя невероятно хрупкой.

Он кивает в ответ и поворачивается, чтобы уйти, но останавливается, когда я спрашиваю:

— Как твои ребра?

Он оглядывается через плечо.

— В порядке. С ними все в порядке, Саммер.

Я прикусываю нижнюю губу, чувствуя себя немного неловко из-за своей реакции на признание Ретта в любви ко мне.

— Ты собираешься в Вегас?

Он вздыхает и опускает глаза.

— Да.

Я снова киваю, не зная, что на это сказать. Ретт говорит, что я для него на первом месте, но собирается продолжать ездить на быках, когда знает, что этим напрашивается на неприятности. Когда знает, что это сводит меня с ума. Когда знает, что я останусь в мире без него, если что-то пойдет не так…

По-прежнему кажется, что быки и пряжка на первом месте.

Я захожу в наше с Виллой любимое место для позднего завтрака и с порога замечаю гриву ее рыжих волос, ниспадающих прямо на плечи. Две «Мимозы» стоят перед ней… и еще две оставлены по другую сторону стола.

Похоже, будет такое утро. Такое, которое нужно мне после того, как я хандрила всю неделю.

— Эй! Ты здесь! — Вилла вскакивает со стула и заключает меня в объятия. Она обнимает меня лучше всех. Она намного выше меня, так что моя голова находится примерно на уровне ее груди.

Я делаю то, что не делала с тех пор, как мы были подростками. Это наше секретное «рукопожатие». Я опускаю голову и в шутку изображаю «мотор» на ее сиськах.

— Я скучала по тебе, — говорю я в основном ее груди.

Мы обе смеемся.

— Все говорят это. — Она взъерошивает мне волосы, и мы расступаемся, улыбаясь друг другу. Иногда я так сосредоточена на ощущении, что у меня нет никакой семьи, что забываю о Вилле. С таким же успехом она могла бы быть моей семьей.

— Мне было интересно, почему ты хранишь молчание, — говорит она мне, возвращаясь на свое место и расстилая салфетку на коленях. — Подумала, что ты обезвреживаешь атомную бомбу, которую сбросили на больницу. Или, возможно, просто спасаешь лошадей направо и налево. Или слишком занята, катаясь на ковбойском шесте, чтобы поговорить со мной.

Я закатываю глаза, делая то же самое.

— Нет. Я была не в настроении.

— Потому что папочка Хэмилтон уволил тебя?

— Можем мы не называть его так? — Я тянусь за «Мимозой» и делаю глоток.

Вилла поднимает брови, смотря на меня. Она всегда шутит о том, что ей нравится мой папа. Хотя на самом деле я не знаю, насколько она шутит, потому что она постоянно присматривается к мужчинам постарше.

— Итак, он уволил тебя. Почему?

Я снова пью.

— Потому что он говорит, что мне не нравится там работать так, как следовало бы.

Она фыркает.

— Да ладно. Рада, что он вбил в тебя немного здравого смысла.

— Теперь я должна выяснить, что я хочу делать со своей жизнью. На этот вопрос трудно ответить. По сути, я провела прошлую неделю в спортивных штанах, размышляя над тем, что все, что я когда-либо делала, — то, чего, как мне казалось, хотели от меня другие люди. Я понятия не имею, чего я на самом деле хочу.

— Что ж, как двадцатипятилетняя девушка, которая работает в баре своего брата полный рабочий день, не имея других перспектив, о которых можно говорить, я выпью за это.

— Ну, ты менеджер, выполняешь офисную работу в течение дня. Это не просто работа бармена.

Она поворачивает голову, зеленые глаза оценивают меня с ухмылкой.

— Неужели? Или я напиваюсь по утрам со своей лучшей подругой?

Мы чокаемся бокалами и выпиваем первую «Мимозу», сразу же берясь за вторую.

— Итак, у тебя есть какие-нибудь идеи? — спрашивает Вилла.

— Нет, — отвечаю я слишком быстро.

— Ладно, если ты не хочешь говорить об этом, можем мы поговорить о красавчике во «Вранглерах»?

— Тьфу. — Я откидываюсь на высокую спинку мягкого кресла-качалки. Этот ресторан, мягко говоря, эклектичен. Разномастные стулья за каждым столом. Повсюду старинные люстры. Цветочные обои встречаются с полосатыми, с обоями в горошек. Это заставляет меня чувствовать себя так, словно я устраиваю чаепитие у Безумного шляпника. Разве что с «Мимозами». — Мы… Я не знаю, что мы. Он ворвался в мой офис в тот день, когда меня уволили.

Я выпиваю.

— Потому что ты игнорировала все его звонки и сообщения?

— Да.

Выпиваю.

— Что он сказал?

Выпиваю. Я провожу пальцами по губам и смотрю в большие окна на солнечную улицу в центре города, думая о том, каково это — когда Ретт прикасается к моим губам.

— Что он любит меня.

— О черт. — Вилла тоже откидывается на спинку стула. — Что ты на это ответила?

Я прикусываю нижнюю губу.

— Я спросила его, как себя чувствуют его ребра. Я не знала, что сказать. Я действительно зациклилась на том, чтобы злиться на него, так что это застало меня врасплох. Он сказал, что я у него на первом месте. Что он всегда собирается возвращаться.

Вилла тоскливо вздыхает.

— Так чертовски романтично.

— Конечно, а потом он сказал, что все еще собирается участвовать в финале, и я не знаю, что с этим делать.

— Что ты имеешь в виду?

Выпиваю. Вздох. Смотрю на свою лучшую подругу.

— Я имею в виду, что я не хочу быть девушкой, которая говорит кому-то прекратить делать то, что он любит. Все говорят ему остановиться. Ты знаешь, что его семья даже не приходит посмотреть на него, когда мероприятия проходят рядом? Он там один. И я ненавижу это.

Я снова вздыхаю, думая о том, как сильно это меня беспокоит. Вся его семья близко, но он все еще такой одинокий.

— Из-за травм плеча и ребер он не сможет ездить верхом, как обычно. Это небезопасно. Я знаю это. Он знает это. Он знает, что это может плохо кончиться — чертовски плохо. — Гнев прокрадывается в мой голос. — И он все равно собирается пойти туда и сделать это. Он оставит меня после этого, если случится что-то ужасное. Я уже собрала по кусочкам столько тяжелого дерьма в своей жизни. Я не уверена, что хочу заботиться о ком-то больше, чем он заботится о себе.

Вилла элегантно потягивает коктейль, задумчиво хмыкая. Я вижу, как крутятся колесики в ее голове, пока она обдумывает мою тираду.

— Может быть, он не знает, что значит ставить кого-то на первое место, потому что никто никогда не ставил на первое место его.

Я открываю рот, но не издаю ни звука. Я закрываю его, прокручивая эту мысль в голове. Отец позаботился о том, чтобы я всегда знала, что я для него на первом месте, независимо от того, что еще происходит в нашей жизни. И Винтер тоже.

Но Ретт… он вроде как потерялся в суете жизни и трагедий и изо всех сил пытается выжить. Неужели он действительно не знает, каково это — быть для кого-то на первом месте?

— Я вижу, что ошеломила тебя. Спасибо, что пришла на мое TED-выступление [49]. А теперь скажи мне, ты любишь этого мужчину?

Мое сердцебиение учащается, и, клянусь, я чувствую, как кровь бежит по моим венам. Я призналась в этом только самой себе. В моей голове. Но если я произнесу это вслух, это станет таким удивительно реальным.

Но, может быть, это то, что Ретту нужно от меня.

Я подношу «Мимозу» к губам, прикрываю глаза рукой и прежде, чем проглотить остаток напитка, бормочу:

— Да. — Они действительно подают их в маленьких бокалах.

А потом я сижу, закрыв лицо рукой, пытаясь понять, что это значит. Я слышу, как Вилла кричит официанту, что у нас будет еще один заход.

— С ней все в порядке? — В голосе парня звучит сомнение, потому что я, вероятно, выгляжу измотанной. Нет, но две «Мимозы» на пустой желудок тоже не лучший рецепт трезвости.

— С ней? О нет. Она в полном беспорядке. Принесите даме выпить.

Парень хихикает, и я слышу, как он уходит, в то время как я продолжаю прятаться за своей ладонью.

Я улыбаюсь, открывая глаза, чтобы сказать Вилле, что мне не нужен еще один заход, но она опустила голову, уставившись в свой телефон, и яростно водит большими пальцами по экрану.

— С кем ты переписываешься?

— Ни с кем. Я бронирую нам авиабилеты.

Я фыркаю. Она всегда выдумывает подобное дерьмо, чтобы сбить меня с толку.

— Да? Умоляю, скажи, подружка, куда мы направляемся? В Мексику? Ух. Выходные в Париже? Мы можем выпить вина у Эйфелевой башни.

— У тебя неплохой вкус для безработной.

— Пожалуйста, не напоминай мне об этом.

— Мы едем в Вегас.

Я наклоняюсь вперед и ставлю свой стакан на стол перед собой.

— Прости, что?

— Не прикидывайся дурочкой. Это неприлично. Ты слышала меня. — Она даже не поднимает на меня взгляд.

— Когда?

Ее губы медленно растягиваются в кошачьей улыбке. Она выглядит слишком довольной собой, и это сразу же вызывает у меня в голове тревожные звоночки.

— Через несколько часов. Мы доберемся туда как раз вовремя, чтобы поужинать и отправиться на родео. Может быть, сегодня вечером я тоже поеду верхом на ковбое. — Она подмигивает, и я смотрю на нее, разинув рот.

— Ты ведь даже не шутишь, да?

— С чего бы мне шутить по этому поводу? — Она хмурит брови.

— Ты ненормальная.

Вилла слегка смеется, проводя пальцем по краю своего бокала с шампанским.

— Некоторые люди сказали бы, что это свойственно рыжим.

— Я не знаю, хорошая ли это идея.

Официант ставит наши напитки на стол и смотрит на меня, вероятно, проверяя, не покачиваюсь ли я на своем месте или что-то в этом роде.

— Это отличная идея. Будет весело. И ты получишь своего Прекрасного принца. Всегда пожалуйста.

Тишина растягивается между нами, пока я смотрю на нее сверху вниз. Особенность Виллы в том, что на нее нельзя смотреть свысока. Не совсем. Она слишком напориста. Она просто смотрит в ответ, выгибая одну красивую бровь.

— Если это твой последний момент на земле, хотела бы ты…

Я поднимаю руку, чтобы остановить ее, качая головой.

— Я хочу, чтобы люди перестали использовать это высказывание против меня. — Я прерывисто вздыхаю и пью. Потому что сегодня я отправляюсь в Вегас. Потому что в свои последние мгновения я бы хотела быть с Реттом.

Я бы хотела, чтобы он знал, что я тоже его люблю. Каждую глупую, импульсивную, сломанную косточку в его теле.

Парни болтают вокруг меня, пока я перевязываю руки. Я пытаюсь отстраниться от них, чтобы проскользнуть в ту зону, где все уходит на второй план, и работа, ради которой я пришел сюда сегодня вечером — это единственное, что я вижу.

Но единственное, что я вижу, — красивая девушка с веснушками на переносице, большими, как у лани, глазами, которые смотрят на меня так, будто меня стоит знать, и острым язычком, который заставляет меня смеяться.

Последние две недели я провел, прокручивая в голове все, что было между нами. Думая о заботе, которую она вложила в мое исцеление, об энергии, с которой она планировала благоприятные интервью для меня, о том, как она свистела мне в толпе. Я находил ее там каждый раз, и в моей груди покалывает от сожаления и осознания того, что ее не будет здесь сегодня вечером.

Я почувствовал вкус того, каково это — когда кто-то появляется здесь ради тебя, и теперь я жажду этого. Потребовалось всего два месяца, чтобы захотеть проводить каждое мгновение с другим человеком. Чтобы начать постоянно думать об этом другом человеке. Чтобы почувствовать, что она принадлежит мне.

И я принадлежу ей.

Это самая безумная, необъяснимая вещь, которая когда-либо случалась со мной. И это о чем-то говорит, учитывая все дерьмо, которое я творил.

— Готов? — Тео хлопает меня по плечу, и я вздрагиваю. Ребра уже не болят так, как раньше. Но они при этом не абсолютно здоровы. И ничто не может это компенсировать, потому что плечо тоже все еще в дерьме. Сопровождающие врачи собрали меня по кусочкам, как могли. И, по крайней мере, они не упрекали меня из-за того, что я собираюсь делать сегодня вечером.

— Ты же не позволишь Эмметту победить, верно?

Вспышка сомнения мелькает в моем сознании. Я отталкиваю ее прочь.

— Ни за что.

Я вытащил хорошего быка. Злобного быка. Быка, который делает человека человеком или ломает его, если он берет его на пробежку. У меня есть преимущество — я еду последним. И это значит, что я буду знать, как сильно мне нужно постараться, чтобы заполучить эту пряжку.

Пряжку, которых у меня уже две.

Я не смог отмахнуться от слов моего брата. Сколько будет достаточно? Это вопрос, над которым я размышлял в течение нескольких недель. Рассматривая со всех точек зрения, чтобы понять, могу ли я на это ответить.

Но я не могу.

Я не знаю, когда будет достаточно. Все, что я знаю, — что я все еще чувствую себя неполноценным. Как будто я еще не закончил — как будто я все еще что-то ищу.

— Я иду первым. — Тео ухмыляется. — Яйца к стенке. Верно, босс?

Я улыбаюсь, но улыбка выходит натянутой. До той ночи, когда он был нокаутирован, я никогда не нервничал за него. Я убедил его, что ему нужно надеть шлем. Что фанатки ковбоев все равно захотят его, если он наденет шлем, потому что они предпочитают его ходячую, говорящую версию растительной.

Я киваю.

— Ты знаешь это, малыш. Ударь их шпорами.

Мы крепко пожимаем друг другу руки и хлопаем друг друга по плечу. От этого мне чертовски больно. Он поворачивается и выходит из комнаты, направляясь по туннелю к арене.

Обычно я бы отправился понаблюдать за ним, но сейчас неподходящее время, и я это знаю. Мне не нужно смотреть, как других парней сбрасывают. Прямо сейчас мне нужно сосредоточиться на себе. Возвести ментальные стены.

Я смотрю, как они уходят один за другим, и остаюсь сидеть сгорбленным, упершись локтями в колени и свесив руки между ними. Мои ботинки изношены, разбиты, вероятно, на последнем издыхании. Мы родственные души, мои ботинки и я. Я позволяю своему взгляду блуждать по спонсорским нашивкам на моем жилете, рассматриваю каждую из них. Я носил их с такой гордостью, но сегодня не могу не задаться вопросом, стоит ли рисковать своей жизнью, чтобы сохранить их. Это мысль, которая действительно никогда раньше не приходила мне в голову.

Я отталкиваю ее прочь.

Дверь открывается, и звуки шоу снаружи проникают в комнату. Гул толпы. Хлопающие звуки фейерверка. Грохот голоса диктора. Все так знакомо, это как саундтрек к моей жизни.

— Твоя очередь, Итон. — Тео ухмыляется мне у двери.

— Почему ты улыбаешься, как серийный убийца?

Он улыбается еще шире. Он напоминает мне своего отца. Это место напоминает мне о его отце. В тот год мы все наблюдали за его падением. Дрожь пробегает у меня по спине.

— Эмметт не побил мой счет. Только ты и я, старина.

Одна сторона моей щеки приподнимается, и я впитываю его волнение и энтузиазм. Я думаю, что раньше тоже был таким. Теперь я просто выполняю все необходимые действия.

— Горжусь тобой. — Я хлопаю его по спине, проходя мимо, и иду по темному туннелю к блеску и роскоши арены. На этом мероприятии даже есть болельщицы. Это шоу в Вегасе.

Я не делаю свои растяжки, потому что не думаю, что они имеют значение сегодня вечером. Все напряжено и болезненно.

Три ступеньки вверх, и я в промежуточной зоне, надеваю шлем, наблюдаю, как мой бык, Грязный Макнасти — подходящее чертово имя — агрессивно несется вниз по желобу. Он фыркает и трясет головой, хвост хлещет его по боку, как хлыст. Он взбудоражен.

И впервые за свою одиннадцатилетнюю профессиональную карьеру я чувствую его.

Страх.

Я отодвигаю его в сторону, взбираюсь на забор и смотрю вниз на широкую мускулистую спину быка. Две тысячи фунтов чистой мускулатуры. Он гремит панелями, когда крушит их.

— Запрыгивай, когда будешь готов, — говорит один из тренеров, показывая мне поднятый большой палец.

Большой палец вверх.

Этот момент не кажется мне удачным. Такое чувство, что я вот-вот проведу восемь секунд в мучительной боли.

Я киваю и забираюсь на быка, отбрасывая все это прочь, пытаясь обрести тишину — спокойствие. Я провожу рукой по веревке, позволяя неровностям вибрировать в моей руке, наблюдая за повторением движения, пытаясь потеряться в нем.

Но шум толпы усиливается, и когда я смотрю на большой экран, то вижу видеозапись, на которой я прыгаю к Тео, лежащему без сознания. Я еще не смотрел ее. И не планировал.

Я смотрю, как бык бьет меня, подбрасывая в воздух, прежде чем снова повернуться к родео-клоуну и покинуть арену. Я приземляюсь на больное плечо и перекатываюсь на колени, обхватив руками бок.

Все могло быть намного хуже.

Вспышка страха снова вспыхивает в глубине моего сознания. Мой желудок сжимается.

Я думаю о Саммер. Удачи.

Качая головой, я снова смотрю вниз и вдеваю перчатку в веревку, затягивая ее до тех пор, пока не станет как надо.

Но это неправильно.

Резкий свист привлекает мое внимание к трибунам. До Саммер я не обращал внимания на толпу, теперь я чувствую, что у меня есть радар на нее. И какой-то придурок, который свистит точно так же, мешает мне сосредоточиться.

Мой взгляд ловит белую вспышку, и мир вокруг меня становится расплывчатым.

Саммер здесь.

На ней белое льняное платье, и она выглядит чертовой белой вороной.

Моей чертовой вороной.

Я моргаю. Снова моргаю. Как будто она может быть ненастоящей. Зачем ей проделывать весь этот путь сюда, чтобы посмотреть, как я делаю то, что, по ее мнению, я явно не должен делать?

Кип сказал мне, что уволил ее, так что я знаю, что это не работа.

Я смотрю на нее, и мне кажется, она смотрит в ответ. Через грунтовое кольцо. Через толпу. Мы встречаемся взглядами и теряемся друг в друге.

Она показывает мне маленький поднятый вверх большой палец, отчего у меня щемит в груди при воспоминании о том, как мы были с ней в дороге. Все, что я могу сделать, — это посмотреть в ответ. Я всегда, черт возьми, пялюсь на нее.

Я хочу провести остаток своей жизни, пялясь на нее.

Затем она произносит одними губами:

— Я люблю тебя.

Я сжимаю челюсть, и что-то обрывается внутри меня. Страх накатывает, как приливная волна, и я выдергиваю руку, хватаясь за ограждение, чтобы подтянуться.

Слава. Пряжка. Ничего из этого не имеет значения. Ни капельки. Все, чего я хочу, — услышать эти слова из ее уст.

Я не хочу тратить свои последние мгновения на быка. Я хочу провести их, слушая, как она шепчет это мне на ухо.

А потом я ухожу, перекидывая ногу через забор.

— Итон! Что ты делаешь? — окликает меня тренер, когда я спрыгиваю на лестничную площадку и бросаю шлем, чтобы достать вместо него свою любимую коричневую шляпу.

— С меня хватит.

— Что? — Парень выглядит по-настоящему сбитым с толку.

— Считайте, что это мое уведомление о завершении карьеры. Я ухожу. Этот бык получает выходной на ночь.

И Тео выигрывает свой первый титул чемпиона мира.

И я живу, чтобы вдохнуть еще один день. Тоже довольно важная часть.

Я шагаю через сценическую площадку, направляясь прямо к двери, которая ведет на трибуны. Это все предположения, потому что у меня есть только общее представление о том, где находится Саммер.

Но я сказал ей, что буду продолжать возвращаться за ней. Что я никогда не остановлюсь. И это то, что я собираюсь сделать.

Я поднимаюсь по лестнице и оказываюсь в оживленной секции, пытаясь выбрать между секциями сто шестнадцать и сто пятнадцать. Я выбираю сто шестнадцатую и взлетаю по лестнице, не обращая внимания на боль в ребрах. У меня туннельное зрение, и я промахнулся на один раздел.

Но мне все равно. Вместо того чтобы спуститься обратно, я сворачиваю в один из проходов. Я вижу, как Саммер стоит, прижав ладони к щекам, с белым, как простыня, лицом. Глаза наполнились влагой.

Я сделал это. Я хочу никогда больше не заставлять ее плакать.

— Простите. Извините. — Я улыбаюсь и проталкиваюсь вниз, когда люди расступаются, чтобы дать мне пройти.

— Могу я взять автограф? — спрашивает кто-то.

— Через минуту. Сначала нужно кое-что сделать.

Шепот следует за мной по всей секции, а затем я оказываюсь на месте Саммер у прохода. Она стоит на цыпочках, ко мне спиной, и все еще смотрит вниз, на желоб для быков, пытаясь заглянуть в зону подготовки. Понятия не имея, что я вообще больше туда не вернусь.

Я определенно завершу карьеру на самом драматичном моменте в этом сезоне, так что, возможно, это уже что-то.

Я не могу остановиться. Я тянусь к ней. Вздыхаю, когда мои руки обхватывают ее плечи. Как будто вся тревога, которая клубилась внутри меня, просто улетучивается.

Как будто я нашел то, что искал, — того, кого я искал.

Она поворачивается ко мне и смотрит на меня своими большими карими глазами лани. Ее губы идеально пухлые.

— Что ты делаешь? — Она выдыхает, руки мгновенно опускаются на мою грудь, будто она проверяет, реален ли я.

— Я мог бы спросить тебя о том же, принцесса.

— Черт возьми, он тоже называет тебя принцессой? Фу. Несправедливо. — Долговязая рыжеволосая девушка, стоящая позади нее, скрещивает руки на груди и закатывает глаза. Но у нее игривое выражение лица. Она мне нравится.

Саммер игнорирует ее, настолько теряясь в моих глазах, что на мгновение кажется, что она где-то в другом месте.

— Я просто… Я должна была быть здесь. Я не могла вынести мысли о том, что ты будешь здесь один. Ты… — Ее голос срывается, а на глазах выступают слезы. — Ты для меня тоже все.

Случайная слеза скатывается по ее щеке, и я смахиваю ее, прежде чем нежно убрать ее волосы за ухо и обхватить ее голову ладонью.

— Пожалуйста, не плачь. Когда ты плачешь, это убивает меня. — Я притягиваю ее ближе, прижимая к своей груди.

И это кажется таким чертовски правильным. Ее руки нежно обвиваются вокруг меня, пальцы осторожно скользят по больным ребрам. Она всегда думает обо мне.

Точно так же, как я всегда думаю о ней. Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что это значит и как я ей это докажу.

Может быть, я просто такой тупой, как говорит Кейд.

— Тебе нужно вернуться туда и оседлать своего быка. Это твой чемпионат, ты должен выиграть. — Она шмыгает носом у меня на груди.

Я слышу болтовню окружающих и голос комментатора, но ничего не могу разобрать. Женщина передо мной находится в центре моего внимания. Она центр моей вселенной.

Кривая улыбка касается моих губ, и я приподнимаю ее голову, чтобы она посмотрела на меня. Она такая маленькая и хрупкая в моих объятиях, и я не упускаю из виду, как она дрожит, когда я провожу большим пальцем по ее губам.

— Скажи это. Я хочу услышать.

Ее ресницы трепещут, слипшиеся от слез. А потом она снова заглядывает мне в глаза. Моя грудь сжимается, и я притягиваю ее ближе, так что наши тела соприкасаются.

Мне все равно, кто смотрит.

— Я люблю тебя, — говорит она. Ее голос мягкий, но уверенный.

Я смотрю на нее сверху вниз и задаюсь вопросом о том, что, черт возьми, я сделал, чтобы мне так чертовски повезло.

— Я тоже тебя люблю. И мне не нужно ехать сегодня вечером. Или когда-либо еще. Услышать это из твоих уст — самая большая победа в моей жизни.

Я беру свою шляпу и водружаю ей на голову. Точно так же, как я обещал себе, что сделаю это.

А потом я целую ее.

Сначала мягко и испытующе, но она хватается за мою рубашку, и все становится немного отчаянным. Она стонет и просовывает свой язык мне в рот. Моя нетерпеливая девочка всегда делает это первой.

Это лучший поцелуй в моей жизни. Это лучший момент в моей жизни. Потому что я нашел ту часть, которая отсутствовала. Я понятия не имею, чем я собираюсь заниматься остаток своей жизни, но я знаю, что собираюсь делать это с Саммер. Я собираюсь продолжать возвращаться, продолжать доказывать ей, что вместе нам лучше.

Итак, мы стоим здесь и целуемся. Под включенными камерами. Посреди огромной толпы. Без сомнения, это вызывает у некоторых удивление. Мы делаем заявление, и нам наплевать, кто нас увидит.

Мы выбираем друг друга. Находим друг друга. Показываем, кто мы друг для друга.

И все в этом моменте безупречно.

Я считаю в уме, когда в последний раз занимался сексом.

Или, по крайней мере, я пытаюсь.

Два года? Три года? Было ли это в тот единственный раз в январе, когда я провел ночь в городе? Как давно это вообще было? Еще раз, как звали ту цыпочку?

Женщина передо мной сдвигается, выпячивая одно бедро, узкие джинсы обтягивают упругую задницу. Складка под щекой почти так же соблазнительна, как колыхание ее медных волос, струящихся по стройной спине.

Она отвлекает. Обтягивающая рубашка, заправленная в обтягивающие джинсы. Каждый гребаный изгиб на виду.

Я совсем сбиваюсь со счета. В любом случае, именно ее вид передо мной в очереди за кофе заставляет меня считать.

Вывод в том, что секс у меня был так давно, что я даже не помню. Но нельзя забывать, почему я даже не позволяю себе рассматривать представительниц противоположного пола.

Ребенок, которого я воспитываю один. Ранчо, которым я управляю сам. Миллион обязанностей. Слишком мало времени. Недостаточно даже для сна.

Времени для себя уже давно не было. Я просто не осознавал, как долго.

— Что я могу вам предложить, мэм?

Женщина передо мной смеется, и это напоминает мне о колокольчиках на моем заднем крыльце, которые звенят, когда ветер танцует в них, — это мелодичное и воздушное звучание.

Какой смех.

Это смех, который я бы узнал. Я определенно никогда не встречал эту женщину. Я бы запомнил его, потому что я знаю всех в Честнат-Спрингс.

— Мэм? Я не знаю, что я чувствую по этому поводу, — говорит она, и, клянусь, я слышу улыбку в ее голосе. Интересно, подходят ли ее губы ко всему остальному?

Эллен, хозяйка «Ле памплемус» [50], маленькой кофейни для гурманов, улыбается ей.

— Ну а как бы ты хотела, чтобы я тебя называла? Обычно я узнаю каждое лицо, которое входит в мою дверь, но не твое.

Ах, дело не только во мне. Я немного наклоняюсь вперед, надеясь расслышать имя. Но один работник выбирает именно этот момент, чтобы помолоть кофе. Это заставляет меня скрипеть зубами.

Я не понимаю, почему я хочу знать имя этой женщины. Я просто хочу. Я из маленького городка, мне позволено быть любопытным. Это все, что у меня есть.

Когда скрежещущий звук прекращается, морщинистое лицо Эллен озаряется.

— Какое красивое имя.

— Спасибо, — отвечает женщина передо мной, а потом спрашивает: — Почему это место называется «Грейпфрут»?

Эллен весело хмыкает и ухмыляется со своей стороны прилавка.

— Я сказала своему мужу, что хочу назвать магазин как-нибудь необычно. По-французски. Он ответил, что единственное, что он умеет говорить по-французски, — le pamplemousse. Мне это показалось достаточно подходящим, и теперь это похоже на маленькую шутку между нами. — Ее взгляд, когда она упоминает мужа, и я чувствую укол зависти в груди.

Сопровождаемый вспышкой раздражения.

Единственная причина, по которой я не ворчу по поводу их медленной дурацкой болтовни, заключается в том, что я слишком занят борьбой с публичным стояком из-за смеха этой цыпочки. При обычных обстоятельствах меня бы разозлило, что на то, чтобы выпить кофе, уходит так чертовски много времени. Я сказал своему отцу, что вернусь, чтобы забрать Люка — я смотрю на часы — прямо сейчас. Мне нужно вернуться, чтобы я мог встретиться с Саммер и человеком, который, надеюсь, станет няней Люка.

Но мой разум блуждает так, как я не позволял ему в буквальном смысле годами. Так что, может быть, мне суждено просто наслаждаться поездкой. Может быть, это нормально — позволять себе что-то чувствовать.

— Я возьму средний, очень горячий, без пены, полусладкий… — Я слегка закатываю глаза и опускаю поля своей черной шляпы. Конечно, у незнакомки с потрясающей фигурой должен быть раздражающе длинный и сложный заказ.

— С тебя три доллара семьдесят пять центов, — говорит Эллен, не отрывая глаз от сенсорного экрана кассового аппарата. Незнакомка роется в своей огромной сумке, явно ища бумажник.

— О черт, — бормочет она, и краем глаза я вижу, как что-то падает из ее сумочки на полированный бетонный пол, прямо к ее ногам в сандалиях.

Даже не думая об этом, я опускаюсь на корточки и смахиваю черную ткань с пола. Я вижу, как ее ноги поворачиваются, и она поднимается.

— Держите, — говорю я, и мой голос становится хриплым, в груди у меня нервно покалывает. Разговаривать с незнакомыми женщинами не самый отточенный мой навык.

Хмуриться на них? Я профессионал.

— О боже мой, — говорит она.

Теперь, стоя, я хорошо вижу ее лицо. Мои ноги прирастают к земле, а легкие перестают работать. По ее смеху я представлял ее лицо другим. Но у нее кошачьи глаза, изогнутые брови и молочно-белая кожа.

Она чертовски сногсшибательна.

И щеки у нее красные, как пожарная машина.

— Мне так жаль, — выдыхает она, прижимая руку к розовым губам.

— Ничего страшного. Все в порядке, — говорю я, но у меня все еще такое чувство, будто все происходит в замедленной съемке. Мне трудно понять происходящее, я все еще слишком зациклен на ее лице.

И черт.

Ее сиськи.

Я официально жуткий старик. Я опускаю взгляд к своему кулаку, мягкая ткань выглядывает из-под моих пальцев.

Она стонет, когда мои пальцы разжимаются. И медленно, но верно, я понимаю, почему она ведет себя так испуганно из-за того, что я был джентльменом и поднял ее…

Трусики.

Я смотрю на клочок черной ткани в своей руке, и мне кажется, что все вокруг нас становится размытым. Мои глаза устремляются на ее, такие широкие и зеленые. В них так много оттенков. Они как мозаика.

Я не известен своими улыбками, но уголки моего рта приподнимаются.

— Вы, э-э, уронили свои трусики, мэм.

Сдавленный смешок вырывается у нее, когда ее взгляд мечется от моей руки обратно к моему лицу.

— Вау. Это неловко. Я действительно…

— Твой кофе готов, милая! — зовет Эллен.

Рыжеволосая женщина отворачивает лицо, явно испытывая облегчение от того, что ее прервали.

— Спасибо! — кричит она в ответ как-то слишком радостно, кладет пятерку на стойку и хватает бумажный стаканчик. Не оглядываясь, она направляется прямиком к двери. Как будто она не может убежать достаточно быстро. — Оставь сдачу себе! Увидимся снова!

Клянусь, я слышу, как она тихонько хихикает, когда проносится мимо, явно избегая моего взгляда и бормоча что-то себе под нос о том, что это хорошая история, которую она однажды расскажет своим детям.

Я рассеянно задаюсь вопросом, какие, черт возьми, истории эта женщина планирует рассказывать своим будущим детям, прежде чем окликаю ее.

— Ты забыла свои… — Я замолкаю, потому что отказываюсь кричать об этом через кофейню, полную людей, с которыми мне приходится сталкиваться изо дня в день.

Она поворачивается и прижимается спиной к двери, на мгновение задерживая на мне взгляд, едва сдерживаемое веселье отражается в каждой черте лица.

— Что нашел — твое, — говорит она, пожимая плечами.

Теперь она действительно смеется, глубоко, тепло и так чертовски забавно. Затем она выходит на залитую солнцем улицу, волосы сияют, как огонь, а бедра покачиваются так, словно она хозяйка этого города.

Она оставляет меня ошеломленным.

И, когда я снова смотрю на свою раскрытую ладонь, до меня доходит, что ее давно нет. Я понятия не имею, как ее зовут, и я все еще здесь…

Держу ее трусики.