<p>Борис Петров</p> <p>Василиск</p>

Москва-Белгород 03.2013-03.2016

Пламя костра искрящимся знаменем, то взмывающим ввысь, подбадриваемым веселым треском еловых веток, то падающим ниц перед могучим дыханием ноябрьского ветра, разрезало толщу непроглядной тьмы. Небо затянулось холодным серым одеялом грозовых облаков, предвещая далекими раскатами грома веселую ночку. Сильный порыв ветра— и затрещали деревянные опоры палатки, стянутые намертво парашютными стропами.

Вокруг костра, прижавшись тесно друг к другу, сидели четверо парней и три девушки. Завывания ветра и грохотание ворчавших богов их не волновали. Веселая компания, вытянув промокшие ноги к костру, шумно и с хорошим аппетитом, который бывает у городских после длительного нахождения на природе, поедала парящую в черном котелке перловку с тушенкой.

— Все-таки молодец Леха, что вытащил нас сюда, сама бы я никогда не поехала! — запихивая в рот очередную полную ложку каши, звонко воскликнула худенькая девушка с немного всклокоченными, торчащими из-под толстой вязаной шапки, черными волосами. Покончив с кашей, она деловито подошла к котелку, и нагрузила себе еще одну полную тарелку.

— Смотри, как Анька уплетает, самая маленькая, а ест как мужик! — заржал здоровый парень на другом конце костра, добродушно толкнув своего соседа в бок.

— Завидно, да? — огрызнулась, показав язык, девушка в зеленой шапке.

— Да куда уж тебе, Витек, с ней тягаться, она полк солдат обожрет! — ответил сосед здоровяка, очерчивая в воздухе воображаемую огромную тарелку.

— Что выпристали, хороший аппетит— залог здоровья, — ответила с другого конца блондинка в красной шапке, осторожно отправляя в рот обжигающее походное блюдо.

— Да что ты, Наташ, мы с Коляном не придираемся, мы восхищаемся! — хором пробасили мужики.

— Своим примером будет демонстрировать пациентам отличный обмен веществ, ходячий стенд! — наигранно праздничным тоном добавил молодой человек в старой, потрепанной армейской ветровке. Чуть ссутулившись, он методично поглощал кашу, старательно пережевывая каждую порцию. Небольшие очки в черной оправе прочно вцепились дужками в темные, чуть вьющееся волосы; взгляд был немного напряженным, но в тоже время слегка удивленным, отчего он несколько походил на молодого преподавателя, разбирающего очередную ахинею в студенческих работах.

Аня, ничуть не смущаясь, продолжала наворачивать кашу, хитро поглядывая на ребят.

— Эх! Хорошо! — отставив тарелку, потянулась третья девушка, распустив по плечам светло-русые волосы. Собрав их в косичку, она огляделась, посмотрела внимательно на небо и твердо заявила.

— Значит так, пацаны спят в палатке, прекрасные дамы — в машине. Не хватало нам еще тут простудиться.

— А нас не жалко, а, доктор Орлова? — отозвался черноволосый парень, собирая у всех пустые тарелки.

— Тебя, Марат, уж точно не жалко, — ответила Ольга, поигрывая косичкой.

— Вот и вся любовь, жестокосердечная, как ты людей лечить будешь?

— Не беспокойся, нормально буду, — спокойно ответила Ольга, не обращая внимания на театральный гнев Марата. Закончив с прической, она резво вскочила и начала собирать разложенные около костра вещи. Несмотря на якобы возникшую напряженность, работали только Марат и Ольга. После сборов она все передала Марату, который уже стоял чуть поодаль костра, ожидая последнюю партию.

— Смотри не простудись мне! — негромко, но твердо сказала Ольга, быстро чмокнув Марата в щеку.

— Да, семейная жизнь она такая, — растягивая слова, проговорил Витька, — штука серьезная.

— Не паясничай, Широков, — начала было Ольга, но заметив затаившийся смех в лицах друзей, махнула на них рукой и, свернув свободные пледы, направилась к машинам.

— Вот ты, Наташ, когда собираешься замуж? — спросил между делом Коля, осторожно допивая горячий чай из эмалированной кружки.

Наташа покраснела, слегка отвернув лицо от костра. Увидев смущение подруги, Анька, схватив горсть конфет из коробки, сунула пару штук в руки Наташе.

— А за кого ж выходить, когда вокруг одни крокодилы? — скрипучимстарушечьим голосом ответила Анька, примеряясь к тому, какую конфету съесть первой.

— Ну почему крокодилы, — удивился Витька и, нахмурившись, полез за сигаретами.

— Ты, паровоз, не крокодил, ты, скорее, медведь! — запихав сразу две конфеты, с набитым ртом, прожевала Анька.

— На медведя согласен, — довольно пыхнул Витька.

— Где ж твоя медведица? — от машины раздался звонкий голос Ольги.

— Я бы не называл Катю медведицей, — тихо проговорил Алексей, подбрасывая пару веток в костер. Костер полыхнул сильнее и довольно затрещал свежим лакомством.

— Да, Катя может и врезать, за такое сравнение, — задумчиво проговорил Витя, держа во рту сигарету как заправский моряк.

— Ну что вы как дети, не солидно уже, — учительским тоном сказала Наташа, протянув одну из конфет Коле.

— Не спеши прощаться с детством, потом будешь с благодарностьювспоминать, а ничего уже не вернешь, — задумчиво проговорил Алексей, надев очки. В очках его взгляд перестал быть столь суровым, но некоторая удивленность во взгляде осталась.

— Так, профессору больше не наливать! — выпалил Витька, отодвигая бутылку с ромом к себе. Наташа прыснула и прижалась плечом к подсевшему Коле.

— Голова! — Анька подошла к Лехе сзади и стала трепать его волосы. Алексей, будто не замечая, продолжил:

— Нет, серьезно, ребят, задумывались ли вы, какое время было самым счастливым? Будет ли нам что вспомнить?

— Как мрачно, — проговорила Наташа, сильно сжав руку Коле. Коля ласково, что не очень смотрелось с его на вид злым, сильно небритым лицом, обнял ее, стараясь согреть, хотя жар от костра не ослабел ни на долю градуса.

Все замолчали, Аня перестала взъерошивать голову Алексея, с интересом поглядывая на лица друзей.

— Я думаю, что у нас еще вся жизнь впереди. Кто знает, что мы будем вспоминать потом, быть может, сегодняшний вечер в лесу? — Марат подбросил несколько дров в костер, и, приняв от Вити сигарету, сел к костру.

Ребята смотрели на пламя, каждый погруженный в свои мысли. Витя разлил по стаканам остатки рома. Вдыхая аромат далеких берегов, друзья, выпили, побросав бумажные стаканы в огонь.

Пламя костра то яростно вгрызалось в свежие поленья при порывах ветра, то бережно лизало огненными языками уже начавшую чернеть кору березы. Вечер близился к ночи, когда все определились с ночлегом. Костер остался догорать, поддерживаемый остатками веток, которые бросал Алексей, наблюдая за тем, как ночное небо свинцовым одеялом накрывало верхушки столетних сосен.

Сильный дождь неистово бил по крышам, норовя водяными стрелами пробить столь хлипкие заблуждения людей перед силами могучей стихии. Улицы давно превратились в один большой селевой поток, который проносил на себе помимо грязи со всех сточных канавЭринбурга пустые корзины, колеса телег и несколько трупов бродячих собак.

Аптекарь Штейн, стараясь идти по верхней части дороги под небольшими навесами из торговых вывесок, спешил в сторону городской ратуши.

«Адова погодка, ничего не скажешь! — с некоторой ожесточенностью думал он про себя. Ноги хлюпали в промокших насквозь сапогах, которые после ремонта оказались еще и дырявыми, но уже в другом месте».

Помимо проклятий, обращенных к стихии и сапожнику, в голове его крутилась одна назойливая мысль. А что, если он окажется не прав? Что, если он…. Но думать об этом не хотелось, ведь в ином случае— это обвинение в колдовстве и в лучшем случае его тихо зарежут в камере, учитывая прошлые заслуги, а в худшем…

Аптекарь поежился от порыва ветра, пронизывающего его сквозь промокшую одежду, но больше его бросила в холод мысль о костре, он несколько раз видел еще ребенком, как этих бедных женщин сжигали на кострах, и теперь, ни за что на свете он не хотел кончить так же. Тем более, что имеющиеся у него знания позволяли ему представить, что может испытывать человек, подвергаемый такой пытке.

Оступившись на мокрой кочке, он чуть не выронил в поток небольшой саквояж с инструментом, отчего потревоженные пассажиры недовольно зазвенели глухим металлическим лязгом.

Путь от аптеки до ратуши нельзя сказать, что был далек, но сегодня он казался слишком уж долгим. Бегущий впереди слуга бургомистра, то и дело оглядывался, как уже немолодой аптекарь старался аккуратно преодолевать препятствия на своем пути, но все же каждый раз поскальзывался и со всего размаху попадал ногой в лужу, обрызгивая себя по пояс.

— Быстрее, герр Штейн, бургомистр сказал, что дело плохо, — скулил слуга, — ведь если мы опоздаем, меня казнят. А у меня пятеро детей, кто их кормить будет?

— Я стараюсь, Альберт, стараюсь. Угораздило же его жену съесть что-то несвежее именно сегодня!

— Мы почти пришли, герр Штейн, давайте я понесу Ваш саквояж?

— Нет, спасибо, я сам, — твердо ответил аптекарь, сильнее сжимая в руках ручку.

Они резко повернули на узкую улочку, где в обычный день аптекарь и не решился бы пройтись, так как местные жители имели особенность сливать помои на голову зазевавшимся прохожим. Теперь же ее можно сказать помыли, да и окна были плотно задраены. Город тихо пережидал бурю, стараясь не шуметь и не жечь ламп.

— Скажите, герр Штейн, а долго еще продлится буря?

— Почему ты меня спрашиваешь? Откуда мне знать? Я же не заведую небесной канцелярией. Но судя по давлению, еще пару деньков, к среде утихнет.

— Моя жена говорит, что Вы знаете все. Давеча хотел у падре спросить, но она сказала, что лучше спросить у Вас, все равно кроме пустых слов и отъема денег отец Довжик ничего и не скажет. Ее по-хорошему за такие слова надо бы сдать куда положено, но ведь это моя жена. Дал я ей хорошенько, а потом задумался.

— О чем задумался? Жену ты не бей, она у тебя хорошая, умная, не то, что ты.

— Что правда— то правда. Я-то дурак дураком. Я вот что подумал, ведь все в руках божьих, но от смерти моего младшего спасли вы. Вы получается тоже бог?

— Вот теперь тебя надо бы сдать. Не вздумай это обсуждать еще с кем-нибудь, мой тебе совет. Я аптекарь, твой ребенок просто болел лихорадкой, сколько я раз вам говорил— не пускать детей в мокрой одежде на улицу, вот и продуло его.

— Жена каждый раз просит передать Вам благодарность, денег-то мы Вам дать не можем, может, отработать надо, полы помыть, огород вспахать?

— Не надо, дело прошлое. Дай мне одно обещание.

— Все что угодно, герр Штейн!

— Жену свою чтобы больше не бил, балбес!

— Хорошо! Но если она опять будет…?

— Даже если опять. Лучше подумай, почему, она так говорит.

Слуга задумался, почесал мокрую голову, и на мгновение показалось, что в его лице отразилось что-то вроде понимания, но потом лицо снова приобрело налет обычной городской дебильности.

Вдалеке показалась площадь, они вышли из узкого прохода, где уже давно не могла протиснуться ни одна телега из-за того, что один из домов начал плавно оседать, чуть сместившись в сторону.

Подойдя к массивной дубовой двери ратуши, слуга затарабанилкованым молотом, висевшим рядом.

Лязгнули замки, двери чуть приоткрылись, пустив наружу щелочку тусклого масляного света. В полоске света появилось испуганное узкое лицо девушки. Осмотрев две промокшие фигуры, она попыталась шире открыть тяжелые двери, но, толкая ее вперед, сама скользила по полу обратно.

Альберт с силой дернул дверь, и они вошли с аптекарем внутрь.

Навстречу выбежал краснолицый, толстый, чуть лысеющий мужчина. Издали он напоминал сытого борова, одетого в дорогой сюртук.

— Герр Штейн, у нас беда. Даже не знаем, что делать. Просто ужас. Вы понимаете, что бедная Матильда никак не может. Просто никак. Мне иногда кажется, что ее скоро разорвет на части… — тараторил мужчина.

— Постойте, герр бургомистр. Дайте я хотя бы сниму мокрый плащ и шляпу.

— Пожалуйста, но поймите, у нас мало времени. Счет идет просто на секунды!

В дверях показался отец Довжик, зло смотревший на гостя.

— Вы ее уже отпевать собрались? нерановато ли?

— Как Вы можете, отец Довжик— наш добрый друг, он помогает нам советом.

— И что же он посоветовал?

— Только воздержание и послушание помогут нам. Надо молиться, — загробным голосом ответил отец Довжик, вознося руки с четками к небесам.

— Золотые слова! Воздержание и послушание! — герр Штейн скривился в легкой усмешке. — Показывайте Вашу больную.

Его отвели в комнату, где на большой постели лежала довольно тучная женщина, укрытая кучей пуховых одеял. Она тяжело дышала, лоб пробивала испарина, глаза закатывались в предсмертном обмороке.

Герр Штейн тяжело вздохнул и начал раскладываться. Достав из саквояжа небольшую грушу, он немного подумал, и достал большой мешок с узким горлом из бараньего желудка. Вынув небольшую трубочку из бамбука, он распорядился:

— Нагреть ведро воды, принести три ведра, одно с водой, два пустых.

Слуги засуетились, решая, кто за чем пойдет.

— Всем выйти. Остается только Анна, — он указал на испуганную служанку, которая открывала им дверь, — и приведите ко мне двух поварих. Остальные выходите, давайте.

— Даже я? — удивился бургомистр.

— Вы в первую очередь.

Бургомистр и отец Довжик недовольно вышли из комнаты, показывая всем своим видом недоумение и возмущение, но не смеющие возражать.

Оставшиеся слуги поспешно вышли, с благодарностью посмотрев на герра Штейна. Анна, испугавшись еще больше, опасливо поглядывала на холм на кровати, который являлся ее хозяйкой.

— Прости, но ты— здесь самая смышленая, — мягко проговорил герр Штейн, похлопав бедную девушку по плечу. — Принеси с полдюжины чистых простыней.

Анна кивнула и бесшумно упорхнула в соседнюю комнату. Герр Штейн подошел к Матильде, подумав немного, он скинул с нее все одеяла, открыв взору пациента во всей красе. Покачав головой, он, не спрашивая разрешения, с силой надавил на вздувшийся живот в нескольких местах. От этого она вскрикнула и тут же умолкла, перестав кряхтеть.

— Понятно, — проговорил герр Штейн. В этот момент вернулись слуги с ведрами воды, одно из которых парило. Герр Штейн попросил одного из них полить ему на руки. Помыв руки, он жестом выгнал их вон.

Через пару минут пришла Анна, прижав к груди пачку накрахмаленных простыней.

— Положи здесь, дитя мое, — проговорил герр Штейн, указывая на свободное место на кровати. Атмосфера в комнате начала портиться и, несмотря на непогоду, герр Штейн с силой открыл настежь окна. Поток свежего воздуха ворвался в комнату, раздувая огонь масляных ламп. Герр Штейн глубоко вздохнул и принялся за подготовку. Перелив с помощью Анны горячую воду к холодной, удовлетворившись температурой, он ненадолго опустил мешок из бараньего желудка в остатки горячей воды. В этот момент вошли две здоровые женщины в серых простых платьях. Герр Штейн указал на кровать и жестом показал, как следует повернуть и положить тело пациентки.

— Надеюсь, Вы понимаете, господин бургомистр, что герр Штейн, безусловно, полезный гражданин, но его знания порой выходят за рамки того, что положено знать человеку, — вкрадчиво обратился отец Довжик.

— Оставьте Ваши инквизиторские штучки, отец Довжик! Герр Штейн— заслуженный гражданин нашего города. Я здесь решаю, не забывайте.

— Я не оспариваю заслуги господина Штейна. Мои речи не ведут нас к суду инквизиции, но поговорить, просто поговорить не мешало бы. Быть может, человек и сам не знает, а мы ему можем помочь. И не забывайте, господин бургомистр, что если Папа узнает и решит, то Вашего слова здесь будет мало.

— Поговорить можно, но только без этих ваших штук. Он нам нужен живой и здоровый.

— Это в наших общих интересах, господин бургомистр.

В этот момент в комнату вошел герр Штейн. Вид его был измученный, рукава закатаны по плечи.

— Все в порядке, герр бургомистр. Поспит ночь, завтра будет снова радовать Вас.

— Я могу к ней зайти?

— Нет, пусть отдохнет.

— Что Вы посоветуете?

— Не более, чем отец Довжик — воздержание и послушание. Особенно воздержание.

— Герр Штейн, Вы — просто волшебник. Завтра распоряжусь, Вам доставят мою благодарность.

— Не стоит, герр бургомистр. Если Вас не затруднит, то у меня есть небольшая просьба к Вам.

— Говорите, герр Штейн, все, что в наших силах, и даже чуть больше, — подмигнул ему бургомистр.

Я бы хотел просить у Вас разрешить переход ко мне на службу Вашей служанки. Человек я не молодой, и мне уже тяжело все делать самому. Платить я ей буду столько же.

— Что за вопрос, я вам отправлю мою лучшую служанку Брунгильду, она Вам и дров наколет и свинью зарежет.

— Нет, спасибо за вашу щедрость, но я бы хотел вас просить отправить ко мне Анну.

— Анну? Эту недотепу? Да, она два ведра не может принести, падает. Берите даром.

— Спасибо, герр бургомистр.

— Пожалуйста, пожалуйста, герр Штейн. Завтра утром она будет у вас. А сейчас, эй, Альберт! — позвал он слугу, — Альберт проводит вас до дома, сами знаете, ночь на дворе.

Герр Штейн поклонился и, приняв у Альберта высушенный плащ и шляпу, направился к выходу. Подмигнув на прощание Анне, отчего лицо ее чуть просияло, он в сопровождении Альберта вошел вновь в беснующуюся стихию.

Анна стремительно вбежала в аптекарскую лавку, будто за ней гналась одна из бродячих собак. Но лая за дверью не было, наоборот, на улице было довольно тихо, что несколько странно для этого времени суток. Обычно улица кишела людьми, снующими кто по делу, кто просто околачивался возле лавок мясника, булочника, жадно поглядывая на выложенную на витрине снедь. Простые торговцы женскими побрякушками зычными голосами приглашали к своему лотку озабоченно снующих хозяек, держащих близко к сердцу сумочку с маленьким кошельком, полным медных монет. Но сегодня было тихо. Раздающийся периодически топор мясника в тишине звучал угрожающе, отчего сам мясник, бросив рубить тушу барана, удивленно почесывал лысую голову. Булочник жаловался редкому прохожему, что сегодня весь товар так и засохнет, не дождавшись своего покупателя. Но он отчасти хитрил, завтра он выложит тоже самое, придав хлебу новую свежесть.

Анна с силой закрыла дверь, и, тяжело дыша, поставила на стол аптекарской лавки увесистые сумки, села на стул, развязывая головной платок, весь покрытый первым снегом, на ветру осевшим прозрачными капельками.

Аптекарь вышел из соседней комнаты, спрятанной от глаз покупателей массивным дубовым шкафом, доверху заставленным всякими склянками с разноцветными жидкостями, коробками, мешочками.

— На тебе лица нет, что-то случилось? Ты не заболела? — озабочено смотрел на свою помощницу аптекарь.

— Нет, герр Штейн, спасибо, я здорова, — с трудом шевеля языком, ответила Анна. Ее худое бледное лицо осунулось настолько, что, казалось, она прямо сейчас упадет в голодный обморок. Но он ей не грозил, так как девушка обладала хорошим аппетитом.

Аптекарь покачал головой и юркнул обратно в нишу за шкафом.

— Снимай пальто и иди сюда, — раздался его голос, чуть приглушенный каменной стеной.

Анна, выйдя из ступора, сняла начавшее уже таять серое пальто, посмотрела на улицу и, не увидев там ни одной души, закрыла входную дверь на засов.

За нишей у шкафа располагалась небольшая кухня, где на маленьком очаге уже начинал закипать чайник, изрядно почерневший от копоти древесного угля. Анна в первые дни все порывалась его почистить, но аптекарь не разрешил, сказав, что есть дела поважнее. Дел, действительно, оказалось немало.

Помимо обычной работы по хозяйству, к которой Анну приучали с детства, аптекарь постепенно начал ее учить своему ремеслу. Не сразу, правда; для начала ей надо было пройти несколько испытаний, как называл их герр Штейн. На его удивление, она справлялась с ними легко, ее совсем не смутили огромные стеклянные банки с темно-желтой жидкостью и непонятным содержимым, стоявшие на почерневших от старости деревянных полках, развешанных по стенам. По центру стоял небольшой металлический стол с желобами для стока жидкости и пару ведер под ним. То, что у любого порядочного жителя Эринбурга должно было вызвать ужас, ее скорее заинтересовало. Она безошибочно определила, что в одной из банок находится часть человеческого кишечника. Аптекарь спросил, откуда она это знает, на что Анна без тени сожаления рассказала, как ее отцу его друзья попьяни вспороли живот скорняцким ножом, отчего тот и умер.

Аптекарь налил ей цветочного чая, плеснув пару капель из небольшой темной бутылочки в кружку, и комната наполнилась теплым, душистым запахом.

Анна села за стол и стала молча пить. Чай согревал тело, к лицу начала приливать кровь, немного захотелось спать.

— Согрелась? — Анна утвердительно кивнула, — теперь рассказывай, что случилось? Кто-то умер?

Анна снова кивнула в ответ, и на мгновенье кровь отлила от ее лица, показав смертельный ужас всколыхнувшего память воспоминания.

— Я пошла, как Вы сказали, в дальнюю часть города, — запинаясь, начала Анна, — у фрау Гедден я забрала мед и воск, как вы просили. Она мне дала в довесок несколько банок своего варенья.

Аптекарь терпеливо слушал рассказ, то и дело помешивая странное варево в небольшом чугунке.

Анна, сдерживая слезы, продолжала.

— Я шла через ярмарочную площадь, что у северных ворот. Остановилась у пары лавок, где продавались иглы с нитками, у нас нечем уже штопать мешки, — объяснила она, аптекарь одобрительно кивнул. — Как вдруг я услышала душераздирающий крик, он будет стоять у меня в ушах теперь всю жизнь. Было непонятно, кто кричал — мужчина или женщина. Я бросилась туда, не знаю зачем, но так сделали все. Мы бежали к сточной канаве, откуда раздался этот дьявольский вопль. О, герр Штейн, лучше бы я туда не ходила, его лицо, его руки!

— Так что случилось-то? — не выдержал аптекарь, оставив свое варево.

— Около канавы лежал на спине мужчина. Кто-то из толпы сказал, что это пьяница Мартин. Его лицо было в страшной гримасе, будто он увидал самого Дьявола, руки скрючены в непонятный узел, пальцы закостенели, держа невидимое большое яблоко. Глаза выпученные, стеклянные. Мне показалось, что они побелели, но я не знаю этого человека.

— Интересно, интересно, — задумавшись, проговорил аптекарь, — а где он теперь?

— Так там и остался, никто не отважился до него дотронуться, пока не приедет святой отец. Женщины на ярмарке мне сказали, что к нам пришел сам Дьявол.

— Дьявол говоришь? Посмотрим. Допила? Иди-ка ты домой, моя дорогая, я тебя на сегодня отпускаю. Вот, — он протянул ей небольшой бумажный сверток, — прими перед сном половину, а утром вторую. Запомнила?

Анна утвердительно кивнула. Аптекарь отдал ей варенье, что передала фрау Гедден, положив несколько свиных отбивных, которые он купил сегодня у мясника.

Анна смутилась, стараясь вернуть дорогое мясо, но аптекарь отрицательно покачал головой.

— Знаю ваш аппетит, моя дорогая, через час вас одолеет лютый голод. Придя домой, приготовьте их. Не надо спорить. Давайте, завтра как всегда, у нас много работы.

Анна поблагодарила и, с трудом открыв могучий засов на двери, побежала домой.

Герр Штейн закрыл за ней дверь на засов, и отправился в библиотеку. Она начиналась сразу за кухней. Вдоль стен на полках массивных деревянных шкафов стояло бесчисленное количество книг. Комната была небольшая— четыре шкафа, скромный дубовый столик с тусклой масляной лампой. Часть книг занимала треть стола, сложенная в неровную, готовую рассыпаться в любой момент, башню.

Подойдя к одной из полок, аптекарь вытащил один из томов сочинений греческих философов. Еле уловимо в плохом освещении комнаты сверкнула металлическая застежка переплета книги, утопленной в небольшой щели в стене; дневной свет слабо помогал, так как прямо перед небольшим оконцем возвышалась стена соседнего дома, полностью перекрывавшая и без того тусклые ноябрьские лучи.

Аптекарь стряхнул пыль с кожаной обложки, пролистал пару страниц, на секунду остановился, найдя любимый момент, сел за стол и углубился в чтение. Сколько прошло времени, сказать точно было нельзя, но последние лучи солнца падали на страницы книги уже более часа назад. Слабое желтое свечение лампы открывало взору лишь малую часть комнаты, превращая в тусклом полумраке массивные шкафы в величественных недобрых великанов, свесившихся над маленьким человеком с его незначительным занятием.

Великолепие слога древней Эллады настолько поглотило его, что он не с первого раза услышал, как в его дверь настойчиво, делая короткие паузы между ударами, стучится нежданный гость. Время было уже позднее, покупателей никогда не бывало, поэтому лавка всегда была закрыта в это время.

Стук не утихал, он даже усилился. За дверью послышались тревожные голоса.

— Герр Штейн! Откройте, пожалуйста! Герр Штейн!

Аптекарь отложил книгу на столе, взял в руки лампу и направился к входной двери. Заслышав его шаги, стучать перестали, ожидая, когда он откроет дверь. Тяжелый засов заскрипел протяжным воем и, лязгнув, сдался. Дверь толкнули с той стороны так, что аптекарь еле успел отойти. На улице вовсю мела метель, ветер свистел, завывая противную гнетущую Мелодию.

В аптекарскую лавку вошло трое мужчин и одна женщина, один из мужчин держал на руках ребенка. В полутьме было сложно разобрать лица, но аптекарь узнал дочь плотника, Мари, живущую в северной части города.

— Герр Штейн! Спасите! Нам больше не к кому идти! — запричитала она, бросившись к нему в ноги. Аптекарь пытался ее поднять, но она, вся дрожащая от беззвучного плача, не вставала, все повторяя, — помогите! Пожалуйста!

Аптекарь оглядел остальных, в крепком высоком мужчине он узнал мужа Мари, Отто, он держал на руках их семилетнюю дочь, укутанную в два шерстяных одеяла. Лицо его было бледное, глаза красные, а по щекам замерзшими нитками блестели слезы.

Он узнал и плотника, и его брата, стоявших чуть поодаль, невысоких, коренастых, с недоброжелательными с первого взгляда лицами, какие часто встречаются у псов судьи; но они были добрыми людьми, аптекарь знал их много лет, еще с тех пор, как их семья переехала в город.

Аптекарь, оставив Мари, сидящей на полу, подошел к ее мужу. Поднося лампу ближе к лицу ребенка, он заметил смертельную бледность на лице бедной девочки. Слабое дыхание лишь позволяло понять, что она была еще жива. Тело ее было холодным как лед.

— Почему вы пришли ко мне?

— Кроме вас нам никто не поможет, — хриплым басом ответил плотник, подходя ближе к нему и снимая обледеневшую шапку, — Мы заплатим, сколько сможем, остальное отработаем, не сомневайтесь.

Аптекарь махнул рукой, дав понять несущественность вопроса в данной ситуации.

— Я могу на вас рассчитывать? — спросил он собравшихся, посмотрев каждому в лицо.

— Да, конечно, герр Штейн, — ответил плотник, чуть наклонив голову.

— Тогда вы остаетесь здесь, — он показал на Мари и ее мужа. Тот передал девочку плотнику. Аптекарь обратился к брату плотника, который все это время чуть мялся в стороне, постоянно стряхивая уже давно растаявший снег со своей шапки, — Арнольд, сходи за дровами, они с другой стороны…

Арнольд кивнул, давая понять, что знает, и вышел на улицу, легко открыв дверь; аптекарь подивился его силе, но время неумолимо утекало в никуда.

— Ганс, идем со мной. Остальные остаются здесь. Подними свою жену, Отто! — сказал он застывшему бледному отцу, глядевшему, как его дочь уносят в черноту стены.

— Значит так, Ганс, чтобы ты ни увидел и ни услышал, твоя задача— делать только то, что я скажу, понятно? — спросил его аптекарь, когда они прошли к дальней комнате. Ганс утвердительно кивнул. Аптекарь открыл дверь, и они вошли в комнату.

В тусклом освещении лампы склянки на полках приобретали зловещий, ужасающий вид; от подергивания света Гансу в первое время показалось, что непонятные мешки, сердца, кисти рук и другие органы начинают шевелиться, пытаясь коснуться его. К горлу плотника подкатывало омерзительное чувство тошноты, страх наливал ноги свинцом, в груди холодело от любого шороха, от дрожания света лампы.

— Клади ее на стол, давай, не медли! — командовал аптекарь.

Плотник положил девочку на стол, слабый вздох издала хрупкая грудь, после чего тело стало снова таким же безжизненным.

В это время вернулся Арнольд с огромной охапкой дров. Отто, сидевший на полу, обхвативший трясущуюся жену длинными сильными руками, показал ему на дверной проем за шкафом, из которого периодически вырывались лучи тусклого света.

Арнольд сложил дрова возле печи и начал раздувать огонь, подкидывая небольшие сухие ветки.

— Молодец, твоя задача — вскипятить нам как можно больше воды. Возьми ведра, набери из колодца.

Арнольд послушно кивнул и быстро вышел с ведрами из кухни. Аптекарь поставил на огонь остатки воды, набралось на одну кастрюлю и чайник. «Пока этого должно хватить», — подумал он. Схватив с полки пару бутылочек, он побежал к пациентке.

Плотник стоял возле стола, боясь шелохнуться.

— Раздевай ее, — скомандовал аптекарь, увидев удивленный взгляд, он добавил — мне надо ее осмотреть.

Тело, лишенное капли крови, напоминало набитую соломой простую тряпичную куклу, что шьют из белого холста на ярмарках в подарок для детей. Девочку начинало трясти, голова билась о жесткую столешницу, на губах стала появляться пена.

— Держи ее, смотри, чтобы она не разбила себе голову! — громко скомандовал он заторможенному деду. Вставив ей в рот деревянную палочку, аптекарь быстро осмотрел ее. Ни язв, ни чумных пятен, тело было чистое, лишь небольшая ранка в районе сердца розовела на бледном теле. Странная рана, затянутая тонкой кожей, но кровоточащая под ней. Это была язва, но аптекарь такой никогда не видел. Девочку стало трясти еще больше. Плотник с трудом, стараясь не повредить, одной рукой держал внучку, другой — ее голову; но видно было, что с каждым приступом ему это было делать все сложнее.

— Открой ей рот и держи, чтобы не закрыла, — плотник, повинуясь, вытащил палочку изо рта, зубы сразу ужасно щелкнули. — Раздвинь шире!

В открытый рот аптекарь влил все содержимое небольшой бутылочки. В плохом освещении было сложно определить его цвет, но на мгновение плотнику показалось, что это была кровь. Засунув палочку обратно, аптекарь начал растирать тело темной, отдававшей сильной брагой жидкостью из второй склянки.

— Вода вскипела! — послышался голос Арнольда с кухни.

— Иди и залей кипяток во все грелки, что в шкафу возле стола. Давай, шевелись, Ганс!

Ганс, сделав над собой усилие, торопливо вышел из комнаты. Через пару минут он вернулся с Арнольдом, оба несли по три грелки, оба с красными, ошпаренными руками, но слезы на глазах были не от боли, мужчины привыкли терпеть ее, они не могли смотреть на медленно угасающую внучку, лежащую без признаков жизни на столе.

— Обложите ее через одеяло грелками, да, правильно. Арнольд, иди грей воду дальше. — Арнольд послушно выбежал следить за плитой. Плотник вопрошающе, моля, посмотрел на аптекаря.

— Если ночь проживет — шансы есть, — тихо сказал аптекарь.

— Спасибо, герр Штейн, спасибо!

— Подожди радоваться, — аптекарь с тревогой посмотрел на девочку. Судороги прекратились, на лице появилась небольшая тень безмятежности, но лицо, руки, были настолько бледны, что только слабое дыхание, да еле заметный пульс позволяли говорить, что она еще жива.

— Знаешь дом возле городской конюшни, где прислуга живет? — Ганс утвердительно кивнул. — Там живет моя помощница, Анна, приведи ее, хорошо? Скажи, что я очень просил. Только быстрее.

Ганс бесшумно вышел из комнаты, через пару секунд хлопнула входная дверь. Аптекарь оставил пациентку, проверив температуру грелок, они еще были обжигающе горячи. Пройдя в лавку, он жестом показал подняться Отто и Мари, повел их за собой на кухню, где, угрюмо свесив голову, сидел возле печи Арнольд, то и дело посматривая на поставленные на огонь кастрюли с ледяной водой из колодца.

— Садитесь за стол, — тоном, не терпящим возражений, сказал им аптекарь. Арнольду он показал на свободное место за столом, но тот, состарившийся за этот вечер лет на десять, слабо помотал головой. Аптекарь достал с полки большую темную бутыль, понюхав пробку, откупорил ее. Взяв три стакана, он плеснул в каждый до половины, остальное разбавил водой. Дав каждому в руки по стакану, он жестом приказал моментально осушить их.

Напиток пах крепким алкоголем и горьким привкусом коры дуба. Все безмолвно осушили стаканы, лишь Мари сильно закашлялась, Отто похлопал ее по спине, ему с Арнольдом не привыкать к крепкому пойлу, бровью не повели.

— А теперь рассказывайте. Только спокойно, с самого начала.

— Нечего рассказывать, — буркнул Отто, пришли домой, а она на полу как мертвая лежит. Собака воет так, что слышно за несколько кварталов.

— Я на рынке была, торговала, — успокоившись, начала Мари, — Отто, отец и дядя— на лесопилке, она в паре километров от дома. Прибегает соседка, говорит, что наша собака воет так, будто кто-то умер. Ну, я товар ей оставила и домой бросилась, а там… она лежит, не двигается, только и сказала мне… — Мари задрожала от накатившего рыдания.

— Что сказала?

— Непонятно, что-то бредила про Дьявола, потом начала кричать, показывая на потолок, — Отто задумался на мгновение.

— Что кричала?

— Скорее шипела как змея, — ответил Арнольд. — Потом затихла, остальное вы сами видите.

Аптекарь задумался. На языке вертелся вопрос, но задавать его ему не хотелось, тем более вселять в людях древний страх.

— Ее не кусали собаки, может, змеи?

— Какие змеи? Все уснули давно. Собаки — нет, наш пес не дал бы в обиду, он к ней никого не подпускает.

— Я нашел на ее теле небольшую ранку возле сердца, откуда она?

— Не было ее, клянусь, не было! — горячо ответила Мари, — она появилась сама, вчера, я думала так пройдет, а она только увеличилась.

— Кровь была?

— Нет, не было, — тихо ответила Мари, глаза ее стали слипаться. Отто тоже стал клевать носом. Только Арнольд сидел стойко, может он и хотел спать, но вида не подавал.

Начала вскипать вода, Арнольд вопросительно посмотрел на аптекаря, тот с трудом встал, напряжение уже наступившей ночи давало себя знать. Вернувшись с двумя грелками, они вместе с ним Наполнили их. Арнольд, не боясь обжечься, хватал своими огромными ладонями кастрюлю и аккуратно вливал кипяток в кожаные мешки.

Время тянулось долгой занудной серой лентой, обвиваясь вокруг человека легким беззвучным удавом, сковывая последние остатки желания чем-либо заняться. Тело человека превращалось постепенно в машину по выстукиванию назойливой дроби на столе, складыванию простеньких фигурок из бумаги и бесцельному перелистыванию безликих карт, чье содержимое уже давно было классифицировано на «до» и «после», настоящего времени не было. Мозг в этих процессах не участвовал. У Витьки спал, причем уже не первую неделю; Колькин же — снова и снова перелистывал всю туже глупую ссору с Наташкой, отчего дробь становилась то яростнее, то сбивалась на непонятный ритм забытого индейского племени, пытающегося умилостивить богов, но забывшего ритуальный танец.

Леха перелистнул последнюю страницу истории и бросил папку в правую стопку просмотренных карт.

— Что скажет нам герр Парацельс? — вяло отозвался Витька, складывая очередные крылья для боевого дракона, кои уже заняли полстола, выстроившись свиньей в сторону двери ординаторской. Леха снял очки и потер кулаком раскрасневшиеся глаза.

— Жрать надо меньше всякой дряни и больше двигаться, вот мое профессиональное мнение, — хрипло проговорил Леха и откинулся в кресле, зажмурив уставшие глаза.

Николай встал из-за стола и начал прыгать на месте, резко размахивая руками в момент прыжка. Со стороны это напоминало упражнение «звезда», но больше походило на кошку, растопырившую лапы по краям ванны, полной воды.

— Гордость нашего отряда— Николай. Отличник учебы, спортсмен, политически грамотен, умерен, — бесстрастным тоном проговорил Витька и направил часть своего драконьего войска в его сторону. — Вот таких мы будем уничтожать первыми, ибо они дискредитируют нас в глазах общественности.

— Вообще-то, это про тебя Полкан говорил, — запыхавшимся голосом ответил Коля, закончив упражнение.

— Так я этого и не отрицаю, — Витька взял одного дракона и нарисовал ему черным маркером маску. — Ты отомстишь за господина.

— Поздно, — глухо проговорил Леха.

— Что поздно? — Николай удивленно посмотрел на Леху, — я вот тоже бы не отказался от такого дракона, есть что вспомнить.

— Не говори так, — Леха тяжело вздохнул и стал протирать очки платком. Он всегда так делал, когда волновался.

— Да ладно тебе, нашел за кого заступаться. Тебя-то он почти отчислил, не забыл? — Коля подошел к столу и начал выбирать себе дракона.

— Не забыл. Но сейчас я понимаю, каким козлом я был, — Леха подышал на очки и начал ожесточённее тереть линзы, глаза заволокла предательская пелена. Он старался скрыть ее от друзей, но движения его становились более прерывистыми, выдавая в нем недостойное волнение.

— Да мы просто шутим, сам же понимаешь, мерзавцы и циники, вот кто мы, — подбадривающе проговорил Витька, дорисовывая ромашку на боку грозного дракона-ниндзя.

Коля выбрал дракона и, забрав маркер у Витьки, начал расписывать его под гжель.

— Что случилось, Лех? — Витька перестал расставлять бумажную армию по столу, деля ее на небольшие взводы, И внимательно посмотрел на друга.

— Умер Павел Федорович. Вчера, от сердечного приступа.

Ребята замолчали, каждый смотрел в свою сторону, вспоминая курьезные, порой действительно обидные замечания декана. Взращенное в годы учебы чувство возмущения в одно мгновенье пропало. Все теперь уже не казалось таким, как раньше. они старались освободиться от размышлений, переключаясь то на истории прочитанных сегодня карт, то на мысли о предстоящем дежурстве. Мозг хватался за каждую новую мысль крепко, пытаясь удержать ее как можно дольше, но все более явно и отчетливо зрело чувство, чувство опустошения, то самое чувство, когда теряешь по-настоящему близкого человека.

Витька встал из-за стола и медленно подошел к окну. На улице уже вовсю разгулялась метель, застилала пышными всполохами лучи заходящего солнца. Мокрый асфальт медленно покрывался тонкими слоями снежной перины. Редкие прохожие спешили прочь, следуя за уходящим солнцем, плотнее натягивая шапки на глаза, усиливая шаг при каждом порыве ветра.

Открыв окно, Витька закурил, старательно выпуская дым на улицу.

В комнату ворвался свежий, чуть холодный ветер, внося в больничный дух немного шума улицы, запахов бензина и зыбкой свободы.

Витька докурил и прикрыл окно, оставив небольшую щелочку.

— А у нас вчера двое умерло, прямо на столе, — проговорил Витька, садясь на свое место. Взяв новый лист, он старательно СТАЛ складывать очередного дракона. — Совершенно незнакомые люди, и вот умерли. Ничего не чувствую, ничего.

— Это нормально, — Леха поднялся из-за стола, подойдя к двери, добавил — и это неправда. Пошли, уже пора.

Ребята встали и вышли из ординаторской. На этаже уже никого не было. В дальнем крыле шумели ложки, видимо, уже начали раздавать ужин. Бесцветный запах больничной пищи пронесся легким тоном, на секунду перебив стойкий вкус свежевымытого пола.

Тремя этажами ниже располагался буфет, где, за их столом у стены шумно что-то обсуждая, уже сидели девчонки.

Коля отправился за ужином, сегодня была его очередь. Выбор был небольшой, поэтому ребята договорились чередовать три имеющихся варианта в произвольной последовательности на выбор дежурного.

Анька заметила ребят и весело помахала им, приглашая за стол. Ее лицо было изрисовано черным и оранжевым фломастером, напоминая кошачью мордочку.

Ольга бурно о чем-то рассказывала, жестикулируя руками.

— Представляешь, какой упертый? Силой его пришлось заставить принять лекарство, — заканчивала она свой рассказ, и принялась быстро делить ножом рыбу на тарелке.

Наташа медленно, как бы нехотя, ела суп, придирчиво всматриваясь в тарелку.

— Привет! Что-то вы припозднились? — Анька чуть сдвинула пустые тарелки, освобождая место.

— Работы много, — проговорил Леха, садясь рядом с Аней, искоса поглядывая на ее тарелку, уставленную кексами.

— На! — протянула она ему один, немного подумала и второй протянула Витьке. Он галантно поклонился и, откусив почти половину, с удовольствием уселся на стул.

— Работали? Да, вы, небось, спали, — Ольга испытующе посмотрела на ребят; но Витька, поймав ее взгляд, изобразил на лице такое добродушие, что Анька, чуть подавившись кексом, СТАЛА звонко хохотать.

— Мимо, Оля, — широко улыбаясь, ответил ей Витька. Леха молча жевал кекс, почесывая мизинцем нос.

— О чем думаешь? — Анька толкнула его локтем.

— Откуда ты достала кексы, — ответил Леха, стараясь отогнать с лица серость задумчивости.

— Врешь! А кексы мне одна мамаша принесла, ее хулигана сегодня выписывали. Такую гору принесла, я несколько нам стащила, пока все детишки не съели, а они могут.

— Это тебя не мамаша часом так разукрасила? — Витька хотел потянуться еще за одним, но подошел уже Коля с подносом И начал расставлять тарелки.

— Видел бы ты ее, — Анька хихикнула, — меня совсем чуть-чуть.

— А что за праздник? — спросил Коля, усаживаясь возле Наташи, он осторожно положил ей еще одну котлету.

— Мне много, возьми себе, — тихо, стараясь, чтобы ребята не услышали, — попыталась воспротивиться она, но Коля только легонько сжал ей локоть. Ольга многозначительно подняла бровь, но, увидев смущенное лицо Наташи, сделала вид, что не видела.

— Выписка, — ответил ему Витька, решившись взять еще один кекс.

— Ты как Марат, всегда начинаешь со сладкого, — Ольга отставила от себя тарелку и задумчиво глядела на кексы.

— Так вкуснее.

— Ребята, кексов на всех хватит, тем более что наши принцессы бояться за свои фигуры, — Анька сделала язвительный акцент, заканчивая фразу.

— Я сыта, — Ольга чуть вздернула носик, медленно попивая чай.

— По горло, — Леха принялся за второе, получив одобрительный толчок от Аньки.

— Алексей, Вы ли это? Все-таки окружение пагубно повлияло на Вас, — высокопарно ответила ему Ольга, в картинном возмущении отвернув чуть влево голову.

— Пардоньте, мадам, за нашего мусье. Чай, не из дворян, так, шантрапа городская, мещане-с, — Витька с набитым ртом, отчего начинал чуть шепелявить, вступил в игру. Ольга только хмыкнула, задрав нос еще выше.

— Как твое дежурство? — Коля быстро посмотрел на Наташу, уплетавшую вторую котлету.

— Нормально, вот только был один сегодня случай, странный такой.

Видя, что ребята внимательно на нее смотрят, Наташа быстро дожевала и продолжила.

— Привезли одного больного, я же сегодня в приемном отделении. Ну, он что-то орал, бред какой-то нес. Сначала подумали, что сумасшедший, хотели уже вызвать карету, но тут его начало бить в приступе, пена пошла.

— Эпилептик? — Коля положил возле нее один кекс.

— Нет, вроде, нет. Через пару минут он успокоился, потом резко весь скорчился и застыл. И вот еще, он был очень холодный и бледный.

— Какие-то совсем обывательские описания, где диагноз, какие мероприятия были проведены, что с больным сейчас? — Ольга сурово смотрела на подругу. Наташа, наконец, решилась и принялась за кекс.

— Умер, в тот же момент и умер. Так скорченного в морг и увезли, санитарам разжать не удалось.

— Мдам-с, дела. А что говорят наши светила? — Витька посасывал во рту сигарету, намереваясь пойти в курилку.

— Ничего, ждут вскрытия.

— А что он говорил? — Леха снял очки, глядя на нее близорукими глазами.

— Наш Шерлок взял след! — Витька спрятал сигарету.

— Да бред какой-то. Что он кого-то видел, что это был сам дьявол, ну и все в таком духе. А перед самым приступом вдруг начал шипеть.

— Как шипеть? — Леха начал тереть очки платком.

— Ну как баллон, хотя нет, как змея, точно, как змея.

— Ты что-то знаешь? — Коля посмотрел на Леху, который усердно тер и так чистые линзы.

— Наверное, нет, но надо проверить.

— Ну, расскажи, пожалуйста, — Анька придвинулась к нему ближе и взяла под локоть. Леха чуть покраснел, она это заметила и притянула его к себе, отчего он стал сидеть чуть косо.

— Читал как-то одну книгу о вымершем городе, сказка, конечно, но она почему-то засела у меня в памяти.

— А кто автор? — Коля придвигал к Наташе еще один кекс, но та наотрез отказывалась.

— Автор неизвестен, есть мнение, что автором является аптекарь, но по документам его сожгли на костре как приспешника дьявола. Есть мнение, что книгу написала помощница аптекаря. Но большинство историков сходится во мнении, что это— умелая подделка, возможно, даже Эдгара По.

— Однако, и не лень тебе было? — Витька задумчиво вертел зажигалку.

— Там была целая статья вместо предисловия. Когда вскрытие?

— Завтра в десять, — Наташа согласилась на половину кекса, и Коля пошел за кофе.

Кофе был кислый и сильно отдавал жженой соломой. Коля с Витей чуть отпили и стали усиленно заполнять чашку сахаром.

— Не слипнется, — подмигнул Витька Наташе, удивленно смотревшей на опустошение сахарницы.

— А ничего, на кофе, конечно, не тянет, но, — Анька сделала второй большой глоток и вернула чашку Лехе. Тот посмотрел на кофе и высыпал в нее остатки сахара, отчего кофе стал тягучим на вид.

— Вот Катя приедет, она тебя казнит за такое, — Ольга погрозила Витьке пальцем.

— Я давно готов, уж истосковался по экзекуциям Катерины Андреевны, страсть как спина плетей просит.

— А когда возвращается? — Леха медленно размешивал в чашке кофейный сироп, немного подумал и, вытащив из кармана маленькую фляжку, разбавил. Витька быстро подставил свою чашку под раздачу, потянулась и чашка Коли.

Леха попробовал и удовлетворенно крякнул. Анька взяла у него чашку, сделала небольшой глоток, но тут же раскраснелась и, хватая жадно ртом воздух, вернула ему.

— Спирт? — прохрипела она, запив огонь во рту остатками чая.

— Он самый, — удовлетворенно ответил Витька, залпом осушив остатки кофе, — вот теперь можно и покурить.

— Какой пример вы даете своим пациентам? — Ольга осуждающе смотрела на ребят.

— Более чем положительный, — ответил Коля, допивая свой кофе.

— На своем примере доказываем пагубность привычек, — Леха медленно попивал ликер, посмеиваясь над красной Анькой.

— Вот Марат не пьет, никогда, — парировала Ольга.

— Ему не положено, по всем фронтам не положено, — Леха допил ликер и блаженно потягивался.

— Да, мало того, что татарин, так еще и твой муж, — добавил Витька, отправляясь в курилку.

— Да, ему со мной очень повезло! — Ольга приосанилась, поправляя прическу.

— Никто и не спорит, рассудил Коля, — мы пойдем, я завтра на дежурстве.

— Пока, — пропела Анька.

Коля с Наташей попрощались и направились в общежитие.

— Когда они уже объявят? — спросила Ольга, глядя на удаляющихся друзей.

— Что объявят? — Леха встрепенулся от своих мыслей, пытаясь уловить ход беседы.

— Алексей, Вы же врач!

— А, это. А что тут объявлять, через недель двадцать пять — роды.

— Ну, а мы должны значит ждать? — Ольга гневно вскинула брови.

— Ну, нам же не рожать.

— А я рада за них, — ответила Анька и о чем-то мечтательно вздохнула.

— Ладно, мне сегодня на дежурство, — проговорил Леха.

— Как? Ты же вчера только был? — Анька удивленно воскликнула чуть громче, чем ожидала, отчего смущенно бросила взгляд на стол.

— Вот так, попросили заменить, зато два дня свободных будет. Посплю ночь в приемной, вон погода какая, никто болеть и не захочет. Я заступаю на дежурство.

— Ладно, а мы тогда отдыхать, завтрасуточное, поэтому спать, — Ольга встала и направилась к выходу. Остановившись, она посмотрела на подругу, Анька медленно поднялась, поправляя складки халата.

— Ты не скучай, если что— зови! — она потрепала Леху по плечу и вприпрыжку побежала за Ольгой. Леха мечтательно проводил ее взглядом, и был пойман Витькой, только что вернувшимся из курилки.

— Что ты мямлишь, не понимаю тебя. Вот, блин, два дурака, честное слово!

Леха раскраснелся, стараясь отвернуть от Витьки смущенное лицо, но тот стоял возле него нависшей скалой, неодобрительно качая головой.

— Пора на дежурство, — Леха встал, стряхнул на пол с себя крошки и жестко посмотрел на Витьку. Его раздражало, что друзья постоянно давят на него, но больше всего его раздражал он сам, понимая, что друзья правы, правы настолько, что чем больше он думал об этом, тем злился сильнее.

— Я тебя на чистую воду выведу! И ее тоже! — воскликнул Витька, потрясая в воздухе здоровым кулаком.

— Выводи, — тихо ответил Леха, но Витька уловил то, что хотел услышать и довольно заулыбался. — Пойдем, пора.

Ребята вышли из буфета, звонко хлопнув ладонями в пустом коридоре, с уже приглушенным светом. Витька легкой поступью, что со стороны было странно по отношению к его большому телу, пошагал в сторону хирургии, что-то насвистывая, беспардонно фальшивя на высоких нотах.

Алексей проводил взглядом фигуру друга, пока тот не скрылся за двойной дверью. Он смотрел машинально, в голове его уже роился улей разных мыслей, вводя его в состояние некоторого лунатизма. Именно на таком автомате, погруженный в свои мысли, он направился в приемное отделение. В голове его сталкивались последние слова друга, веселый смех Аньки, вот уже начинала появляться уверенность в себе, он уже почти пообещал себе завтра же объясниться с ней, но тяжелое, холодное чувство неудачи, до боли знакомое, резануло яркую картину острым ножом со стекающими черными каплями сомнений. Несломленная уверенность начала биться, отвоевывая по кусочку право — вершить его судьбу, но вдруг все померкло. Все мысли об Ане, о возможном крахе сразу пропали.

Алексей остановился в задумчивости. С удивлением он обнаружил себя уже у входа в приемное отделение. За дверью слышались женские голоса, весело обсуждавшие предстоящее дежурство. Пытаясь сосредоточиться на этой болтовне, Алексей начал прислушиваться, но возникшая раннее мысль молниеносно вернулась, заместив собой все.

Его беспокоил рассказ Наташи. Теперь же он мог без сомнений сказать, но надо сначала осмотреть тело. Уверенность в своей правотеросла в нем огромными рывками, так что, осмотр тела уже был не столь важен.

Алексей резко отворил дверь, прервав разговор на полуслове, и вошел в приемную.

— Добрый вечер, — тихо проговорила одна из медсестер, сконфуженно опустив глаза на процедурный столик, ПЕРЕБИРАЯ и так аккуратно разложенные инструменты.

— Здравствуйте, — поздоровалась вторая, залитая густым румянцем. Буквально секунду назад они обсуждали того юнца, что дадут им в ночь на съедение.

— Добрый вечер, — Алексей поздоровался с ними, рассматривая карту назначений. Он не слышал их разговор, но по сконфуженному виду понял, что они обсуждали его. Алексей усмехнулся. — Поступления были?

— Нет, все тихо, — ответила первая медсестра, она закончила перебирать ампулы на столике и принялась укладывать полотенца на стеллаж.

— Хорошо. Я пока сбегаю к себе в отделение.

Он вышел за дверь, через пару минут до него донесся еле сдерживаемый хохот и глухой лязг падающих суден. Алексей не повел и бровью, его не беспокоил веселый нрав медсестер, всегда высмеивающих новеньких ординаторов. Бывали, конечно, ребята, ставившие себя сразу Господином Доктором, но частенько возвращались обратно на землю со своих академических небес, разбиваясь о неприступную скалу реального опыта.

Сообщений не было. Алексей убрал телефон обратно в карман. Процедуры уже прошли, смысла подниматься в отделение не было. Больные у него были все спокойные, если что-нибудь случилось, его бы уже вызвали, что бывало уже не раз, поднимая его в ночи с постели и заставляя, одеваясь на ходу, бежать из общаги через два квартала. Это было очень удобно его куратору, КОТОРЫЙ полностью переключил эти ночные вызовы на него. Но Алексей не жаловался, он больше переживал от того, если не был в курсе всех событий отделения.

Но сейчас тратить на это время не хотелось, да и не требовалось. Его пытливый ум занимала другая загадка, до утра ждать было невыносимо. Алексей свернул в другую сторону и быстрым шагом зашагал к лестнице на нулевой этаж.

Как всегда дверь морга была открыта настежь. Дежурил сегодня Николаич, уже достаточно пожилой санитар, дежуривший, как правило, один, не нуждавшийся в помощниках. Николаич сидел за столом, чуть откинувшись на спинку сильно обтрепанного директорского стула, и играл партию в шашки.

— А, Алексей! — дружелюбно приветствовал он его. Николаич хорошо к нему относился, рассказывая всяческие сплетни, бродившие по этажам госпиталя. Найдя в нем благодарного слушателя, Николаич делился с ним и более серьезными тайнами; было удивительно, что сидя ниже всех, он всегда знал о том, что происходит наверху лучше других.

— Привет, Николаич! — Алексей крепко пожал широкую ладонь Николаича, стараясь переиграть его в силе рукопожатия. Поначалу Николаич безжалостно раздавливал его ладонь в своих тисках.

— Опять на дежурстве? Ты же только что с него?

Алексей уже не удивлялся его осведомленности, поэтому лишь пожал плечами, дескать, это был не совсем его выбор.

— Ну, ничего, садись, в нашем царстве правды ты найдешь ответы на свои вопросы. Ведь тут никто больше врать не будет! — Николаич загоготал низким утробным смехом, придавая ему картинно зловещий оттенок.

— Это точно, — согласился Алексей.

— А я даже знаю, зачем ты пришел. Мало того, я все подготовил, — Николаич кивнул на смотровой стол, на котором причудливо и немного страшно высился холм, накрытый белой простыней.

— Черт, ну это-то откуда узнали? — Алексей искренне удивился, но потом потупил взгляд, наткнувшись на довольное лицо Николаича.

— Я тебе своих агентов не сдам, начальник, — хриплым голосом проговорил он. — Ты мне вот лучше скажи, почему они меня все время обыгрывают?

Николаич ткнул пальцем в шахматную доску, на которой определенно черные шашки одолели белое войско.

— Потому что ты— один, а их вон сколько много.

— Это да, коллективный разум, ну ничего, я их все равно одолею.

— Хотелось бы в это верить.

— Надо верить, Алексей, надо верить. Иначе, зачем это все? — Николаич философски обвел руками пространство. — Ладно, пойдем, а то скоро спать. И вам тоже.

Они подошли к столу. Николаич откинул покрывало, и жесткий свет вонзился в уже посиневшее тело. Человек был весь скрючившийся, не то отталкивающий от себя что-то, не то прижимающий к себе. Руки были неестественно вывернуты, ноги застыли в судорожных ударах.

Но самым страшным было лицо бедняги — окаменевшее, искаженное болью и суеверным ужасом предсмертного крика. Алексей уловил сходство с картинами средневековых живописцев, старательно выводивших адские муки грешников, попавших в ад.

— Борхес, бери и рисуй, — проговорил Николаич, почесывая изрядно поседевшую бороду.

Оторвав взгляд от страшного лика мертвого, Алексей быстро надел перчатки и начал осмотр. Он старался не спешить, старательно идя от шеи к туловищу, пальпируя, проверяя окоченевшие мышцы.

— Дневная смена не смогла его разжать, решили пока так и оставить.

Алексей кивнул, оторвав взгляд от тела. Лампа сильно гудела, внося свой монотонный звук в мечущееся от безысходности чувство надежды. Сомнений не было, вот оно.

Алексей глубоко вздохнул и с ожесточенностью сорвал с себя перчатки.

— Нашел? — Николаичобеспокоено посмотрел на ординатора, старательно протиравшего свои очки.

Алексей кивнул и указал пальцем на два незаметных шрама чуть ниже груди мертвеца. Шрамы были чуть больше двух сантиметров каждая, расположение же их было практически симметричным.

— Хм, определенно что-то напоминает, — Николаич теребил бороду, склонившись над телом. Шрамы были надутые, белые, готовые вот-вот лопнуть.

— Что напоминает? — Алексей закончил с очками, смертельная гримаса начала преследовать его везде, поэтому он отошел от стола, стараясь переключиться на проигранную партию.

— Напоминает укус, пожалуй, даже змеи. Но я не знаю таких здоровых полозов.

— Змея? — переспросил Алексей. — Змея, хм, змея. Вполне может и так.

— Что, Пинкертон, напал на след?

— Надеюсь, что нет.

— А как это называется? У нас никто определить не может, даже догадок нет.

— У меня и догадок-то нет, так, сказки одни.

— Сказки поправдивей словарей будут, ребята не дадут соврать, — Николаич широким жестом пригласил мертвецов к дискуссии. Те молчали. — Видишь, нет возражений, хвала всевышнему.

— Да, если с нами начнут еще мертвые спорить, никогда нам не выиграть эту партию, — Алексей сделал последний ход черной шашкой, унося с поля всех оставшихся белых солдат.

— Так-так, спим, значит на дежурстве, — Витька вплотную подошел к Алексею, который устроился на небольшом диване в приемном отделении.

— Не угадал, — Алексей ответил спокойным голосом без малейшей нотки сна, не открывая глаз И жестом приглашая расположиться на соседнем диване, стоявшем на противоположной стене узкого коридора.

— Так тем более не порядок, — Витька вольготно расселся на диване, поигрывая старой потрепанной бензиновой зажигалкой.

— Спать поздно, вставать рано.

— И то верно, не спится что-то. Погода дрянная какая-то.

— Я вот что подумал, — Алексей уселся, разглядывая ДРУГА близорукими глазами, игравшего в тусклом отблеске дежурного освещения матовой коробочкой. Алексей замолчал, не решаясь продолжать дальше.

— Подумал-то хорошо, — кивнул ему Витька, — ты, мон шер, подумать, не дурак, голова умная, не то, что у нас. Но зубы мне не заговаривай, я по твою душу пришел, будем из тебя гусара лепить.

— А, ты про Аню, — Алексей вздохнул, расплывшись в застенчивой улыбке. — Поэтому поводу не беспокойся, я решение принял.

— И когда же?

— Сегодня, вечером. Надо все-таки выспаться сначала.

— Смотри! А то же меня знаешь, не слезу.

— Да, и спасибо тебе, — Алексей искренне посмотрел на друга, смутившегося от его слов.

— Ладно, тогда о чем думал?

— О будущем.

— И как оно, что там брезжит?

Алексей махнул рукой на окно, за которым снежная буря достигла своего апогея, застилая все сплошной белой мглой, которая в отблеске фонарей отдавала желтыми и красными языками пламени.

Витька покачал головой, приглашая жестом сходить с ним покурить. Алексей встал, и они оба направились в курилку.

Минутная стрелка в очередной раз догнала часовую. Без пяти минут одиннадцать. В палату приемного покоя неуверенно пробивался солнечный свет. Буря чуть поутихла, но полностью разгуляться погоде не позволяла.

Пожилая медсестра старательно выводила что-то в карте, то и дело поглядывая в окно, после чего вздыхала и качала головой.

— Так Вы говорите, что видели его? — Врач, не отрываясь от формуляра, обратилась к раздетому по пояс больному.

Мужчина дрожал всем телом, постоянно мотая головой, будто высматривая кого-то. Лет ему было чуть больше пятидесяти, о чем свидетельствовал паспорт, раскрытый на основной странице, из которого врач выписывала данные.

— Валентин Геннадиевич, повторите, пожалуйста, причину Вашего обращения, — врач отодвинула от себя формуляр и строго посмотрела на больного. От ее взгляда он на несколько секунд успокоился, но чей-то кашель из приемного покоя вновь ввел его в параноидальную тревогу.

— Вчера вечером, где-то после девяти, да, новости уже прошли. Значит, я пошел выносить мусор, ну не лежать же ему всю ночь, вот. Так потом пошел покурить, ну дома жена ругает, мол, пахнет и все такое, — врач утвердительно кивнула, приглашая его вновь перейти к сути. — Так вот, у нас там бомж один всегда ошивался, нормальный такой мужик, но вот он мне, значит, подходит, а мы ему помогаем, ну там одеждой, иногда и покормить. Нормальный мужик, судьба тяжелая. Так он, значит, подходит комне и хрипит, сам горячий весь, прям жар от него. Хрипит что-то, не пойму, только повторяет все, да, и пальцем, пальцем мне показывает в район оврага, а у нас там овраг остался, ну, как песок перестали добывать.

— Да, овраг большой, старики про него много плохого рассказывали, говорят, что там демоны живут, — худенькая, чуть сутулая женщина в черном затасканном пуховике подтвердила слова мужа, привставая при каждом слове. Медсестра по-доброму пригласила ее сесть, успокаивая, что доктор опытный, сейчас все найдем, не переживайте.

— Так вот он мне тычет туда, а сам рвет, значит, рвет на себе куртку, майку и как давай кричать. Я смотрел-смотрел, ничего кроме пурги не вижу, а этот, видать, белочка совсем одолела, уже по земле катается, орет дико. И тут я увидел его, огромный такой. Он на меня глазами так шасть, я аж на землю осел, теперь вот, видите, боюсь. Да не за себя, за нее боюсь, за детей.

— А давно у Вас эта сыпь? — врач подошла к нему, пристально рассматривая сильное воспаление кожи на спине, — Больше похоже на ожог, но Вы называете это сыпью.

— Так вот с утра-то и высыпало, и вот, вот тут, — мужчина ткнул себя чуть ниже груди.

— А что с Вашим знакомым стало?

— Да шут его знает, он как его увидел, ну, как и я вскочил и как даст деру. А меня сын с женой нашли, так и лежал на земле.

— Хм, это, скорее, и не к нам, ну хорошо, — врач СТАЛА что-то опять быстрым почерком заносить в бланк.

— Что, все хорошо? — с надеждой в голосе отозвалась жена, встав со стула и еще больше ссутулившись.

— Надежда Константиновна, определите его в третий бокс, ну, с остальными, пусть ждут. И, пожалуй, Вы пойдете с ним, — врач передала медсестре формуляр.

В дверях появилась фигура веснушчатого парня с небольшой спортивной сумкой. Медсестра поманила его рукой и повела всех троих в боковую дверь, спрятанную от входа белым стеллажом, полностью заваленным папками, коробками с бланками и пустыми стеклянными банками.

Врач потерла пальцами виски. В голове сильно гудело от беспокойного утра. Часы остановились на одиннадцати и, казалось, дальше не хотели идти.

Она подняла трубку и быстро набрала номер. На другом конце отозвались сонные гудки.

— Алло, — ответил недовольный голос.

— Никифорова, приемное. Требуется консультация инфекциониста и психиатра.

— Да помню, что, так срочно?

— Уже шестой случай за утро.

— Есть ординатор и невролог, больше ничего не нашла.

— Давай уже хоть кого, у меня пятьдесят человек в приемной!

Врач сильнее потерла виски, боль все нарастала. Пошарив не глядя рукой в первом ящике стола, она достала изрядно поредевшую пластину с таблетками и приняла две, раскусив их с неприятным сухим треском, от которого обычно передергивает лицо у человека, стоящего рядом.

Стоявший в проеме двери высокий мужчина с уже довольно заметной залысиной нервно дернулся от хруста таблеток и неловко вошел, стараясь скрыть свое нервное движение.

Врач запила таблетки отвратительной теплой водой, налитой в старый графин, стоявший на небольшом холодильнике с коробками ампул и банками с растворами.

— Я Вас не приглашала, дожидайтесь вызова, — сухо проговорила она, возвращаясь к столу.

Мужчина нерешительно посмотрел назад в приемный холл, где десятки настороженных ушей уже развернули свои ЛРС в сторону назревающего стандартного скандала. Видя ожидавшие его позорного отступления лица, мужчина аккуратно закрыл дверь, но остался стоять в комнате.

— Яже Вам сказала, что вызову, подождите за дверью, — врач строго вскользь посмотрела на посетителя, попривычке быстро спрятавшись в бланках, но что-то в нем ее насторожило, что-то кольнуло, отчего она быстро взглянула на него еще раз.

— Татьяна Ивановна, — начал он также неуверенно, как и стояла его высокая фигура, склоненная под невидимым валуном на плечах. Он выпрямился и тише с искренними нитками теплоты в голосе продолжил. — Таня, здравствуй.

Татьяна Ивановна вздрогнула, будто увидала приведение.

— Ну, здравствуй, Саша. Время ты, конечно, удачное выбрал, как раз в твоем духе, — Татьяна Ивановна старалась придать своему лицу былую уверенную строгость, но глаза ее предательски подрагивали, искажая мир слезной пеленой радости и отчаянья.

— Это я, Таня.

— Если ты пришел поговорить, то я на работе. Да и о чем нам с тобой говорить?

— Я на прием.

— Хорошо, на что жалуетесь, больной? — голос ее предал, дрогнув в конце фразы, выпуская на волю всю ту тоску, что вновь накатила на нее в эту минуту. Он это заметил и улыбнулся.

— Ты меня, наверно, ненавидишь? Конечно, ненавидишь. Меньше всего я бы хотел доставлять тебе снова боль, но мне нужна твоя помощь.

Татьяна Ивановна посмотрела на него, смахнув набежавшие слезы рукой. Как же хорошо, что никто ее не видит, мелькнуло у нее в голове, но профессиональный глаз уже начал осматривать Сашу.

— А ты постарел, Александр Петрович, — она достала новую пару перчаток из коробки, быстро натягивая их.

— Да, время не щадит никого. Но ты все такая же желанная.

Она довольно улыбнулась, в свои годы она вызывала зависть у многих, даже моложе себя.

— Давно горишь? — она быстро потрогала его лоб, на котором выступавшая то и дело испарина мгновенно испарялась.

— Третий день уж как, меня скорая здесь оставила.

— А почему ты вызвал скорую?

— Я не вызывал, меня на вокзале буквально с путей подняли.

— На вокзале? Ты собирался опять уехать?

— Да. Прошу, пойми меня, в этом городе для меня слишком многое, — начал он, заметив чуть дернувшуюся у нее губу.

— Это не мое дело, — сухо отрезала она, вновь овладев собой. — Снимай рубашку, садись на кушетку.

Она начала его слушать, сев рядом. Дыхание было затрудненное, но хрипов не было. Быстро осмотрев его спину, она облегченно вздохнула, воспаления не было.

— Ложись на спину, — скомандовала она. Пальпация не выявила тоже никаких отклонений, все было в пределах нормы. Ее всегда раздражала эта фраза, но сейчас было именно так.

— У тебя что-нибудь болит?

— Особо нет, вот только голова.

— Болит?

— Да нет, не болит. Шалит что ли. Не знаю, как сказать.

— В смысле шалит? Говори толком.

— Галлюцинации, пожалуй, так вернее.

— Ты пил?

— Я после тюрьмы больше не пью. И не курю, наркотиков не употребляю. Абсолютно чист.

— Ты не на допросе. Кроме головы еще жалобы есть?

Может, тошнит, рвота была?

— Нет, не тошнит, и сердце не болит.

— Хм, — она пощупала его гланды, — когда в последний раз ел?

— Три часа назад.

— Хорошо, одевайся, — она встала с кушетки села за стол, взяв новый бланк из большой стопки с правого края стола.

— Ты даже не спросила о моей страховке.

— А она у тебя есть? Хотя это пока не важно, садись, померим тебе давление. Саша, Саша! — крикнула она, бросаясь из-за стола к падающему обратно на кушеткумужчине.

Сильно ударившись спиной о край кушетки, его лицо исказила гримаса боли, а затем неестественного потаенного ужаса, голова начала конвульсивно дергаться.

— Саша, Саша, что с тобой? — Татьяна Ивановна пыталась поднять его, но тяжелое тело потащило ее вниз, и вместе с ним она рухнула на пол, ударившись головой о железный край кушетки.

Он не отвечал, гримаса ужаса сменилась расслабленным выражением, казалось, он уснул, только неестественная поза говорила о его несознательном забытье.

Татьяна Ивановна тщетно пыталась поднять его, и только вернувшаяся медсестра помогла переместить обморочное тело с пола на кушетку.

— Я сейчас, сейчас, — медсестра засуетилась, набирая один номер за другим. — Везде занято, что ты будешь делать?

— Сами отвезем, — Татьяна Ивановна, оправив халат, начала выдвигать кушетку в сторону от стены, но ей не хватало веса, отчего она сильно скользила по кафельному полу.

Вдвоем они вывезли кушетку из кабинета, толкая ее вперед в сторону реанимации. На мгновенье Татьяне Ивановне показалось, что она потеряла его пульс, это заставило кровь отхлынуть от ее лица. Она надавила сильнее, нет, есть, но еле слышный. ее начал бить нервный озноб. Медсестра, заметившая это, с материнской нежностью прошептала ей, когда они завозили кушетку в лифт: — Ничего, живой кавалер, все хорошо.

За дверью раздавался детский смех, прерываемый топотом нескольких пар ног. Кто-то усердно стучал в барабан, стараясь попасть в такт, но больше это походило на разбалансированный молот.

Алексей приоткрыл дверь в детское отделение, и в него влетел гомон детских голосов, что-то одновременно кричащих друг другу.

Через пару секунд Алексей получил струю из водяного пистолета ровно ниже пояса, вызвав очередной взрыв хохота детских глоток.

— Ты убит! Ты убит! — кричал ему мелкий пацаненок с почти полностью забинтованной головой.

Неподалеку стояла Анька, что-торассказывая, по-видимому, родителям, но заметив «ранение» Алексея, она хохотала над ним вместе с детьми.

— Я, пожалуй, потом зайду, — быстро проговорил Алексей и закрыл дверь.

Пройдя по коридору до окна, он тщетно пытался вытереть позорное пятно с брюк, но платок только чуть вобрал в себя воду, оставив все же темный след в самом насмешливом месте.

— Ну чего ты? Это же дети, обиделся? — Анька схватила его за локоть, заставляя отвернуться от окна к себе. — Дай посмотрю, да не три, само высохнет. Вот, глянь-ка!

Она распахнула халат, показывая ему практически полностью мокрые ниже пояса брюки.

— Вот видишь, всем досталось!

— Угу, — промычал Алексей, стараясь прикрыть ранение халатом.

— Ты хотел со мной поговорить или просто забежал? — Анька хитро посмотрела на него.

«Витька! — мелькнуло у него в голове, — не соврал ведь, гад!»

— Хотел, но тебе, наверно, сейчас неудобно.

— Я через двенадцать минут пойду на обед, но я не очень голодная. А почему ты не спишь, ведь ты же с ночи?

— Да что-то не спится.

— Опять в своем отделении проторчал!

— Да, но собирался уже пойти, но…

— Так, Леха, жди меня здесь!

Алексей утвердительно кивнул. Анька просияла и побежала обратно в свое царство диких детей.

Алексей прислонился к подоконнику и закрыл глаза. Усталость постепенно начинала овладевать им, перемешивая картинки утра и ночи в невообразимый пирог.

— Не спи, замерзнешь!

Анька стояла около него с бумажным пакетом. Из пакета приятно пахло чем-то сдобным.

— Тебя любят.

— Да, умею втереться в доверие! — воскликнула Анька, беря его под локоть.

— пойдем в столовую?

— Нет, я знаю место получше, Анька заговорщицки улыбнулась, уводя его к лестнице запасного выхода.

Преодолев четырнадцать лестничных пролетов, они вошли в закрытое на ремонт отделение.

— Я думал, что вход сюда закрыт.

— Это-то да, но никто не подумал о запасном, а я подумала.

Отделение было покрыто легким слоем пыли, вся мебель была закрыта полиэтиленовой пленкой, отчего все немного напоминало картины заброшенных замков.

— Посмотри, какой вид! — Анька подбежала к окну, усевшись на подоконник.

Алексей подошел и оперся о подоконник, но тут же одернул, ожидая быть весь испачканным в пыли, но руки были чистые.

— Это мое место, я прихожу сюда, когда мне бывает грустно.

Алексей удивленно посмотрел на нее. Никогда бы он не подумал, что Ане бывает грустно. Ее жизнерадостность надолго заражала его, да и не только его, здоровой порцией энергии.

За окном плыла неторопливо метель, дорисовывая штрихи к своей белой бесподобной картине, нарисованной на каждой крыше, каждом клочке земли, не скрытым под темным сводом металлических навесов.

— Красиво, — подтвердил он, — вот только что-то людей нет, да и машин не видно.

— Не важно, ты только посмотри, что у нас есть!

Анька достала из пакета бутылку молока и два больших полуоткрытых пакета с источающими аромат пышными булочками.

— Это нам МАМА стрелка принесла. Сильный мальчик, никогда не плачет.

— А что сним, почему вся голова…

— Это игра, он попросил шлем. Лейкемия, он, считай, всю жизнь тут.

— Я не знаю, что на это сказать, — честно сказал Алексей. В сердце, как всегда, защемило.

— Вот за это я тебя и люблю! — Анька озорно посмотрела на него, откусив сразу почти половину булки.

— Аня, я хотел сказать…

— Успеешь, давай ешь! — Она буквально впихнула ему в руку булку, строго погрозив кулаком.

После того, как с булками и молоком было покончено, Алексей почувствовал себя гораздо лучше. Как же хорошо она его знала. Он тайком любовался чертами ее лица, готовясь сказать то самое, что не мог держать в себе уже долгие годы, но каждый раз находил в себе позорно причины отступить.

Аня заметила его взгляд и посмотрела ему прямо в глаза. Это был уже не веселый, озорной взгляд, нет, это был требовательный, волевой взгляд.

Алексей уловил ее настроение, отступать в буквальном смысле было уже не куда.

— Я тебя люблю, Аня, — неожиданно уверенно для самого себя проговорил Алексей. После этих слов он на долю секунды привычно испугался, а что если он ошибается, но тут же его наполнила та самая уверенность, которая позволяет двигать горы, переходить моря, делать признания.

— Я тебя тоже люблю, — Аня потупила взгляд и тихо, немного обиженно добавила, — почему так долго молчал?

Алексей взял ее за руку, она послушно притянулась к нему. С этого момента для них не существовал окружающий мир, погрузившись друг в друга, они не заметили, как к входу в больницу подъехала колонна военных грузовиков. Да и вряд ли кто-то обратил внимание на двух целующихся в белых халатах на двадцатом этаже главного корпуса.

Минуло уже более двух месяцев, как в Эринбург пришел Дьявол. Иного и нельзя было услышать на пустынных площадях, которые раньше трещали от засилья всевозможных лавок, ни в трактирах, тем более в церкви. Тихие беседы, проходившие в полутьме, в затхлых, плохо отапливаемых комнатенках старых каменных домов, жители которых все чаще и чаще представлялись на суд божий.

Город таял на глазах. Редкие прохожие, бредущие в полузабытье на службу или мануфактуру, при встрече так сильно сжимались в противоположные стены домов, что забирали с собой большую часть той грязи, заместившей за недолгое время радужные фасады празднично украшенных дворянских домов в центре. Да и самих дворян изрядно поубавилось.

Город таял, все глубже погружаясь в собственную талую лужу, скрывая в ней все былое нажитое, что так старались сберечь, попрятать по сундукам, чтобы когда-нибудь передать это своим внукам, а кто знает, может, и правнукам. Но все это уже ушло глубоко на дно, там, под вонючей жижей еще можно было отыскать частицу доброты, немного теплоты, сострадания убогому или просто попавшему в беду человеку. Нельзя сказать, что это исчезло так же безвозвратно, как тонет груженая телега, застрявшая по вине растяпы возницы в тягучем болоте. Вот уже еле видны деревянные оглобли, и трясина с жутким тихим, пробирающем до костей от ужаса осознания безнадежности, шумом поглощает ее. Но еще долго маленькие пузырьки будут стремиться вырваться из болота.

Такими пузырьками можно было назвать наспех организованный госпиталь, или, как называл его герр Штейн, приют последней надежды. Его сначала открыли в лавке булочника, так как поток больных уже никак не мог вместить маленькую аптеку, а булочник уже как три недели назад смог убежать из города, прихватив свою многочисленную семью, а булочную оставил мяснику за какие-то символические деньги.

Все это время все, у кого были деньги, старались сбежать, но не всем удавалось. Достоверно разузнать, кого и почему пропускала гвардия епископа, перекрывшая внезапно все выходы из города, так вот, разузнать не предоставлялось возможным; те, кто смог, об этом не рассказывал, ибо вряд ли нашелся такой дурак, который решился бы вернуться. А что с остальными, так они старались помалкивать, терзаемые стыдом, гневом и страхом. Они возвращались ночью, практически нищие, обобранные гвардейцами до нательного белья.

Сбегали в основном средние и более и менее зажиточные лавочники, а вот бургомистр со своей свитой остались. Оглашено это было как забота о народе, но злые языки поговаривали, что епископ не разрешил ему покинуть город, и что даже есть указ пресекать все попытки бургомистра или его семьи, членами которой были не только прямые родственники, но и ростовщики и часть предводителей дворянства. Все они вынуждены были запереться в своем роскошном доме как в темнице, выходя на публику только лишь для того, чтобы огласить новый призыв к искуплению вины от епископа. Было довольно забавным, что непосредственный исполнитель воли епископа, а именно отец Довжик и его приближенные, всячески игнорировали эти мероприятия, оставаясь в стороне, так лучше чувствовалось настроение толпы.

Госпиталь давал надежду людям, несмотря на то, что почти все, кто обратился, или кого привели, или принесли после чумных рейдов по трущобам, умирали. Герр Штейн скрупулезно вел подсчет прибывших и убывших. Итог был практически один — в телегу и на край города, где заканчивалась сточная канава, и был организован общегородской могильник. Герр Штейн настаивал на том, чтобы трупы сжигали, но всеобщая апатия и близость смерти довлела над добровольными санитарами, бросившими работу на остановившихся мануфактурах и пришедших помогать по велению сердца, или по иной причине, которую они даже и не старались понять; и это довлеющее чувство известного всем исхода заставляло их бросать трупы вдоль канавы, отмечая каждый заезд изрядной дозой спиртного.

Аптекарь не осуждал их. Да и имел ли он право? Столкнувшись поначалу один на один с потоком больных, они с Анной валились с ног, не успевая даже менять ушедших с убогих коек на новых. В таких условиях нельзя было говорить хоть о малейшем прогрессе в лечении, которое аптекарь представлял себе довольно смутно, но это была надежда, та надежда, которую не могла дать ни власть, ни церковь, со своими пустыми проповедями о всепоглощающем грехе.

Постепенно им стали помогать братья, матери ушедших мужей, дочерей, отцов. Старые печи булочной здорово выручали в простом приготовлении пищи, разогреве воды, но стены буквально трещали, не в состоянии вместить в себя всех желающих. Многие уходили умирать домой, чувствуя свой скорый исход, а исход был почти у всех одинаковый. Первые недели это пугало Анну так, что она по полдня теряла речь, но скоро душа закостенела, глаза привыкли видеть перекошенные ужасом лица умирающих, слышать крики о помощи, останавливать буйных, связывая с помощью поддатых санитаров обезумевшего от агонии и видений больного, слепого с вытянутыми вперед костлявыми руками и норовившего схватить тебя и до последнего вздоха твердить: «Я видел его, он среди нас. Могучий, властный, Великий Змей придет и за вами, за всеми вами! Беги!».

Герр Штейн поначалу записывал самые выдающиеся видения, но обнаружив, что все они говорили практически об одном и том же, перестал, тщетно пытаясь обнаружить хоть какую-либо связь. Так бредили и бедняки, и мещане, и люди богатого сословья, а может действительно дьявол?

Негласный контроль над госпиталем вела церковь, точнее отец Довжик, распорядился организовать приют для страждущих в одном из самых больших костелов. Герр Штейн сначала сопротивлялся, не желая быть зависимым от своего давнего противника, но необходимость была превыше слабых человеческих чувств. Тем более, что требовалось как можно скорее изолировать исцеленных от новоприбывших.

«Да, ему это удалось! Только человек истинной веры способен на это!»

Отец Альтман отложил перо и прочитал последнюю запись. Получалось слишком поэтично, это был уже не дневник, который он по сану не имел права вести, но это была уже и не хроника, которую он так старательно пытался воссоздать каждую ночь при свете огарка свечи в своей маленькой комнатке.

Отец Альтман решился было вырвать только что написанное, чтобы успокоить колеблющуюся душу, но ЛИШЬ безвольно опустился на пол, обхватив голову тонкими руками.

— Что со мной происходит, Господи? Разве не прав я, вверяя себя в руки твои, дабы вытащить на свет суда твоего врагов твоих?

В голове его стучали медным звоном беспорядочные мысли, словно густой вязкий туман окутал его всего, входя в него и заполняя.

Начинало светать, свеча уже давно прогорела, отец Альтман, раскачиваясь в тяжелом бреду, в полутьме сна встречал рассвет.

Красный бархат величественного дивана отливал багровым закатом при свете множества разбросанных по разным углам тусклых ламп. В этом подрагивающем от преклонения свете диван был воистину величествен.

Занимая чуть менее половины дивана столь же величественно и даже с некоторым снисходительным презрением к окружающему, развалился большой серый кот, который делал вид, что дремлет, но выдавал себя блеском больших задумчивых глаз.

Отец Довжик вяло перебирал бумажки на столе, стараясь занять себя огромной кучей доносов, обращений достопочтенных граждан и бесчисленными отчетами осведомителей. Все это было настолько скучно и утомительно, что у него начинала болеть голова. В каждом втором доносе напрямую указывали на происки дьявола, а косвенно и во всех документах, согласно выбранной епископом линии, о чем отец Довжик неделю назад сообщил на общегородском собрании, на которое собрался почти весь город, заполонив своими пустыми глазами всю площадь, все улицы, крыши домов — отовсюду он видел только пустоту. Даже стоявший рядом бургомистр полностью олицетворял свой город: «Болван!» — проговорил про себя отец Довжик, вспоминая пустые глаза бургомистра, растворяющие в себе любую Мысль.

Кот потянулся и издал урчащее мяу, приглашая хозяина отложить всю эту скукоту. Отец Довжик кивнул коту, и запустил в него одним из принесенных свитков с очередным доносом. Кот лениво посмотрел на упавший на него свиток и не соизволил даже стряхнуть его с себя, оставшись в той же невообразимой для человека позе, которую могут принимать только кошки, сломленные обильным ужином и собственной леностью.

— Ты безусловно прав, Сократ, — отец Довжик внимательно посмотрел на кота, который уже перестал делать вид, что дремлет, а, услышав свое имя и одобрительные нотки в голосе, живо навострил уши, смотря во все глаза на хозяина. — Да, Сократ, но что я могу сделать? Каждый в городе норовит сообщить, что видел дьявола, причем каждый второй пишет имя и адрес его, но каждый из них, насобирав пару монет, бежит к нему в надежде получить чудодейственное снадобье.

Кот встал, выгнул спину и с довольной мордой запустил когти в бархатную обивку, но не более дозволенного, чуть проткнув ее. В этом он был продолжением своего хозяина, не отступавшего от линии церкви, но и не терявшего лицо, проявляя оппозиционность когда надо и сколько надо. В нем чувствовался большой потенциал политика, что немало настораживало епископа, который небезосновательно считал его претендентом на свое место.

С краю стола, у лампы, под правую руку лежал не распечатанный свиток с увесистой печатью епископа. Отец Довжик откладывал его вскрытие, предчувствуя, что это не принесет ничего доброго в итак уже сложной ситуации.

В дверь аккуратно постучали. Через минуту в комнату вошел молодой ксендз, присланный епископом в помощь отцу Довжику. Ни у отца Довжика, ни у молодого священника не было сомнений в том, что отец Довжик понимает, что он прислан следить за ним.

В этой связи оставленный без внимания документ с печатью епископа был настоящей находкой для шпиона, но сделано это было намеренно. Отец Довжик хотел открыть его в присутствии этого молодого выскочки.

— Отец Довжик, — начал молодой человек, но увидев свиток, запнулся, не ожидая столь явной дерзости.

— Да, отец Альтман, я его еще не читал. Я хотел, чтобы Вы первым его открыли и прочли его мне.

— Спасибо за оказанную честь, но, — он запнулся, твердо посмотрев в глаза отцу Довжику, — Вы же понимаете, что я должен буду об этом доложить.

— Я как раз на это и рассчитываю, — усмехнулся отец Довжик.

Молодой священник недоверчиво посмотрел на отца Довжика, не понимая, какую игру затеял этот старый лис. Он взял свиток и, аккуратно срезав печать маленьким ножиком, который он бесшумно достал из-под черной сутаны, развернул свиток.

Он хотел начать читать, но бросившиеся в первый момент строки настолько ошеломили его, что он, не повинуясь себе, жадно прочел документ про себя.

— Давайте, я угадаю, — ехидно усмехнулся отец Довжик, — нас всех и Вас, мой дорогой друг, теперь называют не иначе, как заблудшими душами, вверившими себя воле Дьявола, и только очистительный огонь может спасти этот проклятый город от влияния Сатаны. Я, наверно, не сильно ошибся в формулировках?

— Откуда Вы, вы уже читали? — молодой священник быстро осмотрел срезанную печать, сомнений не было, свиток не вскрывался до него.

— Нет, мне не надо это читать, да я и не хочу более читать эту чушь! — отец Довжик резко повысил голос и скинул со стола все лежавшие на нем доносы. Никогда еще никто не видел его таким разозленным.

— Но мы не имеем права не подчиниться воле епископа, это приказал сам Папа.

— А кто нам помешает? Через пару недель мы все умрем, если не от чумы, которая итак уже скосила у нас половину города, так умрем от голода и жажды.

— Но епископ призывает нас очистить город от посланников Дьявола, мы же все знаем, кого имеют ввиду.

— Если бы я был уверен, что аптекарь и есть тот, кто привел на наш город это проклятье, я бы сам первый сжег его на костре. Но это не он. Он такой же, как мы, обреченный. Посланник Дьявола лишь на мгновенье посетил нас, оставив после себя малую искорку, которую мы сами раздули до смертоносного пожара.

— Вы рассуждаете как герр Штейн! Этого еретика надо было уже давно вздернуть на виселице или отрубить голову!

— Сколько стоит жизнь этого еретика? Что есть истинная добродетель? Жизнь, спасенная жизнь! И мне плевать, будь он в сговоре с самим Сатаной, но он— единственный из нас спасает, спасает… — отец Довжик взял из рук ксендза свиток и поднес его к лампе. Пламя жадно вгрызлось в плотную бумагу, заполоняя комнату едким дымом. Когда документ превратился лишь в груду пепла, отец Довжик весело посмотрел на молодого ксендза.

— Вы помешались! Вашу душу захватил Сатана! — вскричал ксендз, отпрянув от него.

— Возможно, что так. Но подумайте мой дорогой Томас, что Вы можете предложить людям? Ведь служение без паствы в итоге— ничто, хотя больше напоминает гордыню — это разве не грех?! — отец Довжик наступил на несколько доносов, разбросанных на полу, — Мы обречены, Томас, нам осталась неделя, может, больше. А они все только и делают, что пишут, пишут, пишут! Пишут даже те, чьих детей он лечил, кого спасал от гибели, вытаскивая прямо из костлявой хватки. Вот в этом шкафу свод документов, вот этого уже давно было бы достаточно, чтобы сжечь герра Штейна как вязанку дров на площади.

Молодой ксендз удивленно смотрел на отца Довжика, он более не считал его безумным, а старался понять, не обезумел ли он сам.

— Почему еще не созвал суд? — продолжал отец Довжик, открывая шкаф и любовно перебирая сложенные в определенном порядке документы, — Потому что я не верю, не верю. Герр Штейн знает больше, чем мы, об этом знает и епископ, об этом знает и Папа. Думаю, что в подвалах канцелярии лежит много интересного, чего бы нам знать не следовало бы. Поэтому таких людей надо сжигать. А может, это его коснулся Божий разум, давая нам всем надежду на исцеление души и тела? Может, это мы с тобой послушники Дьявола, прикрытые папским мандатом?

— Вы безумны! Я не хочу этого слышать! Мне кажется, что я становлюсь таким же безумным как Вы! — молодой ксендз обхватил руками голову и начал покачиваться на месте. Потом он резко упал на колени и стал молиться в полголоса, постепенно переходя на крик.

— Кому!? Кому ты молишься?! — отец Довжик с небывалой силой, которую от него никто не ожидал, вздернул ксендза с пола, тряся его за плечи. Ксендз плакал, спутано проговаривая сквозь всхлипы слова молитвы на латыни. — Никого нет, понимаешь? Для нас больше никого нет! Нас больше нет! Бог покинул нас!

Отец Довжик отпустил его, ксендз не двигался с места, трясясь и повторяя одну и туже строчку, путая слова местами.

— Ты думаешь, я безумен? Нет, я прозрел, как прозревает человек на смертном одре. Я раньше снисходительно относился к этим словам, считая людей недостойными понимания истины, оправдывая поступки готовящихся к смерти безумием страха перед ней. Нет, они прозревали! Они видели этот мир яснее чистого неба. Я более не безумен.

— Аминь, аминь, аминь… — повторял почти не слышно ксендз. Приступ паники у него постепенно сменялся тяжелым пониманием. Красные от слез глаза распухли и больно жгли. Он смотрел на отца Довжика, который стоял в пол-оборота к нему, смотря куда-то в черноту улицы сквозь запыленное окно. Окно никогда не занавешивалось, чтобы город знал, что отец Довжик никогда не спит. Многие так и думали, подозревая его в колдовстве.

— Вот, — ксендз вытащил из-за пазухи несколько бумаг, исписанных мелким убористым почерком. — Это мой последний отчет, подготовленный для епископа. Я должен был отправить его на прошлой неделе.

— Почему ж не отправил?

— Я хочу, чтобы Вы его прочли, — ксендз протянул ему бумаги.

Отец Довжик взял их и, усевшись за стол, начал медленно читать, периодически посматривая на молодого священника.

— А ты— талантливый интриган, — проговорил он, дочитав бумаги. По сути, ему грозил суд. Отец Довжик протянул донос обратно.

— Я не хочу отправлять. Все, что я написал — правда, но это— правда наша, но не моя.

Отец Довжик теперь уже удивленно посмотрел на ксендза, этого в нем он не разгадал, видя только карьериста и талантливого политика.

— Так ты Томас еретик?

— Это уже не важно. Жить мне осталось недолго, — он расстегнул сутану и снял нательную рубашку. Его белое, усыпанное бесчисленными шрамами тело, вздрагивало от волнения. Отец Довжик моментально увидел у него два уже достаточно больших шрама под грудью, налитые уже не белой, а коричнево-черной жидкостью, готовящейся вот-вот прорваться сквозь кажущуюся тонкой оболочку.

— Давно обнаружил?

Неделю уже. Мне, наверно, осталось несколько дней. Я не хочу больше врать, врать себе. Я хочу помочь людям— то, ради чего я пошел служить.

— Я тебе верю. Истинная доблесть— не нести послушание, а понять, признать и истинно искупить по велению души, а не по расчету. Так мне говорил старый сапожник, мастер Вольф, когда я был ребенком.

— Мудрый человек; как жаль, что таких людей мне не приходилось встречать в своей жизни.

— Мудры, ха!..Я его сжег, это был мой первый еретик, — отец Довжик самодовольно усмехнулся. — И не жалею, ты тот, кто ты есть. Мужество и искупление тоже признать это.

— А Вы? — ксендз не решился задать вопрос дальше.

— Я здоров, ни малейшего намека, — наигранно весело ответил отец Довжик. — А вот бургомистр, эта жирная свинья, скоро сдохнет, будь я проклят, если это не так!

— Что нам делать? Что можем мы сделать?

— Есть одна идея, но я не могу ее воплотить, может, ты возьмешься?

— Я готов! Не в целях искупить, я просто готов. Готов умереть, но не готов ждать!

Отец Довжик подошел к небольшому шкафу и достал оттуда запыленную бутылку и пару медных бокалов. Разливая тягучее вино, он протянул один бокал ксендзу, второй же моментально осушил, разговор вызвал в нем небывалую жажду. Ксендз нерешительно отпил, но потом залпом опорожнил его. Второй бокал они пили уже медленно. Кот на диване ни капельки не встревоженный напряженным разговором людей, теперь уже спал, свернувшись калачиком, подрагивая и довольно урча во сне.

Ветер уныло выл снаружи, пробиваясь сквозь щели в окнах, стремился к пламени свечи холодной стрелой, но, ослабев в теплой комнате, только колыхал ее маленькое гордое пламя.

Герр Штейн неторопливо пролистывал только что исписанные страницы, не вглядываясь в текст. Ему нравилось просто листать свой дневник после заполнения ровным отчетливым почерком своих мыслей, пережитых в течение дня, но скованных рамками формата страницы. Но сейчас в большей степени не формат тяготил заполнение дневника новыми рассуждениями, а нехватка сил. Порой ему казалось, что это происходит не сним, и та вереница людей, прошедших через его руки, та нескончаемая лавина людского горя, непонимания, гнева, ненависти, страха, смерти… все это теперь казалось ему всего лишь сном, кошмарным, а, может, и не сном. Он уже забыл, когда в последний раз нормально спал и ел. Да, надо бы поесть, непременно надо поесть.

От этой мысли у него закружилась голова, живот одобрительно заурчал, подтверждая верность принятого решения. Герр Штейн отложил дневник на стол, он теперь его не прятал как раньше, зачем? Исход был ему понятен уже давно, чем можно его напугать. Пожалуй, только костром, но он надеялся, что не доживет до того.

Взяв подсвечник, он прошел на кухню. Анна заботливо оставила для него уже давно остывший обед, прикрытый чистым полотенцем.

«Ах, Анна, добрая душа, — подумал герр Штейн, зажигая лампу на столе, — неужели ты тоже погибнешь в этом аду?». Он давно просил ее, требовал, чтобы она покинула город, ведь еще пару дней назад можно было бы, но вот ведь упрямая, а теперь поздно, все дороги перекрыты.

Герр Штейн принялся за холодную свинину с картофельным салатом. Несмотря на то, что свинина была совсем холодной и очень жирной, а салат начал уже немного бродить, он давно не ощущал в себе такого здорового аппетита. Он запил холодный обед доброй бутылкой вина. Часы пробили четыре. Спать уже не хотелось.

Организм, подбодренный пищей и изрядной долей вина, заработал с удвоенной силой, разливая по телу приятное тепло. Голова постепенно начинала просветляться, принимая привычную холодность взгляда и ясность ума. Сидя за столом герр Штейн прикидывал в уме, сколько осталось живых в городе. А сколько здоровых? Тут он мог почти точно ответить — ни одного. Кто успел как плотник со своей семьей, покинули город, остальные же либо пьют, либо молятся.

Как протестовал он у бургомистра, требуя запретить Великую Мессу, проведение которой определил сам епископ. Его тогда поразило то, что известный его противник отец Довжик в этом споре принял скорее выжидательную позицию.

Он снова и снова проигрывал в голове этот спор, стараясь понять, что можно было бы сделать, что сказать, но раз за разом не находил ничего. Не ища для себя оправданий, считая себя отчасти виновным в том, что после этой чертовой шестичасовой мессы волна поглотила город, герр Штейн, терзая себя воспоминаниями, находил в них здоровую долю фатализма и цинизма, которая была ему теперь так нужна. Цинизм, подогретый вином, возобладал, и герр Штейн принес дневник на кухню и аккуратно начал заполнять сводку по смертности прошедшего дня.

Поступило с симптомами — 67, отпущено домой — 35, умерло -132.

Перо замерло в ожидании. В дверь настойчиво постучали. Герр Штейн колебался. В дверь постучали еще раз, более настойчиво.

Исцеленных — 1.

Герр Штейн оставил дневник на столе, давая чернилам высохнуть, и пошел открывать дверь. В такое время могла прийти только Анна, но стук был явно сильного человека. Он, не колеблясь, открыл засов, давая возможность ночному гостю самому открыть дверь.

Дверь распахнулась, и холодный ветер ворвался в помещение, неся с собой хлопья мягкого мокрого снега.

В комнату вошли двое, закутанные в дорогие плащи. В темноте Герр Штейнне мог разглядеть их лица, но одежда и характерный запах церковных свечей выдавали в них не простых горожан, которые толпами выстраивались у него, прося продать или дать в долг хоть немного той микстуры, которая, как считалось в городе, заговаривает демона, но микстуры больше не было. Небольшая часть была у Анны, но ее давали украдкой только детям.

Сомнений не было — это был отец Довжик, его легко было узнать по фигуре характерной позе, которую он принимал в любой ситуации. Второй же был, как показалось, тот молодой ксендз, который полгода назад поступил к ним в город. Герр Штейн тогда еще зло пошутил с Довжиком, уж не поменять ли его хотят на свежую кровь?

— Мы можем пройти, герр Штейн? — отец Довжик говорил на удивление мягко, чуть стеснительно, но, не теряя бывалого величия.

— Да, конечно. Идите за мной.

Гости прошли на кухню, снимая засыпанные снегом плащи. Молодой ксендз, смущенный, взял плащи и пошел было их вытряхивать на улицу, но его остановил герр Штейн, повесив их на небольшую вешалку, прибитую около дверного проема кухни.

Отец Довжик скользнул взглядом по раскрытой книге, герр Штейн заметил это и жестом предложил ему не стесняться. Отец Довжик сел за стол и стал внимательно читать, аккуратно переворачивая страницы, будто боясь, что буквы осыплются.

— Я подогрею вино, — герр Штейн вылил пару бутылок в кастрюлю и бросил туда несколько сушеных яблок.

Разлив вино по кружкам, он поставил их на стол, приглашая сесть молодого ксендза. Некоторое время все пили молча, стараясь не глядеть друг на друга, только отец Довжик старательно изучал дневник.

— А что вы без гвардейцев? — спросил герр Штейн после того, как на бледных лицах гостей заиграл теплый хмельной румянец.

— Гвардейцам тут делать нечего. Пока нечего, — ответил ему отец Довжик. Он закончил читать и теперь с интересом осматривал маленькую кухню.

— А Вы больны, молодой человек, — заметилгерр Штейн, обращаясь к ксендзу, — но я Вам помочь не могу.

— Я знаю, но спасибо, — ответил ксендз, допивая обжигающий напиток. — Но мы просим помощи не для себя.

— Им я тоже помочь не могу, — герр Штейн махнул рукой за стену.

— Не поверите, мы тоже, — ехидно усмехнулся отец Довжик.

— Интересно, а что же привело Вас ко мне?

— Не поверите, вера в бога, — ответил отец Довжик уже без усмешки. — Ведь Вы добились же успеха, не правда ли?

— Успеха? О чем Вы. Вы же сами знаете, все размещены в костелах, я в очередной раз благодарю Вас, отец Довжик за помощь, но все же, там живых нет. Как бы это не звучало чудовищно, но они все уже мертвы.

— Я думаю, что с приветственной частью мы закончили, — отец Довжик потер свои руки, — отец Альтман, расскажите герр Штейну о нашем будущем.

Ксендз начал торопливо, сбиваясь, пересказывать текст приказа епископа. Герр Штейн удивленно вскидывал брови и покачивал головой.

— Нельзя сказать, что я этого не ожидал, но все же.

— Мы с Вами уже тоже мертвы, как Вы изволили выразиться, и особой разницы погибнем ли мы от чумы или от рук палача я не вижу, — отец Довжик зевнул, ему нестерпимо захотелось спать после выпитого.

— Я все же хотел бы не от рук палача, — заметил герр Штейн.

— Я сделаю все от меня зависящее, — доверительно ответил ему отец Довжик. — А ведь я давно хотел Вас сам отправить на костер.

— Так в чем же было дело?

— Не знаю. Вы мне все равно не поверите, но я Вам всегда верил.

— Не поверю, и не верю.

— Это Ваше право. Но давайте отложим в сторону наши разногласия. Наши жизни более не имеют ценности.

Герр Штейн утвердительно кивнул. Молодой ксендз, поправил сутану, готовясь начать говорить. Отец Довжик утвердительно ему кивнул.

— Герр Штейн, мы тут ради тех немногих душ, которые исцелились благодаря Вам.

— Вы действительно считаете, что это было именно исцеление души? Пожалуй, что-то в Ваших словах есть. Но я пока все же не возьму в толк, что вы хотите?

— Как Вы думаете, могли ли мы не знать о том, где Вы прячете детей? Конечно же, мы знаем. Я Вам скажу даже больше, мы охраняем эту тайну. О ней известно немногим, не более десяти человек. Все они подчиняются только мне, — увидев вопрос, отец Довжик добавил, — епископ знает о случаях исцеления, о них знают все. Но где находятся исцеленные, пока я жив, он не узнает никогда.

Герр Штейн с большим удивлением посмотрел на представителей церкви.

— Что же получается, раскол? — Герр Штейн вяло усмехнулся, не особо понимая, зачем сейчас надо было подколоть отца Довжика, видимо сработала многолетняя привычка противостояния.

— Не ехидничайте, не надо.

— Как же вы собираетесь спасти исцеленных? Ведь подступы к городу перекрыты, все дороги заполонили войска, выстилая дороги трупами тех, кто пытается сбежать из города.

— Мы это все знаем, поэтому и пришли к Вам, — молодой ксендзсложил руки на столе в замок и поднял голову к потолку.

— Но я не могу перебросить их через этих бандитов. Проехать можно только по дороге возле старого рынка, и то только до оврага, куда сбрасывают тела умерших.

Отец Довжик и ксендз пристально посмотрели на аптекаря. Тот недоуменно вскинул брови, но пришедшая мысль разгорячила его, заставив задыхаться от волнения.

— Нет! Вы хотите, чтобы я их убил? Я не могу этого сделать, слышите, не могу!

— Мы не предлагаем Вам их убить насовсем, — отец Довжик искренне улыбнулся, показывая аптекарю свою открытость и осведомленность.

— Откуда Вы знаете? Хотя глупый вопрос, — Герр Штейн почесал голову, — но я давно уже не занимался, что-то тогда не получилось.

— Что Вам нужно для подготовки зелья? Мы можем помочь исцеленным душам, только убив их, понимаете? Другого пути нет. Из ада можно выйти только мертвым, а уж вдохнет ли Господь в тела новую жизнь, нам неведомо, но мы можем, мы должны в это верить! — отец Довжик с силой сжал кулаки ихлопнул по столу.

— У нас мало времени, и у меня не хватает запасов, — герр Штейн начал прикидывать в уме, смотря на стену кладовки, словно в этом была необходимость, он и так досконально знал остатки.

— Напишите все, что требуется, сегодня же Вы все получите! — ксендз достал несколько листов и дрожащей рукой протянул ему.

— Хорошо, дайте мне несколько минут.

Пока герр Штейн заполнял, отец Довжик разлил остатки вина.

— Вот, я написал с запасом, — герр Штейн передал листы ксендзу, тот начал внимательно их изучать, уточняя некоторые позиции.

— У нас меньше недели, — отец Довжик поднял кружку и осушил ее. — Что Вам еще требуется?

— Нужен человек в помощь, но чтобы не задавал вопросов. Анну я не могу забрать, но вы же все сами знаете.

— Человек доставит все по списку сегодня как сядет солнце. Он будет в полном Вашем распоряжении. Ему Вы можете доверять больше, чем мне или отцу Альтману.

Герр Штейн поднял кружку в знак согласия и допил вино. Ксендз аккуратно сложил листы и спрятал их под сутаной.

Аптекарь вернулся домой почти за полночь, с трудом пробираясь при свете уходящей луны по давно не убранным мокрым улочкам, стараясь держаться ближе к домам, чтобы не угодить в огромную лужу.

День прошел также как и вчера, а вчера ровно также как и неделю назад. Нескончаемая вереница людских лиц, лишенных красоты, достоинства духа. Страждущие приходили за помощью, многие, кому было отказано, пытались взять силой, но сил уже не было ни у кого. Костел был переполнен; и сложившееся было разделение на прежних и тяжких больных превратилось в единый котел людского страдания, насквозь пропахший запахом смерти.

Те, кто могли ходить, помогали добровольным медсестрам кормить тяжелобольных, убирать за ними, обмывать умерших, но сил не хватало.

Отчаявшиеся снискать хоть толику надежды озверевали, норовя плюнуть в лицо доктору или медсестре, поэтому маски приходилось менять довольно часто.

Герр Штейн понимал, что большого толка от масок, да и от его назначений не было. Но внешний вид, серьезность и забота помогали многим уходить спокойно. Случаи агониального бреда снизились, аптекарь определено находил в этом заслугу своего можжевелово-облепихового отвара. Так или иначе, но другого уже просто не было — беда истощила все его запасы, накопленные годами собирательством, выращиванием в своем маленьком огородике возле дома плотника, все было отдано людям. Аптекарь ни разу не пожалел о растрате своих сокровищ, в меньшей степени его сейчас волновала доходность дела.

Основной вопрос вставал о еде и дровах. Склады города худели с той же быстротой, с какой спичка прогорает на ветру. Все ожидали привоза с освещенной земли, так называли земли, ранее свободные для перемещения, а ныне далекие, несбыточные. А привоза все не было, только бургомистр раз в несколько дней кормил население очередной порцией надежды густо сдобренной пустой моралью.

В мыслях о завтрашнем дне, а точнее о том, чем же они будут кормить завтра больных, аптекарь подошел к дому. В животе с надеждой заурчало, он прибавил шагу, Анна должна была ему передать через Франка обед, он настолько привык к ее заботе, что почти бежал домой. В предвкушении он прошел, не заметив пустую телегу с худой лошадью и отворил дверь.

Аптека была открыта, все помещение было заставлено мешками, склянками, мешками с углем, посередине расположилась большая железная печка с тремя большими кастрюлями.

Герр Штейн вспомнил утренних гостей, он совсем забыл об этом, вот уже и память начала подводить, а, может, он просто старался об этом не вспоминать?

Он прошел мимо мешков с углем, стараясь не испачкать платье, но все же краем плаща задел один из них. На кухне послышались голоса, кто-то раздул свет в лампе, двое сидели в темноте, дожидаясь его.

Первым вышел здоровый детина с закрытым наполовину черным платком лицом. Герр Штейн без труда признал в нем Франка и дружески помахал ему. С первой же их встречи он догадался, на кого работает этот костолом, впрочем, это не отпугнуло его. Тем более что Анна питала к этому изуродованному людьми и жизнью человеку теплые чувства, и Герр Штейн отчасти понимал ее, насколько мужчина может понять чувства женщины.

Франк поклонился ему, аптекарь приветливо помахал ему в ответ.

Вторым же из кухни вышел невысокий молодой человек с густой черной бородой. У него был колючий острый взгляд, делавший его лицо недоброжелательным.

— Меня зовут Густав, — весело приветствовал он его, бородатое лицо отобразило подобие улыбки, глаза на секунду помягчели, но сразу же вернули себе острые шипы. — Мы с Франком привезли все, что Вы просили, проверьте, пожалуйста, если что-то забыли, тоФранк завтра привезет пораньше.

Франк утвердительно покивал и начал прощаться, делая неуклюжие реверансы, это особенно нравилось детям на старой мельнице, герр Штейн был там один раз сразу после тайного переезда. Тогда же он в последний раз видел Анну, наказав неустанно следить за детьми, тут он и сам справиться.

С кухни донесся запах погретого ужина, в животе аптекаря недовольно заурчало. Франк жестом показал, что Анна для него все передала. Они распрощались, и герр Штейн остался вместе с бородатым юношей.

Ужина хватило на двоих. После трапезы выяснилось, что Густав остается с ним до тех пор, пока его помощь будет нужна. Выпив по бутылке вина, они быстро сдружились, бородач оказался довольно веселым малым, а лицо ему досталось от бабушки, та была ведьма, шутил он.

Работа спорилась, через несколько дней все было почти готово, оставалось только испробовать результат.

Слушайте, слушайте, слушайте! Его Высокопреосвященство передает свое благословение и молится о спасении наших душ! — глашатай с выпученными от напряжения глазами тяжело дышал, набираясь сил. Ему было все труднее перекрикивать толпу, которая с каждым его словом начинала роптать все громче.

Горожане обступили небольшой сколотый наспех деревянный настил, задрапированный красной тканью, отчего издали он походил на кусок несвежего мяса.

— Что нам толку с его благословения? — кричали озлобленные голоса, находя поддержку в одобрительном гуле. — Пусть сам приедет и, мы его сами благословим!

Толпа громко и истерично засмеялась. От этого смеха у бургомистра сжалось во всех местах, поэтому он осторожно сделал несколько шагов назад. Свита бургомистра, а также несколько сановников от церкви, прибывших сегодня в город, видя реакцию бургомистра, поспешили убраться с помоста, прячась за спинами гвардейцев.

Глашатай обнаружил, что он остался почти один и со страхом посмотрел на стоявшего чуть поодаль отца Довжика.

— Не бойся, — тихо проговорил он, — ты невиновен, другим стоит бояться.

Глашатай собрался с духом и продолжил, стараясь еще пуще перекричать толпу.

— Только искупление греха, породившего эту чуму на наш город, только искреннее покаяние спасут наши души и даруют бессмертие!

— А сейчас что, подыхать как собакам? — взревела толпа. Было сложно определить, кто действительно являлся в ней подстрекателем, капитан гвардейцев поначалу определил нескольких, но сейчас они только молча потрясали кулаками в сторону ратуши.

— Они ждут, когда мы все подохнем от голода! — закричала растрепанная женщина, срывая с себя платок. Толпа чуть отступила, освобождая ей место. — Нам нечем уже кормить своих детей! Мои деточки помирают от голода, а это епископ объявил закрыть дороги! Мы хуже мышей в мышеловке!

— Да! Долой епископа! Долой бургомистра, где эта жирная свинья! — толпа взревела, практически уперевшись в трибуну.

— Епископ желает нам всем благоверия и терпимости! — глашатай перешел на фальцет, срываясь на каждой строчке послания. — Только очистительный огонь поможет изгнать дьявола из нашего города! Только истинная вера поможет нам определить потерянные души и освободить их от плена демона, поднявшегося из пучин ада, чтобы поработить наши души и уничтожить нашу плоть!

— Какой еще огонь? Кого они хотят очистить? — толпа недоуменно зароптала, сбавляя гул возмущения.

— Лишь те немногие, кто в борьбе с демоном смогли остаться в живых, лишь те, кто смог сохранить плоть, но потерял разум и душу — они и есть посланники дьявола! Только огонь поможет освободить наших детей от демона, поглотившего их душу!

— Это все аптекарь! — выкрикнула худощавая женщина, стоявшая все это время чуть в стороне.

— Он прячет дьявольские отродия!

— Вот ее ребенка прячет аптекарь! — другая женщина, стоявшая в середине, вытащила из толпы трясущуюся от страха женщину, прижимавшую к груди небольшой сверток с одеждой. — Ее дитя приняло на себя дьявольское семя!

— Это неправда! Люди добрые, не верьте ей! — она начала усиленно молиться, поднимая глаза к затянутому серыми тучами небу. Незаметно к ней быстро подошел небольшой мужичок из толпы и быстро нырнул обратно, растворяясь в ней.

Женщина упала на колени, у нее горлом пошла кровь, она покачнулась и упала на землю, не выпуская свертка из рук.

— Вот! Господь покарал ее за богохульство! — вскричала все та же обличительница.

— Сжечь неверных! — раздалось с разных концов.

— Сжечь! Сжечь! Сжечь! — толпа скандировала, объединившись в порыве ненависти.

На трибуну вернулись бургомистр со свитой, поддерживая толпу воинственным видом.

Отец Довжик стоял, склонив голову, вокруг него вставал демон безумия, возвышаясь уже над куполом церкви, скрывая своим оскалом последние лучи солнца.

Старая мельница поскрипывала при каждом дуновении ветра. Лопасти были уже наполовину сгнившими, часть просто отвалилась, но ветер, по старой привычке, раз за разом пытался заставить их вращаться, но мельница только скрипела, подпевая ему протяжным низким контральто.

Насколько хватало глаз, вокруг было ни души. Раздолбанная подъездная дорога заставляла возниц соскакивать с повозок и вести лошадь вручную, старательно отводя телеги от глубоких ям, скрытых под тяжелой серой гладью.

Город заканчивался на этой дороге, уходя в никуда, дорога вела к глубокому оврагу, дьявольскому логовищу, как его называла детвора.

Взрослые всегда запрещали детям играть в этой местности, но взрослеющие мальчики, да и девочки, старавшиеся не уступать мальчишкам по храбрости, каждое лето ночью стремились сюда.

С другой стороны от мельницы находилось заброшенное кладбище. Никто никогда не помнил, чтобы кого-то на нем хоронили, да и припомнить работающую мельницу уже не могли даже самые старые жители города.

Когда под покровом ночи Анна вместе с личной стражей отца Довжика тайно привезла спящих детей, она испугалась, что они попытаются убежать. Но дети, проснувшись поутру, так обрадовались, находя в этом только им известную тайную игру.

Анна и сама еще ребенком переспорила мальчишек и дальше всех спустилась ночью в дьявольское логовище. Странно, ей ни тогда, ни сейчас это место не внушало страха. После этого случая былые друзья стали ее сторониться, а некоторые родители требовали исключения ее из церковной школы.

За окном начинало светлеть, когда вдалеке послышался легкий стук копыт. Потом всадник спешился, и легкие шаги медленно приближались к заброшенному зданию.

Анна быстро погасила лампы, оставленные ей для шитья, ей почему-то не спалось этой ночью. В последнее время она потеряла сон, предчувствие беды гнетет ее сердце, не давая заснуть. Поэтому Анна по ночам, когда детишки спали, спокойно шила для них незатейливую одежонку.

Родители детей более не могли передавать им гостинцы, матери шили для своих чад новые платьица и камзольчики, но складывали все в сундуки.

Город сошел с ума, вот уже целый месяц все как помешанные рыщут по углам, каждый хочет первым найти дьявольские отродия.

Анна передернула плечами, вспоминая о нападении на госпиталь, с какой яростью люди ненавидели тех, кому удалось не умереть в первую же ночь. Тогда появился Франк и другие. Теперь она знала, что все они служат отцу Довжику. Сначала это ее так перепугало, но потом все улеглось.

Как ни странно, но именно они помогли спрятать поправлявшихся детей на старой мельнице. За ними была охота, маленькую комнатенку Анны перерыли полностью, выбросив ее вещи на улицу, обратной дороги не было, это она понимала отчетливо. Да и как можно было бы бросить этих милых детишек, без них она уже не представляла свою жизнь. Как они каждое утро облепят ее, каждый стараясь получить теплоту руки, поцелуй, у Анны сдалось сердце, тревога начала отступать, без борьбы освобождая место всепоглощающей любви. У нее забилось сердце, скоро они проснутся, старший Альберт поведет их умываться, потом она накормит их простой, но все же самой вкусной в мире кашей, Анне удалось получить пару связок сушеных яблок, герр Штейн как всегда был невероятно отзывчив, а Франк… Он тогда первый ворвался и разметал всех, выгоняя огромным мечом обезумевших из госпиталя. Мысли у нее путались, воспоминания накладывались одно на другое, перемешиваясь, насмехаясь над ходом времени. От усталости и недосыпа, от страха, но не за себя, от наполнявших ее чувств любви и заботы у Анны кружилась голова, и она все чаще путалась в реальности, принимая сон за явь и наоборот.

Сначала она его боялась, большой, сильный, с изувеченным шрамами лицом. Франк был совершенно немой, и обрубленный язык заставлял Анну всегда прятаться при его появлении. Но это было тогда, сейчас она ждала ребенка, от него. Она знала, что он никогда ее не бросит, никогда не бросит детей. При всем своем жутком виде это был очень добрый и справедливый человек.

Шаги на улице приближались, и Анна услышала знакомое ржание Фаэтона, коня Франка! Но чуть дальше слышались и другие шаги, они были менее уверенные, человек шел, натыкаясь на землю.

Анна тихонько подошла к окну. Две темные фигуры медленно подходили к дому. Сомнений не было, это был Франк, но вот второй, отец Томас. Он еле передвигался, останавливаясь через десяток шагов и переводя дыхание.

Анна открыла засовы, металл бесшумно проскользил, Франк каждый раз смазывал их бычьим жиром.

Чайник был поставлен на маленькую печку, Анна начала собирать остатки ужина гостям. Получилось не густо, пара ломтей серого хлеба, да кусок солонины. Были остатки супа, но место на печке было только одно.

Дверь бесшумно открылась, и в комнату вошли Франк и отец Томас. Анна бросила долгий взгляд на Франка, отчего его грубое лицо сконфуженно улыбнулось смущенной детской улыбкой.

Дети спали за стенкой, ранний приход ничуть не потревожил сон. Гости расселись за столом, Анна разлила чай, сев напротив и не сводя глаз то с Франка, то с отца Томаса.

Все молчали, отец Томас достал небольшой свиток и протянул его Анне. Она быстро пробежала его глазами и в страхе бросила его на стол.

— Герра Штейна арестовали, сейчас он в городской тюрьме. Вчера вошли гвардейцы епископа, у нас больше нет времени. И да поможет нам Господь! — отец Томас сложил руки и быстро прочитал молитву.

— Но когда? Я могу увидеться с герром Штейном?

— Это исключено, Вас ищут по всему городу. Не сегодня-завтра, они догадаются, где стоит искать. Аптеку сожгли, все уничтожено. Мы не успели ничего спасти, кроме этого, — отец Томас протянул дневник. Анна взяла его дрожащими руками и прижала к груди. — Послезавтра казнь, надеюсь, что смогу дожить и исповедовать его, он не сгорит на костре, этого нельзя допустить.

— А как же отец Довжик? Он ничего не может сделать?

— Отца Довжика поместили в келью, он арестован как еретик, завтра суд. Я его сдал, мы с ним об этом договорились, но я очень слаб, поэтому остаетесь только Франк и Вы, — увидев ее удивленный взгляд, он прокашлялся и добавил. — Остальные покинули город, они встретят вас на границе. Гюнтера, Альфреда и Йохана убили при аресте отца Довжика, они отказались принять власть епископа. На границе вас будут ждать Жан и Густав, они забрали с собой противоядие. Об остальном позаботиться Франк.

Франк уверенно кивнул. На нем была новая форма, красная, с желтыми полосками через плечо. Франк жестом объяснил ей, что это их пропуск на свободу.

— Ну что, с Богом. Я должен вернуться в город, больше мы с вами не увидимся, друзья, — отец Томас встал со стула, засовывая свиток под сутану. — Я благословляю вашего ребенка и вас, Господь не оставит вас. Прощайте!

Он перекрестил их, и, шатаясь, вышел за дверь. Анна переглянулась с Франком, потом подбежала к отцу Томасу и обняла его так крепко, что он тихо охнул. Они довели его до лошади, Франк посадил его в седло и взялся за уздечку. Анна крепко сжала ладонь отца Томаса и поцеловала ее. Он освободил ее и, приветливо помахав, кивнул Франку, тот аккуратно повел лошадь обратно на дорогу.

Холодное утро забиралось Анне под кофту, норовило сковать ноги ледяными оковами. В голове у Анны мелькали лица, обрывки воспоминаний, жар бил в виски, заставляя их отдавать при каждом ударе сердца тяжелым звоном в уши. Ступор сковал ее, она хотела броситься в город, попрощаться с герром Штейном, но понимала, что не может, не имеет права этого делать.

Так она стояла, ожидая возвращения Франка, который тихо взял ее на руки и понес в дом.

Начинало светать, Франк осторожно стал доставать из погреба небольшие бутылки из темного стекла и расставлять их на столе. Анна несколько раз прочла инструкцию, оставленную герр Штейном, и, взяв четыре из шести, вылила темно-зеленую жидкость в котел с утренней похлебкой. Подумав немного, она перечитала инструкцию еще раз, сомнения были в расчетах. Она взяла чистый листок и стала выписывать затейливые цифры. Франк с интересом смотрел, но не вмешивался, он умел считать только до десяти, этого было достаточно.

Двенадцать детей, да, расчеты верны, но она не посчитала себя! Ведь ей тоже придется на время умереть. От этой мысли у нее закружилась голова. Немного подумав, она вылила еще одну бутылочку в котел, а последнюю спрятала в шкафу.

Густые хлопья снега тяжело скатывались по наклонному навесу из толстой прозрачной пленки, которым увенчивалась изгородь из колючей проволоки, которой буквально за полчаса опоясали всю территорию больницы. Главные ворота заварили крест-накрест металлическими балками на случай, если вдруг больные начнут прорываться на танке.

Остался только маленький пропускной пункт, около которого уже дежурило трое солдат в белоснежных костюмах химзащиты и в одинаковых зеркальных шлемах. Двое держали наперевес автоматы, третий же, стоявший чуть ближе к воротам, непрерывновращалголовой, то и дело размахивая руками, споря с невидимым собеседником.

Виктор стоял около входа в главный корпуси медленно курил. Со сложенными на груди руками и в накинутой на плечи поверх халата куртке он напоминал бывалого моряка. Дополняла антураж черная шерстяная шапка грубой вязки, чуть сдвинутая на лоб. Его взгляд блуждал то от неподвижных фигур автоматчиков, то на нервного переговорщика, распалившегося до крайности, вот-вот и он сорвет с себя шлем.

Один из автоматчиков махнул головой в сторону Виктора, второй дулом показал ему зайти обратно в помещение. Виктор покачал головой, руками очертив пространство вокруг себя, он стоял еще пока на территории крыльца, один шаг разделял его до запретной территории.

Автоматчик махнул кому-то рукой, и из дальних матюгальников вновь понеслась захлебывающаяся в эхе монотонная речь информбюро:

— Граждане больные… ые… ые Это не учения… эя. эя. эя… Не покидайте здание до особого распоряжения… ажения… ажения..

Матюгальник поперхнулся, и шарманка завелась поновой.

— Ну что тут? — Алексей подошел к Виктору, из-за полуоткрытой двери выглядывала Анька, озабочено смотря на суровые фигуры автоматчиков.

— А, привет, Дон Жуан, все самое интересное продонжуанил.

— Да, нам уже понарассказывали.

— А-а-а, — Виктор потянул спину, — ничего особо ещё и не пропустил. Вот, смотри, видишь ворону?

По натянутой пленке важно шастала ворона, скатываясь по наклонной к забору и взмывая обратно на верхнюю точку. Пошагав взад-вперед, она снова скатывалась вниз, сбивая снежные шапки.

— Ну, ворона, и что?

— Подожди немного, еще пара заездов.

Во время очередного заезда ворона затормозила, и снежная шапка провалилась в дыру между стыками пленки, хлопнул ослепительный град искр, осветив матовый экран ярким заревом.

— О, как, — многозначительно поднял палец Виктор.

— Мдам, обложили, не иначе как преступников.

— Смертников, Леха, у нас с тобой один теперь только друг, вон, скачет по пленке.

Ворона упрямо продолжала свой каскад трюков, вызывая все новые и новые вспышки электрической дуги.

Матюгальник затих. Один из автоматчиков навел дуло на ребят, а потом дал очередь им под ноги, отчего комья земли обдали их с ног до головы.

Алексей вздрогнул, но запоздало, громко хлопнула входная дверь, Аня среагировала быстрее.

Виктор стоял, не шелохнувшись, ожидая, когда земля со снегом спадет с его лица.

— Что ж, вот теперь, пожалуй, и пора, — задумчиво проговорил он, бросив затухший окурок в сторону стрелявших.

В холле угрюмо стояли люди, кто-то устало сидел на ступеньках, зажав голову руками между коленями, большинство же стояло молча, уставившись в одну точку.

Глухой хлопок закрывающейся двери придал небольшое движение толпе, отчего стоявшая тишина заполнилась коллективным вздохом, который тотчас перешел обратно в тягостное молчание.

Небольшими группками поближе к окнам стояли медработники, отрывисто переговариваясь о чем-то.

Анька дернула Алексея за руку и потащила вправо от двери. Виктор неспешно по-хозяйски осматривался. Больные смотрели на него украдкой, кто-то демонстративно отвернулся, кто-то начинал тихо шептаться с соседом.

— Иди сюда! — прошипела на него Ольга.

— А чего это мы все тут шепчемся, разбудить боимся кого-то? — Виктор весело обвел присутствующих взглядом.

— А может, и боимся! — неожиданно для самой себя громко шикнула одна больная, быстро спрятавшись за высокого седого старика, пришедшего сюда с подушкой.

— Вам-то бояться нечего, для себя-то приберегли вакцину, а нам подыхай тут! — голос из толпы потонул в одобрительных возгласах, сложно было понять, кто это был, даже сложно было определить пол, настолько он был визглив.

— Уважаемые, о какой вакцине идет речь? У нас ничего нет, — Виктор широко улыбнулся. — Если кому-то хочется, чтобы ему вкололи что-то эдакое, так не проблема.

— Как нет? Я вот только-только по радио слышала, что нашли уже, вот, сообщили! — старушка небольшого роста в строгом сером халате потрясала своим стареньким приемником.

— Ну что ж, Вашими молитвами. Вы более осведомлены, чем мы, — Виктор продолжал широко улыбаться.

— Так, Виктор, на каком основании Вы проводите здесь собрание? — к нему подошел лечащий врач терапевтического отделения, женщина с короткими рыжими волосами и вечно недовольным лицом. — Только главврач может проводить собрания в условиях ЧС, или его заместитель, или начальник отделения.

— Ну, так найдите кого-нибудь, я с удовольствием уступлю свое место.

— Правильно, пусть главврач скажет. Что этот юнец знает, — толпа загудела и даже чуть оживилась, обсуждая наглость молодого поколения.

— Рад, что коллективная неприязнь ко мне вас взбодрила, — Ольга ещё раз шикнула на него, Виктор только подмигнул ей. — Но давайте обратимся к фактам — руководство больницы отсутствует. Собственно, их и не было сегодня.

— Да не может быть, я же сама видела! — лечащий врач взвизгнула фальцетом.

— Никого Вы, моя дорогая, не могли видеть, — Татьяна Ивановна вышла на центр холла. — Виктор все правильно говорит, простите ему его веселость.

— Так вот факт номер два — нас изолировали, поэтому мы все с вами в одинаковой ситуации.

— Но как же власти, правительство о нас не забудет!

— А я этого и не отрицаю, — Виктор почесал бороду. — Но послушайте, что стоит жизнь сотни-другой человек и целого города?

Повисла пауза. Ольга вертела пальцем у виска, показывая Виктору, какой он тупой. Наташа плотнее прижалась к Николаю, слабо подергивая плечами.

— И, наконец, факт третий: мы не знаем, с чем имеем дело. Поэтому все собравшиеся расходитесь по своим палатам. В течение трех часов мы разделим всех на несколько групп по характеру проявления выявленных симптомов.

— Ты чего тут распоряжаешься? Кто тебе дал на это право? — из дальней группы медработников раздался выкрик, Виктор узнал в нем заведующего офтальмологическим отделением, с которым он повздорил в свой первый же день.

— А на том основании, что за все это время никто ничего более не предложил, кто-то, правда, и отсутствовал по уважительной причине.

— Да, чего это вы попрятались, а? — Ольга сурово посмотрела на Алексея с Аней, но увидев глумливое лицо Николая, фыркнула, — Нашли время.

— Возражения по существу будут? — Виктор подождал несколько минут, все стихло. — Тогда все по палатам. Медперсоналу собраться через пять минут в приёмном отделении.

— Мои все на месте! — Николаич весело махнул им рукой через зал, направляясь к себе.

— Они у тебя дисциплинированные! — звонко ответила ему Анька.

— Скоро все будем дисциплинированные, — мрачно пошутила Ольга.

— Ну что, бунт на корабле? — Алексей дружески толкнул Виктора.

— Я свою задачу выполнил, всех построил, теперь ты думай.

— Татьяна Ивановна, как новенькие? — Наташа взяла ее за локоть, было видно, что женщина была очень бледна и, казалось, вот-вот упадет в обморок.

— Десять человек уже забрал к себе Николаич. Господи! — она беззвучно зарыдала, — а девочка, девочка! Ведь маленькая совсем, только в школу пошла, все мне дневник показывала. За час угасла, за час…Я не могу больше, не могу!

Она закашлялась, неожиданно резко вздрогнула.

— В смотровую ее, быстрей! — Алексей подхватил ее, когда Татьяна Ивановна начала уже сползать на пол.

Виктор быстро взял обмякшую женщину на руки и побежал влево по коридору.

— Я пойду, а вы все на собрание. Алексей, я на тебя надеюсь, не руби с плеча как некоторые, — Ольга потуже заколола косу и поспешила в смотровую.

— А что мы будем говорить? Кто нас будет слушать? — Наташа нервно поправила халат, потом начала что-то отрывисто делать с волосами.

— Послушают, я на минутку забегу к Татьяне Ивановне, а вы пока контролируйте обстановку, — Алексей быстро взглянул на Аньку, та с готовностью кивнула.

Как только Алексей скрылся из виду, Анька повернулась на каблуках и вприпрыжку побежала вверх по лестнице.

— Ты куда?

— Я — в свое отделение! Мои пациенты важнее! — крикнула Анька сверху.

— Получается, мы пока одни за всех на линии огня, — хмуро проговорил Николай, молчавший все это время. — Ну что, пошли?

Алексей вошел в смотровую, когда Виктор и Ольга уже уложили Татьяну Ивановну на кушетку. Ее била сильная лихорадка, лицо и руки почти полностью обескровились.

— В сознании? — первое, что вырвалось у Алексея, когда он вошел.

— Нет, бредит, — Ольга подключала монитор. Через мгновенье по экрану потянулись кривые нитки сердечного ритма.

— Скоро не выдержит, — Виктор долго смотрел за кардиограммой, рывком снял куртку и начал готовить реанимационный набор.

— Очень холодная, — задумчиво проговорил Алексей, — холодная-холодная.

Он зашагал по палате в поисках чего-то, открывая и закрывая шкафы.

— Что ты ищешь? — Ольга тревожно посмотрела на него. — Может, поможешь?

— Надо согреть, — пробубнил Алексей и начал смешивать содержимое отобранных им пузырьков в одном мерном стакане.

— Кого согреть? Что будем вводить? Вы что, все с ума сошли? — лицо Ольги сначала побледнело, потом на нем выступил жгучий румянец, так бывало, когда она выходила из себя.

— У тебя есть предложения? — Алексей посмотрел на нее, Ольга отвела взгляд. Виктор помахал переносным дефибриллятором.

— Тогда будем греть. Виктор, найди мне термоодеяло, Ольга, раздевай больную.

В голосе Алексея появились неожиданные для его образа, сложившегося у ребят за многие годы знакомства, явные командирские нотки.

— Нашел! — Виктор достал стопку одеял и стал распаковывать.

Смочив большой кусок марли, Алексей начал быстро обрабатывать полученным им раствором бледное тело. Лихорадка усиливалась, отчего Ольге пришлось поддерживать ей голову на маленькой подушке.

— Блокируй зубы, быстрее!

Виктор отложил одеяла и стал искать что-нибудь подходящее, но, как назло, ничего не попадалось.

— Но в этом пока нет необходимости, — возразила Ольга, глядя на начавшую успокаиваться Татьяну Ивановну.

— Подожди пару минут, — Алексей закончил обтирание раствором, по палате разнесся плотный запах камфары, перемешанной с ментолом.

— Хватит придумывать, Алексей, — Ольга заботливо гладила успокоившееся лицо, стараясь придать нормальный вид уже сильно растрепавшимся волосам БОЛЬНОЙ.

Алексей с Виктором быстро закутали ее в одеяла и продолжили поиски. Ольга возмущенно фыркнула и продолжиласледить за графиками на мониторе.

— Черт, ничего подходящего, — Виктор, негодуя, хлопнул ящиком шкафа.

Дернулись провода, и монитор издал противный писк. Ольга попривычке похлопала по его корпусу, но, убедившись, что дело не в нем, обернулась к кушетке.

Татьяна Ивановна сидела с закрытыми глазами и показывала на кого-то перед собой.

— Я его вижу, он уже здесь, — ее глаза открылись, но глаза, подобно слепому, не смотрели никуда.

— Кто придет, кого Вы видите? Как Вы себя чувствуете? — Ольга взяла ее за руку, предлагая лечь обратно, но сдвинуть ее ей было не под силу.

Она закрыла глаза и через несколько секунд рухнула. Подключенный обратно монитор начал издавать отрывистые сигналы. Кушетка затряслась так от нового приступа лихорадки, что стала сдвигаться в сторону. Омерзительный лязг зубов заполнил комнату.

Виктор схватил швабру и стал отламывать кусок пластиковой ручки. Пластмасса упруго тянулась, но не сдавалась сразу.

— Как зафиксирую, засовывай, береги пальцы, — Виктор с трудом зафиксировал голову и шире разжал челюсти.

Приступ продолжался еще около пяти минут, после которых монитор последний раз тревожно пискнул, и кривые приняли свой нормальный вид.

Алексей стоял чуть поодаль. На столике уже лежали подготовленные им шприцы. Он взял один из них.

— Ты же знаешь, что происходит, ведь так? — спросила Ольга, наблюдая, как он вводит препарат в вену.

— Я думаю, что знаю.

— Ну, так поделись с нами, — раздраженно ответила она.

— Око Великого змея.

— Какого еще змея?

— Василиска, — ответил ей Виктор, убирая дефибриллятор на место.

— Я — на собрание, а ее — в палату к тяжелым. Всем надеть защиту.

— Какую?

— Как при оспе или чуме, сама выбирай, что найдешь.

Кто вы такие, чтобы вас слушать? Ваше мнение ничего для нас не значит — пшик, — заведующий офтальмологическим отделением надсадно рассмеялся, отчего Наташа сильно побледнела, закусив губу. — На данный момент в виду отсутствия руководства я — главный. Поэтому вы все должны слушаться меня, а те, кто не подчинится, будут привлечены к дисциплинарной ответственности — и прощай карьера, а, молодые врачи?

Но, Эдуард Ахметович! — в голосе Наташи появились металлические нотки, бледность с лица не спала, но глаза зажглись решимостью. — Мы должны ограничить зараженных от здоровых. Да, мы не знаем план лечения, но общие правила карантина мы должны соблюсти!

Я еще раз повторяю для тупых куриц как ты! План лечения остается без изменения до дальнейших распоряжений. Как скажут вводить карантин, так и введем. А слушать истерику всяких шлюх я более не намерен, поэтому сядь и закрой свой рот!

— Подожди минутку, — Николай посадил задыхающуюся от слез обиды Наташу и подошел к офтальмологу.

— Коля, не надо! — вскрикнула Наташа, закрыв лицо руками. Ее успокаивали пожилые медсестры, нашептывая ей что-то доброе, но взгляды были все равно направлены в центр комнаты.

— Вы должны извиниться, — Николай пристально смотрел в его глаза.

— Перед кем, за что? — театрально парировал он. — Может еще перед тобой, молокосос?

— Вы должны извиниться, — сухо повторил Николай.

— А то что? Ты меня ударишь? А силенок-то хватит?

Офтальмолог толкнул Николая в плечо, тот, не ожидая удара, чуть не споткнулся, отступая назад.

Тут же он получил второй удар, теперь уже офтальмолог метил видимо в нос, но удар пришелся по подбородку. Удар был несильный, Николай его и не почувствовал, зато в следующий же момент когда офтальмолог выпрямился после своего неумелого удара, Николай нанес точный удар левой рукой в челюсть. Тело, получившее ускорение, перевернулось через несколько стульев и упало навзничь.

Через минуту или позже вошел Алексей, его появление встрепенуло застывшую картину, выводя из оцепенения собравшихся.

— На стол его, — скомандовал Алексей. Лечащие врачи терапевтического отделения быстро положили офтальмолога на стол. Начавшая было орать, рыжая врач, успокоилась после пощечины медсестры, стоявшей рядом.

Алексей долго осматривал лицо офтальмолога, раскрывая закатанные глаза, потом шею. Расстегнув рубашку, он выдохнул, два молодых шрама были на месте, как и у других.

— В карантин его, он заражен. Все подойдите сюда, — Алексей показал на шрамы. — Это уже одна из последних стадий. Мы не можем точно сказать, как передается вирус, скорее всего воздушно-капельным способом. Необходимо разделиться на четыре группы. Первые три будут проводить осмотр больных на предмет наличия симптомов. Всех со шрамами, в падучей, лихорадке — всех в приемное, там мы организуем красную зону. Больные с повышенной температурой, недомоганиями, галлюцинациями должны быть определены в желтую зону и изолированы от условно здоровых. Ее организуем в терапевтическом отделении. Условно здоровые должны быть размещены этажами выше для предотвращения заражения.

— А что будет делать четвертая группа? — спросил тоненький голосок молодой медсестры.

— Четвертая группа будет заниматься организацией карантинных зон. Но сначала проведет осмотр среди личного состава, так как каждый из нас может быть инфицирован.

— Но кто будет работать в красной зоне?

— Есть желающие? — Алексей посмотрел вокруг. Несколько медсестер подняли руки, вышел вперед один врач.

— Больше никого? Хорошо, тогда со мной уже пятеро.

— А что будем делать с кормлением, ведь обеды не завезли.

— Два человека должны провести ревизию продовольствия, предлагаю тебя, — Алексей показал на молоденькую медсестру с тонким голоском, — и давай ты, Наташ.

— Нет, я должна быть в красной зоне. Все-таки я — инфекционист.

— Наташ, ты хорошо подумала? — Коля обеспокоенно смотрел на нее.

— Да, тем более что заразиться мы уже могли, и не раз.

— Тогда меня тоже в красную зону, — Николай поправил халат, выпрямился, придав себе строгий важный вид.

— Тогда приступим. Скоро подойдут Ольга с Виктором, они готовят сейчас средства защиты.

— А как Татьяна Ивановна?

— Татьяна Ивановна жива, но не в сознании. Она определена в красную зону. К сожалению, видимо, у нее последняя стадия.

— Да, она же все утро принимала инфицированных, — зашептались медсестры.

— Я работала вместе с ней, и про меня не забывайте, я свое отделение не покину, — медсестра приемного отделения все это время сидела в конце комнаты и слушала, утвердительно кивая головой.

Другие медсестры машинально отпрянули от нее.

— Начните осмотр с меня, — ответила она им.

— Непременно, осмотр будет проводить Наташа и я, все по очереди в смотровую по два человека.

В детском отделении было необычно тихо. Вбежав на этаж, Аня на секунду остановилась, прислушиваясь. В одно мгновенье ей показалось, что она перемахнула этажом выше, как бывало не раз, но больничный дух, перемешавшийся со следами свежей выпечки, разрешил все сомнения.

Дети заполонили окна и, чуть дыша, смотрели во двор. Медсестры и родители, задержавшиеся после утренних часов приема, сидели на диванах и напряженно молчали, боязливо посматривая на окна, но, не решаясь взглянуть вниз.

— Танки, — восторженно прошептал один из мальчишек.

— Это БТР, поправил его другой, чуть постарше.

— Нет, танк, — заупрямился малыш и обернулся, ища поддержки у матери, но она только сильнее побледнела и стала нервно копаться в сумочке.

Когда вошла Аня, все обернулись на нее с надеждой, некоторые родители встали, не в силах унять нервную дрожь.

— Ну как вы тут? — весело поприветствовала Аня детей.

— Все в порядке, ситуация под контролем! — звонко доложил мальчишка с забинтованной головой.

— Вот и славно. А почему не спим? — Аня посмотрела на медсестер, те лишь апатично отвернулись. — Ребятки, а ну-ка все по койкам!

— Нам нельзя спать, мы должны вести наблюдение, — очень серьезным тоном ответил ей другой мальчишка, что-то записывающий в маленький блокнот.

— Благодарю за службу! — зычно ответила ему Аня. — Как старший по званию приказываю сдать вахту и приступить к выполнению дневного сна. На время дневного сна обязанности по наблюдению беру на себя.

— Слушаюсь! — старшие взяли за руки малышей и стали отводить всех по палатам. Несколько девочек закапризничали, но ребята были настойчивы, и пришлось подчиниться.

Дети легли по своим местам и почти сразу, без дополнительной команды уснули. Аня быстро обошла все палаты, оставляя двери чуть приоткрытыми, батареи палили нещадно. Легкий ветерок из открытого в конце коридора окна разогнал теплое марево, стало легче дышать. Сидящие в оцепенении взрослые, очнувшись ото сна, стали тихо перешептываться.

На столе дежурной зазвенел телефон. Все вздрогнули, боязливо глядя на белый телефон, упорно игравший свою односложную мелодию.

— Алло! Да, я, — Аня схватила трубку, бесшумно прибежав в холл. — Привет. Ага, поняла. Но через пару часов только спать уложили. Ну, это-то да, сейчас проведем. Отзвонюсь, пока.

Анька долго держала трубку в руке. Смущенная улыбка не хотела сходить с ее лица, но серьезность момента требовала сосредоточенности.

— Хм, нам необходимо провести осмотр детей на предмет заражения вирусом, — Аня собралась, говоря голосом, не терпящим возражений. — Пока дети спят, мы проведем осмотр сначала себя. Через 10минут начнем, пока же предлагаю попить чаю. Елена Константиновна, организуете?

Старшая медсестра с трудом поднялась и утвердительно кивнула.

Чаепитие проходило молча, к поставленным на небольшом журнальном столике конфетам никто не притронулся. Пили медленно, некоторые отрешенно размешивали уже давно растворившийся сахар в чае так и не решившись сделать хотя бы глоток.

Дверь в отделение отворилась, и в холл прошли Алексей с Натальей. При их появлении одна из матерей чуть не выронила чашку и затряслась мелкой дрожью.

— Все будет хорошо, не переживайте так, — гладила ее по голове пожилая медсестра, забрав из трясущихся рук почти пустую чашку.

Прошелестев костюмами химзащиты, Они вошли в процедурную. Зазвенели инструменты на нержавеющем столике, больничный запах ворвался в атмосферу холла.

— Заходите по одному, сначала посетители, — скомандовала Наталья.

Никто не сдвинулся с места. Сжавшись как можно сильнее в мягкую обивку дивана, матери встревожено переглядывались друг с другом.

— Ну, пойдем, моя хорошая, чем раньше, тем лучше, чего время тянуть? — медсестра подняла молодую женщину, которую не переставала бить мелкая дрожь, но, уже подойдя к двери процедурной, она успокоилась, и благодарно кивнув медсестре, уверенно вошла.

Дверь закрылась, лишь только легкий шелест одежды, да шорох разговора доносились из-за двери. Желая вывести всех из оцепенения, старшая медсестра начала собирать чашки, складывая на большой жостовский поднос.

— Это нам один отец подарил, сам расписал, — вспомнила она, глядя на яркие цветы.

Застегивая блузку, вышла первая осмотренная. Ее бледное лицо было скорее радостным. Она села в другой части холла, озабоченно глядя на двери детских палат.

Аня аккуратно, но настойчиво повела следующую. Остальные вставали сами, определив очередь по близости к процедурной. Постепенно все перешли в другую часть холла.

Последней пошла Аня.

— Как себя чувствуешь? — бесцветным голосом спросила ее Наташа.

— Нормально, температуры нет, голова не болит, стул нормальный! — по-пионерски отрапортовала Аня, весело посматривая то на нее, то на Леху, стоявшего чуть в стороне и усердно заполнявшего журнал.

— Это хорошо, раздевайся по пояс и ложись на кушетку.

Аня скинула халат и быстро стянула с себя легкую кофту. Наташа жестом показала, что бюстгальтер снимать не нужно.

Наташа передала ей чистый градусник и бегло осмотрела кожный покров.

— Чисто, — сообщила она Алексею. Он отложил журнал и подошел к кушетке.

— Скажите доктор, а я буду жить? — старческим голосом спросила его Аня.

— Наука этого не допустит, — ответил ей Алексей и оба злобно рассмеялись.

Он начал ее осматривать, внимательно вглядываясь в каждый сантиметр ее тела. Борясь с собой, он старался все делать спокойно, без оглядки на то, что от него сейчас зависит ее судьба, да и его тоже. Медленно направляю лупу на участки любимой, он не мог отогнать от себя недавние воспоминания, как он также трепетно пытался поцеловать каждый сантиметр ее. Пот застилал глаза, Аня заметила это и нежно погладила его руку, скрытую под бездушной защитой костюма. Он должен смотреть, но он боялся смотреть. В один момент рука его дрогнула, отведя лупу в сторону.

— Все нормально, продолжай, — доверительно проговорила Аня, стараясь придать своему голосу максимум спокойствия, но внутри у нее все похолодело.

— Сними, пожалуйста, — попросил он ее. Аня привстала и сняла бюстгальтер,

Руки его безвольно опустились. Сомнений не было. Увиденные им предвестники новообразований, две бесконечно малые черные точечки стояли точно в паре сантиметров от еле заметного бледного шрамика под левой грудью. Такая же отметина начала образовываться и под правой.

— В карантин, — сухо проговорил он. — Одевайся.

Аня, вся побледневшая, медленно, как под принуждением, стала одеваться.

— Что теперь? — она смотрела то на Алексея, то на Наташу.

— Теперь осмотрим детей, пока же тебе придется перейти в другое отделение, к средним, — Алексей заполнял журнал, но почерк его стал ожесточенным, он вдавливал ручку, мстя каждому слову, что приходилось записывать.

— А если будут зараженные среди детей?

— Всех в карантин, — ответила ей Наталья.

— Сначала осмотрим детей, а потом решим, — Алексей закрыл журнал и взял за руку Аню. — Пойдем.

Аня кивнула, пытаясь весело улыбнуться, но ничего не получалось. Они вышли из отделения и направились в соседнее.

— Подожди пока здесь, я приду, и мы поговорим, — Алексей собрался уходить, но вернулся и, склонившись на колено возле нее, взял за руки. Холод резины обжег ее руки, он попытался стянуть перчатки, но Аня крепко сжала, покачав головой.

— Даже не думай, — проговорила она, приложив его руку к своему лицу. — Я тебе этого не прощу.

— Жди меня здесь, — Алексей пытался быстрее уйти, чтобы она не заметила навернувшиеся на его глазах слезы отчаянья.

Прошло более часа, точнее Аня определить не могла, бродя по пустому отделению, она потеряла связь с течением времени. За окном кружила метель, наскоком врезаясь в непреодолимую стену стеклопакета, затем отступив, набиралась сил и все с большей яростью гнала свою конницу на бастион.

В одну из таких атак Аня открыла настежь окно, подставляя свою грудь потоку свежего морозного воздуха, от которого прояснялась голова, холодело тело и учащалось дыхание. В эти короткие мгновения эйфории сердце освобождалось, начиная биться спокойно и уверенно, как раньше.

Замерзнув окончательно, Аня закрыла окно и, сбросив халат на стоявшее возле стандартное больничное кресло, сделала несколько раз колесо, потом немного подумала и встала на руки, оперевшись ногами на стену.

Боковое зрение уловило открытие двери в отделение, Аня встала на ноги, приходя в себя после упражнения, но через пару секунд ее уже облепила дюжина детских рук. Детские личики уткнулись в нее, и каждый молчал о чем-то своем.

Секундная радость моментально сменилась грозой тревоги, понимание происходящего прорывало ее изнутри. Аня заплакала, гладя то одну, то другую головку.

— Тетя Аня, почему Вы плачете? — мальчишка с перевязанной головой по-взрослому посмотрел на нее, он принял свою обычную взрослую позу, немного стыдясь своего порыва, озирался на товарищей, но никто и не пытался высмеять его, дети тихонько всхлипывали.

Аня села на корточки и притянула их к себе.

— Ничего, Димочка, просто что-то в глаз попало.

— Вы врете! — неожиданно резко и зло ответил ей мальчишка.

— Нельзя так разговаривать со взрослыми, — к нему подошла бледная молодая женщина и взяла за руку.

— И ты мне врешь! Вы все врете! — мальчишка вырвал руку и побежал к окну, горько всхлипывая.

— Ничего, скоро успокоится, — смущенно улыбнулась его мама. Аня изумленно смотрела на нее. — Я не смогла там остаться. Ничего не говорите, мне уже столько раз мозги полоскали.

— Я Вас понимаю, Ольга Михайловна.

— Давайте просто Оля, все-таки мы уже почти одна семья, — она подошла к Ане и нежно потрепала несколько голов, дети тут же уперлись лицами в нее и заревели еще громче.

— Смотрите! Мама, кто это? — Дима обернулся и показывал пальцем на улицу. Дети, моментально успокоившись, замерли у окон, рассматривая процессию, заполонившую всю улицу.

— Ну, вот нас и отпевать пришли, — усмехнулась Наталья, разглядывая тянущийся нестройный молебен.

Аня вопросительно смотрела на Алексея, они остались посреди коридора.

— Инфицированы, — коротко ответил Алексей. — Больше половины инфицированных.

— Только я? — Аня с надеждой посмотрела на Алексея, но увидев в его глазах все тоже отчаянье, заломила руки. — Нет, нет, почему? Ты уверен? Кто?

— Витька, Колька. Николаич тоже. Почти все медсестры кроме вашего отделения.

— Но, слава Богу, что не ты, — тихо проговорила Аня, с надеждой глядя на него.

— Я не хочу врать или обнадеживать, но я уже уверен в обратном, вопрос лишь времени.

Ветер развевал яркие полотнища с ликами множества святых, снег чуть припорошил позолоченные и серебряные кресты, выставленные впередпроцессии.

Вся процессия заполонила улицу, насколько хватало глаз. Военные отодвинулись чуть в сторону, организовав коридор для прохождения людей.

Несколько попов в черных рясах и богатом убранстве, не останавливая монотонное пение, махали зажженными кадилами в сторону забора, но, не подходя ближе допустимой границы.

Несколько женщин неистово крестясь, стояли около ворот и нестройно повторяли слова молитв. Завидев на крыльце двоих в белых халатах, они истошно завопили им:

— Покайтесь! Да очистит Господь Ваши души! Только покаяние спасет вас!

— Это они нам, — зло процедил Николай, плюнув в сторону.

— А то, самых грешников нашли, — Витька снисходительно улыбнулся в их сторону. Закурив мятую сигарету, он добавил сквозь едкий дым, — Средневековье какое-то.

— Да, не хватает только еще солдат инквизиции, — Николай поежился от холода.

— Ну, пока мы за них. Вон, Николаич идет, довольный, ты смотри!

К ним подошел Николаич в расстегнутом бушлате, весь разгоряченный.

— Видали? Уже хоронют нас! — Витька старательно проокал и отвесил низкий поклон процессии.

— А, этих клоунов-то видал и не раз. Вера-то она не там, — Николаич махнул в сторону попов, и постучал по голове. — А тут должна быть.

— Глубоко копаешь, а как же сердце? — Николай сильнее запахнул куртку, закрыв нос от налетевшего ветра.

— Это мне покойный профессор Иванов еще говаривал, золотой был человек.

— У тебя все золотые, а люди-то все разные, — Николай зашел за Виктора, скрываясь от дыма его сигареты.

— Это только так кажется, у меня люди все одинаковые.

— У тебя-то да, кто ж спорит с тобой, о Аид, — Виктор протянул Николаичу пачку с зажигалкой, тот благодарно принял.

— Собственно баньку-то я растопил, можем начинать.

— Давай, Николаич покурим и начнем. Наверно, вон с тех завалов, — Виктор показал на кучку гробов, привезенных недавно военными на территорию больницы.

— Хорошо бы вот эти разошлись, — Николай плюнул в сторону молебна, который и не собирался затихать.

— А это мы сейчас устроим, — Виктор нахлобучил шапку и направился к КПП. Ему предупредительно мигнули прожектором, он подошел к переговорному устройству и стал ждать вызова. Лампочка замигала, Виктор поднял трубку.

— Слушаю, — ответил бесцветный голос.

— Разгоните процессию для предотвращения возможных волнений.

— Распоряжений о запрете шествия не было.

— Я вам настоятельно рекомендую его запросить, в ином случае мы через десять минут начнем перевозку дров, — Витька махнул в сторону гробов, — в печку, а, не дай бог, что-то раскроется, а может и вывалится что-то?

— Я Вас понял, сейчас запрошу. Это все?

— Нет, когда будет решен вопрос с питанием? Мы пока еще не всех можем в печку отправить, ходят некоторые.

— Вопрос с питанием решается, должны привезти через час. Ждите ответа.

В трубке стало тихо, ушел металлический шелест, лампочка тихо стала угасать.

Виктор вернулся на крыльцо, достал очередную сигарету, но скривил лицо и спрятал обратно.

Через пятнадцать минут появились вдали милицейские машины, воем сирен заглушавшие протяжную молитву.

— Граждане! Попрошу разойтись, шествие окончено! — голос отчетливо выговаривал каждое слово и повторял снова и снова.

Оттесненные машинами, люди начали потихоньку смещаться отзабора и расходиться. Колонна распалась, несущие знамена и кресты лихорадочно озирались, не понимая, в какую сторону теперь нести. Несколько автобусов ОМОНа щитами начали оттеснять упиравшихся во дворы, рассекая толпу и уводя особо рьяных.

— Да, убеждение словом и пистолет гораздо эффективнее, чем просто убеждение словом, — Виктор довольно улыбался.

— Почему перед лицом опасности мы всегда скатываемся в Средневековье? — Николай хмуро наблюдал за разгоном процессии, следя за бойцами, уводящими бившихся в падучей женщин.

— Потому что, Николай, сколько бы мы не пыжились быть индивидуальностями, а никуда от стада нам не деться, — Николаич метко щелкнул окурком в урну.

— Опять профессор?

— Да нет, теперь уже я сам, еще в армии подметил. Предлагаю по глоточку и начать.

По кругу пошла небольшая металлическая фляжка, все дружно крякнули.

— Что это? — прокашлялся Виктор, чувствуя, что по всему телу стало разливаться приятное тепло.

— Спирт, что же еще?

— Хм, не совсем, вроде облепиха, да? — Николай смаковал послевкусие, нестерпимо захотелось есть.

— Она самая, растет у нас тут, за котельной, сам сажал.

— Молодец, Николаич, всегда знаешь, как уважить, — Виктор похлопал его по плечу и получил в ответ ощутимый дружеский удар, отчего немного присел. Уважительно покачав головой, Виктор жестом предложил покурить перед началом.

Крупные снежинки вспыхивали от яркого света ламп, на пару метров пробивавшего спустившуюся уже давно ночь, зависали перед окном, возбужденные веселым ветром, и врывались, тая в одно мгновенье.

Алексей то и дело отрешенно смотрел на эту незатейливую игру, обдумывая запись, и старательно ровным почерком, что было ему несвойственно, вписывал данные в карту за картой.

Закончив с очередной кучей, он перенес ее на другой стол, на котором уже несколькими пирамидами скопились последние истории.

Часы пробили три часа, а ведь он так больше и не смог забежать к Ане. И пускай, черт возьми, она запретила появляться в ее отделении без крайней необходимости, сердце сильно кололо вновь и вновь, когда он заносил сухие слова в карты умерших за сегодня. Он старался не забыть каждого, записать подробнее течение болезни, смерти, Алексей думал, что возможно это поможет другим, тем, кто придет разбираться, но уже после них.

Иллюзии исчезли почти сразу, первой ушла Татьяна Ивановна, она просто уснула, это была самая хорошая смерть. От этой мысли острая резкая боль ударила в голову, и он машинально присел на стол, свалив одну из пирамид на пол.

«Хорошая смерть, — произнес он снова, думая, что про себя, но звук собственного чужого голоса испугал, заставил вскочить».

— Надо поспать, — сказал он сам себе, пытаясь придать своему голосу былую тональность и тембр, но голос прозвучал все также глухо. Он подошел к окну и уперся больной головой в холодное стекло. Ветер задувал под ворот веселые снежинки, и от этого становилось немного легче.

— Хорошая смерть, — вновь повторил он, покачав кому-то головой. На улице, как и раньше, мела пурга, вот только город был мертвенно черен, ни одного лучика света не виднелось вдали, дома в округе были брошены. Алексей не знал, куда эвакуировали людей, но, судя по количеству гробов, которыми непрерывно снабжали крематорий, все были неподалеку.

Он поднял упавшие истории и аккуратно сложил их на столе. Волна воспоминаний нахлынула, и в голову снова стрельнуло. Алексея зашатало. Помутилось в глазах, ординаторская скрылась за пеленой яркого света, заполонившего его взор. Он сильно зажмурился, как в детстве от яркого солнца. Зрение постепенно начало восстанавливаться, появились более-менее четкие очертания мебели, яркий шум исчез.

Алексей судорожно расстегнул халат, потом рубашку, вздох разочарования с восторгом в последней ноте вырвался из его груди. Теперь они с Аней снова вместе, идиотская мысль, но сейчас она согревала его. Сильный приступ голода дал о себе знать, он набросился на уже давно остывший обед, забытый на дальнем столе у шкафа с пустыми бланками.

Еда была отвратительная на вкус и еще более мерзкая на вид, но захотелось добавки. Пошарив по ящикам, он нашел заначенную Колей пачку печенья и умял ее в несколько минут.

— Итак, головная боль, временное помутнение зрения, или нет, слепота, — Алексей с некоторой торжественностью заполнял свою карту, громко проговаривая вслух, радуясь, как менялся его голос, — укус полоза, легкая аритмия.

Он померил себе давление, аритмия подтвердилась, температура нормальная.

В комнату вошла Ольга, Алексей боковым зрением уловил ее движение и, продолжая заполнять карту, громко произнес:

— Надень маску, я инфицирован, — опомнившись, он быстро натянул маску на себя.

— Осмотри меня, прохрипела Ольга и села на край стола, опершись рукой на стопку карт.

Ольга всхлипнула, и Алексей оторвался от карты. На ней был разорванный халат, блузка почти полностью обнажила грудь, открыв забрызганный кровью бюстгальтер. Халат и брюки были сплошь залиты кровью и рвотой.

Ольга отрешенно смотрела на него, но куда-то выше, поверх головы.

Алексей потуже затянул маску, надел перчатки и больно схватил ее за руку, заставляя следовать за собой.

Ольга безвольно шла за ним, повторяя что-то тихо, смысл улавливался с трудом.

— Она набросилась на меня, потом вторая, они все набросились…Они плюнули мне в лицо, Леша, они плевали мне в лицо, когда повалили на пол, — Ольга рыдала, захлебываясь и задыхаясь при каждом вздохе. — Ты, они сказали, что Ты здорова, ты виновата! В чем, в чем я виновата? Я же старалась помочь?

Алексей втащил ее в процедурную. Оля безвольно стояла и, ловя его взгляд, все спрашивала:

— Разве я виновата? Я виновата?

— Ты ни в чем не виновата, запомни это! — Алексей долго смотрел ей в глаза, держа ладонями ее лицо. Ольга погладила его руку в перчатке и стала плакать еще сильнее.

Теперь он разглядел, что все ее лицо и волосы были в крови. У Ольги началась истерика, ее всю трясло, она обхватила свое лицо руками.

Понимая, что помощи от нее ждать не стоит, он взял ножницы и стал срезать с нее грязную одежду, работал быстро и пару раз случайно задел лезвием ее тело, но вовремя одергивал назад. Смотреть на плачущую голую Ольгу— было невыносимо. Как ни старался он заставить себя, но не мог, горло саднило от сдавленного рыдания обиды за нее и ярости, которая медленно наполняла его.

На руках он внес ее в душевую, горячая вода немного успокоила ее. Сейчас он не видел в ней женщину, восприятие притупилось, задавленное клокочущей яростью. Раньше почти весь курс втайне, а кто-то и открыто мечтал о ней, может, он подумает об этом позже, но сейчас сантиметр за сантиметром он старался смыть всю обиду, весь позор, ненависть.

Из чистого он нашел только сиреневый костюм медсестры. Уложив всхлипывающую Ольгу на кровать в комнате отдыха, бегом принес пару ампул и шприц. Пока он набирал, Ольга все смотрела на него широко открытыми глазами как ребенок, ищущий защиту у отца.

— Посиди со мной, — прошептала она, взяв его за руку.

— Конечно, Оль, повернись на бок, — Алексей быстро сделал ей укол, и заботливо укрыл одеялом.

— Зачем мы это делаем? — Ольга несильно стискивала его ладонь, дыхание начинало выравниваться.

— Потому что не можем иначе, — Алексей сам не раз думал об этом, и сейчас не хотелось ничего выдумывать, пока лекарство не подействует.

— Но ведь это никому не надо.

— Надо, это надо всем нам.

— Ты, правда, так думаешь или просто меня успокаиваешь? — ее дыхание успокоилось, лекарство начало действовать, Ольга возвращалась в себя прежнюю.

— Если бы я не был в этом уверен, то…

— Не надо ничего им делать, они больные, — Ольга перебила его, сильно сжав ладонь.

— Я и не собирался.

— Собирался, я тебя знаю, обещай мне.

Алексей молчал, ярость клокотала внутри, отчего подбирать слова было совсем трудно.

— Обещай! — Ольга со всей силы сжала его ладонь и тут же отпустила, забывшись глубоким сном.

— Обещаю, — Ольга была права, и он понимал это.

Во сне ее лицо стало безмятежным и сбросило пару годов излишней строгости. Теперь он видел ее настоящую, такую, какой и восхищался Марат, говоря всегда, что Оля — актриса, и добра, как его мама.

В комнату вбежала Наташа, как была в длинных лабораторных перчатках и с колбой в руках. Ее лицо и глаза кричали ему вопрос.

— Все хорошо, — ответил Алексей, поправив Ольге по-отечески одеяло, — не инфицирована.

— Слава Богу! — Наташа выдохнула и села рядом. — А ты чего в маске?

Алексей погладил Ольгу по голове, расправив спутанные волосы.

— Посидишь с ней? Надо ей одежду подобрать, хорошо?

Наташа кивнула, обнаружила у себя колбу в руках и поставила ее рядом на тумбочку.

— Это вода, я ее мыла. Когда обнаружил у себя?

— Час назад, желтая зона.

— сильно или только начало?

— Сильно, что-то мы упускаем.

— Возможно, но, мне кажется, я что-то нащупала.

Алексей одобрительно кивнул и направился к выходу.

— Через десять часов скажу точнее, пока нет данных.

— Хорошо, ты переоденься.

— Да, что это я, — Наташа быстро сняла с себя лабораторный халат и перчатки.

— Я пошел в отделение, как проснется, покорми ее.

— Конечно, ты сам поел?

— Да, недавно. Ну, давай, спокойной ночи.

— Спокойной ночи…

Алексей. Нестерпимо захотелось помыться. Он стоял под душем неподвижно, горячая вода безжалостно хлестала по его телу. В голове беспорядочно носился ворох мыслей, будораживших его сознание. Вспоминались детские годы, школа, институт, все перемешалось, все было одновременно, и он не находил себя нигде.

Перед глазами вставали образы то Ани, то Ольги, они сливались вместе, голоса их звучали, то сливаясь, то разносясь в разные стороны.

Аня наклонилась над ним, долго смотрела в его глаза:

— Зачем? — спросила она его голосом Ольги.

Алексей обнаружил себя сидящим на кафеле, упершись в холодную стену… Душ бил ему на ноги горячими струями, они сильно покраснели.

Алексей медленно встал, перекрыл горячую воду и минут пять стоял под холодным душем, приводя голову в порядок.

Переодевшись в чистое, он отправился в отделение. Освещение было почти везде выключено, горел только дежурный свет.

Вдали раздавались сдавленные крики, и от этого в полумраке длинного коридора становилось непосебе.

Возле входа он разглядел фигуру молодого врача, он сидел около стены и медленно курил.

Дверь били изнутри, крики ярости и ужаса доносились из-за нее. В темных иллюминаторах дверей появлялись взлохмаченные головы, затем резкий удар пытался выбить дверь.

— Дверь крепкая, — спокойно проговорил врач, увидев подошедшего Алексея.

— Что случилось?

— Ничего особенного, коллективная агония и психоз, а, может, и наоборот, — он затянулся и продолжил, — меня не было десять минут, она их защищала, а они ее убить хотели. Я не мог растащить их, сил не хватало, а они повалили ее, начали затаптывать.

Он посмотрел на Алексея и вновь затянулся, длинная колбаска пепла упала на его колено, но он даже не шелохнулся.

— А потом я порубил их лопатой, не знаю, скольких, может троих, может пятерых, я не помню, просто рубил всех. Оля вырвалась, сзади меня кто-то стулом успел приложить. А больше ничего не помню, но живой вышел, — он закурил новую от окурка, долго и сильно закашлял.

Алексей оглядел его, он был весь в крови, халат превратился в лохмотья. Окровавленная лопата была вставлена между ручками двери, периодически подрагивая от ударов. Алексей проверил шпингалеты, все было зафиксировано, стекло на иллюминаторах треснуло, но держалось.

— А ты знаешь, а мне понравилось, — врач встал и подошел к Алексею, — представляешь, понравилось. Они! Это уже не люди, что с ними церемониться?

— Ты все сделал правильно, иди мыться и спать, — Алексей взял его за локоть и повел по коридору.

— Я все сделал правильно, — повторил врач, — а разве этому меня учили?

— Толя, ты все сделал правильно, и учили тебя лечить. Пойдем, не сопротивляйся.

— А я не лечил, я убивал. Кто я тогда?

— Ты человек, не забывай об этом.

— Я— человек, а ведь это ужасно, Леш. Ты же меня понимаешь?

— Да, я тебя понимаю, но самокопание нам не поможет, пошли уже.

Алексей заставил его пойти быстрее.

Вколов механически помывшемуся Анатолию значительную дозу, Алексей подождал, пока тот уснет. В пустой палате было довольно прохладно, батареи были чуть теплые, накрыв его еще парой одеял, вышел.

В желтой зоне было спокойно, больные лежали на своих местах, некоторые тихо переговаривались, но при виде темной фигуры в коридоре замолкали.

В сестринской горел свет, слышалась негромкая речь, приглушенно что-то позвякивало.

Алексей подошел к двери и прислушался. Разговор утих, потом кто-то встал и тяжелой поступью подошел к двери. Алексей не успел отпрянуть, и на него вышла здоровая фигура Виктора.

— Ты чего это тут бродишь?

— Обход делаю.

— Шел бы ты отсюда в зеленку.

— Поздно, — улыбаясь, ответил ему Алексей.

— Чему радуешься, дурак?

В дверях появился Коля.

— Ты чего, Вить, а ну-ка маску надень.

— Он теперь с нами, и еще радуется, дурень.

— Давно? — Коля подошел поближе, вглядываясь в лицо друга.

— Сегодня проявилась.

— Какая стадия?

— Последняя. А вы тут чем занимаетесь?

— Мы к Оле пришли, Наташа все рассказала, — Коля показал сложенный листок, они общались друг с другом письменно, оставляя письма на столе внизу. В основном писала Наташа, Коля же разговаривал жестами в короткие минуты оконного свидания.

— У Оли все будет хорошо, — ответил им Алексей.

— Ты — настоящий друг, мы ходили туда, но Толика уже увели.

— Толя спит, — Алексей задумался.

— А что с ним? Он ранен?

— Рана на голове, но небольшая, пустяк. Он инфицирован, и…хотя это не важно.

— Говори, — Виктор положил свою тяжелую руку ему на плечо.

— Я думаю, он больше не сможет работать.

— Он двинулся?

— Нет, психически здоров.

— Давай его к нам в бригаду вурдалаков, как раз в помощь.

— Это мысль, — подтвердил Алексей.

— Пошли, — Виктор потянул его в комнату.

За столом сидели две пожилые медсестры вокруг Николаича, который им шепотом что-то рассказывал, отчего они негромко похихикивали.

— Смотрите, кого привели, — Виктор выставил вперед Алексея.

— Ой, Леш, и ты уже, — всплеснула руками одна из них.

— К сожалению, да, Нина Ивановна.

— Ну, ты не горюй, Наташенька что-то нашла, все будет хорошо.

— Уверен, что это так, — ответил ей Алексей.

— Значит, давайте посчитаемся, кто остался? — Николаич достал еще стакан и наполнил его на половину, протянул Алексею.

— У Натальи не выявлено, Оля тоже чиста.

— Итого двое, хм, не густо, но, это все равновселяет надежду.

— Еще половина детского отделения не инфицирована, — добавил коля.

— Дети сильнее нас, так и должно быть, — проговорила вторая медсестра, — Олечку очень жалко, но она у нас сильная, выкарабкается.

— Да уж. Чего только мы в свое время не натерпелись, да, Евгеньевна, — ответила ей Нина Ивановна.

— Да, если бы тогда нас Николаич не отбил, порезали бы нас те наркоманы.

— Чего вспоминать? Давайте за наших девчонок, молодцы они, — Николаич поднял стакан и встал.

— За Олю и Наташу, — добавил Коля.

— И Аню, — пробасил Виктор, — ей тяжелей всего.

Глухой звон стаканов наполнил комнату. Алкоголь сильно обжег горло, и Алексей закашлялся, жадно хватая воздух.

— Крепкое, ничего, сейчас лекарство подействует, — Николаич весело подмигнул.

— А почему ей тяжелее? — тихо переспросил Алексей.

— Такая ответственность, а уже почти ничего не видит, — Нина Ивановна всплеснула руками, но по укоризненным взглядам поняла, что сказала лишнее. — Не буду я скрывать, ишь напридумывали. Ты, Леша— жених, один ты не знаешь. Ослепла она, все боится, чтобы ты не узнал.

Алексей сильно побледнел, пальцы его задрожали. Посидев минуту, он молча вышел.

Он бежал вверх, не разбирая дороги, несколько раз врезался в темные дверные проемы, но боли не было, сейчас билось только сердце, бешено, пытаясь вырваться из груди.

Это все алкоголь, — подумал Алексей и остановился, нужно отдышаться. Отделение было уже на следующем этаже, пульс утих, но досада, та позорная досада на нее, он не мог перебороть это.

В холле было пусто, все уже давно спали по палатам. Дверь тихонько скрипнула, и Алексей заметил в темноте чуть видимую тень.

Аня стояла у окна, прислушиваясь. Она сделала несколько шагов в центр, пытаясь понять, откуда точно был звук.

— Почему ты мне не сказала? — Алексей бесшумно подошел к ней.

Аня вздрогнула и отпрянула назад.

— Тебе нельзя здесь появляться, уходи немедленно, — прошипела она.

— Можно, теперь мне все можно. Почему ты не сказала.

— Потому что я знала, что ты сразу прибежишь сюда. Тебе надо уйти.

— Я не уйду. Когда произошло?

— Уходи, пожалуйста, оставь меня, — Аня заплакала, бросившись к стене.

Алексей подошел к ней и обнял за плечи. То желание выяснить отношения исчезло без следа.

— Когда произошло? Мне надо знать, — он повернул ее к себе, Аня уткнулась в него, слабо подрагивая.

Он гладил ее по голове, по плечам, пытаясь говорить утешающие слова, но не получалось, поэтому скоро замолчал.

— Почему ты заразился? — Аня с тревогой посмотрела в его лицо, невидящие глаза смотрели чуть выше, но он почувствовал ее взгляд.

— Это неизбежно, остались только Оля и Наташа.

— Слава Богу, — Аня тяжело выдохнула. — А что там произошло? От меня что-то скрывают.

— Я тебе потом расскажу, не сейчас, все в порядке.

— Хорошо, но не забудь.

— Не забуду. Когда ты ослепла?

Через несколько часов после твоего ухода. Это было как затмение, раз и все. Теперь только яркий свет перед глазами.

— А что ты делала в это время?

— Да ничего, мы с Петей на улицу смотрели, машины считали. Петя заметил что-то вдали, я начала всматриваться и все.

— Понятно, думаю это временное.

— Надеюсь, главное, что с детьми все хорошо. Представляешь?

— Дети сильнее нас, — вслух повторил Алексей.

— Что?

— Дети сильнее нас, — повторил Алексей, — так сказала Нина Ивановна.

— Это точно! Я тоже так думаю, — Аня сильнее к нему прижалась.

— А ты почему не спишь?

— Не спиться, все думала о чем-то.

— Пойдем спать, я больше от тебя не отойду.

— Я сама со всем управляюсь, тем более дети мне помогают, не беспокойся.

— Буду беспокоиться, буду! — голос у Алексея дрогнул, он начал целовать ее лицо, губы, лоб, щеки.

— Ну что ты, что ты, Леш, — Аня обхватила его шею руками. — Я люблю тебя, все будет хорошо.

— Я люблю тебя, — шептал ей в ответ Алексей, крепче прижимая любимую, боясь отпустить.

Позднеезимнее солнце не уверенно пробивалось сквозь запотевшее окно, рассеиваясь желтым светом по темной комнате. От его света в комнате стало теплее.

Аня чуть пошевелилась, высвобождая затекшую руку. Вспомнив, что они так и уснули на диване в холле, Аня вздернула голову и прислушалась, боясь быть застуканной. Но опасения были напрасны, отделение спало, и, повинуясь, как и раньше, строгому режиму, отдыхало.

Алексей лежал на краю, готовый в любой момент упасть. Аня попробовала чуть придвинуться к спинке, чтобы дать ему больше места, но диван был столь мал, что оказалось настоящим искусством поместиться там вдвоем.

Она не помнила, как они оказались на нем, весь вчерашний день и ночь слились для нее в один нескончаемый горячечный бред. Любое воспоминание вызывало звон в ушах и приступы тошноты. Аккуратно приподнявшись, она высвободилась и легко соскочила с дивана. Потеряв на секунду равновесие, глаза так и не смогли сразу сориентироваться, где земля, Аня оперлась на спящего Алексея и тут же одернула руку. Но Алексей не проснулся, только засопел и перевернулся на бок, упершись лицом в спинку дивана.

Пробираясь на ощупь, она дошла до кладовой. Нащупав, как ей показалось простыню, она вернулась и накрыла спящего.

Голова гудела, не переставая. Глаза, сначала спокойные, теперь вновь налились ярким свечением. С трудом она добралась до пищеблока и чуть не уронила гору немытой посуды. Несколько оловянных ложек, глухо позвякивая, упали на пол.

От запаха немытой посуды тошнота усилилась, и Ане пришлось схватиться за стол, сдерживая острый приступ. На удивление приступ быстро прошел, и она ощутила зверский голод. Желудок настойчиво демонстрировал ей фигу, а кишечник норовил показать кулак дружбы.

Холодильник был забит больничной едой, Аня достала кастрюлю с кашей, положила себе в чистую по ее ощущениям тарелку полторы порции. Каша была холодная и, наверно, отвратительная на вкус, но обычный для нее утренний голод раскрасил эту серовато-желтоватую жижу яркими красками кушанья на уровне ресторана третьей звезды Мишлен.

Брошенные в топку дрова разгорелись в очаге, наполнив тело приятным теплом. Яркое свечение в глазах чуть притухло, позволяя Ане четче различать контуры кухонной мебели.

«Нельзя голодать», — подумала она про себя, вспоминая, как вчера на нее напала апатия, и кусок в рот не лез. Определив направление мойки, Аня аккуратно взяла первую стопку тарелок.

Вода шумно брызгала по раковине, отражаясь мыльными брызгами от случайно попадавшихся ложек, вилок, обдавая легкой водяной пылью. Работа спорилась, на одну башню ушло чуть более пятнадцати минут. Самым трудным, оказалось, найти место для чистой посуды, поэтому Аня начала расставлять ее в холле столовой.

Настроение определенно улучшалось, вдали уже остались переживания прошлого дня, легкая незатейливая мелодия кружилась в голове, слов она не вспомнила, поэтому тихонько подпевала, работая губкой в такт песенки.

За шумом воды Аня не заметила, как к ней подошла медсестра и ласково погладила ее по плечам.

— Доброе утро, — обернулась Аня, пытаясь понять, кто перед ней.

— Доброе утро, Анечка, — ответила ей медсестра. — Дети уже проснулись, пока занимаются зарядкой.

— А… — начала было Аня.

— Алексей спит как убитый, дети пару раз подергали его за уши, он даже не шелохнулся.

— Ну и хорошо, пусть поспит, — Аня широко улыбнулась. Хорошо, что не задавали лишних вопросов, не хотелось опять возвращаться и что-то объяснять.

— Вот, это последняя, — медсестра поставила рядом очередную башню из тарелок. — Я поставлю греть завтрак, как закончишь, оставь рядом, я сама все расставлю.

Аня утвердительно кивнула.

Алексей поморщился, что-то мягкое настойчиво щекотало ему нос. Сопротивлявшийся было сон, быстро сдал свои позиции, он чихнул и открыл глаза. На него шаловливо и столь же боязливо смотрело пара десятков детских глаз.

Дети увидели, что он проснулся, и с шумом бросились врассыпную, прячась по углам просторного холла.

Алексей сел и дернул плечами, ломило все тело от неудобной позы, но все же это было намного лучше вчерашней усталости, можно было сказать, что хорошо отдохнул.

К нему опасливо подошел маленький мальчик или девочка, очень сложно было сразу определить пол у этого худого и лысого ребенка, с едва начавшим пробиваться белым пушком на маленькой головке. Согнав с себя остатки сна, Алексей узнал его. Это был Петя, один из героев клиники, перенесший уже не одну химиотерапию за этот год. Алексей отметил для себя, что Петя, несмотря на инфицирование, стал лучше ходить, его шаг, пусть и боязливый, стал увереннее, взгляд любопытнее.

— Я его видел, — прошептал он и чуть отошел, будто боясь сказанного.

— Кого видел? Иди сюда, Петь, давай, — Алексей дружески похлопал место возле себя. Ребенок тут же уселся рядом с видом некоторого самодовольства. Остальные дети шушукались из-за углов, но пытались, как только Алексей делал вид, что не смотрит в их сторону, приблизиться к дивану.

Подобная рекогносцировка продолжалась недолго, пока дети с шумом не облепили диван, взяв высоту.

— Я его видел, — повторил довольный Петя, восседавший на диване, как на троне.

— Я тоже, — прошептала девочка рядом и уткнулась в Алексея, задрожав всем телом.

— Но я, — Петя сделал паузу, — не испугался.

— Интересно, и кого же ты видел, сможешь описать? — Алексей посадил рядом пугливую девочку, а та, прижавшись к нему, наготове держала пальчики, чтобы заткнуть уши сразу, как Петя начнет рассказывать страшную тайну.

— Я видел Василиска! — Петя торжественно отчеканил слова, вертя головой.

— Неужели самого Василиска? А как ты его узнал? — Алексей старался сохранить игривый тон беседы, но голос его чуть дрогнул от волнения.

— Он был такой большой и серый, — выпалила маленькая девочка рядом.

— И вовсе не серый, он был скорее зеленый, — Петя задумался, деловито почесывая голову, копируя одного профессора, частенько наведывавшегося в детское отделение. — Да, точно, зеленый и о-о-огромный!

— А где же ты его видел? Покажешь?

Петя утвердительно закивал, и Алексей, посадив на шею уже расхрабрившуюся девочку, он все пытался вспомнить ее имя, но, кромеКсюша, в голову ничего не шло, отправился к окну.

— Вон там, за теми домами, — Петя, привстав на цыпочки, показывал на стоявшие неподалеку два девятиэтажных дома, закрывающих вид на центральную улицу города.

— И что он делал?

— Он ушел вон туда, — Петя показал в сторону от домов.

— А еще, еще он обернулся и посмотрел на нас! — девочка вскрикнула, но не испугалась, а только весело вцепилась Алексею в волосы, отчего у него накатили слезы.

— Но я успел отвернуться! — гордо сказал Петя.

— И я, — звонко воскликнула девочка, а потом тихо добавила. — А тетя Аня не успела, и он посмотрел на нее.

— Так! Кто это тут безобразничает! — Аня незаметно подошла сзади, и дети с шумом бросились врассыпную. — А ну ка, марш на завтрак!

Алексей опустил девочку на пол, и та самозабвенно побежала за всеми, что-то весело крича.

— Настоящие чертята, — ласково проводила их взглядом Аня, но все уже давно скрылись из виду.

— А как девочку зовут?

— Ту, что тебе волосы драла? Это Лиза, очень хитрая девочка, крутит парнями как хочет.

— Откуда знаешь, что она мне волосы рвала?

— Так она всем мужикам рвет, сначала прикинется бедной овечкой, а как сядет сверху, так давай, только клочья летят.

— Забавная девочка.

— Ага, — Аня потрогала его лицо, силясь уловить глазами любимые черты, но они открывались ей только в памяти.

— Ты тоже его видела?

— Кого видела?

— Василиска.

— А, рассказали тебе сказочку.

— И все же, что ты видела?

— Не знаю, мне показалось, я заметила тень, что-то вроде хвоста смерча, а потом… — Аня запнулась.

— Что потом?

— Не знаю, ты будешь смеяться.

— Не буду, я совершенно серьезен.

— Только не смейся, а то обижусь, хорошо? — Алексей утвердительно кивнул, и Аня приблизилась к его уху. — Мне показалось, что я увидела глаза, острый, колючий взгляд, он смотрел на меня как бы из смерча.

— А потом?

— Потом ничего, в глазах как молния ударила, — Аня зажмурилась, переживая момент. Маленькая слеза скатилась из ее глаз, но она снова, придав себевеселый вид, быстро стряхнула ее ладонью. — А потом я ослепла. Собственно и вся тайна мадридского двора.

— Дежавю, — пробормотал Алексей.

— Что?

— Я это уже слышал.

— От кого?

— От больных в желтой и красной зонах. Все они также ослепли.

— Коллективный психоз? Я всегда знала, что мне стоит провериться!

— Ох, Анька! — он стиснул ее в объятиях так, что она чуть пискнула.

— Ты что! — прошипела она. — Дети увидят!

— Ничего, они заняты едой.

Но одна белокурая головка все же показалась из-за угла, и по отделению разнеслось:

— Тили-тили тесто, жених и невеста!

— Я тебе говорила, — Анька щелкнула его поносу. — Лизка растет огонь-девкой!

Вдали послышались шаги, и в комнату тяжелой поступью вошли Виктор с Николаем. От них за версту несло алкоголем, а Николай даже немного покачивался в такт беззвучной песенки.

— Мой генерал, а мы с поручиком уже просто… совсем умаялись Вас искать, — Виктор снял с давно немытой головы воображаемую фуражку.

— Да-с, — вторил ему Николай, показывая рожи любопытным мордочкам, выглядывающим из-за угла.

— А Вы тут, оказывается, на балах все, да с прекрасными дамами, — Виктор громко хмыкнул, оставшись довольным своим вступлением. — Признаться, ябы с вами потанцевал, да вот незадача, моя Дульсинея больно далеко.

— Вы чего такие гашеные? — Алексей строго посмотрел на друзей. — С вчера и не заканчивали.

— Я тебе больше скажу, мы, как самораспределились в авральную команду, так и не просыхаем.

— Живительный эликсир Николаича, да дарует он нам силы и спокойствие ума, — Николай задумался. — Спокойствие и духа и силу ума.

Вот.

— Какой еще эликсир? Нам тут пьяных еще не хватало! — Алексей разгорячено взмахнул руками, но Аня дернула его за руку, чтобы он успокоился.

— Сам ты — пьянь! — Виктор возмущенно вдохнул, — а тебя не смущает тот факт, что при нашей стадии заражения мы еще не лежим вон там?

Виктор многозначительно показал на окно, за которым во дворе уже скопилась большая стопка из припорошенных снегом цинковых и деревянных гробов.

— Зря ты так, Алексей, ведь народная медицина — это не просто маркетинговый прием. Знания веков воплотились в простых и эффективных решениях, — Коля по-профессорски поднял палец и поправил воображаемые очки.

— Но стоит также признать, что многие знания были ошибочными. Я тоже был на этой лекции, — Алексей недовольно покачал головой.

— И все же, почему мы еще не там? — Виктор подошел к ним вплотную, и Аня демонстративно зажала нос. — Пардон, мадам.

— Между прочим мадмуазель, — огрызнулась Аня.

— Не придумывай, я намерен в ближайшее время погулять на вашей свадьбе.

На шум голосов пришли уже все, взрослые и дети с интересом смотрели на веселую компанию, разительно контрастирующую с общей обстановкой.

— Ладно, мне пора идти, — Алексей нежно пожал Ане руку и попытался уйти, но она держала его.

— Ты же еще не поел, давай сначала позавтракаешь!

— А вот этого пока делать не стоит, — угрюмо заметил Виктор.

— Согласен, — Николай поморщился и, казалось, посерел лицом.

— Мне пора, я зайду вечером. Надо работать.

— Хорошо, я буду ждать, — Аня крепко сжала его руку. Тепло ее руки взволновало Алексея, отчего у него на лбу выступила испарина. Он высвободился, и они вышли на лестничную площадку.

За стеклом чистого отделения на них смотрели любопытные и грустные детские глаза. Виктор им приветливо помахал, дети ответили неуклюже, стараясь махать как можно быстрее.

— Значит, красная зона свободна, — начал рассказ Виктор, когда они уже почти спустились. — Живых нет.

— Понятно, как Ольга?

— Оля нормально, на вид серьезна как обычно. Про тебя спрашивала.

— Плохо ей. — Тихо ответил Николай, — надо поговорить с ней, Наташка очень беспокоится.

— А как она сама? Питается нормально, спала? Ато я ее только в лаборатории и вижу, — Алексей остановился, пристально смотря на друга.

— Я слежу, пока все нормально. Пытается перечить, но я не позволяю.

— Вот и хорошо. У нее что-нибудь получилось?

— Да, но она хотела об этом вечером поговорить, всем вместе.

— Что с Анатолием?

— Толя огурцом, мы его слегка подлечили, так что вступил в ряды нашей авральной команды, работают у Везувия. Там работы не на один месяц, мне иногда кажется, что до следующего года будем работать.

— Почему? Не понял.

— Так махонький Везувий, это тебе не доменная печь. Это, конечно, цинично, но по-другому не сказать, мал огонек.

— Они подошли к красной зоне. Дверь была отперта, лопаты уже не было. Весь пол был залит запекшейся кровью. Алексею стало нехорошо, и он прислонился к холодной стене.

— Мы почти все уже убрали по мешкам, остались только статуи, — Виктор достал сигарету и бесцеремонно закурил.

— Держи, — Коля достал небольшую фляжку и протянул Алексею. — Выпей, иначе никак.

Алексей сделал небольшой глоток. Спирт сильно обжег горло, но дыхание не перехватило, даже стало как-то свежо. Недолго думая, он сделал еще один более внушительный глоток. Желудок отозвался возмущенным приступом голода.

— Сейчас докурю, и пойдем, — сказал Виктор, отрицательно помотав головой, отказываясь от предложенной ему фляжки. — Мне хватит, самое то.

Кровь на полу перестала быть столь ужасающей, и Алексей начал сопоставлять картину с событиями вчерашней ночи. Он подумал об Ольге, от раздумий его оторвал толчок Виктора, и они вошли в отделение.

Картина, открывшаяся взору, была беспредельно ужасной, но измененное алкоголем сознание накладывало на себя защитный фильтр, давая возможность обдумать увиденное.

— Мы специально не стали их трогать, хотели, чтобы ты посмотрел, — сказал Николай.

В холле отделения у трех окон в самых замысловатых и ужасных позах застыли больные. У всех шеи были неестественно вытянуты вперед, открытые широко глаза зловеще блестели, яростный оскал, застывшее движение — все говорило, что они стремились быть ближе или следовали куда-то.

Алексей достал несвежий уже носовой платок и принялся усиленно протирать очки.

— Не один скульптор средневековья не додумался бы до такой инсталляции, впечатляет! — Виктор аж крякнул.

— Скорее, ужасает, — ответил ему Алексей.

— А ведь ты нам рассказывал об этом, помнишь? — Николай посмотрел на озадаченного Алексея.

— Помню, но ведь это была всего лишь умелая стилизация под дневник аптекаря.

— А, может, все же не совсем стилизация?

— Может, и так, но чем нам это поможет? Там ответа не было.

— Ответа то не было, но подобные инсталляции, с позволения сказать, появились на последнем пике эпидемии.

— Точно, видимо, я забыл уже, — удивленно ответил ему Алексей.

— Наконец-то, хоть раз моя память оказалась лучше.

— Вот теперь голова у нас — Николай, — подтвердил Виктор, похлопав его по плечу.

— Думаешь, мы уже прошли пик? — неуверенно спросил его Алексей.

— Я в этом уверен и призываю всех находиться в полной уверенности!

— Это, кстати, легко проверяется, завтра поток дров будет колоссальным, а потом резко сократится, к гадалке не ходи, — Виктор сложил руки на груди с видом бывалого моряка, безотказно предсказывающего погоду по полету альбатросов.

— Скоро сами во всем убедимся. Но остается также и другой вопрос, почему мы еще живы? — Алексей резко вздохнул, вырвавшийся вопрос испугал его.

— Я тоже об этом думал. Но есть и второй вопрос, почему заболела из нас только Аня? — Виктор медленно прикуривал, задумчиво глядя на пламя.

— Думаешь, я об этом не думал? — воскликнул Алексей.

— Уверен, что постоянно об этом думаешь. Так вот я усматриваю в этом связь, но какую, не знаю. Не хватает соображалки, — Виктор, наконец, раскурил сигарету и бросил смятую пачку в кучу с грязными простынями.

— Мало данных, да и стоит ли строить гипотезу по столь малой выборке?

— А может и стоит, — Николай сделал очередной глоток из фляжки и трубно высморкался. — Разве суперформула или вакцина действительно лечит?

— Не очень тебя понимаю.

— Надежда, без нее не будет лечения. А она у нас пока не пришла, а жаль.

Ладно, я пошел на обход, — Алексей, набирая ход, вышел.

Милая моя, не беспокойся, у меня все хорошо. Я себя замечательно чувствую! — пожилая женщина ласково увещевала Ольгу. — Не трать на меня время.

— Галина Николаевна, очень рада, что Вы себя лучше чувствуете, — Ольга прощупывала пульс, напряженно думая о чем-то. — Вы сегодня завтракали?

Да, как Вы сказали, старалась, почти получилось, — смущенно улыбнулась старушка.

— Надо лучше стараться. Не будете нормально питаться, назначу капельницы, — Ольга серьезно посмотрела на пациентку, та сделала вид, что приняла к сведению, но не удержалась и рассмеялась тихим беззлобным смехом.

Ольга покачала головой и пошла к сестринскому столику, внести назначения в журнал. Заложено было небольшой линейкой, последние отметки значились только за вчерашний день. Ольга пролистала дальше, пусто. Резко встав, она направилась в процедурную, где гремела посудой медсестра.

— Почему не проводились процедуры утром? — спросила ее Ольга, закрыв предварительно дверь.

Медсестра бесцельно переставляла посуду и поддоны с места на место. Ольга собралась было повторить вопрос, но заметила, что медсестра прятала от нее свое заплаканное лицо.

— Что случилось? — Ольга подошла к ней и повернула к себе.

— Они не хотят, — медсестра развернулась и принялась снова что-то раскладывать.

— Чего не хотят?

— Ничего не хотят, а я не могу их заставить.

— Ничего не понимаю…

— Больные не хотят получать лечение, они все как сговорились.

— А чего же тогда они хотят?

— Хотят умереть. Собираются сегодня, после заката.

— Что, все? Все сразу? — Ольга присела на кушетку, безвольно опустив руки.

— Они так решили, говорят, что он ушел, теперь и им пора.

Господи, да кто ушел? Что за ерунда!

— Я не знаю, ничего не знаю! Сумасшедшие! Я так больше не могу, зачем это все? Зачем? В чем смысл этих чертовых назначений, когда и так понятно, что исход один? — медсестра повернулась к Ольге, глаза ее горели, щеки налились горячечным румянцем. Она бросила поднос с ампулами на стол, по всей комнате разлетелись стеклянные колбочки с желтоватой жидкостью. — Это не поможет! Ничего не поможет! Что мы издеваемся над людьми, играем тут в докторов?

— Люда, успокойся, — Ольга говорила спокойным голосом, насколько смогла себя контролировать. Внутри нее полыхал пожар переживаний. — Мы должны делать, понимаешь? Мы должны что-нибудь делать.

— Зачем? Кому мы хотим что доказать? Кому? Себе? — Люда криво усмехнулась, лицо ее стало менее красным, побледневшее от гнева. — Никому и ничего не нужно. Никто и ничего сделать не сможет. Мы должны просто тут все подохнуть.

— Это наш долг, — Ольга почувствовала неуверенность в своем голосе и побледнела. — Наш долг.

— За все долги мы рассчитались. Я не могу их заставить и не хочу. Пусть умрут спокойно.

В процедурную зашел Алексей. Ольга встретилась с ним взглядом и отвернулась, пряча набежавшие слезы.

— Почему больные отказались от приема пищи? — Алексей смотрел поочередно то на медсестру, то на Ольгу. Медсестра, бледная от гнева, резко сдвинула его с прохода и вышла.

Ольга устало сняла с себя съехавшую маску и горько рассмеялась.

— Оля, надень маску.

— Зачем? — Ольга бросила маску в ведро и начала развязывать свои косы.

— Оля, не дури, не хватало еще, чтобы ты тоже заразилась.

— Леша, ты такой хороший, но такой наивный.

Алексей нахмурился, но промолчал. Ольга развязала косы, и красивые русые волосы заструились по ее плечам. Алексей поймал себя на мысли, что он слишком долго смотрит на нее и сделал вид, что осматривает беспорядок в комнате. Ольга заметила это и слегка улыбнулась.

— Хватит Леш, наигрались в докторов. Я устала бороться, — Оля подвязала волосы в хвост, встала и сняла халат. Строгое, сшитое по фигуре трикотажное платье, скрытое за безликим халатом, преобразило ее, сбросив оковы профессии. Она поймала взгляд искреннего восхищения Алексея и кокетливо улыбнулась.

Оля, ты можешь мне ответить на один вопрос? Только честно.

— Да, думаю, что после вчерашней ночи мне нечего от тебя скрывать, — Ольга подошла к нему поближе и изучающе смотрела в глаза.

Алексей зарделся румянцем, но не отвел попривычке глаз. Ольга удивленно приподняла бровь, видя, что тот Алексей, тот застенчивый паренек, который украдкой засматривался на нее в институте, уже вырос.

— Сколько недель у тебя задержка?

— Что? — Ольга удивленно посмотрела на него. Она закусила губу. — По-моему, это тебя не касается.

— И все же, четыре недели?

— Алексей, тебе не положено это знать.

— Отвечай! — он схватил ее за локоть и сильно сжал, Оля тихо вскрикнула и умоляюще посмотрела на него.

— Леш, не надо, пожалуйста, не надо.

— Оль, мне очень надо это знать.

— Только Марату не говори, пожалуйста.

— Не буду этого обещать.

— Не говори, не надо!

— Выйдем, и сама скажешь.

Ты думаешь, нас выпустят? — в ее голосе дрогнули нотки надежды, а глаза заискрились новым ярким светом.

— Я уверен! — Алексей почувствовал, что в нем самом зарождается новое, давно потерянное чувство надежды. — Оля, какой срок.

— Уже шесть недель, — она улыбнулась той улыбкой счастливой женщины, в которую невозможно не влюбиться.

— Ты когда в последний раз сдавала кровь Наташе?

— Я не сдавала, все как-то не до этого было.

— Я тебя прошу сейчас же подойти к ней, хорошо?

— Хорошо, а можно я больше не буду … — Оля показала рукой в сторону зала с больными.

— В этом больше нет надобности пока. А дальше на твое усмотрение, принуждать я не буду.

— Леша, ты просто золото, — Оля чмокнула его в щеку и направилась к выходу. — Ане, действительно, повезло, смотри, не потеряй ее.

Алексей кивнул ей и, когда она вышла, набрал по внутреннему телефону лабораторию. Через шесть гудков ответила Наташа, она что-то жевала.

— Привет, это Алексей, — не дал он ей ответить. — Ты там что, ешь?

— Ой, привет, Леш, — Наташа весело прощебетала. — Ты знаешь, так захотелось есть, просто остановиться не могу.

— Хоть ты ешь.

— Что?

— Ничего. К тебе сейчас подойдет Оля, возьми у нее кровь и сделай, что я попрошу.

— Подожди, я возьму ручку, а то память сам знаешь какая, у меня в особенности, — в трубке раздались поспешные шаги, затем смачный хруст откусываемого яблока. — Диктуй.

10.

Итак, давайте подведем итог, — Алексей сделал вид, что записывает в свой блокнот, — вы не видите смысла в проведении дальнейшего лечения, и поэтому отказываетесь от него.

— Да что от него толку, — послышались с разных концов зала недовольные голоса.

Весь холл был заполнен больными, большинству удалось разместиться на диванах и кушетках, по обычаю расставленныхвдоль стен, но сейчас они были параллельно окнам и холл напоминал небольшой лекторий, где за сестринским столом как преподаватель сидел Алексей. Остальные больные, кто считал себя в состоянии или находился в нетерпении, стояли вдоль стен и искоса поглядывали на молодого ординатора.

— Да прекратите, уже все обсудили, — зашипели на них старушки с диванов. — Да, все верно, мы отказываемся.

Дайте уже нам умереть спокойно! — вырвалось несколько истеричных криков с дальних углов холла.

Хорошо, так и запишем. Вы, конечно, понимаете, что мне придется составить документ на каждого о добровольном отказе от проведения лечения.

Какой еще документ? Я ничего подписывать не буду, — пожилой мужчина с коротенькой бородкой возмущенно вытаращил глаза и вяло пригрозил кулаком в воздухе.

Всю жизнь только и делаем, что бумагу мараем, — подхватило его еще несколько голосов.

К сожалению, придется еще немного потерпеть, таков порядок, — Алексей решительно убрал блокнот, отметив про себя, что больные пристально следили за его действиями. Нависла тяжелая пауза. — Тем более, вы же собрались уже на лучшую сторону, чего вы боитесь?

Я ничего подписывать не буду! — воскликнул все тот же пожилой мужчина.

И я, и я не буду! — зал загудел, голоса слились в единый неодобрительный гомон.

Алексей слегка усмехнулся, но тут же стер с лица ухмылку, придав ему выражение все той же непроницаемости.

Товарищи больные, давайте подходить к вопросу конструктивно.

Тамбовский волк тебе товарищ! — выкрикнул от окна сухощавый мужчина неопределенного возраста и по-идиотски захихикал.

Мы имеем право на бесплатное медицинское обслуживание! — выпалила полная женщина, заерзав на кушетке. — Вы не имеете право, это произвол!

Да, всю жизнь впахивали, а теперь вон, выискался эффективный менеджер!

Верно! Молодым лишь бы нас на помойку выбросить.

Чтоб сдохли быстрее!

Я прошу прощения, но помирать решили вы. Тогда давайте разберемся, значит, вы отказываетесь от подписания добровольного отказа от лечения, я вас правильно понял?

А что тут непонятного?

Я прошу вас ответить на мой вопрос.

Да, отказываемся.

Да, да, отказываемся! — раздалось по комнате.

Есть ли другие мнения на этот счет? Может, кто-то хочет добавить или высказаться? — Алексей максимально строго, насколько мог, посмотрел на аудиторию. Поймав его взгляд, больные отвернулись, некоторые вжали голову в плечи, как нашкодивший ребенок.

Перед ним сидела субтильная старушка и с нескрываемой улыбкой смотрела на него. Алексей старался не встречаться с ней взглядом, потому что вся его строгость пропадала на раз от ее доброго, чуть смеющегося, но, как ему показалось, заботливого взгляда.

Не имеете право! — выпалила было полная женщина, но тут же осеклась, встретившись взглядом с Алексеем.

Я хочу, чтобы вы понимали ясно, что никто и никогда не собирался и не собирается лишать Вас Ваших прав на бесплатное и достойное лечение. Подождите, — Алексей жестом остановил готовящиеся реплики. — Но также, Вы должны себе не менее ясно понимать, что наличие и пользование прав также накладывает на вас и обязанности по соблюдению норм и правил, установленных регламентом Министерства здравоохранения, а также требует от вас подчиняться внутренним предписания ЛПУ, в котором вы находитесь. В ином случае апеллирование к правам и нежелание подчиниться правилам предоставления услуг и отказ от получения медицинской помощи является преднамеренным саботажем, что позволяет нам отказать вам в предоставлении медицинских услуг.

Больные задумались, кто-то не переставая, вздыхал, большинство старалось не смотреть на Алексея и друг на друга, уставившись в пол.

— Мы не хотим и не будем отказывать вам в праве на помощь. Но прошу вас помочь нам. Как вы видите, у нас нет смен ни медсестер, ни врачей. Нас осталось трое в отделении, поэтому я прошу отнестись с пониманием к нашим девушкам, они работают почти без отдыха. Не думайте, что мы знаем что-то или скрываем от вас, поэтому находимся в иной ситуации. Нет, мы также как и вы под колпаком, почти весь медицинский состав нашего учреждения там! — Алексей встал и резко показал на противоположное окно, выходившее во двор, где все еще находился временный склад готовящихся к кремации — морг был давно переполнен.

Больные молчали. Алексей успокоил дыхание и продолжил.

— Я вас прошу вернуться на свои места. Прошу больше не мотать нервы нашим девушкам, ведь они для вас же стараются. И только одному богу известно, имеется в этом смысл или нет! Понимание, вот чего мы ждем от вас, Если все понятно, прошу разойтись и готовиться к завтраку, через двадцать минут всем явиться в столовую.

Холл постепенно опустел, последней, медленно поднимаясь, уходила улыбчивая старушка. Она остановилась возле Алексея и, как только все разошлись, погладила его по руке.

— Вы выросли, мой дорогой, — голос ее тихим шелестом разогнал скопившееся в воздухе напряжение. — Я помню, каким скромным Вы у нас появились. Я желаю Вам удачи, не хочу, чтобы для Вас и ваших замечательных друзей все закончилось тут.

Алексей легонько пожал ей ладонь, искренне благодаря за сказанное.

— Я, конечно, могу подписать эту бумагу, мне недолго осталось, — она остановила Алексея жестом. — Но я Вам подыграю. Как все закончится, не тратьте время, женитесь, вы такая чудесная пара.

— Откуда Вы…

— Старики все про всех знают, особенно про таких замечательных молодых людей, — она погладила его по щеке и медленно пошла к своей койке.

Алексей еще долго смотрел ей вслед, а в сердце защемило так, что с большим трудом удавалось держать себя внешне спокойным. Выросшая в нем в секунду уверенность в правоте ее слов давила на сердце. Желание помочь разбивалось о бесконечно высокую стену безысходности.

Через пять минут он был уже на улице, наспех накинутая куртка слабо защищала от набежавшего ветра с мокрыми хлопьями снега.

Коля толкнул Виктора, заметив Алексея. Виктор было хотел пойти ему навстречу, но увидев, что тот идет прямиком к переговорному пункту, остановился.

— Наш главврач что-то задумал.

— Это хорошо, пока мысли есть, не пропадем, — заметил Николаич.

Анатолий отрешенно посмотрел в сторону КПП.

— Я пошел запаливать, сказал он и направился в сторону небольшого кургана из грязных простыней и другого мусора, сложенного на небольшом пустыре, где раньше была парковка.

— Николаич пошел за ним, захватив все лопаты.

— Пойдем Коля, мне кажется, пора закладывать новую партию…

Ребята направились к крематорию, Коля оживленно о чем-то рассказывал, активно жестикулируя.

Николай медленно шел по коридору, уткнувшись в исписанный ровным красивым почерком лист писчей бумаги. Он уже десять раз прочитал все сначала до конца, сейчас же смотрел на него в целом. Принятая сегоднядоза настойки Николаича была, по-видимому, чрезмерной, хотелось куда-нибудь сесть и поспать пару часов. Буквы перед глазами прыгали, а смысл написанного постепенно стал сливаться с предыдущими письмами Наташи, и вот уже он начал ее представлять, как она сидит рядом и пообыкновению, гневно размахивая руками, отчитывает его, что он опять пришел пьяный, и что его дружба с Виктором сделает из него алкоголика. «Береги башку!» — послышалось в его голове, передглазами просвистела рука, и Коля получил ощутимый удар в лоб.

Проморгавшись, Коля увидел перед собой дверь ординаторской, через минуту она открылась, и на него удивленно смотрел Алексей. Волосы его торчали во все стороны, так всегда бывало, когда он занимался учебой или обдумывал прочитанное.

— Уже дороги не разбираете, надо меньше пить.… Заходи.

— Согласен, — сухим голосом ответил Коля. — У тебя тут водички не найдется?

Они вошли, и Алексей жестом показал на свободный стол, на котором под ветром из окна стояла кастрюля с киселем и два стакана. В комнате было прохладно, из открытого окна ветер весело задувал легкий снежок на подоконник и ближайший стол с киселем.

— У тебя тут прямо вытрезвитель, — Коля аккуратно налил себе густой кисель и с наслаждением опустошил первый стакан. Налив второй, он вспомнил, что они сегодня пропустили обед. «Вот тебе и объяснение», — подумал он и решил силой заставить этих трудоголиков сходить на обед, но гася в себе воспоминания о вкусе больничной еды.

— Алексей методично набивал данные их карт, закрывающих его с головой тремя исполинскими столпами. Скраю почти не росла маленькая куча белых карт с желтыми полосками.

— Много осталось? — Коля сел напротив под струю свежего воздуха.

— Алексей, не глядя, махнул на соседний к нему стол, где вразнобой были сложены карты.

— Больше половины уже внес, — ответил ему Алексей, Коля осмотрелся, возле шкафа с бланками стояло четыре коробки, доверху забитые стопками карт.

— Что-нибудь нарыл?

Пока нет, — Алексей дернулся было сказать, но промолчал, вспомнив свое обещание.

— Что-то ты, Леха, темнишь. Не умеешь ты врать. — Коля налил себе третий стакан и смаковал его как дорогой, выдержанный напиток.

— Пока я могу сказать определенно, что наше поколение полностью оказалось не способным противостоять этому вирусу.

— Почему ты думаешь, что это вирус? Я бы не стал зарекаться.

— Я все больше прихожу к этому.

— Ну хорошо, а мы тогда почему еще небо коптим? Тебе не кажется это странным? Ведь глупо думать, что мы защищены сами нашим статусом? Некоторые больные так и считают.

— Я слышал подобное мнение, но все замолкают, когда понимают, что из всех наделенных статусом остались только мы и несколько медсестер.

— И Толик, — заметил Коля. — Николаич, хоть и без статуса, но тоже бодрячком.

— Это все, конечно, интересно, но вряд ли имеет смысл.

— А вот не скажи, — Коля расстегнул куртку и уселся поудобней. — У нас с Николаичем и Толей есть кое-что общее.

— Не совсем тебя понимаю.

— Помнишь, мы втроем ездили на земли царицы Савской?

— Да, помню, с нами еще Катя ездила, это было после третьего курса.

— Ну, ты, конечно, помнишь, чем мы там занимались?

— Да, купировали эпидемию черной оспы. О, это заболевание мало имеет общего с черной оспой.

— Вот этого я сказать не могу, надо у Наташки спрашивать. Ну да бог сней, с оспой, а сколько нам тогда прививок вкололи?

— Хм, об этом я не думал.

— А Толик, кстати, любитель ездить на сафари, без ружья, правда, он скорее фотоохотник.

— А Николаич, тоже?

— Да нет, Николаич в свое время воевал в Анголе.

Алексей отложил карты в сторону и начал искать в столе чистый блокнот.

— Спасибо за наводку, что еще, может, придумали?

— Да больше ничего, так, физический труд способствует умственной деятельности.

— Согласен, после семи вечера подходите, будем держать совет.

— Совет в Филях? Москву сдавать будем?

— Что-то вроде, — Алексей встал из-за стола и одел халат, сложенный на спинке стула.

— Ладно, и я пойду, надо ребят на обед потащить.

— Я смотрю, за вами присматривать надо.

— Дапросто надоело это жевать, хочется нормальной еды.

— К пяти привезут, а пока ешьте то, что дают.

— А что привезут? В честь чего пир?

— Ну, так самое время, чего это не попировать?

— Да, мы все знаем, так что можешь не больше этот груз не нести, — сказал ему Коля уже в дверях.

— Знаете что?

— И ни один мускул не дрогнул, мужик! Ольга в положении, в самом его начале, правда. Так что расслабься.

— Тебе Наташка выболтала?

— Ну а кто, но делаем вид, что не знаем, ок?

— Договорились — Алексей задумался. — Получается, что Марат узнает последним?

— Первым, первым.

— Ты смотри, какое изобилие, — цокал языком Виктор, принимая с Колей металлические контейнеры, перекладывая их на свою тележку в во временном боксе КПП.

Солдаты, облаченные по обыкновению в костюмы химзащиты, смотрели на них доброжелательно, некоторые повесили автоматы за спину, не ожидая провокаций.

За последние сутки та напряженность, давившая на обе стороны в начале карантина, почти пропала, о ней напоминали только палаточный КПП, обтянутый пленкой, с форсунками для распыления дезинфицирующего раствора по периметру, да солдаты в ОЗК.

— А это от «Старого охотника», — Коля поставил тяжелый контейнер на свободное местои перевел дух. — Целого лося положили.

— А, помню, у них было неплохое пиво, а вот, наверно, и оно, — Виктор выдернул тяжелый кег и поставил рядом с большим контейнером.

— Так, торты, пирожные, опять торты. Вот смотри, даже письма приложены, — Коля показал на приколотый к картонке белый конверт.

— Ну-ка, — Виктор открыл его и бегло пробежал глазами. — Значит, коллектив желает скорейшего, ждет в гости, нам всем пожизненная скидка 50 %.

— Ух ты, вот теперь заживем.

— А приятно, черт возьми, никогда не думал.

— Согласен. Так, ну ничего не забыли?

— Да вроде нет, пошли?

— Пошли. Спасибо, ребят! — Коля помахал солдатам, те приветливо помахали в ответ. Виктор стандартно отвесил свой «нопасаран», они вышли.

Через минуту за их спинами раздался шум воды, из двери стал выглядывать водяной туман.

— А что в этом маленьком контейнере? — Коля показал рукой на небольшой металлический контейнер, стоявший на вершине кургана из всевозможной снеди.

Виктор, продолжая толкать тележку с другой стороны, изогнул шею. И раздосадовано ответил:

— А, для лаборатории. Черной икры не будет.

Коля с Витей ввалились в ординаторскую. Алексей даже бровью не повел, обложившись рукописными списками.

Привезли? — он быстро взглянул на них и вновь уставился в монитор.

— Так точно, товарищ генерал! — Витька отрапортовал с былой насмешливостью и показным рвением.

— Этот, наверно, тебе, мы посмотрели, там кроме боксов еще какой-то девайс.

— Отлично, — Алексей встал из-застола и стал распаковывать белуюкоробку, в несколько слоев перемотанную пленкой. На коробке красовалось черное устройство с несколькими излишне яркими светодиодами.

— Ух-ты, модем! Теперь интернет будет? — Коля через плечо заглядывал в коробку.

— Интернет вряд ли, это только для локальной сети между нами и ними, — Алексей махнул в сторону КПП.

— Жаль, — а так хотелось домой позвонить, — Виктор с наигранной досадой хлопнул себя по коленкам.

— Репетиция в ТЮЗе закончена, — остановил дальнейшую тираду Алексей.

— Ну вот, и этого теперь нельзя.

— Можно, но не сейчас, — Алексей подключил модем к компьютеру

Через пару минут тот замигал весело желтыми и зелеными огоньками, Винда утвердительно звякнула, и на экране открылся браузер, отобразив интерфейс для загрузки данных, справа виднелись иконки для видео и текстового чата.

— До чего техника дошла, — Коля аж присвистнул.

— Телефон так и не работает, — вздохнул Виктор, спрятав обратно свой шпатель в карман.

— Мне надо отправить данные, — Алексей вложил файл, но курсор застыл на кнопке отправить.

— Чего задумался?

— Надо еще кое-что узнать, — он подошел к внутреннему телефону, тот опять не работал. — Я мигом!

Почти добежав до Ани, он по привычке остановился перевести дух, но дыхание было в норме, только сердце сильно стучало.

На площадке за стеклом чистого отделения скопились дети и что-то показывали рисованное на листках, своим товарищам напротив, облепивших стеклянную дверь снаружи.

Дети общались жестами, с удовольствием принимая эту новую игру. Рядом стояла Аня, неуверенно держась за стенку, водя слабыми глазами то за стекло, то на детей рядом. Увидев поднимающуюся фигуру, дети бросились врассыпную обратно в отделение. Дети за стеклом остались на месте, вглядываясь в надвигающуюся тень.

— Привет, — окликнул Аню Алексей, заранее давая понять, что это он.

— Привет, — Аня подалась на его голос, но потеряв на время ориентацию, остановилась, ища четкие границы.

Алексей подошел к ней и взял за руку.

— Как у вас дела?

— Да вроде ничего, все хорошо.

— А ты как?

— Я? Да нормально, — в ее голосе звучали нотки грусти, которые она пыталась очень неумело скрыть.

— Понятно, — понимая ее настроение, он не знал, что говорить дальше, поэтому решил не откладывать. — Ты в Африке была?

— В Африке? — удивленно переспросила она. — Нет, никогда.

— Точно?

— Да, точно, с памятью у меня пока нормально.

— Жаль.

— Может, да я и не стремилась никогда, максимум, на что меня хватило, это на карнавал.

— Какой еще карнавал?

— Ну, какой, в Рио, конечно. Я когда танцами занималась, нашу группу потащили на карнавал, мы выступали там от своей школы на.… Забыла, ну на платформе, с огромными такими шляпами, — Аня повеселела, показав шляпу руками, она отточенным движением показала ему несколько позиций. — Вот так минут двадцать танцевали, ужасно тяжело, столько часов ждешь, а еще эта жара, да не дай бог, комары укусят.

— А что с комарами?

— Тогда там эпидемия какая-то гуляла, так всех просили следить, чтобы ни один комар не укусил, а как не укусишь, когда ты стоишь в этом костюме, ну сам понимаешь, почти голый.

— А вас вакцинировали или прививали?

— Не-а, там на это смотрели спустя рукава, бразильцы, карнавал! Не до глупостей всяких.

— И тебя не покусали?

— А как же не покусали. Еще как покусали, прямо на площадке, а почесаться не можешь, ужас, как вспомню.

— Ну, ты— молодец! — Алексей притянул ее и поцеловал. — Потом поговорим, я побежал.

— А что случилось?

— Потом расскажу, вечером, — крикнул ей Алексей, перелетая через три ступеньки.

— Ничего, потерпите немного, — Люда ласково погладила начавшую нервничать больную, посматривая на заполняющийся бурой кровью бокс. — Ну, вот и все.

Заполненный бокс она ровным почерком пометила, уложив в ячейку контейнера. Контейнер был уже заполнен почти полностью, она подошла к Ольге и забрала у нее последний бокс.

— Вроде, все, — Ольга устало потянулась, встав с кровати.

— Да, на сегодня процедур больше не будет?

— Нет, сегодня хватит, — Ольга поправила чуть съехавшую маску.

— Я отнесу Алексею, а ты иди, отдохни, а то бледная совсем.

— Да я вроде не устала, но — начала было Ольга, но настойчивый взгляд Люды убедил ее.

— Через тридцать минут ужин, — зычно оповестила Люда. — Готовимся, не сачковать!

Несколько недовольных голосов начало попривычке бурчать, но их заткнул свистящий шепот, чтобы те замолкли.

Через полчаса Люда с Ольгой почти закончили накрывать, когда столовую заполнили тихие восторженные возгласы, дивящиеся роскошеству стола.

— А в честь чего пир? — спросил пожилой мужчина с остренькой бородкой, стаскивая с общего блюда бутерброд с икрой.

— Не иначе как поминальный, — начал было другой хмурый мужчина.

— Да и пускай, нас это тоже устраивает, — ответили ему несколько развеселившихся дам, громко рассмеявшись.

— Скажите Алексею спасибо, это он все организовал, — Люда жестом пригласила всех за стол.

— Мы тут сами управимся, идите к своим друзьям.

— Да что тут с нами пропадать.

— Идите, небось, без вас начали уже.

— Мы через час вернемся, — обрадовалась Люда.

— Не спешите, посуду уберем сами, верно, девоньки?

— Уберем!

Люда потянула за собой засомневавшуюся Ольгу.

Столы в ординаторской были сдвинуты наподобие фуршетных. Комната разделилась на две зоны, Ольга с Наташей сидели в стороне от остальных.

— Может, прекратим эти игры, если бы было суждено, мы уже давно б заболели, — Наташа решилась было пройти к общему столику, но Коля быстро передвинул белую ширму и из-за нее грозил пальцем.

— Даже не думай!

— Наташ, сядь на место, — властно сказала ей Ольга.

Комната постепенно наполнялась весельем. Позвякивали тарелки, наполняемые всевозможными салатами, откупоривалась очередная бутылка, и благородный напиток наполнял бокалы вновь.

Анатолий сидел рядом с Людой, горячо шепча ей что-то на ухо, отчего та, раскрасневшись, повизгивала от смеха.

Вошли запыхавшиеся Алексей и Аня.

— Ну что, уложили? — окликнул их Виктор с набитым ртом.

— Да, еле-еле, — Анька тяжело дышала, а маска давно уже сползла на бок.

— А где остальные?

— Остались наверху, в чистом отделении решили не нарушать карантин, — Алексей взял у Ани халат и засунул его вместе со своим в общую груду, сложенных кое-как возле входа.

— А ведь карантин, выходит, действует, — Коля многозначительно поднял палец.

— Не исключено, а вы уже давно начали?

— Так вас за смертью только посылать! Присоединяйтесь! — Виктор по-хозяйски широким жестом пригласил к столу.

— Да, сейчас, только почту проверю.

Алексей сел за компьютер, Аня, осторожно нащупав стул, села рядом.

— Да ладно, забей ты, все ж остынет! — Виктор манил его к столу, но Алексей весь ушел в экран.

— Итак, нашу идею приняли, завтра передадим все контейнеры на анализ.

— И это — ура! — Виктор поднял вверх бокал. — Так выпьем же за это!

— Ура! — прогремела комната.

— Я не хочу портить праздник, но меня гнетет один вопрос, — Коля замялся. — Некоторые не очень вписываются в нашу догадку.

— Ты про кого? — Алексей недоуменно посмотрел на него.

— Люд, ты извини, но протебя.

— Все нормально, у Люды все в порядке, — ответил ему Алексей.

— Ты что, тоже была в Африке? — недоуменно посмотрел на нее Николай.

Виктор и Николаич с видом крайней заинтересованности, синхронно почесывая бороды, посмотрели на нее.

— Да не была я в Африке! — ее звонкий смех вырвался наружу, а щеки покрылись ярко-красным румянцем. — Но Африка была во мне!

— Люда покатилась со смеху, чуть не расплескав вино у Анатолия, упершись в него плечом.

Как дружный хохотстих, Алексей жестом потребовал внимания.

— У нас есть камера?

— Камера? А, да где-то была, — Коля начал шарить в ящиках. — Вот, держи.

Прицепив веб камеру на монитор, Алексей развернулего на середину комнаты и сделал колонки погромче.

Аня потянула его к столу и встала к друзьям, Алексей встал за ней, приобняв за талию, смотря на мелькавшие на экране тени.

Тени приняли более явный вид и из колонок раздался знакомый звонкий голос:

— Привет!

— Привет, привет! — добавила вторая тень плотным баритоном.

— Так это ж Катька! — воскликнул Коля.

— И Марат! Вы откуда, ребята? — Виктор отложил бокал и смущенно почесывал голову.

— Да вот, решили, что вам тут слишком вольготно живется! — Катька приветливо махала им рукой, а Марат криво улыбаясь, глядел с экрана.

— Что нового в мире? — Виктор сдвинулся, давая больше обзора столику с Ольгой и Наташей.

— В мире все как всегда, война, нефть и немного о погоде, — Катя недовольно посмотрела на Виктора. — Опять зарос!

— Так отбился я от Ваших чутких рук, свободы хлебнул полной чаркой.

— Да, я вот смотрю, что хлебаешь, как следует.

Не буду отрицать, — Виктор широко улыбался, глядя на нее, пытавшуюся за нелепой строгостью скрыть свою радость.

— Мы тут на самом деле с самого начала, но не было возможности сообщить о себе, — Марат высматривал глазами Ольгу, Коля заметил это и рукой позвал ее подойти поближе. — Ваша идея была принята, сейчас будем прорабатывать. Не хочу ничего обещать, но есть надежда. Это пока все, что могу сказать.

Марат замолчал, все время глядя в сторону Ольги.

— Так, на сегодня сеанс заканчиваем, и так говорим в нарушении регламента. Скоро увидимся! — Катька помахала им, хлопнув Марата по плечу, отошла от камеры.

— Ольга, — начал неуверенно Марат. Ребята отошли ближе к столу, давая возможность Ольге остаться сним визуально наедине.

— Привет, Маратик, — Ольга встала напротив камеры, неуверенно поправляя свое платье. — Ты чего, похудел? У тебя все хорошо?

— У меня все хорошо, не беспокойся. Помнишь наш вопрос, ты говорила мне до отъезда?

Ольга утвердительно кивнула, не в силах ответить.

— Так что, да? — Марат прильнул к монитору, желая стать ближе к жене.

— Да, да! — Ольга закрыла лицо руками, сквозь пальцы глядя счастливыми глазами на схватившегося от радости за голову Марата.

11.

Яркий солнечный луч игриво пробирался сквозь неплотно закрытые занавески. Он ощупывал пространство общей комнаты, теряясь в темных уголках печи. Последовав его примеру, в комнату ворвались его друзья, уже более уверенно осматриваясь, и выбрав несколько спящих лиц, начали свои пляски, рисую причудливые узоры на безмятежности детского сна.

Анна тихо вошла в комнату, заполненную струящимся теплым светом. Дети морщились от лучей, но не просыпались, уткнувшись сильнее в подушку.

Анна задернула занавески, и витражный свет исчез, робко пробираясь по потолку.

Тихо шелестя, тенью рядом появилась Эльза. Она деликатно взяла Анну за локоть, обнаруживая себя. Глаза девочки, как всегда, поблескивали тем неподражаемым детским восторгом, когда им взрослые доверяют серьезное и ответственное дело.

Анна прижала ее к себе и погладила по голове. Стараясь не шуметь, они вышли из комнаты. Эльза вопросительно смотрела на Анну, то и дело подергивая ее за рукав.

— Хорошо, ты за старшую, — тихо ответила на ее вопрос Анна и щелкнула по озорному носу.

Эльза, вся исполненная значимостью своей новой роли, превратилась в одну огромную улыбку.

— Я пока схожу за молоком к фрау Карпф, а ты начинай готовить, хорошо?

Эльза активно закивала, а потом стала быстрым шепотом рассказывать, что ей снилось, как она ночью просыпалась, не плакал ли маленький.

Анна прижала к ее губам палец, и Эльза остановилась.

— Вот я вернусь, потом все расскажешь.

— Хорошо! Но потом я тебе все расскажу!

— Договорились, — Анна взяла с полки два кувшина, и они вышли во двор.

Последние теплые дни героически отвоевывали свое право на существование, но уже набиравшая свою силу холодная осень давала о себе знать колючим ветром, внезапно пронизывающим тебя насквозь и также внезапно исчезающим, оставляя под теплыми лучами молодого осеннего солнца.

По двору, деловито прохаживаясь, сновали два петуха, завидев людей, выходящих из дома, они поначалу уверенно направились на них, делая вид, что защищают свою территорию, но куры даже не обратили на это внимания, продолжая методично выклевывать червяков, повылезавших погреться на влажной и теплой земле. Петухи закончили свой демарш и решили выяснить отношения друг с другом.

Эльза подбежала к ним и на правах хозяйки развела драчунов, отстегав каждого тонкой тростинкой.

Вдали шумела мельница. Анна сощурила глаза, пытаясь разглядеть ослабшими глазами, но смогла только определить огромную фигуру Франка, грузившего как пушинки тяжелые мешки с мукой.

— Все сутра поехали в город на ярмарку, — Отрапортовала Эльза. — Там Франк и Гюнтер.

Водяная мельница поскрипывала, донося ветром приятный звук пения деревянных лопастей, сопротивлявшихся набегающему потоку.

Франк с Гюнтером бросили мешки и весело помахали двум маленьким фигуркам, появившимся во дворе.

Эльза размашисто отвечала им, чуть подпрыгивая на месте. Анна показала им два кувшина, и ей показалось, что Франк одобрительно кивнул, но увидеть этого она не могла.

— Эльза, Эльза! — Анна окликнула девчонку, занявшуюся воспитанием трех белых гусей, неизвестно откуда вылезших и теперь важно разгуливающих по двору. — Сходи за водой, скоро буду.

Дорога до соседнего хозяйства занимала не более двадцати минут, но набегавший иногда колючий ветерок заставил Анну прибавить шагу и пожалеть, что так легко оделась.

Фрау Карпф как всегда возилась во дворе, отточенными движениями пропалывая грядку за грядкой. Это была довольно тучная женщина, но в ее движениях угадывалась былая красота, сохраняя грацию уверенной в себе женщины. Но все же Анна рядом с ней смотрелась как ребенок.

— О, Анна! — весело поприветствовала она гостя. — Давай заходи, я как раз Матильду доила.

Выхватив сильными руками кувшины, фрау Карпф скрылась в коровнике. Через пару минут она вернулась с двумя полными кувшинами парного молока и хорошим куском сыра, завернутого в светлую тряпицу.

— Ой, да не надо, у нас итак его девать некуда, — фрау Карпф помотала головой на предложенную ей плату. — Лучше детишкам купи крендельков или орешков медовых.

— Большое спасибо, фрау Карпф, — Анна приняла из ее рук кувшины, но рук не хватало, она не могла взять оба кувшина в одну руку, как это делала играючи фрау Карпф.

— Подожди, милая, сейчас я тебе торбу найду, — фрау Карпф скрылась в доме и вернулась с простой холщовой сумкой. Положив туда сыр, она повесила ее на Анну. — В следующий раз вдвоем с Эльзой приходите.

Они распрощались, и Анна, нагруженная доброй поклажей, медленно направилась обратно по извивающейся вдаль по полю дорожке.

Солнце начало разгуливаться, колючий ветерок теперь не холодил все тело, а скорее подбадривал. Дом фрау Карпф уже скрылся из виду, еще немного и дорога должна обогнуть лес, и вдали появятся мельница и дом.

Анна прибавила шагу, надеясь наверстать упущенное время. На дороге, вынырнув из лесу, появилась темная фигурка, медленно приближавшаяся к ней.

Анна не сразу заметила ее, погруженная в свои мысли. Поэтому появление перед ней бедного монаха стало полной неожиданностью, она чуть не выронила один из кувшинов.

— Доброго дня, милая девушка, — доброжелательно поприветствовал ее монах, чуть склонив лысую голову.

— И Вам доброго, — испуганно ответила Анна.

— Куда путь держите?

— Домой, несу детям молоко, — Анна инстинктивно отошла в сторону, монаха это позабавило, поего лицу скользнула нехорошая улыбка.

— Я держу долгий путь, — монах покорно склонил голову, — могу ли просить Вас поделиться со мной, чем сможете.

Анна отломила ему кусок сыра и протянула, стараясь не касаться его почерневших рук.

— Благодарствую, — монах завернул сыр в какую-то тряпку и убрал в свою сумку. От него нестерпимо несло пожаром, кожа его была потемневшей, казалось, что закопченной. Он протянул ей небольшую чашку, и Анна наполнила ее молоком.

Монах пил медленно, искоса поглядывая на нее. На секунду Анне показалось, что глаза его поблескивали зеленным, малахитовым заревом.

— А держу я свой путь изЭринбурга, — монах повеселел и теперь уже в открытую всматривался в ее лицо.

Анна побледнела, руки ее задрожали. Она отшатнулась от него, оставляя на земле кувшины и сумкус сыром.

— Город спасен, — продолжал монах, не пытаясь следовать за ней, Анна же все дальше отходила от него в лес, боясь отвести взгляд от этих зеленых, властных глаз.

Под ее ногами хрустнула ветка, Анна потеряла взгляд монаха, посмотрев назад.

— Огонь очистил его! — монах стоял прямо перед ней, из его рта веяло заревом пожара, глаза полыхали зеленым пламенем. — Время придет!

Анна почувствовала, что кто-то усиленно лупит ее по щекам. Свет сначала ослепил ее, но в тени нагнувшейся над ней фигуры она узнала Франка. Франк вопросительно смотрел на нее. Анна поднялась и сбивчиво рассказала ему про встречу с монахом.

Франк недоверчиво посмотрел на нее, затем огляделся вокруг. На сырой земле виднелись только его и ее следы. Он поднял холщовуюсумку, сыр был целым, все кувшины полные.

Франк раздосадовано покачал головой и жестами сказал, что она одна больше не пойдет. Анна послушно кивала, но в голове ее все еще шумело зеленое зарево пожара.

Примечание автора

Музыкальная тема «Василиск» находится здесь: https://vk.com/audio490644596_456239091_79e0fd23e212e64c71