— Дурака ты Витя! Зачем эта сюда тащи?! — председатель оленеводческого колхоза, коренной чукча Роман Носов, был не доволен и сильно ругался — назада тащи! Нама такоё не надо! Дурака ты!

— Спермацет хотя бы возьмите, зубы там всякие — я дурак, не спорю, но войти же в положение можно?! Сколько раз я этого хитрожопова аборигена выручал, а тут на тебе, упёрся гадёныш! И главное по его похожему на печёное яблоко лицу не определишь, шутит он или серьёзно.

— Зубы не надо! Ус надо, мясо надо, жир надо, кишка надо! Спермацет сам бери, башка рубить долго, только топор тупить, толка нету!

— Не подпишешь? — прищурившись спрашиваю я.

— Мая подписывать наряд не будет. Нормальная кита тащи! — похоже не шутит оленевод, упёрся посудник, на принцип пошёл. Ну ничего, я тоже могу принципиальным быть.

— Ну и хрен с тобой Рома! Только вот теперь я тебе самых худых китов таскать буду! Всех самых жирных Юрке, а тебе худых! И приём заказов закрывается! Устроили понимаешь из моего китобойца бакалейную лавку! Хрен тебе, а не ткань с иглами и про водку забудь! С вами по-человечески, а вы на голову сели. Цепляем кита парни! К Юрке на стойбище пойдём! — моим мужикам, команде китобойца «Шторм», два раза приказ капитана повторять не надо. Сплюнув недокуренные папиросы в воду, боцман и два матроса спрыгнули с борта, и по пояс в воде пошли к берегу, снова крепить кашалота на линь.

— Эй Витя, зачем ругаешься? — Роман обеспокоенно начал озираться по сторонам ища поддержки у своих оленеводов, но одобрительных взглядов не встретил. С капитаном китобойца «Шторм», и это все знали, сориться себе дороже. Я почти единственная их связь с внешним миром, и от меня тут многое зависит. — шутила я! Да, шутила. Заберём твой кит, и бумага подписать! Только ты нам следующий кит нормальный привозить!

— Шутила он… — пробурчал я, делая вид, что раздумываю над тем, прощать ли мне оленевода или «обидеться». Ясен хрен мой косяк, этот кашалот стойбищу нужен так же как собаке пятая нога. Им мы обязаны привозить «мясных» китов, но со случайно подбитым кашалотом тоже надо что-то делать! Не выбрасывать же его?! Тем более, когда дочка Романа обожгла в костре ногу, он однажды сам меня слёзно умолял притащить им именно кашалота, обладающего целебным спермацетом. Да заработались, чего уж там, два месяца мотаемся уже, то в море, то к береговым базам, то к таким вот стойбищам, выполняя заказы. Забыл я, что до ближайшей береговой базы полтора дня пути, испортится кашалот, нужно его куда-то пристроить, а вот Ромка мне больше всех из старост прибрежных стойбищ и посёлков «обязан». Дочки тогда спермацет не помог, пришлось мне гнать свой китобоец к ближайшей больнице, чтобы спасти ребёнка.

По разнарядке в каждый посёлок мы должны за сезон поставить от пяти до десяти «мясных» китов, всё от количества жителей зависит, но разнарядка эта, только на бумаге и существует. Кому-то больше надо, ибо больше им есть и нечего, а вот этим оленеводам и одного на сезон вполне хватит, у них олени основная пища, а кит — это так, лакомство и баловство. Но вот по бумагам я ему пять должен, хотя больше двух он никогда не брал, подписывая мне наряды в обмен на водку — один кит, одна бутылка! Ничего страшного, что он одного кашалота возьмёт, я ему двух китов для еды завтра же притараню!

— Ну так чего командир, цепляем? — от раздумий меня отвлёк боцман — бузит копчёный?

— Оставляем! — принял я решение — он «шутила», оказывается.

— Ага, Витька дурак, отличная шутка — сверкая золотыми фиксами ржёт боцман. Но тут же поперхнулся и закашлялся, встретившись с моим прищуренным взглядом — извини Гарпунёр, попутал.

Мой боцман из бывших урок, и зовёт меня по прицепившемуся ещё с трюмы «погонялу». Да у меня в команде половина таких. Оторви и выбрось, а не экипаж, ох и пришлось мне с ними повозиться, прежде чем мои команды они стали выполнять не то что с полуслова, а с жеста или взгляда. Всё же мы уже больше двух лет вместе лямку прибрежных китобоев тянем, успели притереться. Ну а в начале чего только не было, чуть ли не до поножовщины доходило. Двенадцать человек команда на моём бывшем морском буксире, и каждый личность, со своими тараканами в голове. Сейчас то мне с ними работать можно сказать «в кайф», а когда я только пришёл, они мне весь мозг вынесли!

— Ну вот и не звезди! Собирайтесь, может успеем ещё сегодня пару китов взять.

Быстро закончив все формальности, я перебрался на своего китобойца и бывший морской буксир, взревев мощным дизелем, задним ходом легко снял свою тушку с мели, на которую я его загнал, подтаскивая кита как можно ближе к берегу. Наш буксир особенный и единственный во Владивостоке с дизельным двигателем и построен в Англии. Два винта, общая мощность пятьсот лошадиных сил. Почему его переделали под китобоец большой вопрос, скорее всего тут дело в нехватке запасных частей. Наш китобоец уже на половину состоит из кустарно изготовленных деталей… Каждый раз, когда мы встаём на ремонт или, что-то выходит из строя, выбить запасные части и фонды становится моей главной головной болью. Из-за большой вероятности поломки он больше не пригоден для буксировки барж на большое расстояние, но для каботажного плавания и охоты на морских животных мы его вполне успешно используем.

Сейчас я вспоминаю тот момент, когда впервые увидел своё первое судно, на котором мне предстояло стать капитаном. Черные борта и белая надстройка, весь обвешан списанными шинами от грузовиков. Водоизмещение пятьсот тонн, длина — двадцать девять метров, ширина — восемь с половиной метров, осадка — три метра, буксир развивал скорость в двенадцать узлов. Две мачты, на марсе самодельная бочка, на второй мачте стрела крана. На низком носу судна стояла старинная норвежская пушка, а кустарно сделанная амортизационная система предполагала крепление только одного линя. Несуразный такой китобоец — низкорослый толстяк. Но не смотря на внешний вид, мой «Шторм» оказался резвым и манёвренным. Неудобства использования не специализированного судна для китобойного промысла конечно никуда не делись и минусов этих было много. Низкая установка пушки не позволяла бить китов «сверху вниз», что серьёзно ограничивало гарпунёра, саму же пушку после каждого выстрела приходилось долго заряжать, тратя драгоценное время. Кроме того, жить на буксире долгое время было трудно. Отдельная каюта была только у меня, остальная же команда ютилась где придётся, надстройка была крохотной и низкой, что так же сказывалось и на поиске китов. Но я привык, и теперь этот «толстяк» мне как родной, я знаю его до винтика.

Взбивая морскую воду в пену своими винтами, «Шторм» отходил от стойбища, а на берегу уже бурлила работа, по разделке «ненужного» кита. Может кашалот и не годиться в пищу, но для отопления его жир пригоден, кости пойдут на постройку жилищ, а внутренности на изготовление одежды и тары для хранения того же жира. Зря Ромка бурчал, теперь у него в стойбище не придётся тратить пищевое сало на хозяйственные нужды.

Два года назад, моя поездка в командировку едва не закончилась для меня новым сроком в тюрьме НКВД. Уезжая, я совсем забыл о повестке, а это был жёсткий косяк. Я не явился в прокуратуру, и следователь не особо расстраиваясь выписал постановление о принудительном приводе. Я прямо дежавю испытал, когда меня прямо с борта «Коллективизации» сняли два сотрудника НКВД, как всегда не объясняя причин. Я подавленно шёл по палубе, и могу поклясться, чем угодно, что Сергей Наумыч в тот момент готов был пустить себе пулю в лоб, если бы пришли и за ним. С момента освобождения, капитан-директор не расставался с наградным браунингом, который даже ночевал под его подушкой.

Следствие по делу бывших чекистов на моё счастье ещё не закончилось, и как следует меня отчитав, а потом и допросив, следователь отпустил меня домой в тот же день, признав мою командировку уважительной причиной неявке по повестке. Всё обошлось, но могло бы быть куда как хуже.

Наша «экспедиция особого назначения» за семьдесят пять суток (из них пятьдесят шесть ходовых) прошла семь тысяч двести тридцать миль (из них семьсот — во льдах) через два океана и восемь морей благополучно доставив все суда и подводную лодку во Владивосток. За выполнение этого задания, и я и капитан были награждены знаком «Отличник соцсоревнования Наркомрыбпрома СССР» и премированы четырёхмесячным окладом. Ну а затем я добровольно-принудительно был отправлен в отпуск и зачислен на курсы капитанов малого плавания. Наступала зима и «Шторм» стоял на очередном ремонте. Имея диплом штурмана, мне предстояло учиться всего три месяца, предполагалась, что у меня уже есть богатый запас нужных знаний, и только небольшая переподготовка поможет мне стать капитаном.

Эти курсы я до сих пор вспоминаю с дрожью, иногда просыпаясь в холодном поту. Дались они мне прямо скажем нелегко. Без сна и отдыха я корпел над учебниками, пытаясь наложит практические знания, полученные во время промысла и северного похода, на теорию. Всё у меня наоборот получилось. Обосраться было проще простого, но каким-то нелепым случаем или с божьей помощью, уже через три адских месяца я держал в руках заветную корочку, глядя на неё воспалёнными от недосыпа глазами. В тот момент я не испытывал радости, в душе было только чувство облегчения и очень хотелось спать.

Два года почти спокойной жизни прошли, а сейчас май 1941 года и на душе тревожно. Через месяц начнётся война! Ирка дома, с детьми. И похоже на фронт она не попадёт, а это уже более чем хорошо. Я старался и добился своего, три месяца назад она родила мне второго сына, взяв академический отпуск в своем меде. После возвращения из того рейса на «Алеуте», куда её загнали почти силком, она сдала по моему настоянию вступительные экзамены в Ленинградский мед институт, и я даже не представляю, что бы было, застань её война в этом героическом городе, а так она дома, и я почти спокоен за свою семью. В годы войны во Владике будет относительно спокойно и насколько я знаю, китобои и дальше будут бить китов для нужд народного хозяйства и фронта, избежав мобилизации. Да, может быть это и не патриотично, но на фронт я не хочу, особенно в первые месяцы войны.

Уже два года «Шторм» числится в передовиках, мы стабильно перевыполняем план. Хотя прибрежные воды Чукотки, Сахалина и Камчатки не так обильны китами, как открытое море и океан, но я открыл в себе настоящий талант гарпунёра. Мой личный счёт убитых китов приближается к пятой сотне. А ведь когда то, я призирал китобоев, считая их живодёрами и убийцами, и вот теперь я среди них, и не просто среди них, я держу звание лучшего гарпунёра Владивостока уже третий год, уверенно обгоняя конкурентов, среди которых и мой бывший помощник Митка.

Ну а Ашуров с Дедом, пропали из города на следующий же день, после возвращения «Алеута». Я не жаждал с ними встречи, что я им мог сказать? Просто в глаза посмотреть? Долгий рейс по Северному морском пути притупил жажду мести, а когда я встречал Ирку, стоя со всей дружной толпой родственников на пирсе, я даже желал, чтобы они не попались мне на глаза, иначе я мог и не выдержать, сотворив глупостей. Но похоже они сами всё поняли и в тот день я их так и не увидел, хотя почти с каждым членом экипажа «Энтузиаста» встретился.

— Чего задумался кэп? — на мостик поднялся мой старпом, тощий и высокий мужик с лицом, покрытым оспинами — случилось чего?

— Не Иваныч, всё нормально, думаю, когда же нам дизель заменят. Опять чего-то там постукивать начало, как бы не встали — соврал я.

— Ха! Чего, в первый раз что ли? Опять на базу под парусами пойдём — усмехнулся мой помощник — наши орлы уже скоро смогут в регате участвовать, так они к парусам за прошлый год привыкли.

— Иди дерни сюда Ромашку, пусть на вахту заступает — не стал вступать я в спор. Сейчас и правда вахта нашего штурмана по фамилии Ромашов, или просто Ромашки, как все его и в глаза, и за глаза называют в команде. Этот молодой парень с нами уже год, и я считаю, что нам с ним очень повезло. Спокойный и флегматичный здоровяк, парень очень добрый, но при этом штурман «от бога» — я пойду в машину, что-то не спокойно мне.

— Ну смотри, по мне так «дед» прав, ничего серьёзного там нет, просто надо подрегулировать.

— Ну а какого хрена тогда он не «подрегулирует» если всё так просто? — передразнил я старпома — темнит он что-то. Коля! Ну ка быстро в бочку! Работать негры, солнце ещё высоко!

Загнав марсового на его законное место, я спустился в машинное отделение. Кто хоть раз был возле работающего старого дизеля, тот поймёт какие запахи меня тут же окружили. Запах разогретого масла, мазута, где-то подсекает выхлоп, от чего легкий сизый дымок, с которым едва справляется вентиляция тоже присутствует. Добавим к этому температуру, которая редко когда опускается меньше шестидесяти градусов и шум от работающей машины. И в этом аду у меня трудиться пять человек — старший механик, второй механик, третий механик и два моториста.

— Ну чего там старый? — я без приветствия обращаюсь к «деду», а чего здороваться, видимся мы каждые пару часов, если не спим после вахты.

— Надо «дергать» два поршня — буднично извещает меня старший механик. То, что он сказал, по автомобильному переводиться как — капиталить движок. Разница в том, что автомобильный двигатель капиталится сразу весь. А судовой дизель капиталится по одному поршню — поршневые кольца поменять, выпускной клапан на другой, обмер втулки сделать, всю резину поменять…

— Ну ежкин кот! Ну вот какого хрена! — невольно вырвались у меня ругательства. Я едва мог справиться с досадой и не вспылить — опять сутки простоя! Ты же неделю назад все клапана «дёргал»!

— Так на чего меняли то?! На хрен знает от чего переделанный клапан? А я старый притёр, он полутуше станет, всё же родной! Да и вообще, когда нормальные запчасти дадут?! Ты думаешь если мы из говна и палок собрали во время последнего ремонта движок, он нормально работать будет?! А вот хрен!

— Обещали заменить дизель зимой, а пока делай что хочешь, но что бы мы сезон нормально отходили! Ты меня своими проблемами не грузи, у меня своих выше крыши! Из говна и палок он двигатель собрал… а ты знаешь сколько мне нервов стоило эти палки тебе найти?! Сдохнет движок, все впятером на вёслах за китами гоняться будете! Раздолбаи. Самая большая служба на судне, а толку от вас ноль! — я конечно погорячился, механики у меня хорошие, но и мне мозг сверлить не надо, я тут сам кому хочешь его чайной ложкой до донышка выхлебаю.

— Обещают, они, ага… Который год уже обещают! Ладно. Не переживай Витя, всё будет путём, по ночам будем «дергать», за две ночи справимся — пошёл на попетую «дед».

— Фонтан на горизонте! — наш содержательный разговор с механиком прервал крик марсового, и я тут же поднялся на палубу.

— Чё там Коля? — подбегая к пушке спросил я бочкоря.

— Полярный похоже, фонтан двойной.

Не прошло и пяти минут, как я сам заметили несколько фонтанов чуть левее нашего курса. Рулевой и команды не ожидает — сам направил туда бег нашего корабля. Я только одобрительно оглянулся на него. Киты выпускают фонтаны мощные и двуструйные. Вот еще и еще. Это крупные киты. Вслух считаем фонтаны — пять-восемь… и вот две громадные бабочки мелькнули в воздухе и скрылись. Застопорили машину, стоим выжидаем, вертя головами во все стороны. Проходит шесть минут, семь, и совсем близко от нас «прошипели» два фонтана. Те же самые, двуструйные. Но теперь совсем близко. Вот видна огромная круглая спина, — мы совсем рядом, и судно чуть скользит параллельно крупному гладкому киту.

Я готов стрелять. Повинуясь моей команде, китобоец быстро повернулся и пошел на сближение, но киты, словно почувствовав опасность, стали уходить. Скорость их была миль восемь и поэтому мы легко нагнали их. Время от времени они ныряли, но снова появлялись у поверхности и шли по одному курсу.

Вот мы идем уже рядом с ними, а затем чуть поворачиваемся и я стреляю. Видно было, как гарпун целиком вонзился в бок. Кит сильно рванулся в сторону и пошел на глубину. Все, как обычно: лебедка на холостом ходу чуть звенела, блоки амортизаторов крутились и линь быстро уходил за борт. Кит тяжело ранен, хотя он с большой быстротой для такого неуклюжего существа уходит от судна, оставляя за собой кроваво-жировой след. Я даю команду и не дожидаясь натяжки линя наш китобоец полным ходом пошли за недобитком, а я с помощью боцмана на ходу заряжаю пушку.

Не прошло и пяти минут, как кит остановился, медленно повернулся на бок и не шевелится. Убитого подтягивают к форштевню китобойца и, чтобы придать ему большую плавучесть, а это важно при буксировке, надувают его воздухом. Вообще же эти киты после смерти не тонут — слишком жирные. Всё пространство вокруг китобойца становиться красным. Привыкли мы и к крови — при нашей охоте мы ее видим излишне много, и сейчас на это никто не обращает внимание. Обычная рутина, закрепив кита мы разворачиваемся к берегу, нас ждет очередное стойбище.

Как не старался «дед», но движок встал. Ровно неделю протянул с того момента, как состоялся наш памятный разговор, не помог и ремонт двух цилиндров. Хорошо хоть не в море нас эта печальная новость настигла, а именно в тот момент, когда мы, сдав очередного кита на стойбище зверобоев, собиралась отчаливать от берега. Накрылся насос подкачки топлива в двигатель и наш дизель пошёл в разнос. Остановить вышедшую из-под контроля машину удалось довольно быстро, перекрыв подачу воздуха, но и насос и двигатель теперь нуждались в капитальном ремонте.

Механики клятвенно убеждали меня, что за пару часов капризный механизм будет исправлен, но и через сутки починить его не удалось, насос требовал полной замены в виду полного износа. По идее, наладить подачу топлива в двигатель можно было и без насоса, но тогда возникал риск, что движок мы загубим окончательно.

— Кэп, этого и следовало ожидать, чего ты думал, эта железяка вечная что ли? Моторесурс уже давно исчерпан, и это хорошо, что насос загнулся, а не что-то серьёзнее, его хоть заменить можно за пару часов — успокаивал меня старший механик.

— Ну замени, чего стоишь? Пара часов же всего. Чего ты меня всё время успокаиваешь?! Нет у тебя насоса? Нету! Нам теперь нужно до порта как-то добраться! А до него два дня пути средним ходом! А ты дашь гарантию, что даже если мы запустим насос, двигло опять своей жизнью жить не начнёт?

— Да сделаем! В крайнем случае вручную будем подкачивать!

— Иди в жопу «дед»! Всё блин у тебя просто! А если не сможете остановить в следующий раз? Если пожар или клин поймаем? Нет уж! Сейчас с базой свяжемся по рации, и может быть нас кто-то сможет отбуксировать в порт. Как в прошлом году, под парусами, на этом утюге я идти не хочу.

— Это да, под парусом хреново… — грустно согласился со мной старший механик, очевидно вспомнив как нас почти без управления мотало тогда по штормовому морю. Тогда мы ещё с проклятыми парусами не знали как следует управляться, и разбирались так сказать «по ходу дела», что чуть не вылилось в то, что нас едва не снесло в открытое море.

— В общем всё, времени не теряй, разбирайте и дефектовку делайте и что бы, когда мы в порт придём, ты мне чётко сказал, чего тебе надо и сколько времени займёт ремонт! — механикам предстояла непростая работа, по ремонту английского чуда техники.

Два дня нам пришлось проторчать на стойбище, пока за нами не пришёл буксир, в роли которого выступил проходящий мимо каботажный сухогруз «Дзержинский». Снятие судна с мели, и постановку его на буксир мы выполнили быстро и чётко. Всё же наш китобоец был первоначально предназначен для буксировки судов, и имел у себя на борту мощную кормовую лебёдку, с помощью которой мы легко сдернули «Шторм» с грунта, а потом и подтянули себя к сухогрузу. Провожать поврежденный китобоец вышло всё стойбище.

За эти два дня я в подробностях узнал, как эскимосы перерабатывают добытых нами китов. Действовали они на столько быстро и чётко, что уже к вечеру первого дня, о том, что на берегу лежал огромный кит напоминало только большое кровавое пятно. Больше от кита ничего не осталось, его переработали всего, без остатка. Кости тоже растащили, на этих, почти лишённых деревьев берегах, кости шли на строительство яранг. В первую очередь срезали кожу, мантак (как её тут называют) считается деликатесом. Её едят сырой, с солью и перцем, или варят, но именно во время разделки, каждый участник этого процесса без перерыва жевал эту «вкуснятину», отрезая себе небольшие кусочки, а также передавая их снующим везде детям, которые тоже с удовольствием ей лакомились. Очень скоро щёки и подбородки всех раздельщиков уже покрывал слой жира и крови кита, что в купе с их улыбающимися лицами, предавало эскимосам какой-то зловещий вид, как актерам со сьемок фильма ужасов. Несколько кусков китового мяса мы и себе взяли, поджаренное на сковородке, с лучком и специями, оно было ничуть не хуже говядины.

— Ломайся плохо, хорошо у нас ломайся! — староста звероловов по имени Юра, довольно сносно говорил на русском — ты Витя сегодня праздник приходи, кушать будем, петь и танцевать будем, говорить будем, хорошо будет!

— Придём Юра — хмыкнул я. Юра в отличии от того же Романа гордый, никогда ничего не попросит, но от подарка не откажется. Вот и сейчас он нас на праздник пригласил не просто так, знает, что без подарка мы не придём. На этот праздник приглашение нам и не требуется, не первый раз я в таком участвую, мы охотники, которые добыли кита, а значить нам и посвящён этот праздник. Вообще же, по их традициям мы и голову кита себе могли забрать, в которой есть вкусный язык и самая тонкая кожа, но прибрежные китобои никогда своим правом «первой ночи» не пользуются, не положено, да и ни к чему нам это.

— Только скучно вам там будет — продолжает намекать мне гордый эскимос — у нас водка нету!

— Ничего, у нас есть Юра, немого, но отпраздновать хватит — наконец то я озвучиваю то, чего таким завуалированным путем добивается от меня Старейшина.

Широко распространено мнение, будто коренные северяне генетически предрасположены к развитию алкоголизма, но это не так. Да, им надо мало, чтобы дойти до «кондиции», эффект от выпитых ста граммов водки у них, точно такой же как с поллитры у европейцев, а пьют они наравне с нами, поэтому быстрее их настигает алкогольная интоксикация, и поэтому требование организма «поправить здоровье» на следующий день и вызывает пьянство. Но честно говоря им и не надо много пить, чтобы чествовать себя счастливым. Северные народы — это кочевые народы. Их еда это на девяносто процентов мясо. Жирное мясо моржей, китов, рыбы, оленей. Они всё время на этой еде сидят, не удивительно, что организм настраивает все нужные для переваривания и обмена веществ гены, человек постепенно становится подвидом, суперхищником в плане питания. Даже бурые медведи едят в среднем всего пятьдесят процентов мяса от своего рациона, намного меньше тех же чукчей и ненцев с эскимосами. Заодно на еду мясную замыкается процесс… снижения гормонов стресса. Пожрал оленевод или китобой мяса и подобрел. Эти мутации все не случайны. Родился чукча, который добрый после мясной еды — ему легче выживать на севере. Он лучше размножается и счастлив имея только мясо.

Праздник кита — один из самых ярких праздников жителей побережья Чукотки. Обычно его празднуют осенью, но что-то такое, только в миниатюре, происходит и когда охотники селения добывают очередное морское чудовище. Охотников приглашали к ритуальному костру. Во время угощения, охотники рассказывали, как прошла охота, кто первым загарпунил кита. Затем хозяин и охотники идут на берег. Там, одна из почтенных старейших женщин селения приветствовала охотников песнями, посвященными смелым и сильным зверобоям. Все праздники сопровождали состязания в беге, борьбе, стрельбе, подпрыгивании на шкуре моржа (прообраз батута), в гонках на оленях или собаках, танцы, игра на бубнах, пантомима. Весело и интересно. Не часто нам доводилось принимать на себя почести охотников на китов, это на моей памяти только третий раз, и каждый раз нас приглашали на праздник, во время «вынужденного простоя», то сломаемся, то шторм пережидаем, обычно праздновать нам некогда, план надо делать.

Снова мы в бухте Провидения и снова не по своей воле. Мы тут частые гости, но в основном для того, чтобы отремонтировать капризный двигатель.

— Эгей! Снова к нам «Шторм» занесло, и снова на верёвке, как нашкодившую собаку притащили — капитан парового, портового буксира «Ижорец», мой друг и собутыльник Жора, встречает нас как всегда шутками и подколками — а чего не как в прошлом году? Когда вы на брезенте приехали? Вам бы уже пора нормальные паруса выдать, а то пользуетесь самоделками, не солидно!

— Ну-ну, позвезди мне ещё Жора, будешь нас буксировать, моя пушка как раз тебе в задницу смотреть будет, а там глядишь и стрельнёт случайно, но закону больших чисел так должно рано или поздно случиться, так почему бы не сейчас? Почувствуешь себя китом, тем более что у тебя задница как раз подходящего размера! — беззлобно огрызаюсь я.

— А ты Витя совсем одичал, уже в друзей из пушки своей стрелять собираешься, и что бы ты знал, моя задница строго охраняется законом! Тут заповедник и стрелять запрещено!

— Ладно, цепляй давай, и так времени потеряли дохрена — у меня нет пока настроения заниматься пикировкой с коллегой, сейчас голова забита только тем, как я буду выкручиваться в очередной раз, выпрашивая и обменивая запасные части.

Как я и думал, на наш «эксклюзивный» движок в Провидении запасных частей не оказалось. Кое какие заказы, удалось разместить в мастерских, но всё основное, нам предстояло ждать из Владивостока и неизвестно сколько времени. Когда закончиться ремонт, «Шторму» и его команде придаться работать без сна и отдыха, чтобы успеть выполнить все заявки, а я такие авралы не люблю! За два с небольшим года ни один сезон не обходился без этих вот гонок!

— Чего там у тебя опять Жохов?! — начальник токарной мастерской совсем мне не рад. Я его постоянный клиент, и часто остаюсь недоволен работой портовых токарей. Ну так и заказы у меня не простые, обычно из разряда «сделай то, не знаю, что».

— Прячешься ты от меня что ли Михалыч? — начал я с наезда — как ни прейду, то ты на совещании, то на горшке, то на жене! Ты учти, тебе от меня так просто не отвертеться! У меня и наряды имеются!

— Тфу на тебя Жохов! Как тебя вижу, так у меня голова болеть начинает! Вываливай давай, что там у тебя и вали, работать мешаешь! — морщиться в ответ главный токарь всея порта.

— Вот! — я высыпаю на пол два небольших мешка запасных частей — вот тут, клапана, шлифовка и торцовка, как обычно, а это образцы, нужно сделать точно так же!

— Бляяя! — хватается за голову Михалыч.

— И не говори, а кому сейчас легко? — соглашаюсь я со столь многословным криком души.

Мои «индейцы», пользуясь случаем почти все свалили на берег, на «Шторме» с заглушенным движком необычайно тихо и мирно. Я без проблем дал команде увольнительную — пусть парни развеются после двух месяцев плавания и охоты. Меня они не подведут, буянить и драться без причины не полезут, да и задирать просто так экипаж «Шторма» поостерегутся. Были знаете ли уже прецеденты. Сейчас на борту только вахта и мы со старшим механиком. Сидим на палубе возле пушки, «козла» забиваем, накатываем по маленькой. Делать абсолютно нечего, всё что было возможно, я уже сделал.

— Как думаешь кэп, война будет? — мой механик задал мне неожиданный вопрос, и я аж растерялся — с германцами же вроде пакт подписали, а вот с Японией я думаю опять полыхнуть может.

— Война… Будет война Алексеевич! С Германией и будет и очень скоро! — выдал я, помрачнев, благодушное настроение покидало меня. Снова накатили мрачные мысли.

— Так пакт же…

— А чего им этот пакт?! С Польшей у них тоже пакт был, как и со всеми, кого они уже успели к ногтю прижать! Срать они на этот пакт хотели!

— Да не. Не рыпнится на нас германец, у нас сила! А вот япошки я думаю могут! Сейчас с Китаем разберутся, и на нас пойдут! Два раза мы им наваляли, а они не поумнели, третий раз точно будет!

— Ну-ну… Время покажет, кто из нас прав. А то что мы сила… Сила конечно! Только эта сила по огромной территории размазана. Пока соберёмся, пока утрёмся и драться захотим, нам любой кровушки попить сумеет — я не стал спорить, но всё же завуалированно показал, что не всё у нас так хорошо, как кажется механику. Только от Владика до Москвы ехать и ехать.

— Так в том то и дело, что территория наша огромная! Кто такую захватить сумеет? Никто!

— Ну раз никто, чего ты этот разговор затеял, нормально же сидели?! Тфу на тебя старый! Всё настроение испортил — на дворе первые числа июня, до страшной даты осталось всего чуть больше двух недель…

Радиограмма из Владивостока поменяла всё с ног на голову. «Шторму» предписывалось прибыть в порт приписки для замены дизеля! Не смогли значить наши запасные части найти и в столице Приморского края. Но замена движка это хорошо, намучились мы уже с этими ремонтами, только вот что с планом делать? Замена одного двигателя на другой, при этом разной конструкции, дело не быстрое, требующее внесения изменений в конструкцию судна, так что всё лето почти гарантированно мой китобоец простоит на приколе. Ну ладно, пусть об этом у начальства голова болит, а мы ударными темпами готовились к плаванию, забирая недоделанные заказы в мастерских и пополняя припасы. На буксир нас должен был взять мой старый знакомый сухогруз «Колыма», который как раз возвращался от китобазы «Алеут».

Владивосток встретил нас буднично, конечно «Колыму» встречали, а нас просто бросили в бухте, где мой китобоец подхватил очередной портовый буксир и быстро оттащил к докам судоремонтного завода, где без промедлений и особых проблем мы в тот же день стали на стапель. Две с половиной тысячи миль на буксире изрядно вымотали меня и команду. Для того, чтобы буксируемое, и буксирующее суда одновременно всходили на волну и спускались с нее, длин троса была предельно маленькая, и нам постоянно приходилось бороться с порывистым рысканием китобойца, чтобы удержаться в кильватерной струе буксировщика и избегать резких поворотов. Вахта на китобойце должна была внимательно следить за действиями «Колымы», так как во время штормов, врезаясь в волну, сухогруз буквально останавливался на месте! В этом случае рулевой должен был вовремя сориентироваться и рулем править так, чтобы исключить возможность навала. Мы постоянно были на связи с буксировщиком и просто валились с ног от усталости.

— Папка! — маленький метеор, чуть менее двух лет от роду, пулей пролетел по коридору нашей квартиры и только вовремя подставленные руки отца уберегли хрупкое тельце от встречи со стеной.

Я поднял на руки старшего сына и подбросил вверх, пацан захлебнулся от восторга и весело рассмеялся.

— Витя?! — Ира с растрёпанными волосами и младенцем на руках выглянула в коридор и застыла с открытым от удивления ртом — ты чего так рано? Что-то случилось?!

— Нифига себе ты мужа встречаешь! — засмеялся я не переставая подкидывать сына в воздух — не успела любовника выгнать или просто не рада меня видеть? Где «здравствуй любимый», где обнимашки?

— Уф! Привет любимый! Я соскучилась! — Ирка наконец то отмерла и со счастливой улыбкой подлетела ко мне ткнувшись головой в грудь, обнимашки, ввиду того, что её руки были заняты другим мужиком (пусть и маленьким) всё равно не получились — всё нормально?!

— Да нормально всё, со мной в смысле, а «Шторм» на ремонте, накрылся у нас двигун, на «галстуке» домой ехали! Теперь минимум два месяца ремонта, а значить и я на берегу! — наконец-то развеял я все опасения жены.

— Дурак ты Жохов! Чего так пугаешь? Мог бы радиограмму дать! — Ирка отошла от шока и с укором посмотрела на меня — дома бардак, кушать не готово, чем мне тебя теперь кормить?

— Папка дуак! — уверенно заявил сидящий уже у меня на шее мелкий мамкин подхалим.

— Чего-то меня все в последнее время дураком обзывают, тенденция, однако! — сделав вид что обиделся, с «чукотским» акцентом произнёс я — проверить тебя хотел! А вдруг ты тут и не одна вовсе!

— Конечно не одна! С двумя мужиками каждую ночь сплю! И они в отличии от тебя мне выспаться не дают! — смеётся Ирка.

— Какие активные парни! — завистливо протянул я и счастливо улыбнулся. Я дома!

Уже почти год мы жили в новой квартире отдельно от родственников жены. Тесть подсуетился. В это время активно застраивался Первореченский район, двух и трехэтажными простенькими домами, в которых квартиры получали железнодорожники, рабочие Дальзавода и портовики. Схема конечно коррупционная, но мне грех жаловаться, да и по бумагам к нам не подкопаешься. Ира уволилась с флотилии и устроилась в железнодорожный лазарет, фельдшером приемного покоя, а уже там, так «случайно» получилось, что новая молодая семья, ожидающая уже второго ребёнка, получила и двухкомнатную квартиру. Учитывая то обстоятельство, что Ирка то училась, то сидела в декрете, и практически месяца не проработала в лазарете, то коррупция и есть! Уж больно тестя стесняло моё, даже кратковременное, присутствие в его квартире. Молчаливый и терпеливый, он не мог вынести публичного унижения, которому постоянно подвергался в моём присутствии со стороны окружающего его серпентария. Да что там говорить, когда тебя постоянно сравнивают с молодым зятем, и сравнения эти не в твою пользу, то волей-неволей воспылаешь тихой ненавистью к предмету сравнения. Мне он ничего не говорил, но как только представилась возможность, рискнул карьерой и даже свободой, для того чтобы избавиться от нас с Иркой. Ну а мы стали обладателями двушки на втором этаже нового двухэтажного дома.

Квартиру нашу конечно с тёщиной не сравнить. И по квадратуре, и по удобствам, и по высоте потолков с окнами она родительской в подмётки не годилась, но зато была отдельная и своя! Стены, выполненные из шлакоблоков, отлично держали тепло и шум, от всего лишь четырёх соседей, мы даже никогда не слышали. К домику прилагался общий участок, на котором стаяли сараи, для хранения разнообразного хлама.

Скрипнув петлями, дверца моего склада открылась, пропуская меня во внутрь, я вкрутил не до конца выкрученную пробку и небольшое пространство залил тусклый, жёлтый свет. Тут у меня всё сделано основательно. Деревянные стеллажи вдоль двух стен, маленький верстак и погреб, предмет моей особой гордости и зависти соседей. Перед возведением стен сарая, я выкопал его сам, обложив кирпичом, и теперь он заменяет нам холодильник. Тут же я и храню основной «стратегический резерв».

Запасы продуктов для нашей маленькой семьи я делал постепенно. Там банку консервов куплю, тут мешок соли или муки, и сейчас у меня в погребе небольшой, но хорошо оснащённый продсклад, который должен помочь Ирке с детьми, когда настанут военные годы. Мне ещё мать говорила, что по рассказам старых родственников (которых я толком и не застал при жизни) в первые дни войны никто не осознавал ее истинных масштабов, но близость Японии породила в городе панику. Владивостокцы бросились скупать все в магазинах и снимать деньги в Сберкассах. Чтобы остановить массовое снятие денег власти постановили выдавать в одни руки не более двухсот рублей, что порадило массовую спекуляцию и рост цен на «черном» рынке. Ну а потом введут карточную систему, которая будет существовать и все военные годы и даже несколько лет после войны. Конечно в годы войны во Владивостоке и в Приморском крае голода не будет. Избежать голод городу поможет то, что он застроен преимущественно частными домами, при каждом из которых имееться личное подсобное хозяйство и собственный огород. Подсобными хозяйствами обзаведутся и почти все владивостокские предприятия. Но овощи и фрукты это одно, а мясо, крупы и мука — это другое! Так что запас растёт, и сейчас я доложил на полку две банки китовых консервов и банку с подсолнечным маслом. Даже если что-то начнёт портиться, всегда есть возможность продать или обменять излишки на то же свежее мясо… Вдобавок к продуктам на полку легли и несколько коробков спичек, дополняя уже внушительную пирамиду. Пусть будет, мне так спокойнее.

— Опять в погреб консервы относил? — Ирка видимо наблюдала за мной из окна и сейчас смотрит с укором. Разговор про этот погреб у нас уже не первый раз поднимается.

— Опять, и завтра и после завтра и каждый день пока я в городе, ходить туда буду! Не спокойно мне что-то — упрямо отвечаю я, собираясь выходить на работу.

— Витя! Ну сколько денег ты туда вбухал уже?! Да там уже столько, что нам за год не съесть! Оно же портиться! — Ирка возмущена до глубины души, я отказал ей в покупке такого нужного и необходимого третьего пальто, а на консервы мне денег не жалко.

— На год? Хм… ты права, маловато будет, надо будет ещё не забыть семян докупить, а огород я завтра начну копать — всё откладываю, но заняться всё же надо, на нашем участке хватит места на четыре маленьких огородика, вот и мне надо начинать осваивать свою делянку, семена я купил, сельхозинвентарь тоже, а взяться за сельхоз работы никак не могу — боюсь, в этом я ничего не понимаю. Поздновато конечно уже хоть что-то садить, но та же зелень и редиска взойти должны.

— Я тебя маме покажу, пусть к Силантию Васильевичу тебя сводит! — угрожает мне жена связями с главным психиатром города — на лицо явные признаки психического расстройства!

— Муж — псих, жена — истеричка, хорошо хоть дети нормальные! — выхожу я из себя. Рассказать жене правду я не могу, тогда она меня точно в дурку спровадит — не семья, а мечта! Всё, я на работу, буду поздно. А к твоему психическому доктору я сам схожу, но не сейчас, давай после воскресения, вот как раз двадцать третьего числа у меня более-менее свободный день. Пойду, получу свою жёлтую справку и со спокойной душой буду воробьям дули крутить! А то так хочется, сил моих нет! Всё себя сдерживаю, чтобы жену не опозорить, но психу можно, чего с больных взять!

— Ну Витя… — канючит жена, понимая, что я «смертельно обиделся».

— Не Витя, а Жохов дурак! Привыкай, хотя, о чем это я? Ты и так меня постоянно дураком обзываешь! — Хлопнув дверью я выхожу из дома. Сорвался я на Ирке, нервы мои на пределе, сегодня пятница, а в воскресение уже Война! Я знаю это один, а вокруг счастливые и беспечные люди, многие из которых не переживут ближайшие четыре года.

Старший механик стоит и с умилением смотрит на новый двигатель «Шторма». Его доставили вчера, и он лежит на поддонах возле стоящего на стапелях судна. Восторгов своего «деда» я не разделял. Движок нам достался сильно «б/у» и, скажем так, не совсем стандартный. Поменяли шило на мыло. Преимуществ у нового дизеля было только два. Он был мощностью шестьсот восемьдесят пять лошадиных сил, что должно было добавить моему китобойцу скорости на один-два узла, и он был полностью отечественного производства. Но на этом плюсы заканчивались и начинались минусы. Начнём с того, что двигатель был от подводной лодки! Дизелями марки 38В8 оснащались «Щуки» и всё бы хорошо, но именно этот движок был одной из первых партий, со всеми присущими «первопроходцам» детскими болезнями, и походил он не мало, хотя и был капитально отремонтирован. Как доверительно сообщил нам один из механиков, которые будут устанавливать новую силовую установку, у первых движков этой конструкции через двести-триста часов работы выкрашивался баббит из подшипников, из-за быстрой изнашиваемости пружин, рычагов и втулок клапанов расстраивалось газораспределение по цилиндрам, быстро ржавели форсунки. То есть ремонтироваться нам придётся ничуть не реже чем раньше, разве что с запасными частями будет попроще. Именно этот дизель военные списали и передали порту в качестве генератора, но начальство треста решило по-другому, и теперь его воткнут в мой китобоец, а «английское чудо» как раз генератором и будет работать. Подводный «донор сердца», с незвучным названием «Карп», ещё в тридцать пятом году был выброшен на камни штормом, да так и не восстановился, а нам досталось, то что досталось. Да и хрен с ним! Хоть так… В бухте Провидения, где мне чаше всего и приходилось вставать на ремонт, как раз базируется часть Тихоокеанской эскадры, в составе которых «Щуки» есть, а значит и спецов по этому агрегату и ремкомплект найти будет не проблема. В своё время Дальзавод построил целых двадцать подводных лодок типа «Щука» и с дизелями этой конструкции работники завода были знакомы не понаслышке, обещав воткнуть нам новое «сердце» в кратчайшие сроки.

— Моща! — кивает на движок стармех — летать будем!

— Ага, они самые, старые мощи от подлодки и есть! Как бы нам не летать, а подводное плавание не пришлось осваивать. Всё же я надеялся на новый двигатель! — скривился я.

— Чего ты всегда не доволен?! Этот же в стократ лучше старого! Пусть не новый, но откапиталили его хорошо, я уже посмотрел, всё чего надо поменяно.

— Работа у меня такая, недовольным быть. А у тебя я смотрю счастья полные штаны. Нашёл чего я тебе просил? Подшипники, рычаги, втулки, вкладыши, клапана? Ты запас то создавай, пока мы на заводе, у них там я видел точно такой же валяется, только полуразобранный.

— Ты это, не шуми! — перешёл на шёпот «дед», воровато оглядываясь — договорился я, за ящик водки и ящик тушёнки всё будет! Только тебя ждал, открывай склад, вечером поменяю!

— Утром деньги, вечером стулья! — зная своего механика, который не дурак выпить, я тут же обозначил рамки — вначале запчасти, потом пузыри и закуска! Знаю я тебя, начнёшь сразу обмывать с подельниками, а потом половины не донесёшь!

— Да всего один раз то было! — возмутился стармех, отчаянно покраснев — да и чего я там не донёс то?!

— Треть от заказанного не донёс! В общем ты меня услышал! Ладно, занимайся, а я в трест, может получиться новую пушку выбить…

Принято считать, что о начале войны во Владивостоке узнали вечером 22 июня 1941 года, когда жители города вместе со всей страной слушали знаменитую речь наркома Молотова из репродуктора, расположенного на здании крайкома партии. На самом деле о начале войны в Приморье узнали несколько раньше. Уже в девять часов утра командующий Тихоокеанским флотом получил телеграмму от адмирала Кузнецова, в которой содержался приказ готовиться к отражению нападения Японии. Такая же телеграмма поступила в приморский крайисполком. И только потом, уже вечером, о войне узнали жители Владивостока и Приморья. В ночь на двадцать третье июня в городе состоялся радиомитинг, транслировавшийся на весь край.

— Да как же это Витенька?! — Ирка со слезами на глазах сидела на табуретке в нашей маленькой кухне и вместе со мной слушала «тарелку» — Война?!

— Война… — я был почти спокоен, этого дня я ждал несколько лет и вот он наступил. Сейчас город бурлит, спать никто не ложиться, а уже утром все магазины и сберкассы подвергаться «атаке» паникёров, с полок будет сметено всё.

— И чего теперь будет?

— С вами ничего. Жить будете, как и раньше жили. Детей воспитывать, работать. До Владивостока война не дойдёт — успокаиваю я жену.

— А Япония?! Она же союзник Германии! — жена в панике.

— Не посмеет. После Халхин-Гола и Хасана они к нам не рыпнутся, хотя немного попозже мы возможно с ними и схлестнёмся. Ладно, увидим, чего будет. Слушай меня внимательно Ира. Про погреб и сарай никому ни слова! Продукты оттуда бери понемногу. Завтра все кинуться скупать чего возможно, а ты сиди дома! Там хватит и нам и твоим родителям, и бабушке в деревню передать если понадобиться, но распространяться о том, что у нас полный сарай продовольствия, спичек, керосина и остального не надо! Кому нужно будет, я сам отнесу и помогу! Проговоришься — и завтра же сарай по щепкам разнесут! А это здоровье и жизнь наших детей! Поняла?!

— Ты знал! — с круглыми глазами Ирка смотрела на меня, только сейчас осознавая, что же в нашем сарае лежит.

— Догадывался! Я хоть и дурак, но умный. Так что, идём завтра к психиатру на приём?

Вроде и есть война, а вроде и нету. После паники первых дней город зажил почти обычной жизнью. Стояло лето, и многие горожане находились на дачах и приусадебных участках, отдыхали на море, так что о начале войны они узнавали позже. По окрестностям ходили слухи, что Владивосток уже захвачен японцами, люди боялись и не спешили возвращаться в город, но вскоре всё же жизнь взяла свой, паника улеглась. Информации о ходе войны в первые дни было очень мало. Население настолько ждало каких-нибудь новостей с передовой, что все газеты расхватывались как горячие пирожки.

С первых дней войны во Владивостоке делалось все, чтобы отстоять город и Дальний Восток в случае нападения Японии. Все горожане знали, что окрестности города минируются. С девятого по семнадцатое июля военные установили тридцать линий минных заграждений, всего было выставлено более шести тысяч мин. Это было прямым нарушением ранее заключенного советско-японского пакта о ненападении, но флотское командование откровенно на это забило, стараясь сделать всё возможное, что бы обезопасить город.

К серьезной обороне готовили и сам город. Вёлся снос множества малозначительных построек, здания красили в маскировочные цвета. При каждом предприятии были организованы бомбоубежища, проводились тренировки на случай воздушной атаки. Среди населения создавались отряды противовоздушной обороны, самообороны, пожарные и спасательные отряды. Хотя о мобилизации ничего пока не было слышно, военкоматы города были заполнены добровольцами. Я же днями и ночами пропадал на заводе, путаясь ускорить ремонт своего китобойца.

К концу июля ремонт был почти завершён. Новый дизель, не без проблем, но встал на свой место, на носу «Шторма» красовалось новое гарпунное орудие советского производства, заменив собой дульнозарядное недоразумение. Китобоец получил новый окрас, сменив белый цвет надстройки на суровый серый. Темпы работ поражали, от былой, довоенной, неспешности не осталось и следа, завод переходил на военные рельсы. Ещё немного и остаток сезона мы будим снова бить китов, и возможно даже успеем закрыть план, который уже никто не рассчитывал наверстать. Скорей бы в море, на берегу мне уже было невыносимо и муторно.

— Жохов! Поступил приказ переоборудовать твой «Шторм» под минный тральщик! Он мобилизован в состав флота. Извини Витя, так получилось, твой буксир как раз стоит на стапели, и уже почти полностью отремонтирован. Заменим гарпунную пушку на настоящую, поставим зенитный пулемёт и почти готово. Лебёдка у тебя на корме стоит, она вполне сгодиться как тральная, сделаем только тральные клюзы, довооружим тралами и готово. Как видишь, именно твой «Шторм» быстрее всего переделать, а нам надо дать флоту десять тральщиков в течении месяца, так что без обид! — взгляд начальника треста твердый, а объясняет он мне всю ситуацию как маленькому ребёнку.

Весть о том, что у меня забирают китобойца, застала меня врасплох и выбила из колеи. Я стоял в кабинете начальника треста, глотая ртом воздух и не зная, как же мне выразить своё возмущение. На глаза навернулись слёзы — они посмели забрать у меня мой «Шторм»! Да какой с него тральщик?! Они же его повредят, поцарапают и утопят! Кто о нём позаботиться?!

— А я? А мы? — только и смог я выдавить из себя, когда первые эмоции слегка схлынули.

— После переделки «Шторма», отгоните его военным, а потом пока побудите в резерве флотилии. Да не переживай ты так Виктор! Найду я тебе нового китобойца, ты же у нас лучший гарпунёр, не всё тебе вдоль берега ползать, пора снова в открытое море! А пока, до передачи буксира, будешь контролировать его ремонт вместе с военной комиссией, они просили перегоночную команду как раз из старого экипажа. Расскажешь им про «Шторм», все моменты покажи обязательно, чего от него ждать и какие сюрпризы он может выкинуть. В общем всё! А я тебе новый мостик, да по шире и повыше подберу. Обещаю! Иди!

Я стоял возле стапеля и смотрел на свой «Шторм», который за две недели после памятного разговора преобразился, хотя внешне почти ничего и не поменялось. Так же на носу стоит пушка, только теперь это морское орудие 34-К, калибра семьдесят шесть миллиметров, на надстройке установлен зенитный крупнокалиберный пулемёт ДШК, с марса снята «бочка», и он стал заметно ниже, между двумя мачтами натянута новая антенна более мощной рации, в корме появились два клюза, соответственно с права и слева, для запуска трала, там же в кормовом люке лежат два минных трала разных типов, а на палубе две короткие дорожки рельсов для якорных мин, а в остальном «Шторм» тот же, даже перекрашивать его не пришлось. Только вот надпись на надстройке и борту исчезла, да и не китобоец больше мой «Шторм» — это теперь, рейдовый тральщик у которого даже названия нет, имя ему заменяет номер Т-66.

У меня забрали корабль… Я теперь капитан без судна и вряд ли до окончания войны взойду на капитанский мостик. Ну не будет у нас новых китобойцев четыре года, я это точно знаю! В крайнем случае в помощники запихают, и это после двух лет воли, когда я сам себе на китобойце был хозяин! Первый после бога! К такому повороту судьбы я не был готов.

Сопровождал нас мичман. Мужик лет за сорок выглядил нарядно. Чёрная форма, отутюженные брюки, на левом рукаве остриём вниз золотой шеврон на котором три лычки, каждая означает пять лет сверхсрочной службы, чуть выше на рукавах знаки различия, в виде четырех полосок узкого золотистого галуна под суконной звездой красного цвета, на левом же рукаве красный знак специальности, в виде двух перекрещённых пушек и молнии, которые выдают в нем специалиста артиллерийских средств, на груди знак «Отличник ВМФ». Мичман отвечает за всё что стреляет и взрывается на нашем тральщике, нам, простым китобоям-раздолбаям, пулемёт с пушкой не доверили…

Взгляд у кадрового вояки заносчивый, с этаким снисходительным прищуром смотрит на нас военный. Ну так они же белая кость, а мы гражданские, чего с нас взять то? За нами пригляд нужен, а ну как случайно в носу ковыряться будем и палец застрянет? Или не дай бог компа́с, ко́мпасом назовём!

— Слышь, товарищ моряк, не подходи к пушке! Запрещено! — сделав строгое лицо, мичман преградил путь моему боцману, когда он пошёл на бак, чтобы отдать швартовый. Этот гусь только поднялся на судно, а то что мы уже несколько дней об эту пушку бычки тушим, раньше никого не волновало! Мой боцман застыл с удивленным лицом и нерешительно обернулся ко мне, не зная, как себя вести. Так-то конечно у него язык без костей, и он любого за пояс заткнёт как в словесной перепалке, так и на кулаках, но сейчас я на судне, лишнего он себе позволить не может, и он не знает, как ему реагировать.

— Мичман, отдать швартовый! — командую я, пристально глядя на военного моряка.

— Я не в вашей команде! И вы не имеете право мною командовать! — возмущается флотский «сундук» — я тут только для сопровождения артиллерии!

— Ну раз не в команде, прошу не мешать экипажу выполнять свою работу! Если мы не отдадим швартовый, то и сегодня от пристани не отчалим! Боцман, отдай швартовый, а вы товарищ мичман поднимайтесь на мостик, поговорим.

— У меня приказ не допускать к вооружению тральщика посторонних! — решил быкануть военный.

— Ты там весь рейс стоять будешь? Ну а ничего, что на МОЁМ мостике твой пулемёт стоит?! Или мне с рулевым на него не подниматься?! — разозлившись повышаю я голос. Не успел этот индюк на «Шторме» появится, как уже создаёт проблемы! — либо вы товарищ мичман сейчас же прекращаете саботировать выполнение моих приказов, или вся команда сойдёт прямо сейчас на берег и тральщик вы будете перегонять сами!

— Я доложу по команде о том, что вы игнорируете мои распоряжения! — красного от возмущения мичмана несёт как цветок по волнам.

— Доложи, обязательно доложи, не забудь только. А сейчас брысь с бака! Боцман! Выполняйте мою команду!

Нехорошо усмехнувшись и картинно сплюнув за борт, мой старший палубный матрос двинулся на мичмана, который растеряно стоял, заслонив собой зачехлённую сорокапятку. Не останавливаясь, бывший урка «нечаянно» двинул плечом препятствие и мичмана развернуло аж на сто восемьдесят градусов. Грязно выругавшись, военный повернулся к обидчику и тут же застыл, на палубе уже стояло три матроса, готовых поддержать своего боцмана. У ребят совершенно «случайно» нашлась работа как раз возле места ссоры. Встретившись с моим насмешливым взглядом, мичман, глухо ворча чего-то себе под нос, отошёл в сторону.

— Я это так не оставлю! — оставил он за собой последнее слово, но я уже не обращал на него внимание. Освободившись от привязи, мой бывший китобоец отходил от пирса.

Лихо, практически на одном месте, развернувшись, бывший «Шторм» направился на выход из бухты. Со стороны соседних судов раздались протяжные гудки, команды провожали мобилизованный китобоец на войну, отдавая ему последние почести.

— Да хлебни говорю, чего ты хорошего в жизни видел? А это Шпирт! Медицинский! Чистый как слеза! — уже поздно вечером, отдохнув после вахты, я поднимался на мостик и услышал этот разговор. Голос принадлежал боцману, а с палубы поднимались густые клубы табачного дыма.

— Тфу бля! Он чего, не разбавленный что ли?! — закашлялся внизу собеседник боцмана — есть запить?!

— Вот пей, тут компот — участливо говорит боцман — а чего спирт разбавлять? Так же его больше во флягу влезает! Вот ты жадный, я тебе говорю глотни, а ты пол фляги в себя влил! Да и мозгов у тебя кот наплакал.

— Чего это?!

— Ну вот чего ты с капитаном так разговаривать начал? Умный же ты мужик Федя! Ты не смотри, что он молодой и с виду зелёный! Любого на место поставит! Волчара в овечьей шкуре! — убежденно заявляет нарушитель сухого закона — У него экипаж второй раз повторения команды не ждёт, ибо знает, что ничем хорошим это не кончиться! Даже я ему ничего сказать не могу. Орденоносец! Лучший гарпунёр Владивостока! Да если хочешь знать, он стрелял из пушки больше раз, чем ты к ней подходил за всю службу!

— Да не звезди! Как такое может быть?! Я на флоте уже семнадцать лет и стрелял из разных орудий раз сто! — это похоже вредный мичман! Они чего, уже помирится успели?!

— Ну вот видишь! Сам признался! А Гарпунёр стрелял больше тысячи! Ты вот к этой пушчёнке прокопался, не пущяещь к ней никого, так я тебе хочу сказать, что у нас не хуже на баке стояла! Пусть гарпунная, но пушка! Самая настоящая! У нас любой в команде с орудием управится запросто! Каждый день мы китов били, да не по одному, а иногда и с десяток!

— Ну кто же знал то?! А чего он просто объяснить нормально не мог?! — голос мичмана полон досады.

— А с чего это он должен тебе все свои команды объяснять и ждать пока до тебя дойдёт? Я и так удивлён, что он тебе хоть что-то сказал, да на мостик позвал. Тебе вот твои командиры чего-то объясняют? Разрешения твоего спрашивают? Вот то-то! Злой он последнее время, всё же китобойца у нас забрали, в первое время я думал он всю приёмную комиссию загрызёт просто!

— Да это же буксир просто! Таких полно в любом порту! — скептически сказал мичман.

— Для тебя «просто», а мы на нём чего только не прошли! И шторма, и мели, и даже как — то на парусах несколько суток с поломанным дизелем до базы добирались! Это его первое судно, где он капитаном стал. Сам понимать должен!

— И чего делать теперь? У меня тоже приказ есть! До прибытия на базу никто к орудиям подходить не должен — упрямствует военный.

— А ничё! Он отходчивый, завтра подойди да повинись! Нам ещё несколько суток вместе по морю шкандыбать, чего ты так и будешь на палубе сидеть? Пушку свою сторожить? Украдёт её тут кто? Поднимись на мостик, только разрешения не забудь спросить!

— Вот же попал я тут с вами… — протянул военный и замолчал.

— Не ссы, артиллерия! Всё пучком будет! А табачок у тебя знатный, духовитый, спасибо что угостил! Ты это, не сиди тут, командир распорядился тебе койку выделить, пошли покажу, а завтра уже сам с кэпом поговоришь.

Я стоял на мостике и смотрел на спокойное, ночное море, редко тут такая погода бывает, а сегодня как на заказ. Ночное небо пестрило звёздами. Полный штиль, даже легкого бриза нету. Красота! Я думал о том разговоре, который случайно подслушал. Боцман мой конечно алкаш, но красавчик, нашёл подход к дубовому мичману. Но с другой стороны я так и не понял, чего это он сходу в штыки всех нас принял? Это какая-то флотская традиция, гражданских моряков ниже себя по уровню считать? Я думаю тут какая-то зависть присутствует. Ведь если разобраться, гражданский капитан ходит по морям в разы больше военного! Да и практика у него гораздо насыщеннее и разнообразнее! Я думаю, что тот же Строгонов, капитан «Энтузиаста», спокойно заткнёт за пояс капитана любого сторожевика Тихоокеанской флотилии, по умению маневрировать, преследовать противника и даже по штурманскому мастерству! Да, каких-то специализированных знаний у нас нет, но вот взять тральщик, я думаю, что с минным тралом без проблем смогу справится и сам, чего уж говорить про экипажи и командиров рыболовных траулеров! У них тралы и подлиннее и побольше будут, да и тралят они каждый день. Ну а в минном трале ничего сложного нет, спустить его и поднять сможет любой, после минимального обучения. Так почему же такой снобизм? В строю мы ходить не умеем, поворачивать по команде «все вдруг»? Три дня потренируемся и будем делать не хуже них! А они умеют ходить конвоем за ледоколом? На буксире таскать суда, баржи, да тех же китов они умеют? Мне не понятно… Из всех военно-морских специальностей для меня виделась сложность только в освоении профессии капитана подводной лодки, вот где учиться надо и практику иметь! А остальное… Да и хер на них всех! Отгоним «Шторм» и домой! Пусть со своим норовом и гордостью сами разбираются!

Интересно, дадут мне новое судно или нет? С одной стороны, очень хочется, а с другой, если трезво подумать, то у меня появилась невероятная возможность пойти и отучится на капитана дальнего плавания! Я не помню, когда принимают на эти курсы, но я думаю, что новый набор будет очень скоро и особо сейчас придираться к курсантам не будут. Получив рабочий диплом капитана дальнего плавания, я точно смогу получить себе и новое судно! Сейчас начнутся поставки по ленд-лизу из Америки, в том числе появится много новых танкеров и сухогрузов, как раз американской постройки, на которых можно набрать необходимый опыт. Да тот же знаменитый проект «Либерти» взять! Их построят как бы не несколько тысяч! Интересная судьба выпала грузовым судам этого типа. Строили быстро и для войны — даже пушками вооружали, от самолетов да от подводных лодок защититься. Ходили конвоями через Атлантику, по-Тихому и Индийскому океану, возили военные грузы и провиант. Если приходилось — пытались отбиться от врага. Иногда получалось, иногда нет — утонуло почти каждое десятое судно. При постройке полагали, что через пять лет их придется списать, а они потом пахали и двадцать, и тридцать лет. А кто-то и больше. Рабочие лошадки, крепкие и надежные. Вот бы мне хотя бы один такой! За эти годы, проведённые практически постоянно в плавании по морям, я уже не представляю себя без капитанского мостика! А ведь когда-то я море ненавидел и считал, что никогда не пойду по стопам своего отца и деда, но видимо от судьбы не уйдёшь — против моей воли меня море к себе призвало. Всё-таки правда есть в народной мудрости: «стерпится — слюбится!», вот и у меня так с морем вышло, вначале ненавидел, потом терпел, а потом всей душой и полюбил. А ведь звучит же — капитан Виктор Жохов!

На следующий день мичман поднялся на мостик практически одновременно со мной. Вежливо спросив разрешения у капитана и получив дозволение, он встал возле штурвала и несколько минут просто молчал, осматривая приборы и горизонт, я тоже не делал попыток заговорить, отдавая необходимые распоряжения по управлению тральщиком и вздрагивая каждый раз, когда видел фонтаны китов на горизонте. Сегодня мы не на охоте, да и стрелять нам больше нечем, но охотничьи инстинкты так сильно вбиты в наш мозг, что даже рулевой не задумываясь поворачивает руль в сторону фонтанов, а затем, опомнившись, поправляет курс. Так и идём, рыская то вправо, то в лево. Я рулевого не ругаю, самому иногда кажется, что мы привычно идём за стадом китов, а вместо военного орудия, на носу китобойца стоит готовая к выстрелу гарпунная пушка…

— Кхм! Я хотел бы извиниться за вчерашнее — начал мичман. Сразу видно, что извиняться ему приходиться не часто — как-то у нас сразу не задалось.

— Не задалось — соглашаясь я — но это хорошо, что вы осознали то, что были не правы. Извинения принимаются. Можете находиться на мостике сколько вам понадобиться.

— Мда… Курить можно? — как продолжить разговор мичман не знает, но видимо вопросов у него ко мне много.

— Травись на здоровье. Курение запрещено только возле пушки, артпогреба, машины и топливных баков — разрешаю я.

— Спасибо — достав трубку и кисет, мичман стал набивать её табаком, делая всё обстоятельно и неторопливо. Трубка это вам не папироса, тут целый ритуал, просто чиркнуть спичкой и по-быстрому сделать пару затяжек не получится.

— Товарищ капитан… — начал мичман, но я его перебил. Не люблю этого официоза.

— Виктор! — я протянул мичману руку — можно просто капитан, можно по фамилии, хотя меня все за глаза и в глаза Гарпунёром, командиром или кэпом кличут.

— Да я знаю, спасибо. А я Фёдор — мичман пожал мне руку — Гарпунёр? Хм, понятно. Это от того, что у вас должность такая была?

— И это тоже, капитан-гарпунёр моя должность звучит, а погоняло «Гарпунёр» ко мне в следственном изоляторе прилипло, вот такое прозвище мне в тюрьме дали — смеюсь я, смотря как отреагирует вояка. Он, как я и думал, поперхнулся.

— В тюрьме?! Вы сидели?! За что?!

— А пусть не лезут! Ну да, сидел, и что? Шили убийство и покушение на убийство двух человек, доказать не смогли, волки позорные! — я втянул слюну как «Доцент» из фильма «Джентльмены удачи», и хохотнув продолжил — а так я мирный, муху не обижу, если дотянуться не смогу!

— Неожиданно… — протянул мичман, видимо не зная, как реагировать.

— Было и было, чего уж теперь, у нас пол команды такие. А со мной довольно быстро разобрались, как сказал мне следователь: «в ваших действиях Жохов, состава преступления не обнаружено!», не виноватый я. Ладно, проехали, ты что-то хотел спросить Федя?

— Да просто интересно. За что вы орден Ленина получили?

— Давай на «Ты»? Ну вот и отлично. Орден я получил как первый советский гарпунёр, добывший сто китов за один сезон. Ну там, наверное, не только это, многое конечно срослось, что бы я орден этот получил. Еще в спасении летчиков участвовал, потом с японцами был инцидент. Помнишь Федя в газетах писали, что флотилию «Алеут» задержали японские военные? Ну вот тогда только один китобоец смог уйти, и начальство известить. Когда из-под обстрела уходили, страшно было просто жуть! Снаряды вокруг рвутся, осколки по бортам стучат, водой от близких разрывов чуть с палубы не сносит, думали не уйдём!

— Как же, помню! — оживился мичман — громкая история была! Теперь всё понятно, а я-то думал… героический экипаж!

— А я вот не понял, чего «всё понятно»? — удивился я.

— Ну как же! Первый экипаж гражданского буксира, вместе со своим судном переоборудованным под тральщик, добровольцами ушёл в военный флот! Статья в «Боевой вахте» про вас вчера только вышла! Не читали ещё? А, ну да, это же наша флотская газета, вы могли её и не достать, у меня где-то есть номер, я вам подарю. Я просто думал у вас тут сборный экипаж из добровольцев, а вы уже опыт какой никакой имеете!

— Эээ… Добровольцами на флот?! — сказать, что я был в шоке, значит ничего не сказать! Нифига себе заявочки! А «добровольцев» кто-то спросил?! Или как обычно — списки добровольцев уже утверждены и скоро будут доведены до сведения самих добровольцев?!

— Ну да — как ни в чем не бывало продолжает мичман, не замечая моего вытянувшегося и побледневшего лица, и открытого рта рулевого — вы конечно большие молодцы. Подучитесь, аттестуют вас, и вольётесь в славные ряды Тихоокеанского флота! Может и вместе ещё послужим, пока война не закончилась.

— Слушай, Федя, можешь на десять минут вахту подменить? Срочная авральная работа в машине! — после напряженного молчания обратился я с просьбой — постой на руле, а мы быстро.

— Чего-то серьёзное? — обеспокоенно спросил мичман.

— Да нет, так, мелочи, просто там одну хрень нужно двинуть, тяжёлая зараза, просто жуть — ничего себе мелочь! Мне сейчас предстоит «двинуть» своему экипажу речь, и известить их что мы оказывается «добровольцы»!

— Да не вопрос, порулю — мичман стал к штурвалу, а рулевой прочитал всё по моим глазам и звонко ударил в рынду.

— Всей команде спуститься в машинное отделение!

— Вот такие дела парни. Это конечно ещё не точно, никто нам официально ещё не объявлял, но мичман говорит именно так, а я за что купил, за то и продал! — сквозь шум машины, я заканчиваю доводить до экипажа полученную информацию — да вон Ванька всё слышал.

— Звездец… — резюмировал старпом.

— Так это же здоров! — у моего марсового Коли горят глаза — скоро война закончиться, а мы хоть повоевать успеем!

— Ты дурак? — стармех смотрит на него как на умалишённого — ты хоть знаешь, чем тральщики занимаются?!

— Мины тралят конечно, чего это сразу дурак? — обиделся Коля.

— А значит ходят по минным заграждениям! Прежде чем протащить трал, тральщик впереди него по минам проходит! Подорваться как два пальца обоссать! У меня отец в первую мировую на Балтике служил, он рассказывал, как тральщики тонули один за другим! Да если даже мина на трале взорвётся, нам всем мало не покажется! Повоевать он решил… тральщик — это не крейсер, и даже не эсминец, это смертники! У нас конечно осадка всего три метра, но кроме якорных мин есть и магнитные, и акустические, минные защитники есть, да до хрена чего есть!

— Да ладно, Японцы пока минных заграждений не ставят, да и вообще в войну не вступили! Дадут наши скоро немцам просраться, а у нас вообще ничего скорее всего не будет! — горячиться Коля.

— Думается мне, даже если у нас ничего и не будет, то тралить нам всё же придётся, хотя бы те мины снимать, что наши уже разбросать успели — задумчиво протянул Ромашка. Он всегда в самый корень зрит! Тральщики, единственные боевые корабли и катера, которые занимались боевой работой ещё как бы не десятилетие после окончания войны! — ты что командир скажешь?

— А чего тут скажешь? — с досадой протянул я — связаться со Владиком и начальством мы сейчас не можем, у нас режим радиомолчания, будем разбираться по приходу в порт! Но сразу вам парни скажу, настраивайтесь на то, что нас забреют прямо на пирсе! Вот же волки позорные! Мостик побольше он мне найдёт…

Подстава от начальства выбила меня из колеи. Эта гнида же мне в глаза смотрела, когда врала! Это получается уже тогда всё решено было, когда я у него в кабинете стоял и про нашу дальнейшую судьбу спрашивал! Неужели нельзя было правду сказать? Он что думал, мы в бега подадимся? Куда бежать-то?! На мостик я вернулся злым и задумчивым. Это парни думают, что война быстро закончиться, а вот нифига! И пусть на Тихом океане не будет таких уж интенсивных боевых действий, но и тут потери будут большими. Мне вспомнился памятник морякам торгового флота, погибшим в годы войны установленный во Владивостоке. Четыре года войны Дальневосточный торговый флот выполнял сложную задачу по доставке в СССР военных грузов, получаемых от союзников по ленд-лизу. Во время рейсов торговые суда не раз подвергались нападениям кораблей, подводных лодок и самолетов противника, двадцать пять из них были потоплены, погибло триста моряков-дальневосточников. И это только торговый флот!

— Двинули? — услышал я за своей спиной голос.

— А? Чего? — очнулся я от своих мыслей и оглянулся. Мичман так и стоял за штурвалом, тревожно смотря на меня.

— Ну хреновину, что хотели, двинули?

— Тфу! Да, двинули… — я подошёл к мичману и перехватил штурвал — иди, своими делами занимайся, если они у тебя есть. Спасибо что подменил Федя.

— Да дел-то у меня и нету, я тут побуду, пулемёт поохраняю — хмыкнул мичман — какие-то вы все встревоженные вернулись, случилось чего?

— Да так, можно сказать что ничего серьёзного — соврал я.

— Ну-ну… — протянул мичман и замолчал. Я тоже не спешил продолжать разговор.

Несколько дней плавания прошли мучительно. Нервозность охватила всех «добровольцев». Обычно весёлые и неконфликтные, они срывались по любому поводу, конфликты возникали почти на ровном месте. То кок макароны пересолил, то кто-то споткнулся о неубранный торс, ругань и маты звучали за эти дни на палубе «Шторма» чаще, чем за весь прошлый год! Я тоже никак не мог взять себя в руки, в голове постоянно крутились мрачные мысли одна страшнее другой.

При входе в бухту Провидения нас впервые за всё время встретил лоцманский катер. Сейчас в бухту, ведущую на одну из стоянок Тихоокеанского флота просто так не войти, везде уже установлены мины! Сложным маршрутам, петляя и идя «змейкой» мы почти час потратили на то, чтобы попасть в гавань. Перед входом в бухту я объявил по судну «большую приборку». Народ зашевелился, приободрился. За время плавания, всё равно что-то да придёт в разлад, испачкаться и надо навести «лоск» перед входом в порт. Да и осознание того, что вдруг в порту начальство нагрянет (а оно нагрянет!) не давало мне расслабиться — нельзя «марку» терять и сразу зарабатывать себе плохую репутацию. Мичман, стоя на мостике одобрительно кивнул и казалось с удовольствием и смотрел на действия экипажа. Всё же, что в армии, что на флоте, порядку придаётся чуть ли не первостепенное значение. Когда экипаж занят делом, то и мыслей у него посторонних в голове нет, да и начальству глаза не мозолит своим праздным шатанием.

Бухта Провидения, вытянувшаяся почти на пятьдесят километров с нашего последнего в ней пребывания ничуть не изменилась — просторная, глубоководная, защищена от злых северных ветров, в зеркальной глади водной поверхности отражение хмурого величия окрестных гор. Эти горы почти от самого уреза воды устремляются круто вверх, отливают чернотой скального грунта, их скаты полностью пустынны, там негде зацепиться никакой растительности, даже скромной приполярной.

«Припарковались» мы на рейде. У причалов недостроенного порта было не протолкнуться от судов. Сторожевики и портовые буксиры, оснащённые так же, как и мой тральщик зенитными пулемётами, сновали тут и там, в порту царило нездоровое оживление, и кажущийся бардак, и неразбериха. Но это только на первый взгляд, я уже опытный, что к чему немного понимаю, и за всем этим «броуновским движением» я разглядел главное — в порту спешными темпами формировался конвой.

Лоцманский катер забрал меня и мичмана для представления новому начальству. Усталый экипаж катера к разговорам был не расположен. Хмурые и уставшие лица моряков говорили о том, что они работают уже долгое время без сна и отдыха. Что-то неразборчиво буркнув на наше приветствие, пожилой капитан катера указал на место где мы должны были стоять и «не путаться под ногами», а затем полным ходом направился в порт.

На берегу нас уже встречали. Битая жизнью полуторка, в которую мы без промедления загрузились, привезла нас к невзрачному одноэтажному дому, где и располагался штаб того отряда, которому мы должны были передать наш тральщик. Часовой на входе на удивление нас даже не остановил, а только вытянулся по стойке смирно, вцепившись в свою винтовку и пожирая глазами моего попутчика. Да уж, дисциплинка на уровне, ходи кто и где хочет! Чего это за воинская часть такая? Или это просто обычное флотское разгильдяйство?

— Привет Федя! Как добрался? — в прокуренном помещении хоть топор вешай, из клубов сизого дыма вынырнул капитан второго ранга с нездоровым, отёкшим лицом.

— Здорова Андрюха! — панибратски поздоровался с морским «подполковником» мичман и крепко пожал ему руку — а ничего так, с ветерком прокатили меня китобои.

— Это чего за маскарад? — капитан удивленно оглядывал «мичмана» с ног до головы — тебя, когда разжаловать успели? Это теперь получается ты мне первый честь отдавать должен? Смирно товарищ мичман!

— Хрен тебе Андрюха! — засмеялся «мичман», показывая старшему по званию фигу — начальник оперативного отдела настоял, для «введения в заблуждение возможных агентов противника и дезинформации о передвижении командного состава флота!». Сейчас перекурим, переговорим и я переоденусь! Вестовой мой тут?

— Ну вот! В кое то веки думал, что я тебя в звании и должности обскакал! — притворно расстроился собеседник «мичмана», доставая очередную папиросу из портсигара, ничуть не рассердившись на то, что только что какой-то мичман ему в нос дулю сунул! — а это кто?

— Знакомься. Виктор Жохов, капитан переданного нам на усиление тральщика — «мичман» кивнул в мою сторону, а я только и мог, что растеряно оглядываться по сторонам. Чего за херня тут происходит?!

— Это тот морской буксир, который мы запрашивали?! «Шторм» кажется? — оживился капитан.

— Ага, он самый — кивнул «мичман», набивая свою трубку — это оказывается бывший китобоец был, его и привёл. Вместе с экипажем!

— Ну это же зае… здорово это! Чего ты молчал ирод! Сразу с этого надо было начинать! Как он? — кап два аж начал подпрыгивать от радости.

— После капремонта, в полном порядке буксир, хоть на парад! — «мичман» по-хозяйски развалился на стуле — двигатель от «Щуки», тоже после капиталки, вооружение поставили, слабенькое конечно, но что есть… Главное тралить может, и для нашей задачи идеально подходит!

— Везучий ты Федя! Не даром ты командир, а я дурак! Кого на него поставишь? Сидоренко? — оба собеседника не обращают на меня никакого внимания, как будто меня тут и нет!

— А чего Сидоренко? Он во льдах ходил?! Опыт буксировки судов в караване имеет?! Не справиться… — поморщился Федя.

— Тогда кого?! — удивился капитан.

— А вот его оставлю! — «мичман» махнул трубкой в мою сторону и усмехнулся — ты не смотри, что он как сопливый юнга выглядит, команду железной рукой держит, даже меня по стойке «смирно» поставил засранец! Боцман, аж на него молиться готов! Опытный китобой, по СМП уже ходил дублёром капитана сухогруза, орденоносец! А за красивые глаза орден Ленина не дают! Еле выпросил его у треста! Уперлись и ни в какую! Лучший говорят — не отдадим! А нам как раз такой и нужен! Пока адмирала не подключил, не отдавали! Но у «бати» не забалуешь, сам знаешь!

— Этот? — удивлённо ткнул в меня папиросой капитан.

— «Этот» вообще то тоже тут! — не выдержал я наконец. Совсем охамели военные, разговаривают как будто меня тут нет! — Федя, какого хрена происходит?! Мне кто ни будь объяснит?!

— Спокойно Витя! — «мичман» встал и рассмеявшись сказал — давай заново знакомиться. Капитан первого ранга Дружинин Фёдор Иванович, начальник дивизиона вспомогательных судов ТОФ, а сейчас начальник ЭСН-15 и твой непосредственный командир.

— ЭСН-15 это то что я думаю? — обреченно проговорил я.

— Ага, «экспедиция особого назначения», в такой ты уже участвовал капитан-дублёром — подтвердил мои опасения Федя.

— Морской буксир понадобился, а мы под руку подвернулись? — продолжил я озвучивать свои догадки.

— Тоже верно — Федя повернулся к капитану — Я же говорю Андрюха, сообразительный парень! Даже ухом не повёл, когда я ему сообщил, что он теперь «доброволец»! Всё так Витя, ты прав. Нам кровь из носу нужен морской буксир с опытным экипажем и капитаном, имеющим опыт хождения во льдах!

— Встал кто-то на трассе без машины? Или чего там, льдом затёрло, рули, винты поломало? А чего «Красин»? Он вполне может буксировать суда! — я уже всё понял, и сейчас просто выпытывал подробности.

— Если бы один встал! Встали три судна! Как бы «Красин» не старался, сразу три ему не потянуть!

— Вот же сука! — обречённо махнул я рукой и без спроса упал на соседний с Федей стул, доставая из кармана папиросы — а тут мы как раз подвернулись, такие все опытные, красивые, на морском буксире и после ремонта?! Ну и мудак же ты… Федя!

— Ну а херли сделаешь? — развёл руками в сторону и заржал мой новый командир — это жизнь Витя! Добро пожаловать на флот!

Новая форма мне к лицу, а впрочем, подлецу всё к лицу! На рукаве два серебристых галуна и звёздочка, на фуражке «краб», на груди орден. Ну вылитый «херой»! От широты своей души, флотские расщедрились и присвоили мне звание аж самого старшего лейтенанта, хотя остальной начальствующий состав буксира стал кто младшим лейтенантом, а кто и вообще — мичманом! На удивление форма на мне сидит как влитая, сказывается опыт ношения кителя капитана торгового флота и несколько лет проведённых в статусе кадета, ещё в той, далёкой жизни. Но вот про весь остальной экипаж такого не скажешь. Бравыми моряками выглядят только боцман и на удивление штурман Ромашов, который получил звание младшего лейтенанта, а на остальных форма как на корове седло. Мы стоим в отдельном строю перед принятием присяги. Все пятеро, те кто так и не удосужился в своё время послужить родине, остальной экипаж бывшего китобойца в своё время успел все «долги» раздать. Наш экипаж теперь кстати на десять человек больше стал. Добавился заместитель командира по политической работе — молодой парень в звании младшего лейтенанта или как там у политруков звания? Теперь у нас есть артиллеристы, минёр, начальник БЧ, он же теперь и старпом, и зенитчики. Все молодые, можно сказать «зелёные». Где они только все жить будут, мой «Шторм» же не резиновый?! Изменения коснулись не только состава экипажа, наш бывший китобоец тоже был доработан. Тральщик получил радиопередатчики «Бриз» и «Бухта», а также радиопеленгатор «Градус-К», добавился ещё один зенитный пулемёт, который установили прямо возле передней части надстройки, три запасных трала (две «змеи» и один трал Шульца) легли в бывший амортизационный отсек.

Мне было грустно, впереди несколько лет военной службы, в моей памяти вставали все самые неприятные моменты пережитые в «Нахимовском» училище. Немного грело душу то, что наша бывшее начальство всё же билось за своих китобойцев, и не хотело отдавать наши тушки на растерзание, но сейчас война и не в их власти было отстоять буксир и экипаж, когда он так нужный военным.

— Старший лейтенант Жохов! Для принятия присяги ко мне! — командир дивизиона и экспедиции стоит возле школьной парты, на которой лежит лист, отпечатанный на машинке, а на листе, торжественная клятва. Я строевым шагом выхожу из строя, мне первым из бывших китобоев произносить присягу, да это и понятно, я ведь капитан. Капитан первого ранга Дружинин одобрительно кивает, оценив мою строевую подготовку, и незаметно подмигивает мне. В друзья что ли набивается засранец? Именно благодаря этому козлу все мы тут!

— Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянского Военно-Морского Флота, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным бойцом, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров, комиссаров и начальников. Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Советской Родине и Рабоче-Крестьянскому Правительству. Я всегда готов по приказу Рабоче-Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Рабоче-Крестьянского Военно-Морского Флота, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами. Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся.

Вот и всё! Теперь старший лейтенант Витька Жохов полноправный капитан тральщика за номером Т-66! Капитан без опыта и знаний особенностей военной службы, и учиться мне (впрочем, как и остальной команде) придётся прямо в походе! Мы выходим в море завтра, времени почти не осталось, навигация на Северном морском пути короткая, а мы и так уже опаздываем, в этом году зима обещает быть ранняя и суровая, если конвой не успеет пройти, зимовать нам во льдах. В конвое не считая нас, семь судов, и ещё три сейчас пытается вызволить из ледового плена «Красин», где-то там, где их почти затёрли льды. Три танкера с авиационным бензином и сухогрузы со станочным оборудованием и ещё целой кучей разнообразных и так нужных воюющей стране товаров. Два из советских сухогрузов имеют вооружение и будут совмещать свою основную работу с функцией охраны конвоя. Ну и мы, мобилизованный тральщик со смешной артиллерией так же в охранении, хотя почти весь путь пройдём именно как буксир, если пройдём конечно…

— Надо бы с людьми политинформацию провести, подбодрить — стуча зубами от холода и кутаясь в тонкий флотский бушлат ко мне обратился Изя, мой заместитель по политической части. Замполит пытает активничать, однако время он выбрал совсем не подходящее. Буксир едва идёт сквозь буран, таща за собой заледенелый сухогруз и расталкивая своим корпусом толстые льдины, которые наломал ледокол. Все люди устали до предела.

— Выйдем из этой жопы, потом и проведёшь — я повернул к замполиту свои красные от недосыпа глаза — или тебе рупор дать? Учти, никого с постов я не отпущу, тут сейчас не время булки расслаблять, того и гляди винты или руль сломаем, да и скорость снижать нельзя, а то или мы на впередиидущих навалимся или нам поджопник дадут.

— Ну так подбодрить… — начинает свою обычную песню замполит, но я его перебиваю.

— Возьми на камбузе спирт, и разнеси по стопке всем, кто на палубе, скажи я разрешил. Но только по одной! Это им сейчас больше нужно, того и гляди в сосульки превратиться — зенитчики и рулевой, которые, казалось бы, промёрзли к своим рабочим местам, оживлённо задвигались — ничем ты их сейчас больше не приободришь. А сам потом иди и погрейся, не дай бог заболеешь!

— Виктор, вы не правы! Доброе слово и правильное понимание задачи, которую на нас возложила партия, подбодрят людей лучше всякого спиртного! — упорствует мой зам.

— Ну вот под стопарик и доведёшь свои мысли до коллектива. Топай Изя, не мешай, ей богу на грубость нарываешься. Куда правишь! Лево руля! — заслушавшись нас, рулевой едва заметно изменил курс, что грозило нам встречей с толстой ледяной кромкой — Ваня, етит твою медь! Устал? Сменить?

— Всё нормально командир, зевнул слегка, извини — Ваня встряхнул головой и крепче вцепился в штурвал.

— Зевнул он… Тут блядь моргнуть нельзя, а он зевает! — бурчу я, но рулевого менять не спешу, Ванька у меня самый проверенный и надёжный, молодых я боюсь пока ставить на руль. «Ледовый» рулевой должен знать и уметь многое, и Ваньку я учил сам, несколько дней совместно с ним отрабатывая правила движения во льдах. Очень важно приучать ледовых рулевых к соблюдению некоторых элементарных правил при плавании во льду. Эти правила заключаются в следующем: не ожидая команды рулевой должен ставить руль прямо, когда даётся задний ход. Не перекладывать руль после заднего хода до тех пор, пока судно не получит движение вперёд, при неизбежности столкновения со льдом брать льдину только на форштевень и ни в коем случае не ударять в лёд скуловой частью корпуса, проходя мимо тяжёлых льдин, полей или стамух, не прижиматься к ним вплотную, остерегаясь таранов, подсовов, острых углов, учитывать, что нос судна всегда будет уклоняться в сторону более слабого льда, а поэтому при необходимости удержать судно на курсе заранее перекладывать руль в сторону более тяжёлого льда, избегать крутых поворотов в тяжёлом льду, внимательно следить за движением кормы и оберегать её от ударов о лёд, входя в стеснённые, но всё же достаточные для судна проходы между льдами, вести судно с расчётом идти посередине узкости, рулевой должен знать, что судно всегда резко отклоняться в противоположную сторону при ударе скулой о лёд, что даже можно использовать рулевым для крутого поворота, форсируя лёд или беря отдельные льдины на форштевень, следить за тем, чтобы удары форштевня наносились только под прямым углом к кромке льда, избегать излишней перекладки в сплошном или сплочённом льду, лучше давать судну самому выбирать себе направление движения по линии наименьшего сопротивления, конечно не очень отклоняясь от нужного направления. Этих премудростей великое множество. Все мои помощники попеременно составляют мне «компанию», участь вести судно во льдах, тоже делают и рулевые, обучаясь уже у Ваньки.

Уже пятый день этот ужас твориться, погодка как по заказу, метёт и снег сыплет. Лёд на этом участке необычайно толстый и ледокол раз за разом накатывается с разгона на поле, пытаясь пробить нам путь, а ведь он ещё и буксирует одного из «лишенцев». Вообще на буксире сейчас идут четыре судна, те три страдальца которых мы подхватили по пути и один из танкеров, который повредил недавно винт. Ну а нашему буксиру похоже достаётся больше всего. Мало того, что мы тоже тащим сухогруз, так нам ещё и время от времени приходиться сновать в узком проходе пробитого ледоколом коридора, чтобы кого-то подтолкнуть, выровнять или разбить тонкий лёд возле медленно идущего каравана. Мы самые маленькие и манёвренные и поэтому нас эксплуатируют по полной программе.

Я уже второй раз тут прохожу, но разница существенная. В прошлый раз у нас было три ледокола, а сейчас один, тогда я был капитан-дублёром опытного капитана, теперь же я сам командир судна, да и огромный сухогруз с буксиром не сравнить, у нас даже управление судном ведётся с открытого мостика, просто потому, что из рубки ни хрена не видно!

Плавание во льдах значительно отличается от плавания по чистой воде. Плавание во льдах — это особое искусство. Именно искусство — иначе это действо не назовешь. Ему нельзя научить по книгам, лед никогда не бывает одинаковым, и умение обращаться с ним и судном как с одушевленными созданиями со своими характерами и причудами приходит только с опытом. Настоящий опыт плавания во льдах я получаю только сейчас, хотя командование и считает меня опытным «ледовым» капитаном.

Туманы, метели, льды, полярное сияние, все это хорошо только в книжках, на деле же тут романтикой и не пахнет. Особо трудные места нашего маршрута, с тяжёлыми льдами — это пролив Вилькицкого (Таймырский ледовый массив) где мы сейчас и идём, и Айонский ледяной массив на востоке, названного по имени острова Айон в Восточно-Сибирском море, из которого мы и вызволили троих «потерпевших».

Что такое идти за ледоколом? Это мать его очень трудно и опасно! Неприятные ощущения вызывали удары о корпус судна крупные обломки льдин, выныривающие из-под винта ледокола. Обычно ледокол предупреждал о уменьшении хода перед тяжёлыми льдами, перемычкой, но иногда эта информация опаздывала и приходилось отворачивать прямо в лед, избегая столкновения с кормой буксируемого ледоколом сухогруза. Мало нам всех этих неприятностей, так и постоянная борьба с обледенением никуда не девается, пол команды машет пешнями, ломами, топорами и кирками, сбивая с палубы и надстроек лёд.

— Да, когда же всё это мать их кончиться! — мой бывший старпом, а теперь второй помощник Иваныч выползает на мостик надрывно кашляя, простыл мужик, что не мудрено, потихоньку то один, то другой из членов экипажа заболевает. Постоянный холод и влажность не способствуют здоровью. Вообще Иваныч стойко воспринял понижение в должности, хотя званием его не обделили, он теперь тоже младший лейтенант, вообще похоже ему плевать на всё — и на то, что нас призвали служить, и на звание, и на разлуку с семьёй. Хотя если честно, он особо своими семейными делами и не делиться, может у него там и не всё в порядке.

— Когда-то кончиться, так или иначе — смеюсь я — ты бы шёл в рубку, а то всех своим кашлем заразишь. Запись в журнале сделай, ледовую обстановку на карту нанеси и это, Изю займи чем-нибудь! Мается от безделья болезный! Да вот хотя бы поучи его карту читать! Не пойму никак, зачем нам «сухопутного» замполита дали? Решили, наверное, что у нас проблем мало? В общем задание тебе — моряка из него делать будешь!

— Ну ебушки воробушки! Я тебе чего плохого сделал Витя?! Да он же мне весь мозг выклюет! Давай я лучше тут побуду? Легче мне уже, вот тебе крест! — Иваныч воровато оглянувшись быстро креститься.

— А он там сейчас спиртягу раздавать будет… — протянул я.

— Не слова больше командир! Меня уже тут нету! — Иваныч шустро скатился по обледенелому трапу и скрылся в неизвестном направлении. Спирт его слабость, хотя я никогда и не видел его пьяным.

— Командир! Дружинин на связи! — радист выглянул из своей радиорубки и быстро спрятался назад. Вот у кого ни жизнь, а малина, сиди себе, радио слушай…

— На связи! — хорошая вещь радиотелефон, можно по-человечески поговорить.

— Кто на связи?! Позывные за тебя я должен называть?! Как обстановка, докладывай! — Дружинин разговаривает без обычного задора в голосе, он тоже устал.

— Без происшествий, работаем, всё нормально у нас — как правильно докладывать хрен его знает, говорю коротко, не вдаваясь в подробности.

— Нормально это хорошо. Слушай боевую задачу! Синоптики обещают, что погода наладиться уже завтра, ледовая обстановка по данным воздушной разведки тоже впереди хорошая. Ледокол со своим грузом уходит в Диксон на бункеровку, нас встретят другие ледоколы, тебе задание, тащи своего за ним! Доведёшь его туда и подождёшь их ремонта, им только лопасти поменять, так что всего несколько дней там пробудешь, максимум неделю, в порту получаешь почту и догоняете нас. Ты в сопровождении и охранении! Мы тебя ждать не будем, времени нет, сам справишься. Как понял? Вопросы есть?

— Всё понял, чего тут не понятного. У матросов нет вопросов! — подтвердил я получение задания.

— Жохов! Морда твоя гражданская! Нужно отвечать или «Есть!» или «Так точно!», как понял! — слюни начальника прямо через наушники мне на уши брызжут.

— Есть! То есть — Так точно! Будет сделано товарищ начальник, не подведём, оправдаем! — немножко растерялся я от наезда.

— Тфу на тебя Жохов! — попрощался со мной раздосадованный Дружинин и отключил связь.

— И вам хорошего дня… — сказал я в микрофон и передал его радисту — Свяжись с сухогрузом, скажи этим американским мордам, что мы идём в Диксон, там они на ремонт встанут. Наконец-то избавимся от этого поводка!

Весть о том, что погода налаживается, а льды отступают, меня несказанно обрадовала. Наконец-то можно будет отдохнуть! Заход в Диксон тоже хорошо, в порту можно будет проверить тральщик и возможно даже размять ноги на берегу получится.

С караваном мы расстались, как только позволила ледовая обстановка. Приняв с одного из кораблей сопровождения полный бак топлива и питьевой воды, тральщик Т-66, в след за ледоколом отправился в свободное плавание. Мы оба тащили на буксире по сухогрузу, в один миг, силами природы превращённых в баржи. Теперь над нами не довлело начальство, и мы были свободны в своих действиях, относительно конечно…

В гавань мы зашли ранним утром, солнце едва показалось за горизонтом. Диксон встретил нас тишиной и покоем, как будто и нет войны. У нового, только что отстроенного причала стояли только портовые буксиры, которые даже не дёрнулись, чтобы помочь нам, на рейде болталось несколько кораблей, на некоторых из которых заметны установленные орудия. Полная беспечность! Никто к нам не обращался по рации, никто не высылал катера, порт спал и видел мирные сны. Мы конечно предупредили береговые службы, что направляемся в Диксон, но это было несколько суток назад, а с тех пор радиосвязи с землёй у нас не было. Да и какой это порт? Всего два причала, угольный и новый, каменный, который закончили только в сорок первом году, вокруг простиралась безжизненная тундра, и только несколько невысоких строений составляли все портовые постройки этой Арктической гавани.

— Это чего они? — командир БЧ и мой старпом в одном лице, старший лейтенант и кадровый военный моряк с украинской фамилией Сидоренко, тот самый, которого пророчили в капитаны моего «Шторма», был удивлён до глубины души.

— А чё им? — так же ответил я — кто сюда сунется? У немцев тут нет боевых кораблей, да даже и гражданских нету. Но они конечно совсем мух не ловят, сказать нечего.

Какое-то оживление мы заметили, уже когда отцепляли буксир. Небольшой моторный бот направлялся к ледоколу, проигнорировав нас. Ну и хрен на вас! Не очень то и надо! Мы шустро избавились от надоевшего «галстука», помахали рукой благодаривших нас американцев, и я направил свой тральщик прямо к пристани. От портового начальства нет никаких распоряжений, а приказ забрать почту никто не отменял, а где мне ещё почту взять как не на берегу?

«Шторм», лихо развернувшись на скорости, по инерции отшвартовался правым бортом на свободное место, между двумя портовыми буксирами и моя команда посыпалась на берег, как заправские морские десантники, крепить концы. Я потянулся и расправил плечи, всё, на несколько дней мы свободны от надоевшего льда и постоянного напряжения!

— А вы хто?! — только услышав голос, я обратил внимание, что причал совсем даже не пустой, возле «Шторма» стоял краснофлотец с винтовкой на плече и с открытым от удивление ртом смотрел на мостик, задрав голову.

— Конь в пальто! Смирно! — тут же отреагировал Сидоренко, инстинкты флотского командира не дали ему и секунды подумать — представься, чудо!

— Пучко я, часовые мы! — встав в строевую стойку мгновенно ответил боец, и тут же снова повторил свой вопрос — а вы хто?

— Монгольские кавалеристы, с дружеским визитом! — хмыкнул я — не видно, что ли? Где всё начальство боец?

— Тык это, знамо где, в управе! — как слабоумному пояснил мне боец. Не пуганные они тут ещё, до рейда немецкого крейсера в сорок втором году так тут всё и будет, скоро даже пушки начнут демонтировать, ввиду их ненужности.

— А где управа? — мой боцман, получивший при флотском «крещении» звание старшины, вплотную подошёл к часовому — ты чё шкет, нормально командиру ответить не можешь?! В пень твою душу через коромысло! Ну ка быстро сдрыснул от сюда и без начальника караула что бы не возвращался!

Через пятнадцать минут, после того как часовой «смазал пятки» под грозным взглядом бывшего урки, нас наконец то посетило кое-какое портовое начальство. Заправляясь на ходу и потирая заспанную рожу, к нам чуть ли не бегом направлялся кап три в окружении пяти бойцов.

— Кто такие! — ещё даже не добежав до нас крикнул капитан.

— Тральщик Т-66, прибыл в порт Диксон в охранении и сопровождении поврежденных льдами судов конвоя ЭСН-15, для ремонта последних. Старший лейтенант Жохов моя фамилия, капитан этого героического судна — представился я.

— Ежики кудрявые! Мы вас только завтра ждали… — растерялся проспавший всё на свете кап три.

— Ну а мы немного раньше. Или выйти и завтра прийти? — смеюсь я.

— Ничего смешного старший лейтенант! — укоризненно смотрит на меня капитан, а потом немного подумав продолжил — давай перетрём с глазу на глаз?

— А давай… — заинтригованно согласился я. Быстро спустившись на палубу я спрыгнул с борта прямо на причал, и мы отошли с капитаном метров на десять от судна.

— Юра — протянул мне руку военный.

— Витя — вежливо представился я и руку пожал.

— Выручай Витя! Проспали сука мои уроды, меня тоже не разбудили вовремя, а я дежурный по порту! Это же ЧП! Давай так, я тебя по рации запросил, и ты с моего разрешения причалил?! Ну и я тебя прямо на причале и встретил конечно! — шёпотом поделился своей проблемой накасячивший дежурный.

— А чего за моторка к ледоколу ушла? Не твои? — удивился я.

— Мои. Козлы! Моторист со старшиной сами двинул, без меня! Чего они там сейчас делает, хрен пойми! Вообще звиздец! — схватился за голову капитан, затравленно опустив голову.

— Ну ладно Юра, выручу, хотя вы конечно конченые мудаки! А если бы это не мы были, а немецкий рейдер? Заходи куда хочешь, бери чего хочешь…

— Не трави душу! Выручишь — с меня причитается! — с надеждой взглянул на меня Юра.

— Лады, с ледоколом и сухогрузами разберись вначале, потом, если договоришься конечно, я запись в журнал сделаю. Да и сухогрузы в принципе хрен с ним, а вот ледокол должен был радиограмму принять! Но не раньше! — подставляться мне тоже не хочется, хотя конечно капитана жалко, за такое и к стенке поставить сейчас могут.

— Спасибо! Не пожалеешь! — капитан круто развернулся, и махнув рукой своим телохранителям, умчался куда-то в строну.

Интересно началось моё знакомство с Диксоном, ничего не скажешь! Забегая вперёд скажу, что у набедокурившего капитана всё получилось, как уж он договаривался я не знаю, но и у меня, и у капитана ледокола в вахтенных журналах появилась нужная запись, а мой боцман закрыл в своем маленьком складе два ящика английского портвейна. Так себе конечно наказание за разгильдяйство, но теперь этот кап три точно в дежурство глаз не сомкнёт!

Замена лопастей винтов на сухогрузах заняло всего три дня. У арктических судов винты стальные, а лопасти сменные, и за день бы управиться смогли, но водолазный катер в порту был только один, и ремонт производился по очереди. Сегодня мы выходим догонять караван, два судна и мой тральщик в охранении. Впереди Архангельск, а там уже можно нарваться если и не на подводную лодку, то на авиацию противника точно. Я старший и единственный командир нашего мини конвоя, все капитаны судов, которых сопровождает тральщик, обязаны мне подчиняться, даже если я прикажу им открыть кингстоны! Витя Жохов растёт в своей карьере, уже караваны водить начал! А чего будет через год? Адмиралом стану? Это одному Посейдону известно! Ну а пока, жизнь не так уж и плоха, прорвёмся!

Караван мы так и не догнали, несмотря на недавно проведённый ремонт один из сухогрузов испытывал проблемы с машиной и не мог развивать скорость больше восьми узлов. Мини караван едва тащился по Белому морю, медленно приближаясь к своей цели, пору Архангельска. Погода стоит типично летняя. Дует слабый ветерок, море тронуто небольшой зыбью. Сопровождаемые нами сухогрузы ее почти не чувствуют, а тральщик качает изрядно. Но экипаж привык к любой качке, мы же бывшие китобойцы, а значит и не такое видали, моряки спокойно работают на своих постах.

— Не поход боевой, а шикарный круиз… — процитировал я фразу из известной песни Розенбаума. И действительно, как только закончились льды, мы мирно шли в караване, не испытывая трудностей. Радиопеленгатор, который работал практически непрерывно, никаких радиостанций в пределах своего действия не засекал. Хотя конечно этот хитрый прибор не был как следует изучен личным составом, а наш радист и штурман не имели привычки им пользоваться. Но они старались, радиопеленгатор требовал постоянной работы по уточнению радиодевиации, что тоже мало кто умел, но радист бывшего китобойца, фанат радиодела тестировал прибор как только мог, самостоятельно постигая науку радиопеленга.

— Ага, как будто и нет войны — согласился со мной Ромашов, который сейчас исполнял обязанности вахтенного помощника.

— Ну так, откуда тут немцам взяться? — к разговору подключился Сидоренко — не дойти им до Архангельска. Да и вообще, выбьют скоро наши фашистов и погонят до Берлина!

— Погонят, и на Рейхстаге распишутся и флаг над ним поднимут — согласился я, по многолетней привычке оглядывая горизонт. Вообще вся команда бывшего китобойца, как только появлялась на палубе или на мостике, инстинктивно вертела головой на триста шестьдесят градусов, в поисках фонтанов, это как профессиональная деформация, мы и на суше так головами вертим — только вот когда, большой вопрос, силён немец. Думаю, что в этом году не управимся.

— Думаешь? — скептически посмотрел на меня мой старпом, мы с ним давно перешли на «Ты», так проще.

— Ну сам посуди, они пол Европы под себя подмяли, те же венгры, румыны, австрийцы, финны, итальянцы, словаки, чехи, болгары, хорваты воюют за них, а мы считай одни, пока всем наваляем, много крови прольётся и времени пройдёт не мало — осторожно высказался я, я точно знаю сколько это всё продлится, но говорить сейчас про четыре года, а потом ещё и про войну с Японией я не стал, так можно и паникёром прослыть. Опыт доноса на меня в НКВД, казалось бы, проверенных товарищей, научил меня быть осторожным.

— Ну так-то да, ты прав командир, много их слишком, а наши союзники? Англия и Америка? Они же нам помогут! — вынужденно согласился со мной Сидоренко.

— А куда они денутся! Конечно помогут — согласился уже я, промолчав о сроках этой помощи.

— Ну вот! Мы не одни, справимся!

Продолжать разговор я не стал, он уже не в первый раз у нас заходит. Получая по радио сводки, мой замполит постоянно проводит политзанятия с экипажем, и в его речах всё больше звучат оптимистичные и «шапкозакидательские» лозунги, весь экипаж теперь уверен, что война со дня на день закончиться. Хотя сообщения с фронтов идут далеко не утешительные. Почти в каждом из них упоминается об оставлении нами городов. На корабле сложилась полнокровная партийная организация. Сейчас она состоит из десяти коммунистов, преимущественно командиров и нас Изя «любит» отдельно и каждый день.

— Ладно Никита, давай-ка погоняй ещё своих артиллеристов и подвахту с собой прихвати, пусть учаться — я настаиваю на постоянной тренировке боевой части своей команды, заставляя и остальных членов экипажа, даже кока, постигать науку стрельбы из настоящего орудия и зенитных пулемётов. Я и сам учусь, не гоже, когда командир не знает всех возможностей своего корабля и его вооружения. Нам бы ещё трал освоить, но пока мы не можем его распускать, чтобы не тормозить и так медленный караван — Колю и Ваньку к зенитчикам отправь, а боцмана с палубной командой к артиллеристам. Минёр пусть тралы проверит.

— Есть! — Сидоренко козырнул мне и скатился с мостика, на палубе послышались его зычные команды, объявляющие учебную тревогу. На палубе и надстройках поднялась суета, экипаж разбегался по боевым постам. Парни потихоньку привыкают быть военными моряками, эти «учения» проводятся по несколько раз на дню, безжалостно поднимая отдыхающую смену с их неудобных и узких лож, мне дороги эти люди, а значить жалеть их нельзя! Они все должны уметь защитить себя и судно в случае опасности.

— Ну ка дай я — я отодвинул старшину второй статьи от зенитного пулемёта, установленного на мостике, и сам стал за него первым номером — давай спрашивай!

— Причины заклинивания и способы их устранения! — тут же включается в учёбу опытный пулемётчик, а на мостике уже появились оба моих рулевых, которых я тоже распорядился обучить стрельбе. На мостике в основном они и помощники или я сам, значить нам нужно знать всё о том оружие, которое установлено у нас под рукой, чтобы в случае чего заменить расчёт зенитки.

— Из ствола в газовую камеру газы попадают через вертикальный канал в газовой каморе. Отверстие там диаметром шесть миллиметров, и для его чистки в комплекте принадлежностей есть специальная фреза. Если отверстие не чистить, то оно зарастает нагаром и его диаметр уменьшается. Всё, сила у газов уже не та и работать пулемёт не сможет. Устраняется чисткой! — докладываю я старшине, показывая пальцем на злополучное отверстие.

— Правильно, дальше! — командует мой инструктор, внимательно следя за моими действиями.

— Дальше… Дальше газы попадают в газовый регулятор. В нём есть три отверстия: три, три с половиной и четыре миллиметра диаметром. На боку у него площадки с цифрами и рисочками. Нормальный пулемёт должен работать при положении регулятора три, то есть когда газы идут через самое маленькое отверстие. Для чистки всех трёх отверстий в комплекте идут фрезы. Положение три и пять ставится только зимой в морозы или на совсем новом пулемёте для обкатки. А положение четыре не ставится никогда, пока не настанет минус тридцать пять и ниже. В положении четыре газы настолько сильно давят на поршень, что можно и затвор, и затворную раму сломать пополам, гильзу в патроннике порвать и даже амортизирующую пружину затворной рамы на куски расколоть. Отличный способ убить пулемёт побыстрее — поставить положение четыре летом. Всё так же, чистим!

— Верно, дальше! — я по накатанной и без ошибок рассказываю собравшимся вокруг меня бойцам все известные мне причины поломки и заклинивания пулемёта, способы их устранения и профилактики. Мой инструктор доволен, я произвожу неполную разборку пулемёта, собираю его заново, заряжаю и разряжаю. Всё, теперь «теоретические» стрельбы, а за пулемёт встаёт Коля, мой бывший марсовый, а теперь сигнальщик и рулевой, который так же без проблем рассказал и показал принципы прицеливания и стрельбы.

Закончив с проверкой наших знаний, пулемётчик преподаёт нам новую науку, не менее нужную — как правильно набивать ленту!

— Патрон вставляется в звено со стороны хвостовика и задвигается вперёд. Заряжать ленту, положив её на доску и вставляя патроны сверху, нельзя. Во-первых, разгибаете звенья, во-вторых, отгибаете хвостовик. Потом вечные утыкания. Хвостовик там не просто так придуман. Он задаёт угол наклона патрона в звене. Согнул хвостовик — поменял угол. Зуб звеньесъёмника не пройдёт над гильзой, а упрётся в неё. Всё, клин. Лечится такая лента просто. Плоскогубцами аккуратно подгибаем хвостовики назад и порядок. В «дашкиной» ленте в паз попадает хвостовик, но он уже паза и патрон надо дожать вперёд, чтобы хвостовик касался ранта своей спинкой. Если не дожимать, возможны утыкания. Лента набивается вся. Не надо оставлять первые звенья пустыми. Это какой-то мудак придумал, хотя в наставлении так и написано! Пулемёт заряжается с закрытой крышкой. Просто первый патрон вставляется в окно лентоприёмника и защёлкивается за нижними пальцами подавателя. Всё. Заряжено. Взведите затвор — и огонь! И да, на предохранитель не ставьте. Никогда. Вкинули первый патрон за пальцы — и всё. Надо стрелять — взведите затвор. Пока не надо, не взводите. Пружину не растягивайте, целее будет.

Повезло нам с командиром зенитного расчёта, он опытный и знающий пулемётчик, воевал в финскую и сейчас он до нас доводит все тонкости работы с ДШК, которых в наставлении точно нет, все эти знания пришли к нему с опытом. Хотя и наставления по всему имеющемуся вооружению, вплоть до моего пистолета ТТ и тралов, мы учим постоянно, впрочем, как и уставы, которые преподаёт команде Сидоренко.

Обедаем мы макаронами с американской тушёнкой. Дешево, быстро и сердито и даже иногда есть можно. Тушняк у загнивающих капиталистов отменный, вкусный, хотя наш тоже не хуже. Тушёнку нам подогнали моряки с американского сухогруза, который мы сопровождаем, причём в товарных количествах, поменяв на… перловку! Оказывается, полкоманды у них любители этой ненавистной каждому матросу и солдаты крупы! Не то что они её прям варёной едят, просто используют как дополнительный ингредиент к колбаскам и рагу, и их кок делает из неё пудинг, которые пендосики во всю расхваливают и даже нам предлагали испробовать, извращены! Какая перловка может быть, если мясо есть?! Ну нам то, что? У нас несколько мешков крупы «намокло и испортилось», а америкосы нам просто подарок сделали, чего такого?

Я уже заканчивал обедать, как по судну раздался рёв боевой тревоги. Так и не донеся до рта ложку с куском мяса, я бросил её на тарелку и уже через несколько секунд стоял на мостике слушая доклад Ромашова.

— Впереди, в разрывах облаков замечен самолёт, цель одиночная, на запросы по рации не откликается! — как мог доложил Ромашка, махнув рукой в сторону того направления, где они этот самолёт видели.

— Чего за аппарат? Разглядели?! — я пока не сильно встревожен, по пути нам уже попадались одиночные самолёты, но все они оказывались самолётами ледовой разведки штаба морских операций Северного морского пути. Обычно лётчики сами выходили с нами на связь, передавая ледовую обстановку. То, что именно этот на связь не вышел, могло быть обусловлено кучей причин, от помех, до неисправности радиооборудования самолёта.

— Я не уверен, но кажется это немец командир! — к разговору подключился мой инструктор из зенитчиков.

— Почему так решил?! — я повернулся к старшине и пристально смотрю ему в глаза.

— Я наших всех силуэты знаю, а у этого конструкция не знакомая, да и видел он нас, это точно, но тут же скрылся! Мне кажется это разведчик! — доложился зенитчик. Он не уверен, что прав, это видно, но всё равно докладывает свои мысли. Молодец, лучше перебздеть, чем недобздеть!

— Левый борт, курсовой сто градусов, группа самолетов! — резко звучит голос сигнальщика. Вскидываю бинокль — три «юнкерса» идут на караван. Приказываю поднять на мачте сигнал «Самолеты противника в воздухе» и поворачиваю тральщик курсом на них. На сухогрузах заметили наш сигнал, и там поднялась суета, исправный торговец увеличивает ход, отрываясь от группы.

Вот же мудаки! Куда он один, у него даже зенитных пулемётов нет! Только наш тральщик может им всем предоставить какую-то защиту! Относительную конечно, у нас всего два крупнокалиберных зенитных пулемёта и пушка. А «юнкерсы» уже близко.

— Открыть заградительный огонь! — отдаю я команду. Сидоренко дублирует ее расчетам зениток и артиллеристам. Пока самолеты идут низко, главное орудие тоже может стрелять по ним. До сих пор нам не приходилось стрелять по воздушным целям, но всё приходится когда-то делать в первый раз. Самолеты идут сравнительно низко, полагаясь, видимо, на слабость зенитной обороны конвоя.

Расчёт орудия первым открывает огонь, и перед фонарем головного самолета возникают коричневые хлопки. Шрапнельный снаряд ставит на пути «юнкерсов» сноп осколков и пуль. Фашист не выдерживает, сворачивает влево. Тем временем заговорили и зенитные пулемёты, мы видим непрерывные линии трассеров, уходящие вверх, но это только каждый пятый патрон в пулемёте.

Немцы заметались, сбились с боевого курса. Но это еще не конец боя: «юнкерсы» опять заходят, теперь уже с разных курсовых углов. Двое нацеливаются на ушедший вперёд сухогруз, один — на «Шторм»!

— Никита, весь огонь на пару что атакует сухогруз! — передаю я команду старпому, а сам становлюсь за руль и начинаю маневрирование, чтобы избежать прямого попадания бомб в тральщик. Капитан американского сухогруза тоже заметил опасность и тоже резко меняет курсы, а наши зенитки, наращивают темп стрельбы.

Наш слабый зенитный огонь всё же имеет хоть какое-то воздействие на вражеских пилотов, они начали набирать высоту, чтобы избежать огня скорострельных пулемётов, и уже скоро огонь из ДШК становится бесполезным, но мы всё равно ведём непрерывную стрельбу, чтобы хоть как-то заставить нервничать пилотов. Чем выше высота, тем труднее прицеливание и легче увернуться от бомб, но это в теории…

Когда «юнкерсы» переходят в пике, сухогруз успевает резко отвернуть в сторону, я же даю команду застопорить машину. Уловив момент отделения бомб от самолета, я внимательно наблюдаю за направлением их падения, чтобы произвести нужный маневр. Самолет при пикировании резко снижается, подставляет себя под огонь наших зениток, и они бьют, как говориться «на расплав стволов». Я действую по интуиции, к такому меня никто не готовил. Страха почти нет, только какое-то нездоровое возбуждение и азарт, как во время охоты. К тому же фашистские летчики не проявили большого упорства и решительности. Сбросив бомбы с некрутого пикирования, они ушли в сторону берега, в сухогруз и тральщик не попала ни одна из бомб. Столбы разрывов легли далеко от нас, хотя мне показалось, что рядом с американцем всё же упала одна из бомб.

— Ромашка, свяжись с этим мудилой! — я с трудом разжимаю руки держащие штурвал и тыкаю в сторону сбежавшего сухогруза — и гони его в стойло! Узнай у него, есть ли повреждения и потери. Сидоренко, доклад!

— Повреждений и потерь не имеем! Расход боеприпасов доложу после подсчёта! — докладывает бледный старпом, у него это тоже первый бой, но держался он молодцом, действовал уверено.

— Уф! Чуть не обделался! — это делится своими эмоциями Иваныч, который по боевому расписанию был в рубке. Все сначала робко а потом все сильнее и сильнее начинают смеяться, этот смех почти истерический, нервный, но сейчас он снимает напряжение на ходовом мостике.

— Как мы их! — Изя тут как тут, во время боя он был возле орудия, а теперь тоже поднялся на мостик — струсили и убежали!

— Повезло нам просто, видимо у них горючка на исходе, а то бы они нас раскатали в тонкий блин! Что такое два пулемёта и пушка на три судна? Да считай ничего, с первого захода не получилось у них, а на другие уже времени не было — поясняет Сидоренко замполиту прописные истины, он явно зол — да нам бы и одного «юнкерса» хватило, наши пулемёты только что бы от себя мух отгонять! Толку ноль! Даже не зацепили никого!

— Остынь Никита, первый заход мы им сбили? Сбили! Так что не всё так плохо, мы конечно всё равно что из рогатки по ним стреляли, но тем не менее они не попали, а значит бой выигран! Мы корабль охранения конвоя, и если все в караване целы, значит мы свою задачу выполнили! — успокаиваю я своего начальника БЧ. Хотя он прав конечно, вооружили нас слабо.

Итак, бой с «юнкерсами» закончился. Меня потихоньку отпускало напряжение, вернулся и страх. В голову лезли разные мысли, «а что, если бы?» и тому подобная ерунда. Я встряхнулся, паниковать будем потом, ничего ещё не закончилось, они могут вернуться, нужно навести порядок в моём маленьком «царстве», соберись тряпка! Тральщик подошел к подвергнувшемуся атаке сухогрузу, и я в мегафон высказал капитану всё что думаю про него, не стесняясь в выражениях, густо переплетая английские и русские слова с ненормативной лексикой. Капитан американца, возмущенно заявил, что если бы наш ход был полным, то мы были бы уже в порту, и без зазрения совести предложил мне бросить поврежденный корабль и идти к порту вдвоём. Я аж задохнулся от возмущения.

— Слушай меня сюда гнида! Если ты ещё хотя бы раз, без моего разрешения вывялишься из строя или увеличишь скорость, я буду стрелять не по самолётам, а по твоей корме! Я повторяю один раз и огонь открою без предупреждения! Луше я тебя падла сам потоплю, чем буду бегать между вами двумя и выбирать кого прикрыть! — когда я говорил эти слова я совсем не шутил, и пусть я произнёс их на русском языке, но «союзник» меня без сомнения понял. Наш путь ещё не закончился и налёт может повторится, началась твоя война Витя!

Два крупных сухогруза, следовавших в охранении лишь одного тральщика, — слишком заманчивая для противника цель. Я не обманулся в своем предположении: перед заходом солнца фрицы повторили налет — на этот раз четырьмя «юнкерсами». Первым самолеты заметил с американского транспорта и тут же подняли сигнал. Я снова повел тральщик навстречу противнику и приказал Сидоренко, как и в прошлый раз, открыть заградительный огонь.

В этот раз немецкие пилоты вели себя решительнее, не обращая внимание на наши потуги предотвратить налёт, и вообще игнорируя тральщик, они разобрали себе каждый по одной цели и отбомбились как на полигоне. Я кусал губы от бессилия, мостик и нос «Шторма» полыхали огнём пулемётов и артиллерии, но всё тщетно. Мы не попали ни в кого, да что там не попали, мы даже напугать никого не смогли — неуязвимые самолёты сделали своё чёрное дело и скрылись в густеющих сумерках. Вокруг транспортов вода кипела от разрыва бомб и, казалось бы, в этом аду им не выжить. Но есть всё же какая-то высшая справедливость, наверное, оба сухогруза получив незначительные повреждения от осколков и ударных волн, вышли из-под бомбёжки практически целыми — прямых попаданий не было.

На рассвете мы подходим к порту Архангельска, оба транспорта доставлены практически без повреждений. Лоцманский катер встречает нас на подходе и передаёт приказ начальника порта — оставаться на внешнем рейде и ждать распоряжений, ночью немецкие самолёты произвели минирование входа в гавань, утром на мине подорвался портовый буксир, никто из экипажа не выжил…

— Не нравится мне это — делюсь я своими мыслями с Сидоренко — у них же есть тральщики, чего они фарватер не прочистят.

— Архангельский порт мелководный, максимальная глубина десять метров, а у них судя по всему нет катерных тральщиков — делится своим мнением мой зам — у тех осадка всего семьдесят сантиметров, а даже у нас она три метра. Если буксир подорвался, то мины стоят высоко, не пройти.

— И чего они делать будут? Как думаешь? — нехорошие подозрения насчёт намерений портового начальства начинают грызть меня всё сильнее и сильнее.

— Могут катера выслать с водолазами, или расстрелять фарватер артиллерией, можно глубинными бомбами закидать, но это долго и не даст гарантию полного разминирования, скорее всего рискнут одним из тральщиков — опытный военный моряк смотрит на меня и в его взгляде я ничего хорошего не вижу. Самый ближайший тральщик к минному полю — наш.

Мои опасения оправдались на все сто. Через час лоцманский катер передаёт нам пакет из порта, а в нём приказ — тральщику Т-66 осуществить траление фарватера! В пакет вместе с заданием была вложена калька района траления. В кальке обозначены лишь границы ранее поставленного силами базы минного поля, боновых заграждений и маршрут нашего движения, нам нужно будет сделать не менее пяти галсов. К нам выходят три портовых катера с пулемётами, которые будут во время траления, следуя за «Штормом», ставить вехи и расстреливать подсеченные мины. Они же и будут спасать экипаж в случае подрыва на мине, если будет кого спасать…

— Ну чего скажете, отцы командиры? — наше мини совещание проходит на мостике. Присутствуют все мои замы и минёр, он же командир отделения минирования и траления и единственный из нас кто досконально знает, чего делать. Мы ни разу не доставали тралы из трюма, теоретически всё просто, тем более что наставление по использованию всех видов тралов я прочитал, но на практике никто из нас такого ещё не делал.

— Мины находиться на глубине осадки «Шторма» — первым начинает минёр, мичман в возрасте хорошо так за сорок, по имени Максим — по наставлению впереди с тралами должны идти катерные тральщики, имеющие малую осадку. Но таких катеров на базе нет. Параван — охранителей у нас тоже нет. Придется идти на риск, нам бы только первый галс сделать, тральщик наверняка пройдёт по минам, а потом пойдём по кромке протраленного фарватера, постепенно расширяя его. Если минировали с самолётов, то чёткого промежутка между минами нет, можем вообще ни одной не зацепить, а можем в самый суп заехать… Змейковый трал будем ставить и поставим его прямо тут, на месте, возможно, что какие-то мины стоят далеко за обозначенной зоной, с самолёта, да ещё и ночью, могли и промахнуться.

— Это жопа дорогие товарищи! — хмыкнул Иваныч, выразив настроение всего экипажа.

— Попала лапа в колесо — пищи но беги, хочешь-не хочешь, а делать придётся… — вздохнул я, скрипнув зубами. Идти на мины нет никакого желания, но и отказаться нельзя. Приказы тут не обсуждаются, они быстро и чётко выполняются. Придётся рискнуть, а так не хочется умирать уже совсем рядом с портом, после многомесячного изматывающего пути, да и вообще хотелось бы пожить подольше. Последние два дня, когда мы впервые побывали под бомбёжкой и сейчас, когда нам нужно идти на своё первое траление мин, сбили мой позитивный настрой, с этой войны я могу и не вернуться…

Мы приступаем к постановке змейкового трала. По принципу действия он напоминает воздушного змея, только при движении отходит не вверх, а в сторону от курса корабля. Щиток трала при этом идет на заданной глубине. Специальные резаки, расположенные на тралящей части, захватывают минреп мины и перекусывают его, после чего корпус мины, имеющий положительную плавучесть, всплывает на поверхность.

Постановкой трала руководит Максим. На корме суета, трал мы ещё не ставили и приноровиться не успели. В норматив постановки мы явно не укладываемся, но тем не менее с грехом пополам справились и тут нас очень выручило оборудование бывшего буксира. Тяжелые части трала поднимаются краном, а тралящая часть опускается в воду с помощью лебедки. В порту, прямо напротив фарватера, который мы должны тралить, зажигаются сигнальные фонари, которые должны облегчить нам прокладку курса. Ромашка прямо на мостике контролирует маршрут, штурман сейчас чуть ли не главный человек на судне, именно от него зависит, пройдём ли мы как надо или выплывем на минные заграждения, поставленные нашим флотом. Мы пройдём по кромке минного поля, обозначенного на кроках. За штурвалом Ваня, весь экипаж на наблюдательных постах, мужиков я обманывать не стал, и сказал всё как есть, все напряжены и собраны. Три портовых катера с вешками и пулемётами идут за нами плотным строем по узкому, уже протраленному коридору. Мы заходим на мины.

На мостике — тишина. Лишь из отсеков доносится мерное постукивание работающего дизеля. Временами слышатся отрывистые команды. У меня в крови бурлит адреналин, мозг затуманился, я ощущаю себя как во сне. Я знаю, что сейчас на меня время от времени поглядывают все члены экипажа и поэтому своё волнение я стараюсь не выдавать. Внешне я абсолютно спокоен, хотя даётся мне это с огромным трудом. Мины уже под нами. Встречаюсь взглядом с замполитом, он на корме, там, где сейчас идёт напряжённая работа. Изя внимательно смотрит на меня, и я невольно улыбаюсь и подмигиваю ему. Его напряженное лицо расплывается в ответной улыбке, он облегченно выдыхает. Верит мне Изя, считает опытным капитаном, наивный… Замполиту страшно так же, как и мне — просто до чёртиков, но он всегда рядом с экипажем. Во время налёта он бессменно стоял возле пушки, а сейчас помогает тральному отделению, если бы не его постоянное занудство с партийными лозунгами, вообще золотой бы был человек — повезло нам с комиссаром. От этих мыслей меня отвлекает толчок. Оглядываюсь — так и есть, за кормой всплывает первая подсеченная мина, чёрная бочка раскачивается в кильватерной струе. Она огромная, никак не меньше полутоны весом, и совсем не похожа на те мины, что я видел в кино (круглая и с рогами), в такую штуку взрывчатки несколько сотен килограмм влезет. Взорвись она под нами и всё, ни «Шторма», ни экипажа уже не будет, закончиться карьера Витьки Жохова. Холодный пот стекает по моей спине.

Так повторяется ещё три раза. Следующие за нами катера обвеховывают протраленную полосу и расстреливают мины. Одна из них, пробитая пулями, заполняется водой и идёт ко дну, остальные взрываются, вздымая ввысь фонтаны воды, перемешанной с густым темным дымом. Поверхность моря усыпана оглушенной рыбой. Над ней с пронзительным криком парят чайки. Вдруг за кормой бывшего китобойца раздаётся мощный взрыв, тральщик накрывает водой, и он носом зарывается в море, пропеллеры винтов вертятся в холостую, лишённые своей привычной среды, корму подбрасывает в воздух! Я не упал только потому, что крепко держался за ограждение, а на корма все лежат на палубе, на ногах никого не осталось! Судно с грохотом падает обратно в родную стихию и двигатель глохнет.

— Доложить о повреждениях и потерях! — ору я в мегафон, лихорадочно оглядывая «Шторм». С первого взгляда судно цело, но что твориться под водой не ясно.

— Человек за бортом! — крик раздаётся с кормы — замполита смыло!

Я быстро перевожу взгляд на море и вижу Изю, который барахтается уже довольно далеко от судна, а мы даже задний ход дать не можем, дизель молчит! Как только я набрал в лёгкие воздух, чтобы отдать команду о спуске на воду шлюпки, один из катеров, следующих за нами, даёт полный ход и уже через пять минут мой комиссар выловлен из воды. Что с ним и как сильно его приложило не ясно, но он жив и это главное.

— Течи нет, раненых и убитых нет! Трал разорван! — докладывает Сидоренко, я киваю ему головой наклоняясь к переговорному устройству, мы так и болтаемся без хода, а ветром нас несёт на минное ограждение порта, если через пять минут не заведёмся, придётся бросать якорь.

— Что с машиной, доклад!

— Десять минут командир, скоро запустим — слышу в ответ глухой голос моего старшего механика.

— Быстрее давай, якорь тебе в задницу! Нас несёт на мины! — добавляю я механикам стимула. Если движок в порядке и скоро будет ход, то мы легко отделались!

Двигатель заработал через минуту. Что случилось, пояснил мне минёр, который в залитой водой форме командует на корме. В резак попали сразу две мины, они удрались друг о друга и взорвались, перебив трал. Минеры, и приписанная к ним палубная команда во главе с боцманом, сращивают тралящую часть, и «Шторм» продолжает движение. На нормальное завершение нашей миссии я уже не рассчитываю, живыми нам похоже из этой задницы не вырваться, мы ведь прошли только треть первого галса!

На удивление оставшуюся часть пути мы проходим без происшествий, подрезав только одну мину. Начинаем второй галс, теперь мы идём по краю протраленного коридора, и я слегка перевожу дух, впереди мин быть не должно, но взрыв мин на трале я никак предотвратить не могу, а нам и прошлого раза хватило с лихвой. Тральщик продолжает свой опасный путь. Вот уже подсечена одна мина, а некоторое время спустя всплывают вторая и третья… За кормой периодически слышатся стрекот пулеметов, взрывы мин. Мы уже начинали свыкаться со всем этим звуками, как происходит непредвиденное. Очередная мина запутывается в трале, приходиться бросать якорь.

— Чего делать будем? — Спрашиваю я у минёра, в моих руках книга-наставление и я лихорадочно листаю её, пытаясь найти нужное место. Такая ситуация тоже предусмотрена инструкцией и путей её решения несколько.

— Взрывать нельзя, слишком близко к тральщику, да и трал короче станет, так мы его до конца траления весь «израсходуем», придётся ещё пару галсов лишних делать — говорит мне мой минёр, задумчиво смотря на злополучную мину — предлагаю зубилом сбить минерп и вручную распутать трал.

— Кто пойдёт? — я оглядываю короткий строй моих замов и начальников служб. Дело, которое предложил Максим, чертовски опасное, лично я бы трал бросил и расстрелял бы мину из ДШК, но минёр прав, «змей» у нас всего две и одна из них уже лишилась значительной своей части.

— Я пойду! — боцман поднимает голову и смотрит мне в глаза. Лихой и отчаянный мужик этот бывший хулиган, он даже если и биться, то никогда не покажет своего страха, будет держать «форс» в любых обстоятельствах.

— Ты хоть понимаешь Гриша, что тебя может на атомы распылить? Эта хрень может взорваться от одного неловкого движения! Да и один ты не сможешь пойти, на шлюпку надо ещё шесть человек — смотрю я на боцмана. Хорошо, что вызвался доброволец, иначе мне пришлось бы кого-то назначать на это дело, а свыкнуться с мыслью, что мне придётся как командиру отправлять людей на смерть, я не могу.

— Всё будет пучком командир! Гришка Луцевич за свой базар отвечает! — боцман по старой привычке чикает сквозь зубы на палубу, но я в этот раз не делаю ему замечаний, да и убирать палубу всё равно ему и его бойцам — Со мной мои архаровцы пойдут, из палубной команды. Не всё же им палубу драить, да концы крутить. Сделаем в лучшем виде!

Через пять минут шлюпка уже осторожно подходит к тралу и мине. Звонкие удары разносятся над водной гладью, и каждый удар вонзается в мой мозг как раскалённый гвоздь. Смотреть на то, что они делают уже страшно, а парни практически в обнимку со смертью сейчас. Я уже жалею, что их отпустил, жизнь семи человек или трал? По-моему, выбор очевиден, а я поддался на уговоры суки минёра! Между тем парни успешно срезали минерп и трал ушёл под воду, на тральщике раздался дружный вздох облегчения, за парней переживала вся команда. Шлюпка, взбивая вёслами солёную воду, резво пошла в обратный путь, эта мина теперь не наша забота, её расстреляют, как только мы отойдём подальше.

Ситуация повторилась во второй раз, а потом и в третий, уже даже мне ясно, что с нашим тралом что-то не то, ни одной мины мы больше нормально не срезали, все они запутываются и всплывают вместе с нашим орудием «лова». Рисковать людьми больше нельзя. Я приказываю остановить судно. Снова мы бросаем якорь, минёры вытаскивают трал на палубу, чтобы осмотреть.

— Менять надо или этот ремонтировать — резюмирует после осмотра нашего «змея» Максим — надо заменить режущие кошки, у нас есть запас.

— Меняй «змея» — даю я команду — с этим в порту будешь возиться, сейчас некогда, стемнеет скоро. И давайте шустрее, шевелитесь мужики!

Ночных тралов у нас нет, да и по наставлению ночное траление запрещено. Подсекаемые мины могут уплыть мимо катеров уничтожения в море или в гавань, их может подхватить волнами и вынеси чёрт знает куда, да и тральщик в темное может подорваться.

Трал меняют уже быстрее, чем ставили первый, всё же хоть и небольшой, но опыт уже появился. Быстро закончив с этой работой, мы продолжаем свой опасный путь. Нам осталось сделать половину, но самая опасная часть уже позади.

Семнадцать мин! Именно столько втралил «Шторм» из фарватера. Уже смеркалось, когда мы закончили работу. Новый трал отработал без нареканий, больше ни одна мина не запуталась в наших «снастях». Я стоял на мостике и смотрел как по проложенному нами пути в гавань входят два сухогруза, которых мы с таким трудом доставили к месту назначения. Американские транспорты, проходя мимо тральщика, приветствуют нас флагами и гудками сирен, всё что происходило на входе в фарватер они видели отлично, пока про американцев ничего плохого сказать не могу, ведут они себя вежливо. Как только последний транспорт проходит боновые заграждения, я направляю «Шторм» за ними, корабль охранения входит в порт замыкающим, до последнего прикрывая подотчётные ему суда.

Катера уничтожения уже ушли в порт, увозя с собой нашего замполита. Комиссар при падении сломал себе ногу, и судя по всему довольно сильно, на нашем тральщике первые потери…

Жаль, что сейчас на надстройке нельзя нарисовать красную звезду с количеством уничтоженных мин в центре, такое начнут практиковать только в сорок втором году. А ведь как хочется! Наше первое траление и такой результат! По мнению нашего минёра, мин немцы скинули всего двадцать штук, самолёты могут брать всего по две штуки за раз и скидывать их на парашютах или без них с малой высоты. Те две, которые мы не смогли найти, скорее всего упали на наше же минное поле, ну а одна забрала свою кровавую жертву. Я не знаю, прав он или нет, но нам есть чем гордиться. Мы входим в порт Архангельска где на рейде стоят остальные суда нашего конвоя, который мы так и не смогли догнать. Я уже связался по рации с Дружининым и доложил ему о том, что с нами было за время пути, он рад нашему приходу хотя по его голосу я понимаю — в полном составе он нас не ожидал увидеть. Основной конвой тоже попал под бомбёжку и в отличии от нас один из транспортов был сильно повреждён, хотя и остался на плаву, поймав бомбу баком, а второму наделали пробоин осколки от близкого разрыва. Ну что же, его ожидания не оправдались, и я этому рад.

— Чего думаешь Витя, что дальше то будет? — стоящий рядом со мной Иваныч умиротворённо курит трубку, поглядывая на приближающийся незнакомый порт.

— Поживём-увидим, но ничего хорошего я не жду — сказал я правду своему помощнику. Впереди долгая война, а мы только начали свой путь.

Американские сухогрузы уходили обратно на Дальний восток груженные лесом. Их разгрузили и загрузили быстро, торопились все, и сами капитаны транспортов, и Дружинин, и начальство порта, но больше всего торопил всех торговый атташе Американского посольства, который в эти дни был в Архангельске. Наш караван возвращался домой, пока это было ещё возможно. Возвращались все, но только не «Шторм».

Сдвоенный взрыв морских мин практически под кормой бывшего китобойца не обошёлся без последствий. В тот день, когда мы шли по минному полю «Шторм» держался, как боец получивший ранение, но знающий, что никто не сможет его заменить за пулемётом или на боевом посту, тральщик был в строю до самого конца, сообщив командиру о том, что он ранен только в конце боя. Не было течей, двигатель работал нормально, судно казалось исправным, но это было не так. Повреждения были, и они были значительными — огромная вмятина на днище, трещины в шпангоутах и дизель, который сорвало с фундамента и сдвинуло на пару сантиметров в сторону. Из-за того, что траление шло на малом ходу мы практически не заметили повреждений, но стоило только дать средний ход при входе в порт, вибрация от незначительного смещения вала дала о себе знать, тральщик показал своему капитану, что пора бы и позаботиться о раненном товарище. И вот теперь мы снова, в который уже раз на ремонте, а наш караван уходит без нас…

— Все будете представлены к наградам! Ты молодец Витя, я в тебе не ошибся! — в тот день в порту нас встречало много народа, и когда все гости покинули тральщик, ко мне и подошёл Дружинин. Кап раз выглядел исхудавшим и осунувшимся, хотя мы и шли в одном караване, но не видели друг друга уже пару месяцев — все вы молодцы!

— Тут не поспоришь, что есть, то есть — скромно согласился я со своим начальником, из-за которого попал на войну. Я вообще тогда был настолько уставшим, что даже появление на борту бывшего китобойца командира Беломорской военно-морской флотилии контр — адмирала Долинина не вызвало у меня абсолютно никакого волнения.

— Товарищ, контр-адмирал, тральщик Т-66 проводку и сопровождение транспортов в порт Архангельска, а также траление фарватера порта Архангельск завершил успешно! Конвойные суда повреждений и потерь не имеют, отбито две воздушные атаки немецких бомбардировщиков, вытралено и уничтожено семнадцать морских якорных мин, фарватер расчищен. Потери экипажа, один раненый, тральщик имеет повреждения в результате близкого разрыва двух морских мин, в данный момент технические службы уточняют размер повреждений! Старший лейтенант Жохов доклад закончил!

— Молодец сынок! За успешное выполнение боевого задания выражаю экипажу горячую благодарность! — контр-адмирал доволен, смотрит на меня как на родного сына, аж слёзы умиления на глазах, хотя «папаше» явно меньше сорока лет.

— Служим советскому союзу! — ответил тогда я ему, лишь бы от меня отвязались.

— Сразу видно, что кадровый, боевой! — похвалил меня большой начальник, одобрительно взглянув на мой орден, сверкающий на груди, а возразить ему никто не осмелился. Знал бы я тогда, чем это всё для нас обернётся, я бы ему на «фене» докладывал, а орден бы спрятал в каюте!

«Красная кузница» — судоремонтный завод, на котором сейчас стоит наш «Шторм» крупнейший на советском Севере. Сейчас тут смены по одиннадцать часов и ремонт, и переоборудование на военный лад гражданских судов поставлен на поток. Наш тральщик обещали отремонтировать за пару недель, и мастера завода рьяно взялись за дело. Быстрее всего, на удивление, разобрались с дизелем. Срезанные болты фундамента убрали, движок воткнули на место и закрепили, для усиления фундамента наварили стальные балки, отцентровали вал, дизелю поменяли расходники и всё, на этом ремонт был закончен, но вот треснувшие шпангоуты и вмятина требовали более тщательного подхода. Я торопил всех, кого мог, моя команда и я сам брались за любую работу, лишь бы успеть к выходу каравана, но как мы не напрягали свои силы, нам ничего не помогло, то тут, то там, вплывали новые повреждения и ремонт затянулся.

— Перезимуете в Архангельске Витя, ничего не поделаешь — развёл руками Дружинин, в тот день, когда я провожал его в плавание — в следующую навигацию, с очередным конвоем пойдёте домой.

— А чего нам тут делать? Мы кому подчиняемся и к кому приписаны? Базироваться где? Жрать нам чего? Топливо где брать? — засыпал я вопросами Федю — мы же к ТОФ приписаны!

— Этот вопрос решится, когда выйдете с ремонта. Скорее всего вас к Беломорской флотилии временно прикомандируют — неуверенно ответил мне Дружинин. И я понял, что про нас просто все забыли, сдох Максим и хрен с ним! За подготовкой конвоя у Дружинина просто не было на нас времени, а теперь уже поздно! — я зайду к Долинину, уточню этот вопрос. Сегодня же! Обещаю!

Больше я Дружинина не видел, а про нас казалось забыли все, кроме мастеров завода. Я к начальству не лез, на доклады меня никто не звал, а сам я не ходил. Зачем? Продуктов у нас пока хватало, судно ремонтировалось, а народную мудрость — подальше от начальства держаться, никто не отменял. Мы работали, и писали письма семьям, которых теперь не увидим всю зиму. Я направил Ирке и бабушке уже третье письмо за войну, но ни одного ответа так пока и не получил, да и как я его получить то могу, мы до сих пор не имеем обратного адреса…

То, что про нас всё же помнят я узнал ближе к концу ремонта, когда к «Шторму» привезли две тридцати семимиллиметровых автоматических зенитных пушки 70-К. Куда они собирались их втыкать на бывшем буксире не понятно, у нас и так всё впритык. Для экипажа места практически нет, а расчёт каждой такой зенитки пять человек! Но инженеры завода просчитали всё, в кубриках наваривался третий ряд узких нар, сами же пушки разместили впереди и позади надстройки, убрав установленный на палубе пулемёт ДШК на мостик. Для того, чтобы передняя пушка встала как надо, в один день бывший китобоец лишился своей и так изрядно укороченной фок-мачты.

Я смотрел на «Шторм», который теперь напоминал ощетинившегося шипами ошейника бульдога и не мог поверит, что когда-то это был простой китобоец, переделанный из морского буксира, судно стремительно отращивало «зубы». Лишившись передней мачты, оно теперь казалось ниже и обводы его стали хищными, камуфляжная серая расцветка только дополняла образ маленького, но серьёзного бойца.

В Штаб Беломорской флотилии меня вызвали за день до спуска обновлённого «Шторма» на воду.

— Слушай задачу лейтенант! — командир дивизиона вспомогательных судов Беломорской флотилии в звании кап три от усталости даже поздороваться со мной забыл — через три дня выходишь на патрулирование! Пополнение тебе сегодня направим, в штабе получишь маршрут, карты, частоты с кодами и позывными, метеосводки, аттестаты и приказ о постановке экипажа на довольствие. Боеприпасы и топливо получишь завтра, как только выйдешь с завода. Что бы был готов как штык! Ты меня понял?

— Так точно! Понял! — отвечаю я — разрешите вопрос?

— Говорите лейтенант, только быстро, у меня ещё куча работы! — недовольно дал соизволение командир дивизиона.

— Можно мне получить приказ о прикомандировании к Беломорской флотилии? Я так понял, что мы у вас только до следующего конвоя, поэтому хотелось бы иметь приказ или выписку, на случай если моё начальство со мной на связь выйдет.

— Какое прикомандирование лейтенант? Ваш тральщик вошёл в состав Беломорской военно-морской флотилии!

Я вышел из штаба как оплёванный. Нас кинули! Просто бросили и забыли! Наш китобоец вытянули на эту войну, когда Тихоокеанскому флоту потребовался морской буксир для буксировки во льдах повреждённых судов конвоя, и вот теперь мы стали не нужны и от нас просто поспешили избавится… Все мои задумки рушились как карточный домик, не даром говорят в народе — хочешь рассмешить бога, поведай ему о своих планах. Я думал, что как капитан китобойца на войну не попаду, ведь мясо китов добывалось и во время войны и китобои Владивостока избежали призыва, но случай заставил наш китобоец стать тральщиком, а нас всех — военными моряками. Хорошо думал я, пусть так, но Тихоокеанский флот в войне почти не участвовал, тем более вспомогательные суда, по крайней мере основные потери были у транспортов, к которым мы не относимся, да и семья рядом, проведу конвой и вернусь, но нет, мы не успели прийти в порт до постановки немецких мин и пошли их тралить! На день раньше бы нам прийти и всё бы нормально было, но мы попали прямо под раздачу «слонов» в результате чего «Шторм» получил повреждения. Про нас не забудут верил я, пусть так, пусть случай заставил нас зимовать в Архангельске, но летом мы вернёмся домой, и вот теперь я знаю точно, всю войну нам придётся провести на Беломорской флотилии! Если конечно война не забросит нас ещё черт знает куда!

— Вот такие дела парни, домой мы теперь вернёмся не скоро — общее построение экипажа я провёл перед спуском тральщика на воду. Пока у нас в строю стоит только старый состав, обещанные зенитчики пока не появились. Мы все дальневосточники, и я просто обязан был сказать команде, что бы мужики не питали ложных надежд — послезавтра у нас уже первый боевой выход, мы идём на патрулирование, всем приготовиться, проверить вверенное имущество и механизмы, легко не будет, это я вам обещаю.

— Значить мы нужны своей Родине именно тут! — после меня выступил Изя. Мой замполит приковылял на костылях к тральщику буквально вчера. Нога в гипсе, сам едва ходит, говорит, что врачи отпустили, но я думаю, что сбежал из госпиталя наш неугомонный комиссар — это большое доверие и нам надо его оправдать! Именно тут сейчас проходят главные события войны, и мы не посрамим гордое звание краснофлотцев! Покажем всем, как умеют воевать дальневосточники! Да уже показали! Коммунисты и комсомольцы нашего боевого тральщика должны так же, как и в походе, проявить настойчивость и продолжать осваивать вверенное нам трудовым народом и правительством вооружение, каждый должен освоить дополнительную воинскую специальность, чтобы если придётся, заменить раненного или павшего товарища! Да, на войне бывают потери, тут убивают, но если прейдёт наш час, мы будем биться до конца, и умрем не отступив, с оружием в руках, вцепившись в предсмертных конвульсиях в горло врага!

— Изя! Перебор! — шепчу я на ухо замполита. Чего это его заносить начало? Всё про смерть, да про смерть, умеет он приободрить экипаж, а им сейчас и так тяжело, они только что узнали, что домой у них хода нет.

— Извините! Конечно же мы будем жить! Мы будем жить, а проклятый враг сдохнет в жуткой агонии. Они сгорят от наших снарядов, взорвутся от наших мин, будут раздавлены нашим тральщиком! Никто из них не вернётся домой, вся Германия будет рыдать, когда мы ворвёмся в их логово — может он башкой ударился, когда его с борта смыло? Кровожадный какой-то стал мой заместитель, а до этого такой тихоня был!

— Да-да парни, так всё и будет, а сейчас по местам, у кого есть вопросы можете их задать мне лично вечером. За работу мужики! — поспешил я закончить политинформацию.

Приданные тральщику зенитчики появились под вечер. Десять человек под командой старшины первой статьи, и они явно все были мобилизованными. Мужики все среднего возраста, серьезные, из Архангельских добровольцев. Поручив пополнение Сидоренко, я направился в штаб флотилии, получать документы и задание. Я решил не тянуть, чем раньше мы узнаем и обсудим что же от нас хотят новые начальники, тем больше шансов, что мы его благополучно и без потерь выполним.

Звучит сигнал «По местам стоять, со швартовов и якоря сниматься!». «Шторм» медленно отходит от пирса. Дует свежий ветер, изрядно покачивает. Облачность низкая — значит, есть возможность избежать налетов вражеской авиации. Мы уходим в дальний дозор, наша задача искать корабли, подводные лодки и авиацию противника, в случае необходимости вступить в бой и задержать, до подхода основных сил, соответственно передав всю информацию на базу.

Нас послали в дозор от безысходности. Для несения дозорной службы тральщик, мягко говоря, не предназначался. На нашем «Шторме» не было радиолокационных и гидроакустических установок, позволявших своевременно обнаруживать противника, особенно в ночное время. Только визуальное наблюдение мы можем вести. Ну а вступить в бой и задержать противника мы сможем, только если он будет на таком же переделанном из гражданского судне. Любой, самый маленький эсминец или даже охотник раскатает нас по морю тонким кровавым блином, артиллерийское вооружение у «Шторм» совсем не могучее. С подводной лодкой, если она будет в надводном положении, мы конечно должны управиться, а вот если она будет под водой, то тут уже нам впору бегать от неё — на тральщике нет бомбометателей. В случае обнаружения противника мы должны были по радио оповестить штаб флотилии и отряд сил поддержки дозора.

Как только тральщик вошёл в заданный квадрат, я приказал сбавить ход до среднего. Обозримый район зоны патрулирования мы разбили на сектора наблюдения, все верхние наблюдательные посты усеяны наблюдателями. Мы идём противолодочным зигзагом направив бинокли на море. Работа нам знакомая, так мы ищем фонтаны китов во время охоты, только марсового в бочке не хватает, да и бочки с мачтой у нас больше нет. Если бы не военная форма на моих ребятах и не стволы пулемётов и орудий, можно было бы подумать, что мы вновь идём на поиск очередного стада кашалотов.

На море довольно сильное волнение, уже холодно, на дворе хоть и ранняя, но промозглая осень. Тяжелые волны, ударяясь о борт корабля, мелкими брызгами обдают тральщик, к вечеру подмораживает. Постепенно корпус, палуба, надстройки и мачта начинают покрываться тонким слоем льда. Это тоже всё привычно и знакомо, Иваныч не ожидая моей команды даёт знак боцману, и палубная команда берётся за инструмент. Со льдом надо начинать борьбу сразу, не давая ему как следует нарасти. Намерзая на шлюпках, обвесах мостика, на вантах, лед создает опасный крен. «Шторм» начинает резче ложится от волны на борт, а выравнивается очень медленно. При дальнейшем увеличении ледяного слоя он может и опрокинуться, если не принять экстренных мер. Но ребята знают, что делать, и знают своего бывшего китобойца не один год, Гриша быстро справляется с проблемой. Холодные волны нередко обкатывают их с ног до головы, но никто не прекращает работу. Моя палубная команда отчаянные ребята, что они не раз уже показали, когда сбивали тяжёлые мины с минерпов и вот теперь я смотрю как они балансируют на скользкой палубе рискуя ежеминутно, свалится в воду. Риск и бравад конечно хорошо, но они мне все живые нужны!

— Гриша, балбес! Натянуть штормовые леера! — командую я боцману.

— Что бы потом и с них лёд сбивать? — возражает мне боцман, но я слушать его не собираюсь, будь мы старой командой то и хрен бы на них, но кроме проверенных и опытных китобоев на судне ещё куча народу которые в таких переделках не бывали.

— Отставить звиздеть! Ты краснофлотец или хер собачий?! Когда приказывает командир нужно отвечать «Есть!» и благодарно вилять хвостом, смотря на начальство преданными глазами! Не все в команде так как твои обезьяны по льду прыгать умеет.

— Ха-ха! Хвостом я могу помахать, но боюсь тебе командир не понравиться — ржёт Гриша и весь мостик взрывается от смеха — шучу командир, сделаем сейчас.

Мы переходим в боевую готовность номер два, и сейчас одна смена личного состава остаётся у оружия и механизмов, другая отдыхает. Зенитчиков я всех отправил греться в машину, в такую погоду самолёты не летают, нечего людей зря морозить, в случае необходимости они быстро появятся возле своих орудий и пулемётов. Лишь бы только завтра погода не улучшилась, двое суток, что нам отведены на дозор я готов потерпеть этот небольшой шторм.

Это случилось, когда мы уже закончили патрулирование. Два дня море изрядно штормило, тёмные тучи висели низко над горизонтом, то и дело посылая в нас то заряд града, то дождя, а один раз даже снежок выпал. Я радовался такой погоде как никогда, нам было трудно, но привычно, зато на душе было спокойно, с непогодой мы старые приятели и как-то разберёмся между собой, а вот с немцами я встречаться не хочу.

Первым дым на горизонте заметил один из зенитчиков, с правого борта, почти в пределах видимости, шло какое-то судно. Дым один, а значит и судно одно, подумал я тогда и направил «Шторм» в сторону незваного гостя. Нам нужно определить кого же это занесло в наш район, идентифицировать судно и в случае необходимости вызвать подмогу.

Ещё на подходя я понял, что это совсем даже не военные, судно явно гражданское и скорее всего советское. По выданной нам инструкции радист кодом запросил гостя, но ответа мы не получили.

— Чего думаешь? — спросил я у Сидоренко, когда мы стоя на мостике разглядывали в бинокль приближающийся транспорт.

— Дымит он сильно, и идёт медленно, чего-то тут не так — ответил старлей не отрывая глаз от бинокля — похож на рыболовный траулер, но чего-то он низкий какой-то и мачт я не вижу. Далеко ещё, не понятно.

— Ну что же, пойдём поближе посмотрим — вздохнув согласился я.

Вблизи траулер представлял из себя страшное зрелище. Это был без всякого сомнения корабль советской постройки мобилизованный на время войны. О том, что он сейчас используется совсем не по своему прямому назначению, говорили две пушки, установленные на корме и на носу судна и военно-морской флаг, который трепыхался на корме. Этот мобилизованный рыболов не так давно вышел из боя, в котором ему хорошенько так наваляли. Мостика и рубки практически нет, на их месте груда обгорелого железа, мачта сбита, борта зияют пробоинами, дымовая труба как решето, из-за чего дым стелиться над палубой и надстройками, довольно сильный крен на левый борт, на судне явно был пожар. При нашем приближении на обломках рубки появился человек, который держал в руках сигнальный флаг: «Терплю бедствие, нужна немедленная помощь».

— Коля! Просемафорь им, что бы ложились в дрейф! — отдаю я команду своему бывшему марсовому, а теперь штатному сигнальщику «Шторма». Не прошло и нескольких секунд, как сигнальщик замахал флажками передавая мой приказ на повреждённое судно — полный ход!

Штормовое море не позволяло нам встать бортами, но мы встали достаточно близко, что бы можно было хоть и криком, но поговорить с командой терпящего бедствия судна.

— Патрульный тральщик Т-66 «Шторм»! Кто вы такие, куда следуете и что случилось?! — ору я в рупор небольшой кучке людей, что столпились возле лееров ближайшего к нам борта.

— Спасательное судно РТ-29 «Вихрь»! Шли из Мурманска с караваном, буксировали понтон, два часа назад встретили три эсминца противника, сторожевик и два буксировщика они потопили, мы едва ушли! Из команды осталось семь человек живых, трое раненых! Имеем сильную течь, рация и управление уничтожены, помогите нам! — прокричали мне в ответ.

— Капитан где?

— Капитан и все помощники погибли, старший я, старший механик Гусев!

— Где противник?! — если два часа назад три немецких эсминца были неподалёку, то это полная жопа! В любой момент они могут появится тут!

— Понятие не имею! Мы уходили под прикрытием дымовой завесы и потеряли их из виду сразу!

— Готовьте шлюпку! — я поворачиваюсь к Иванычу — Аварийная команда на выход. Иваныч, оцени повреждение, если эта калоша может дойти до порта или хотя бы дотянет до берега, чтобы выбросится на мель, принимай команду. Ход он имеет, узнай, что с рулями. Может можно его буксировать? Если нет, снять с судна экипаж и вооружение и затопить!

— Сделаю командир — спокойно и без вечных своих приколов отвечает мой бывший старпом. Иваныч никак не может настроится на военный лад, да и пофиг, главное, что он сделает всё возможное, чтобы спасти разбитый траулер. Я ему как себе верю, мы с ним больше двух лет плечо к плечу на мостике стояли.

Шлюпка уходит к траулеру с аварийной командой и вторым помощником, они везут с собой всё необходимое, чтобы бороться за живучесть: мешки с цементом, доски, необходимый инструмент. Через несколько минут шлюпка снова подходит к «Шторму», мы подымаем на борт троих раненых. У мужиков ожоги и осколочные ранения, двое тяжёлых, оба без сознания, всех раненых несут в мою каюты, которая по боевому расписанию становится лазаретом. У нас нет медика на корабле, обязанности лечпома совмещает кок, который едва прошёл ускоренные курсы оказания медицинской помощи, он им особо и помочь не может, только заново перевязывает раны чистыми бинтами, пытаясь очистить их от частей фланелек, кителей и бушлатов, надеюсь парни дотянут до госпиталя и нормального врача.

Пока идёт суета с приёмом раненых и осмотром аварийного судна я связываюсь с базой и докладываю начальству обстановку. Мне приказано оставить на борту повреждённого траулера аварийную команду и идти на поиск эсминцев и всё время быть на связи, помощь уже в пути, так же мне предписывалось посетить место недавнего боя и по возможности спасти выжившие экипажи погибших судов. В случае обнаружения немецких эсминцев мы должны передать на базу координаты и уходить под прикрытие береговых батарей.

— Это хреново — мрачнеет Сидоренко, как только узнает о приказе, полученном с базы — у немецких эсминцев ход под сорок узлов, а у нас только четырнадцать. Они и увидят нас раньше, у них наверняка есть локатор. Пока наши подойдут от нас даже кругов на воде не останется.

— Пока мы тут круги нарезать будем может и успеют — задумчиво предполагаю я — хотя кого они направят? У нас тоже всего три эсминца, а сторожевики ход имеют как у нас и вооружение не на много лучше. Может авиацию на них наведут?

— Ты погоду видел командир? Какая авиация? — не соглашается со мной Сидоренко — «дивизион плохой погоды» отправят скорее всего, а и они против немецких эсминцев не пляшут.

«Дивизион плохой погоды» — так называли все сторожевые корабли серии «Ураган» как раз из-за их серии и самих названий сторожевиков, которые и получили свои имена в честь природных стихийных бедствий. На Северном флоте их сейчас три: «Ураган», «Смерч» и «Гроза». Самые большие и мощные корабли флотилии. Водоизмещение больше шестисот тонн, дина больше семидесяти метров, могут развивать скорость до двадцати трёх узлов и вооружены двумя сто двухмиллиметровыми орудиями главного калибра, двумя зенитными орудиями и пятью ДШК, имеют один торпедный аппарат, два бомбосбрасывателя, два бомбомета, экипаж больше ста человек. Вроде наш «Шторм» вооружен ненамного хуже, но разница между нами огромная. На сторожевых кораблях есть локаторы и дальномеры, посты управления огнём и обученный экипаж, у них скорость в два раза выше, и они в состоянии открыть по противнику огонь намного кабельтовых раньше, чем мы. Но всё равно, против немцев они всё равно что юниоры против мастера спорта, нам доводили ТТХ действующих в этих водах немецких судов, те и новее, и больше, и быстрее, да и вооружение их на порядок превосходит наше, в общем если подмогой выступят наши «Ураганы», то может так оказаться, что им самим помощь потребуется. Тут не нас надо отправлять, а самолёт разведчик, да по его наводке и разбомбить к чертям собачим этих волков.

Через полчаса поступил доклад от Иваныча. Траулер в состоянии дойти до порта, даже с имеющимися повреждениями. Теперь нас уже ничего не держит, оттягивать неизбежное больше не получится. С тяжёлым сердцем, оставив поврежденное судно на попечение аварийной партии и остатков его экипажа, я направил свой бывший китобоец в сторону прошедшего недавно боя.

Мы все в напряжении и сосредоточены как некогда. Радист мучает радиопеленгатор, наблюдатели осматривают свои сектора, а наш тральщик идёт полным ходом, команда заняла свои места на боевых постах. Пока мы противника не видим, но это не значит, что он не видит нас. Несмотря на холодную и ветреную погоду я весь мокрый от пота, сердце почти выпрыгивает из груди.

О том, что тут когда-то рвались снаряды, гибли люди и погибали корабли напоминают только немногочисленные обломки и масляные пятна. На месте боя мы были уже через час. С воды удалось подобрать только один труп который мёртвой хваткой вцепился в пробитые пулями обломки шлюпки. Да и умер он не от переохлаждения, его застрелили из пулемёта прямо в воде. Кусок борта был как решето покрыт пулевыми отверстиями, выживших немцы добили прямо в море, так и не оказав им помощь. На палубе, возле погибшего моряка, со снятыми головными уборами застыла палубная команда и боцман Гриша, на его лицо страшно смотреть, он просто скрипит зубами от ярости и гнева.

— Надо найти этих сук командир! — на мостике со мной Изя, вечно вежливый партработник сейчас не стесняется в выражениях, я обвожу взглядом свою команду и вижу только молчаливое согласие со словами замполита и мрачную решимость отомстить. Да и мне самому, привыкшему к виду крови и запаху смерти, который всегда разносится с разделочной палубы китобазы или береговых разделочных пунктов, не по себе смотреть на разбитый череп молодого матроса и его лицо, застывшее в гримасе боли и ужаса. Паренёк был очень молод, ему едва можно дать двадцать лет.

— Найдём, или мы или другие, но они своё получат! — отвечаю я, в отличии от остальных мне продолжать поиск совсем не хочется, на месте этого матросика может оказаться любой член моего экипажа.

Поиск продолжается, «Шторм» уходит от места побоища в открытое море, всё дальше и дальше от берега, который в случае опасности может дать нам укрытие и спасти от смерти.

К ночи мы немецких рейдеров так и не нашли. Но были и хорошие новости. Одну из шлюпок с погибших кораблей подобрал проходящий мимо грузовой транспорт. Выжившие видели нас, но сигнал не подавали, опасаясь, что к месту боя вернулся один из потопивших их эсминцев. Шлюпка была полна раненых и убитых, как мы и предполагали, перед уходом один из немецких уродов прошёлся по оставшимся в живых советским морякам из двух пулемётов, даже не пытаясь поднять пленных к себе на борт. С базы пришёл приказ возвращаться, ночью от нас толку как от козла молока. Облегченно вздохнув я повернул тральщик на обратный курс, наше патрулирование и дозор закончены, мы выжили в очередной раз.

Прошла неделя с нашего возвращения в порт, мы часто выходили в море: днем — на траление, ночью — в ближний или дальний дозор. Команда спит урывками, а я так вообще, почти не могу себе позволить сон больше трёх-четырёх часов в день. Почти каждую ночь в районе порта и фарватера пролетают немецкие самолёты, когда одиночки, а когда и целыми группами. Бывает, что они сбрасывают бомбы и мины, а бывает, что просто производят разведку, но после каждого пролёта тральщики выходят на свою опасную работу. Начальство порта не хочет повторения недавнего инцидента, когда флотилия оказалась запертой минами на своей базе.

По распоряжению контр-адмирала, были оборудованы специальные береговые посты, непрерывно следившие за водной акваторией. Кроме того, в ночное время выставлялись наблюдатели на катерах и шлюпках. Это позволяло точно определять места пролёта немецких самолетов и падения мин. Если удавалось засечь место куда упала мина, его обвеховывали и утром тральщики уничтожали её. В штабе флотилии велась карта минной обстановки, с которой нас знакомили чуть ли не два раза в день. В принципе, обстановка в районе Архангельска была довольно спокойной, крупных налётов авиации противника пока не было, наделавшие дел рейдеры больше в поле зрения дозорных судов и разведывательных самолётов не попадались. Это затишье и радовало меня и беспокоило, по сводкам финские войска перешли в наступление и грозились отрезать Мурманск и Архангельск от большой земли, на этом фоне затишье вызывало только подозрение.

В один из дней, после возвращения с планового траления, которое как и все прежние не принесло результатов, меня вызвали в штаб, к контр-адмиралу. Долинин был хмур, только по его внешнему виду я понял, что нас сейчас собираются сунуть в очередную задницу. Булки предательски сжались, когда я, стоя по стойке смирно докладывал о своем приходе. Если простого старшего лейтенанта вызвали на ковер к начальнику флотилии ничего хорошего ждать не приходится.

— Садись Виктор, разговор долгий предстоит — адмирал указал мне рукой на стул возле стола, на котором была разложена подробная карта и за которым уже сидело несколько работников штаба. Я тут же рухнул на предложенное место, устал я до чертиков и в это время я обычно ложился спать, чтобы к ночи хотя бы немного себя чувствовать в форме, сегодня мы выходим в очередной дозор.

— Смотри лейтенант, это Беломорканал — адмирал ткнул карандашом в карту — скоро конец навигации, но мы по каналу отправляем баржи с вооружением до сих пор. Обстановка на канале сложная, постоянные бомбёжки как шлюзов и плотин, так и проходящих судов. В конце июня произошёл первый налёт на шлюзы. Атаке подверглись шлюзы с шестого по девятый. Эти шлюзы были выбраны не случайно: на этом участке имеет место большой перепад высот, между шлюзами семь и восемь находится водораздел, поэтому разрушение даже одного из перечисленных шлюзов делает работу канала невозможной. Шлюзы бомбили несколько раз, но они сейчас восстановлены и работают. Буквально вчера очередной конвой из речных барж и катеров подвергся налёту возле Полакорской ГЭС, им удалось пройти двенадцатый шлюз и войти в Выгоозеро, но суда сопровождения дальше идти не могут, зенитного вооружения и артиллерии у конвоя больше нет. Велик риск прорыва к каналу частей противника и налётов авиации. Этот караван жизненно важен лейтенант! На нём груз стратегического назначения. Принято решение отправить в канал хорошо вооружённый отряд военных кораблей с малой осадкой в качестве прикрытия, глубина фарватера канала сейчас не превышает трёх с половиной метров, а таких судов у меня только два! Твой «Шторм» и «Ижорец — 32». Пойдёте оба, за старшего старший лейтенант Жохов! Полную информацию, карты и остальное получишь после совещания в штабе. Ты хорошо воюешь Виктор, сделай всё как надо и на твоей груди появится ещё один орден, сразу по возвращению можешь дырку крутить!

Я сидел и с каждым словом адмирала понимал — где-то я сильно нагрешил! Да так сильно, что меня пытаются спровадить на высший суд как можно быстрее, и только мой ангел-хранитель, в предсмертных конвульсиях ещё отбивается в своём последнем бою! Я знаю точно, скоро Беломорский канал станет нейтральной полосой между финскими восками и нашими, и будет ей вплоть до сорок четвёртого года. Когда только его перекроют я точно не знаю, но будет это скоро. Да и орден этот, нахрена он мне посмертно?! Крути говорит дырку в кителе, так мне их фрицы накрутят без всяких орденов, и не только в кителе! Провести караван по каналу, это значит дойти до Онежского озера, а там и до Ладоги, а потом Ленинграда!

— Идём до Онеги?

— Хороший вопрос Витя, и ответ на него я не знаю! Вас должны встретить катера или канонерки Онежской флотилии, но сейчас они ведут тяжёлые бои за Петрозаводск, будут ли они боеспособны к вашему приходу и смогут ли сопроводить дальше конвой неизвестно! Обстановка тяжёлая, на реку Свирь вышли финские войска, если их не отбросят, то пройти в Ладогу и Ленинград конвой не сможет, в этом случае распоряжение о движении конвоя вы получите прямо на месте! Выход завтра ночью, всем быть готовым к двадцати двум ноль-ноль!

Судьба всё дальше и дальше относит меня от родного Владивостока, скоро наш тральщик выходит в то место, где я меньше всего желал оказаться во время войны — в блокадный Ленинград! Но до него ещё и дойти надо, а это будет ох как нелегко, если вообще возможно.

Мы грузили боеприпасы под завязку, адмирал разрешил мне взять снарядов и патронов сколько влезет, получили моряки и личное стрелковое оружие. До этого на весь экипаж у нас были только несколько пистолетов у командиров БЧ, моих помощников и у меня, было и несколько винтовок с ручным пулемётом, теперь же каждый матрос получил по дефицитному сейчас автомату, четыре гранаты, каску и даже сапёрную лопату. Шашки с дымом я тоже взял с запасом. Наши запасы пополнили и три маскировочные сети. Все прекрасно понимали, что возможно нам придётся возвращаться назад своим ходом, хотя старались об этом не говорить и даже не думать. Сидоренко брал на складе всё, что подвернётся ему на глаза и плохо лежит. Провизии мы тоже загрузили сверх нормы.

— Ты и таблетки не забудь взять — напомнил я старпому.

— Перевязочные материалы, медицинские сумки и медикаменты взяли вроде все, чего за таблетки я забыл? — забеспокоился лейтенант.

— Таблетки от жадности, и побольше, побольше бери! Мы так с тобой такую осадку получим, что в канал не войдём!

«Ижорец — 32» ждёт нас в Беломорске, до которого нам ещё предстоит добраться, ну ничего, если выйдем вечером, утром уже будем возле входа в канал, а потом нам предстоит путь по самому каналу. По-хорошему Беломорканал проходим за двое суток. В метеослужбе мне особо указали на то, что при входе в Выгозеро нужно обратить внимание на погоду, там нередко случаются шторма и высокая волна. Караван, который мы должны сопровождать, укрылся за группой Койкинских островов.

Вообще Беломорканал — это цепь озёр и соединяющих их рек, рукотворная часть канала совсем не велика — всего около сорока километров. Он проходит через шесть крупных озёр: Маткозеро и Торос (между шлюзами восемь и девять), Выгозеро и Телекино (между шлюзами девять и десять), Воицкое озеро (между шлюзами десять и одинадцать) и Шавань (между шлюзами одинадцать и двинадцать). Разность уровней воды — больше ста метров, а общая протяженность канала двести двадцать километров от Повенецкой губы Онежского озера, до Сорокской губы Белого моря. Большая часть пути приходится на Карелию, которую финны считают своей и на которую сейчас и направлен их главный удар.

— Всё готово командир, БК загрузили, можем выходить — доложил мне Сидоренко.

— Хорошо, все на борту? Комиссар вернулся? — наш замполит с утра пропадает в политотделе, какие-то непонятные мне вопросы решает.

— Да, буквально пять минут назад поднялся, кучу бумаг принёс, еле дотащил на своих костылях, никому не доверил, наверное, что-то очень важное — усмехнулся Сидоренко, он никак не может принять Изю, которого полностью зовут Израиль Коган, всерьёз. Считает его ненужным на корабле, лишним звеном между матросами и капитаном. А и правда, за исключением личной смелости ничем больше наш замполит похвастаться не может, из-за плохого зрения он даже из винтовки нормально стрелять не может, и очки он принципиально не носит, считает, что в них он выглядит смешным. Он хороший человек, но хороший человек не профессия.

— Бумага нам нужна — согласился я — без бумаги даже в гальюн не сходишь. Ну раз все на месте тогда отходим, не будем время терять. Отдать швартовы!

Ветер с ревом набрасывался на маленький корабль. По палубе гуляли волны. Тральщик был весь закупорен. Плотно задраены иллюминаторы и люки, ни одного человека не видно на палубе, да никто и не удержался бы на ней: его мгновенно смыло бы за борт.

Несколько раз волны накрывали тральщик, и казалось, что он никогда больше не вынырнет. Навстречу по волнам неслись какие-то обломки. Невеселой была эта ночь! Я стоял на мостике отправив вахтенных помощников отдыхать, если они смогут конечно, я вот не смог… В такой шторм нам давно не приходилось попадать, наш поход начался совсем не так безоблачно, как я предполагал.

— Чай будешь командир? — каким-то неведомым образом на мостик пробрался кок, неся в руке термос.

— Ты чего делаешь тут мудила?! А если бы тебя за борт смыло?! — взорвался я, увидив нашего лечпома, тут при подъёме по трапам и в спокойную погоду обе руки нужны, а он в такой шторм с одной к нам поднялся!

— Я цепкий, а ругаетесь вы командир обидно, я же о вас беспокоился, стоите тут на ветру, продрогли, наверное — сделав обиженное лицо кок нацедил мне в крышку от термоса чай. Я передал кружку штурману, а тот рулевому. Ваня благодарно кивнул и почти одним залпом осушил тару. По очереди попили чай, и мы с Ромашовым.

— Термос оставь и вали давай, только аккуратно, держись крепче — напутствовал я кока, так-то он конечно молодец, действительно проявил заботу, но рисковать жизнью из-за чая не стоило — И это… спасибо!

Корабль продолжало швырять. Проходил час за часом. Качка выматывала душу. Наконец на востоке у самого горизонта появилась светлая полоса. Ветер разогнал стелющиеся над волнами тучи. Появилось солнце. Чисто вымытая морской водой палуба заискрилась. Шторм заметно стихал. Боцманская команда высыпала на палубу, нужно проверить, чего на ней натворило море. Корабль больше не бросало из стороны в сторону, и команда занялась своей привычной работой.

Прошёл ещё час, распогодилось. Ветер дул ровно. Форштевень тральщика легко разрезал волны. Горизонт был чист и ясен. Прямо по носу появились дымы, мы подходили к Беломорску.

«Ижорец — 32» был похож на злого ежа. Маленький портовый буксир ощетинился зенитными пулемётами, я насчитал их аж десять! Чего там только не было — и знакомые мне пулемёты ДШК, сдвоенные установки «Максимов», какие-то незнакомые мне стволы, по виду иностранного производства. На носу буксира была установлена зенитная сорокапятка на морском лафете. Буксир был переделан в корабль противовоздушной обороны порта, при этом продолжал выполнять свои основные обязанности.

— Младший лейтенант Малюта! — представился мне командир буксира, мощный мужик огромного роста и богатырского телосложения. Он был молод, примерно моего возраста.

— Старший лейтенант Жохов! — отрекомендовался я в ответ и протянул лейтенанту руку — давай на «ты» меня Виктор зовут.

— Игорь — парень сдавил мне ладонь так, что аж пальцы хрустнули, и кивнул на орден — когда успел? Много вражин завалил?

— Много — ответил я, морщась и потирая раздавленную руку — немного до пятисот не дотянул! В каждого лично из пушки стрелял!

— Иди ты?! — послал меня удивлённый Игорь.

— Сам иди! До войны ещё орден дали, за трудовые подвиги, китобои мы бывшие!

— Постой, так ты тот самый Жохов?! Первый советский гарпунёр?! — ошарашил меня богатырь. Нифига себе как меня убийство китов прославило, аж на другом конце страны узнают! Права была старуха Шапокляк — хорошими делами прославится нельзя, а вот плохими запросто.

— Ага, то самый, и команда у меня из китобоев. Ладно Игорь, скажи-ка мне, ходил ли ты по каналу раньше и как там сейчас обстановка.

— Ходил и часто, в каждую навигацию по несколько раз — стал серьёзным Игорь — сейчас там вроде тихо, каждый день приходят пароходы и баржи с эвакуированным населением и имуществом. Говорят, бомбили шлюзы несколько раз, работа канала останавливалась два раза. Каждый раз дней на десять.

— Это хорошо, что ходил, вот ты нас и поведёшь! Твой крейсер головным пойдёт, а мой линкор за тобой, у меня осадка три метра, боюсь на мель наскочить — обрадовался я.

— Да не вопрос, сделаем — усмехнулся Игорь — а авианосца не будет с нами?

— Нет, сами справимся — махнул я рукой. Информация, полученная от капитана зенитного буксира меня не обнадёжила, все драпали оттуда, куда нам предстояло идти.

Первый раз я проходил шлюзы. Работники канала споро делали своё дело, и мы двигались довольно быстро, тем более что в сторону Онеги никто кроме нас не шёл. Заходя в очередной шлюз, мы становились подальше от ворот где сбрасывают воду и внимательно следили за швартовыми, наши небольшие буксиры мотало не по-детски. Продвигаясь по Беломорканалу то и дело мы встречали множество красивых мест с обилием островов, поросшим густым лесом, где так и хотелось остановиться, порыбачить или просто побродить, переводя дух. Нам на встречу к Белому морю, уводили флот водники, шли пароходы с эвакуированным населением, баржи с оборудованием демонтированных заводов. Канал продолжал обеспечивать снабжением боевые корабли северной Беломорской флотилии.

До Выгозера мы добрались к вечеру. Огромный искусственный водоём выглядел красиво и мирно, но нам было не до любования красотами озера, нам требовалось найти караван пока не стемнело. Ночью на Выгозере передвигаться было не безопасно. И дело даже не в возможном налёте немецкой авиации. В Выгозере много участков, где коряги и бревна торчат прямо из воды. Это опасно для любого судна. Нужно было учитывать также и то, то часть небольших островов вовсе не нанесены на карты, а потому могут стать неожиданным препятствием на пути кораблей, если идти не по обозначенному фарватеру. Но риск схода с фарватера был оправдан, ночью по нему двигались встречные суда, которые шли без ходовых огней, и столкнутся с баржей или пароходом можно было с большой вероятностью.

— Где твоя винтовка?! Ты как стоишь боец, почему в таком виде?! — я стаю на палубе баржи, а на меня вовсю орёт младший лейтенант с общевойсковыми петлицами. И правда, вид у меня не очень, я в телогрейке, холодно на улице, и без фуражки, ну так её снесло с моей головы, когда я на эту лоханку перебирался, она на палубе тральщика осталась. Вокруг нас стоят бойцы как раз с винтовками, растерянно смотря то на своего командира, который разговаривает со мной, то на направленные в их сторону крупнокалиберные пулемёты, за которыми стоят мои зенитчики.

— Я не взял ее с собой — резонно ответил я, да и не было у меня винтовки, у меня пистолетик есть!

— Не взял винтовку?! Ничего себе выкидон! Ты знаешь, как называется боец без винтовки?! — орёт на меня мамлей. Бешенный он какой-то, нервный.

— Боец без винтовки называется командир или капитан корабля! У тебя же тоже винтовки нет! — обличительно ткнул я пальцем в лейтенанта.

На палубах тральщика и плавающей зенитки раздаётся дружный хохот, за разыгравшимся на палубе баржи концертом наблюдали оба экипажа почти в полном составе. Младший лейтенант вздрагивает и оборачивается, я замечаю, как он стремительно краснеет, беззвучно, как рыба, открывая рот. То, что к барже пришвартованы буксиры, он был не в курсе. В это время на палубе баржи появляется заспанный батальонный комиссар, кавказской наружности, мужик в возрасте, явно из мобилизованных.

— Рюмкин, что тут происходит?!

— Товарищ батальонный комиссар, к барже причалили два корабля, и этот боец поднялся на палубу без разрешения! — приободрённый появлением подкрепления младший лейтенант воспрял духом.

— Вы кто такой? — перевёл на меня взгляд комиссар.

— Старший лейтенант Жохов, капитан тральщика Т-66 «Шторм», являюсь начальником группы из двух боевых кораблей Беломорской флотилии, направленных для сопровождения вашего караван! — ответил я, наблюдая как вытягивается лицо младшего лейтенанта — извиняюсь за внешний вид, когда на борт к вам перебирался фуражку сдуло ветром.

— Так с этого надо было начинать! — обрадовался комиссар, и подойдя ко мне полез обниматься — Ты же мой дорогой! Мы же вас ждали как в детстве маму из магазина с мороженым! Вано Горгадзе меня зовут, я тут старший. Чего ругался дорогой с моим лейтенантом? Ты учти, я его в обиду не дам! Мамой клянусь!

— Ну собственно я с ним не ругался, это он меня тут ругал — возразил я этому живчику.

— Это правда, да? — грузин удивлённо повернулся к мамлею — Румкин, ты как с дорогим гостем разговариваешь?! Ты что себе позволяешь?! Э, как так можно, ты почему себя так ведёшь?! Он и по возрасту, и по званию тебя старше! Извини нас дарагой! Он больше не будет! А и правда, как ты к нам на баржу попал?

История вообще интересная вышла, мы подошли к стоящим на якорях двум речным баржам вплотную, а нас даже не окликнул никто! Я приказал швартоваться рядом, но и на палубе никого не было. Тут конечно я ступил, нужно было отправить досмотровую группу, но я полез сам, и вот когда я появился на палубе, из груды брезентовых чехлов вылез сначала один часовой, а потом на его крик сбежались и остальные во главе с младшим лейтенантом. Потом события понеслись вскачь, то ли лейтенант не знает своих бойцов в лицо, или он спросонок был, но ни теряя даже секунды, мамлей принялся строить нерадивого бойца, даже не заметив главное — два до зубов вооруженных боевых корабля. О чем я и сообщил комиссару без зазрения совести, такой косяк требует немедленного фитиля в то место, куда его обычно не вставляют. Мы на войне и сон на посту может стоить жизни всему отряду.

— Дзагхлис швили! Набичвари! — перешёл на родной язык комиссар, надвигаясь на бледного мамлея — кто на посту стоял я тебя спрашиваю! Дай сюда мне этого шакала! Я его лично расстреляю! Забыл, что мы везём, бозишвили?!

— Товарищ батальонный комиссар! На посту стоял боец Куманов! — быстро выпалил мамлей, ткнув пальцем в одного из бойцов.

— Арестовать! — всё же не стал заниматься самоуправством комиссар, почти минуту простояв молча и сверля взглядом бойца. Всё же горячую кровь разум пересилил. Комиссар повернулся ко мне и продолжил — видишь с кем работать приходится, дорогой?! Я им как отец был, а они мне кинжал в спину! Пойдём, чай попьём, поговорим, обсудим всё.

В рубке когда-то самоходной баржи мы сидели с комиссаром уже час, обсуждая наши дальнейшие планы. Мне уже сейчас было ясно, что нам придётся выступить не только в качестве охранения, но и буксировать баржи на всём протяжении оставшегося пути. Катера, что были в караване, ушли на ремонт, у самоходной баржи, на которой мы находились, машина встала навечно, её только менять. Нас они ждали тут уже неделю. Перевозимый груз по моему личному мнению стратегическим никак не являлся, но начальство и комиссар были другого мнения. Баржи были загружены, доставленными из Америки, новыми станками для одного из Ленинградских пороховых заводов.

— Да ты пойми, на реке Свирь финны стоят! — уже в десятый раз тычу я карандашом в карту — мы не сможем там пройти!

— Надо дорогой! А если ночью проскочить? На скорости?

— На какой скорости?! У меня ход четырнадцать узлов всего, а с баржой хрен разгонишься даже до этого! Если ночью идти, то без света, а ни я, ни Игорь не знаем фарватер настолько хорошо, чтобы даже днём по Свери полным ходом идти! Нас если заметят, береговые батареи по запасным частям враз разберут! До Онеги я тебя дотащу, а дальше если от реки финнов не отбросят, то там и оставлю или назад отведу!

— Отбросят финнов наши, ни могут не отбросить! — убежденно говорит Горгадзе — а мы проскочим!

— Дойдём до Онеги, там по обстановке решим! — прекращаю я ненужный спор — туда бы дойти!

— С такими орлами и не дойдём?! Дойдём конечно, у вас не корабли, а морские танки! Пушки, пулемёты, сила то какая! — убеждённо говорит Горгадзе. Мужик весь на позитиве, он уверен в успехе, мне бы его уверенность…

— Два вооруженных буксира без брони у нас, а не танки. У нас даже щитов на орудиях и пулемётах нет! Мы не бронекатера привели. Ладно, чего там спорить, выхода всё равно нет, завтра утром выходим!

Утром мы выходим в сторону Онежского озера, возле которого уже вовсю идут бои. Финны не немцы, но недооценивать их нельзя, бойцы они хоть куда, что показала недавняя зимняя война. У них и орудий хватает, и самолётов тоже, я уверен, что и катера с кораблями у них найдутся, а значит самое трудное у нас впереди, надеюсь и в этот раз удача от меня не отвернётся и мы вернёмся живыми из этого похода.

Прямым попаданием был уничтожен ходовой мостик «Ижорца», все кто там находились погибли сразу. Погиб Малюта, помощник командира, командир БЧ-2, замполит, сигнальщик и еще несколько человек, но орудие и оставшиеся пулемёты вели огонь до конца, а экипаж продолжал борьбу за живучесть. Неуправляемый буксир ткнулся носом во вражеский берег, разворачивая баржу поперёк реки и перекрывая нам путь и обзор. «Шторму» пока везло, прямых попаданий не было, разрывы от снарядов вставали по берегам и в воде, засыпая палубу илом и камнями, заливая ей грязной речной водой, осколки стучали по бортам и надстройке. Как заговорённые, защищённые только невысокой стенкой из криво уложенных мешков с песком, мои артиллеристы и зенитчики вели огонь по злополучной финской батарее, которая так удачно подловила нас из засады, и пока ещё были все целы. Если бы не «Ижорец» со своей баржей, нас бы уже давно отправили на дно, но пока основную тяжесть удара принимал на себя зенитный буксир, погибая в неравном бою. И самое плохое, достать батарею мы не могли, как и повернуть назад, мы заперты между двумя баржами, положение почти безнадёжно…

А ведь после выхода с Выгозера, было всё совсем не плохо и казалось, что наша миссия имеет шансы на успех. Канал до Онеги мы прошли хоть и не быстро, но без особых проблем. Нас не бомбили немецкие и финские самолёты, все шлюзы работали исправно, на берегах канала пока ещё не было финских войск.

Баржи мы довели до Медвежегорска, негласной столицы Белбатлага. От реки Свирь финнов так и не отбросили, доступа в Ладогу больше не было, кольцо блокады вокруг Ленинграда сжималось. Небольшой городок был забит эвакуированными из Петрозаводска беженцами.

— Вано, нам надо уходить — после двух суток ожидания подошёл я к Горгадзе. Сугубо гражданский человек, волею судьбы одевший военную форму, он просил, что бы я называл его по имени — Свирь не освободят до холодов, а скоро уже конец навигации, да и финны подходят к каналу, мы сделали всё, что смогли, тебе надо договариваться, чтобы баржи либо вернуть назад в Беломорск, либо перегрузить на железную дорогу, тем более, что она пока исправно работает.

— Нет у меня связи с начальством! Два дня бьюсь, дорогой! Мне приказ никто не отменял. Может быть удастся прорваться? — комиссар был встревожен, он целыми днями пропадал на берегу, пытаясь решить, что же делать с грузом.

— Я тут с коллегами пообщался, канонерские лодки туда пройти не могут, сейчас они работают только артиллерией, поддерживая наши войска и пытаясь сорвать переправу финнов через Свирь, по берегу стоят финские батареи, большинство посёлков на правом берегу реке захвачены. Как ты себе это представляешь? Двести двадцать километров пройти, это минимум два дня надо! Канонерки не смогли, а два буксира с баржами смогут? Ждать тут долго нельзя, Беломорканал пока работает, мы можем вернутся вместе, а груз отправить железной дорогой, принимай решение Вано, я же тоже буду связываться со своими командирами, мы просто теряем время.

С Архангельском мне удалось связаться с большим трудом, для этого пришлось обратится в управление НКВД и долго рассказывать кто я такой и для чего мне нужна связь, однако после почти трёх часов нервотрёпки я получил устный приказ штаба идти в город Вытегра, в штаб Онежской флотилии и передать баржи на их попечение. Пороховой завод, который мы везли, срочно требовался в Ленинграде, но похоже никто не знал точно обстановки на фронте, все были уверены, что доставить его туда ещё возможно. Я тут же велел найти Горгадзе и готовится к немедленному выходу, на дворе уже начало октября, скоро лёд закроет нам дорогу назад, в Белое море.

Переход прошёл без проблем и в этот раз, нас авиация противника не беспокоила, на озере финны активности не проявляли.

Штаб флотилии только закончил перебазироваться в Вытегру из Вознесения, и всем тут было не до нас. Командующий Онежской военной флотилией Дьяконов принял нас с Горгадзе почти на ходу. Кап раз был похож больше на учителя, чем на кадрового военного моряка. Вылитый Берия, практически одно лицо! Круглое лицо с оттопыренными ушами, высокий лоб, на носу очки, он был худощав и очень нервничал.

— Не до вас мне сейчас! Нет у меня свободных кораблей и катеров, чтобы ещё и буксировать баржи! Ты зачем их сюда привёл лейтенант?!

— У меня приказ — опешил я — передать баржи с оборудованием завода на ваше попечение!

— Показывай свой приказ! — зло уставился на меня Дьяконов.

— Приказ я получил устно, по телефону — обреченно ответил я, я уже понял, что тут нам не помогут.

— А вот я такого приказа не получал! — оправдал мои ожидания кап раз — мой тебе совет лейтенант, уводи свои баржи в Молотов, пока можешь, и река не встала.

— Если я их туда поведу, то не успею вернуться до ледостава! — возразил я. Я выполнил приказ и теперь ношусь с этими баржами как с чемоданом без ручки! И бросить не могу и нести трудно!

— Это твои проблемы, единственное чем могу помочь, это заправкой топливом и дать продовольствие! Всё! — отрубил начальник флотилии.

— Разрешите через вас выйти на связь с Архангельском? — выкрикнул я последнюю просьбу уже в спину уходящего начальника. Дьяконов обернулся и согласно махнул головой.

— К начальнику штаба обратись, скажи, что я разрешил.

Родной штаб помочь мне тоже ничем не смог, было приказано оставаться на месте и ждать распоряжений. Сколько ждать? Никто, ничего не знал.

— Надо прорваться лейтенант! — дивизионный комиссар смотрел на меня с высоты своего роста. Высокий мужик атлетического телосложения, с такими широкими плечами, что посаженная на них довольно крупная голова все равно казалась на этих плечах маленькой. Он был подстрижен ёжиком, на простом лице умные, острые глаза. Когда Горгадзе узнал, что в штаб флотилии приехал член военного совета Карельского фронта, то тут же бросился искать с ним встречи, и вот теперь я стою перед ним по стойке смирно.

— Товарищ дивизионный комиссар, у меня нет распоряжения из штаба Северного флота! — попытался я в последней попытке избежать самоубийственного задания.

— Северный флот находится в оперативном подчинении Карельского фронта, так что считай, что такое распоряжение у тебя есть. Моё распоряжение. Это оборудование очень нужно в Ленинграде.

— Правый берег реки занят финнами, на нём установлены батареи, мы можем потерять этот груз — возражаю я.

— Мне доложили, что сплошной обороны по реке нет, есть отдельные переправы и занято несколько селений, ты драматизируешь ситуацию лейтенант. Скажи честно, боишься?

— Боюсь — честно ответил я.

— Молодец, что не соврал. Все боятся, но ты, наверное, этот орден заслужил не зря, не спрашиваю за что, но просто так высшую награду страны не дадут, а значит ты смелый и проверенный командир. Я в тебя верю, у тебя получится — в который раз этот «трудовой» орден подводит меня, заставляя окружающих думать, что я боевой командир — выполняй приказ лейтенант, ещё Суворов говорил: «смелость города берёт!».

Хорошо быть смелым, но страшно. Подставивший меня грузин выглядел довольным, я посмотрел на него как на идиота. Что это? Фанатичная преданность своему делу и желание во что бы то не стало выполнить приказ или просто у него отставание в умственном развитии? Я знал точно, по реке нам не пройти.

— Вано, ты идиот! — не стал я скрывать свои мысли от батальонного комиссара. Да он старше по званию, он старше по возрасту, но я опытнее него многократно, да и пофиг мне уже, всё равно умирать, что меня финны подстрелят, что трибунал расстреляет, никакой разницы для меня нет — и судя по всему лечится не собираешься. Ничего, через день или два твои мозги речной водичкой прополаскает до полной ясности.

— Ты чего Витя? Зачем ругаешься! — обомлел Вано, с его лица сползла улыбка.

— Ты только что отправил на верную смерть почти сто человек, и приказ свой ты не выполнишь. Я больше не хочу с тобой разговаривать. Выходим через три часа, когда стемнеет, будь готов на своей барже, пусть твои бойцы займут оборону на правом борту. Успеете ещё мешки с песком там уложить, и скажи им, что бы письма успели отправить родным, всё же многие из них их больше не увидят! — не глядя на ошалевшего Горгадзе я развернулся к нему спиной и отправился на свой буксир. Мы готовы к выходу в любой момент, но сейчас пока время есть, нам нужно тоже дополнительно подготовится.

Все мешки, что были у нас и удалось достать на базе, мы заполнили грунтом. Уложенные вокруг орудий и на мостике, они давали хоть какую-то призрачную защиту. На «Ижорце» последовали моему примеру, на баржах никто и пальцем не шевельнул. Обиженный Горгадзе и не подумал следовать моему совету.

Ночью, без ходовых огней мы вошли в Свирь. «Ижорец» шёл как всегда первым, прокладывая нам путь. Оба буксира шли малым ходом, рассчитывая проскочить в темноте занятое финнами побережье. Вражеским войскам удалось форсировать Свирь ниже Вознесенья, за пределами дальности стрельбы артиллерии кораблей Онежской флотилии, и теперь за город шёл тяжёлой бой. Без единого выстрела и проблем, через час мы миновали первую финскую переправу, держась середины реки, всю ночь мы едва крались и только приглушенный шум машин выдавал наше присутствие на реке. Но видимо шли мы недостаточно тихо. Рано утром, едва забрезжил рассвет, караван попал в засаду. И вот теперь, мы похоже ведём свой последний бой.

И пяти минут не прошло, а «Ижорец», стоящий возле берега, уже не подаёт признаков жизни, над буксиром поднимаются языки пламени, буксируемая им баржа вздрагивает от попадания снарядов и медленно оседает в воду реки, наша баржа тоже успела получить один гостинец, но пока на плаву.

— Ваня! Правь к барже, прячемся за неё, нужно снять с неё бойцов! Отцепить буксир! Сидоренко, эту падлу нужно заткнуть! — ору я, отдавая распоряжения рулевому и старпому, перекрикивая грохот разрывов. Бьющая по нам батарея где-то рядом, она стреляет прямой наводкой.

— Не видно нихрена! — отвечает мне старпом — куда бить то?!

— А сейчас куда бьём?! — не понял я, все мои артиллеристы выпускают снаряд за снарядом.

— А я знаю?! Я не вижу ни одной цели, похоже наши лупят просто в ту сторону откуда по нам ведут огонь. Прекратить огонь!

Ответить я старпому ничего не успел, а хотелось сказать многое, и совсем даже не литературными словами, кто из нас начальник БЧ-2?! Кто должен управлять огнём артиллерии?! С мачты установленной за надстройкой, единственной которая у нас осталась, раздался голос Коли, моего бывшего марсового.

— Вижу их, право тридцать, метрах в трёхстах от нас, прямо в лесу батарея!

— Сколько их?! — задрав голову я смотрю на болтающегося на вантах сигнальщика, которого того и гляди снесёт оттуда взрывной волной или срежет осколками.

— Вижу три орудия!

— Пехота есть? — это сейчас самое главное, если нет пехотного прикрытия, то у нас есть шанс.

— Пехоты не вижу!

— Сидоренко! Всех бойцов с барж, палубную команду и вообще всех, кроме механиков и расчётов орудий — на берег! Задача атаковать и заткнуть батарею! Как только выгрузитесь, я выйду из-за баржи и поддержу вас огнём! Задачу понял?!

— Есть заткнуть батарею! — Сидоренко скатился на палубу, на которой уже собирались выжившие бойцы из взвода охраны подбитой баржи.

Через минуту сводный отряд прыгал прямо в воду с борта тральщика. Черные бушлаты перемешались с серыми шинелями, бескозырки и черные фуражки с пилотками. Среди ушедшего на штурм батареи десанта, мелькнуло лицо замполита, держащего в руках наган. Куда его понесло?! Ну хоть бы автомат взял! Никто из моих матросов даже не вспомнил про каски, они есть только на головах расчётов орудий.

— Полный назад! — командую я голосом и перевожу машинный телеграф в нужное положение. Тральщик вздрагивает и идёт назад, а рулевой перекладывает руль так, чтобы развернуть «Шорм» и при выходе из-под прикрытия тонущей баржи наше основное орудие смогло сразу стрелять. Я снова дергаю ручку телеграфа и тральщик выходит на открытую воду. Финская батарея уже прекратила рвать на части зенитный буксир и дырявить первую баржу, они перенесли весь огонь на вторую.

Как только мы вышли, мои артиллеристы и пулеметчики снова открыли плотный огонь, а финны перенесли огонь на нас. Я маневрирую, бросая судно из стороны в сторону, что конечно же мешает расчетам прицелится, как моим, так и финским. Неизвестно кому сейчас хуже, они стоят на месте, а мы имеем ход, финская батарея неподвижная мишень, зато им целиться легче, их не бросает из стороны в сторону по волнам! Да и нет у меня сейчас цели попасть хоть куда-то, мы должны отвлечь всё внимание на себя, пока Сидоренко ведёт десант в атаку. А они кстати где?! Я не слышу своих парней! Оторвав взгляд от вспышек орудий финской батареи, я перевожу взгляд на берег, вот они! Бегут тихо, низко пригибаясь к земле, и самое главное молча! Финны их пока не заметили. Молодец Сидоренко, я даже готов ему простить перовую растерянности в начале боя.

Мощный взрыв у основания надстройки прервал мои размышления, взрывной волной меня подкинуло вверх, по мостику застучали осколки, вскрикнул и выпустил из рук штурвал Ваня, исчез с мачты Коля, бьющие по батареи пулемёты ДШК, установленные по краям мостика, прекратили стрельбу, тральщик бросило в сторону. Я упал на ручку управления телеграфом, больно ударившись грудью. Почти не чествуя боли, на адреналине, я вскочил и бросился к штурвалу, под которым без движения застыл рулевой, с ужасом ожидая следующего удара, которым нас точно добьют. Но с берега больше не стреляли, хотя было там шумно, крики «Ура!» и «Полундра!», мат и отчаянные крики боли — сливались в единый хор, наши десантники наконец-то добрались до финской батареи и ей стало не до подбитого буксира.

Я обвёл мутным взглядом корабль. На корме порядок, там ничего не изменилось, на носу на первый взгляд тоже, только без движения лежит расчёт зенитного орудия, а половина расчёта носового явно ранено, парни кто лежит, кто сидит, и они споро перевязывают друг друга, тогда как уцелевшие продолжают стрелять. На мостике картина почти такая же, расчёт правого пулемёта и рулевой лежат, заливая надстройку кровью, только я и расчёт второго пулемёта цел. Так, а куда попали?! Я не вижу!

— Прекратить огонь! Оказать помощь раненым! Отчет о повреждениях! — хриплю я, повернувшись к зенитчикам. Парни тут же бросают пулемёт и в один прыжок оказываются возле меня, в руках у них индивидуальные пакеты.

— Чего вам черти?! Оказать помощь раненым я сказал!

— Вы тоже ранены командир — тычет мне пальцем в правую ногу старшина второй статьи. Я опускаю взгляд в низ и вижу, что моя нога залита кровью, которая идёт из раны на бедре. А вообще ничего не чествую! Нога не болит, только грудь ноет. Льётся сильно, но это точно не артерия повреждена, иначе я был бы уже мёртв.

— Твою мать! Перевязывай быстрее, потом другими займитесь. И кто-нибудь мне скажет, куда нам попали?! Я ни хрена не вижу!

Батарею парни взяли. Результат — захвачены пять орудий, убито двадцать финских артиллеристов и двоих взяли в плен, остальные успели сбежать, наши потери — пятеро убитых и трое раненых, причём ранены и Сидоренко, и Коган. Из экипажа «Ижоца» в живых осталось только трое, все они тяжело ранены, я сомневаюсь, что их удастся доставить в госпиталь, зенитный буксир разбит просто в дребезги, в него попало не менее пяти снарядов, тоже самое и с баржами — они больше не пригодны к движению и сели на грунт возле захваченного финнами берега, убит Горгадзе, из взвода охраны в живых осталась половина и ни одного командира. Всего пять орудий, поставленных на прямую наводку, оставили от каравана рожки да ножки. В надстройке «Шторма», с правого борта огромная дыра, у меня больше нет каюты, а судно осталось без камбуза, расчет переднего зенитного орудия погиб весь, из двух пулеметчиков правого ДШК один тоже погиб, Колю сбросило взрывом с мачты, но он отделался только купанием в ледяной воде, из расчёта орудия установленного на носу ранены двое, мой лучший рулевой лежит с пробитой осколком грудью и вряд ли протянет хотя бы час.

В наскоро вырытой братской могиле на берегу реки Свирь остались лежать наши товарищи, позади пылают подожжённые нами остатки буксира и обе баржи, поднимется густой дым на месте взорванных трофейных орудий, я отдал приказ поворачивать назад. Мы вряд ли сможем прорваться обратно в Онегу, но другого выхода у нас нет. Финны теперь о нас знают всё, а впереди целый световой день. Мы одни на реке захваченной врагом, тральщик «Шторм» с командой из китобоев, против целой армии.

Кто бы знал, как нелегко превратить в невидимку, пусть и небольшой, но всё же морской корабль на реке! Идея пришла мне в голову случайно, когда я увидел прямо на берегу, почти в лесу, огромную воронку от взрыва авиабомбы. Небольшой затончик и так врезался в обрывистый берег, но взрыв расширил и углубил его, нам нужно было только его расчистить. Все, даже раненные которые могли держать лопату в руках, от командира до комиссара, вгрызались в каменистый берег как кроты, работая не на страх, а на совесть, ведь от этого зависела наша жизнь. Корабль с трудом вошел в него, пропахав днищем речное дно и прислонился к берегу бортом, а уже через час он стал частью леса и реки. Смертельная опасность пробудила во многих матросах и командирах подлинный талант художников-декораторов, мы не были знатоками маскировки, но вроде получилось у нас совсем даже не плохо.

Вдоль корабля насадили деревья, кустарники. На палубе вырос лес, прикрывший надстройку и орудия, а палубу засыпали пожухлой травой. Со стороны реки борт был закрыт пожелтевшим рогозом. Маскировочные сети, которые мы взяли с базы, все пошли в ход, маскируя судно и следы земляных работ. Это был чудовищный труд, мы работали в ледяной воде, но я не слышал ни разу, чтобы кто-нибудь проронил хоть слово неудовольствия. Каждую минуту я ждал, что над нами пронесутся немецкие или финские самолёты, но похоже свой лимит невезения мы исчерпали во время боя, мы успели вовремя, сдав экзамен по маскировке непосредственно врагу, буквально через полчаса после того как корабль был превращён в кусок берега. И когда самолеты противника пролетали над кораблем, чуть не задевая за мачту, но не замечая «Шторм» — это было лучшей наградой за наш труд.

И вот теперь наша инвалидная команд, в которую превратился командный состав тральщика, заседала укрывшись в машинном отделении и решая, что же нам дальше делать.

— Ты как? — спросил я у Сидоренко, которому из командного состава бывшего китобойца досталось больше всего. Он был ранен в обе руки, когда схватил нацеленный в его грудь финский штык ладонями. Глубокие порезы, прямо до кости, как бы инвалидом не остался, на левой руке пальцы не сгибаются, видимо задеты сухожилия.

— Терпимо — скривившись от боли ответил мой старпом — одно плохо, в сортир самостоятельно не сходишь. Даже ремень на штанах расстегнуть не могу.

— Ну это ладно, зато живой, а штаны мы тебе на базе поменяем — сочувственно сказал я, скрепя зубами от боли, я сам уже мог передвигаться с большим трудом. Болели отбитые рёбра, разболелась задетая осколком нога, для того, чтобы оставаться на мостике, я попросил ребят сколотить из подручных средств табурет, и с помощью двух матросов, которые поддерживали меня, довёл корабль до этого места. Как я потом ещё и землю рыл, я даже не представляю, адреналин творит с людьми чудеса, а вот теперь наступил «отходняк». Рядом сидел Изя, как настоящий комиссар он получил ранение в голову, и теперь щеголял белым тюрбаном на голове как персидский шейх. Восемь сквозных ранений — мозг не задет! Да и нет у него мозгов судя по всему, только полный кретин мог пойти в атаку с одним наганом на пять орудий! Ну а так-то его говорят банником приложили, во время рукопашной, хотя сам он этого и не помнит. Сидит теперь весь зелёный, с ведром в руках, куда время от времени совсем не культурно травит содержимое своего желудка, хотя там и не осталось уже, наверное, ничего.

— Посты выставили? — обратился я к двум более-менее целым членам нашего собрания, Ромашову и Иванычу. Оба они участвовали в атаке, но кроме незначительных ссадин и ушибов не получили никаких повреждений.

— Два на берегу, наблюдатели на корме, на носу и на мостике — доложил Ромашов.

— Они хорошо замаскированы? — продолжаю допытываться я.

— Чистые лешие! — хмыкнул Иваныч — как ты и сказал, на каждого кусок маскировочной сети одели и ветками обвязали.

— Лады, сойдёт пока — одобрительно кивнул я — пусть бдят. Судя по всему, с воздуха нас теперь не видно, но с воды и с земли могут обнаружить.

— На берегу если специально не залазить нас не найдут — уверенно заявил Иваныч — там болотце не большое дальше, и бомбили тут чего-то сильно, бурелом! Ну а с реки… будем наедятся, что у них тут пока катеров нет, всё же они только правый берег контролируют, им тоже на реку выходить опасно, сюда только дебилы сунутся.

— Вроде нас — дополнил Сидоренко.

— Ну таких как мы ещё поискать надо, такие похоже все тут собрались — возразил Иваныч, криво усмехнувшись.

— Ну и ладушки — облегчённо вздохнул я. Иваныч и Сидоренко только подтвердили мои выводы, а раз так думают сразу трое, значит шанс, что нас не обнаружат до ночи есть.

— Чего делать будем? — это Изя, через силу оторвавшись от своего ведра решил поучаствовать в разговоре.

— А у нас выбор большой? — хмыкнул Сидоренко — по реке только вниз или вверх, пути всего два!

— Ну по суше можно… — неуверенно высказался Изя, но тут же скукожился под моим взглядом.

— «Шторм» бросить предлагаешь?! Меня с него только вперёд ногами снимут! Да и потом, ты же понимаешь, что у нас не экипаж, а инвалидная команда! Куча раненых, некоторые тяжёлые, ты с ними идти по берегу собрался? Я не ходок, ты тоже, хочешь, чтобы тебя бойцы на руках несли?!

— Да я просто все варианты просчитать хочу — вымученно прошептал комиссар и тут же снова заревел в своё ведро как изюбр.

— Это не вариант! — отрезал я — будем прорываться в Онегу! Но не этой ночью. Нас будут ждать. Если не обнаружат, то ждём сутки, идём следующей ночью. Это как идеальный вариант, ну а если нас найдут… Всем быть готовым к немедленному отходу! Проверить все механизмы, боезапас, разбить всех людей на смены и посменно отдыхать. Пока всё. Рацию не починили?

— Да там фарш из ламп и проводов, не думаю, что у нашего «маркони», что-то получится, хотя он старается — высказался «дед». Хотя больше всего во время взрыва пострадала моя каюта и камбуз, радиорубке тоже досталось. Осколки прошили тонкие перегородки и стальные стены, кромсая хрупкую аппаратуру.

— У нас переносная рация есть — возразил я механику — с ней что?

— Батареи разряжены, как получили, так их и не трогали, чтобы их зарядить нужно запустить машину.

— Ясно. Балбесы! Когда вырвемся из этой жопы, ты с радистом у меня с этими батареями спать, есть и в гальюн ходить будете! Вот как раз, когда они нужны они нихрена не работают!

— Ну кто же знал, не нужны они были вот и не следили, наша вина — согласился стармех, ну а куда ему деваться, радист радистом, но за всю технику на борту отвечает он.

— Что там Ванька? — из всех тяжелораненых он меня беспокоил больше всего. Мы с ним на одном мостике несколько лет провели, он мне как родной.

— Живой пока. Осколок насквозь прошёл, как жив до сих пор не понятно… — не обнадёжил меня Сидоренко. Медика, я имею ввиду нормального, у нас нет, а кок только перевязать может, большего от него ждать не приходится.

— Тащите сюда финнов, попробуем поговорить.

Два финских артиллериста, что попали к нам в плен, капрал и младший сержант, были сильно помяты, но не ранены. Видимо ни один сапог и кулак пришёлся по их телам, прежде чем они попали ко мне на допрос. Сержант был молод, он явно не знал русского языка, так как родился уже после революции и обретения независимости Финляндией, он выглядел испуганным и подавленным. Капрал же явно был из мобилизованных, уже за пятьдесят, он смотрел на меня умными глазами, тихо шепча молитву на родном языке.

— Кто-нибудь разговаривает на русском? — в ответ тишина, они не отреагировали на вопрос.

— На немецком? Sprechen Sie Deutsch? — молчат.

— По ходу оба бесполезны — тихо и с улыбкой проговорил я, обращаясь к Грише, который выступил как конвоир, при этом краем глаза следя за пленными — выведите на берег и горло прорежьте, только тихо, шум нам не к чему.

— Так пленные же… — ошарашенно проговорил безбашенный хулиган, смотря на меня круглыми глазами.

— А нахрена они нам? Только людей отвлекать на их охрану. Действуй Гриша, если не хочешь пачкаться, то связать, камень к ногам и на дно! Они нам не нужны.

— Есть! — сквозь сжатые зубы проговорил боцман, сверкая на меня глазами полными гнева — только неправильно это командир…

— Выполнять! — рявкнул я. Бросив на меня последний, полный разочарования и брезгливости взгляд, боцман ткнул молодого финна в плечо, заставляя подняться. Молодой сержант растерянно крутил головой, явно не понимая, что происходит. А вот пожилой капрал ощутимо напрягся, как перед прыжком. Он меня понял, я уверен, и я остановил боцмана — Отставить! Ну что, финн, будешь говорить?

— Я говорить… — выдохнул сквозь зубы капрал.

— Так Гриша, молодого отведи назад, накормить, но глаз не спускать, а с этим товарищем мы побеседуем — повернулся я к Григорию, на лице которого читалась вся гамма чувств — от удивления, до осознания того, что я только что сделал.

— Итить колотить! Лихо ты командир! А я поверил! — восхищённо протянул боцман, заломив бескозырку на затылок — ну думаю, озверел совсем Гарпунёр, уже пленных топить приказывает!

— Вали нахер Гриша от греха подальше! Ты, когда уже устав выучишь биндюжник малахольный! Чуть весь план киту под хвост не спустил! Скройся с глаз — чудовище!

Когда за боцманом закрылась дверь, я уставился на связанного капрала, до которого тоже дошло, что его развели как маленького ребёнка. Вид он имел раздосадованный.

— Как тебя зовут я знаю, твою воинскую часть тоже. Мне это не надо. Я не буду просить тебя выдавать страшные военные тайны и целовать на коленях советский флаг, но на несколько вопросов ты мне всё же ответишь. И поверь, в отличии от своего боцмана, я без колебаний пущу тебе пулю в лоб! И так, первый вопрос. Вы именно нас ждали на берегу, или всё вышло случайно?

— Ждать красный пароход, передать по телефон — немного подумав ответил капрал.

— Сколько было пароходов и барж вам сказали?

— Один — твердо ответил пленный, немного приободрившись.

— Жить хочешь? — неожиданно перевёл я тему.

— Все хочешь — не стал врать пленный, опустив голову.

— И я хочу! Все мы тут этого хотим. Не подумай, я тебе не угрожаю, хотя если придётся, рука моя не дрогнет. Только дело тут в другом. Если нас обнаружат, никто не будет смотреть, есть ли на корабле финские пленные или нет, нас пустят на дно вместе! Я же тебе предлагаю нам помочь, себе помочь, при этом не прошу тебя предавать! Да, будет плен, будет не сладко, но вы оба выживете и после войны вернётесь домой, к своим семьям.

— Что ты хотеть от меня — поднял голову капрал, в его глазах стояли слёзы отчаяния.

— Ничего такого. Возможно вообще ничего. Скоро мы пойдём обратно в озеро, пойдём тихо, ночью. Всё что от тебя требуется, это сказать несколько фраз на финском языке. Если нас окликнут с занятого вами берега, ты должен будешь сказать, что плывут свои, финны. Они конечно не поверят, но и стрелять сразу не станут, и мы возможно успеем пройти. Без стрельбы. В противном случае будет бой, мы будем стрелять в ответ и независимо от того, прорвёмся мы или нет, погибнут люди, в том числе финские солдаты! Спаси всем жизнь! И нам, и себе и тем неизвестным парням из вашей армии, которые могут умереть! Всё зависит только от тебя! Разве это предательство?! Это будет правильно, это тебе зачтётся на Страшном суде! Не требую от тебя немедленного ответа. Сейчас тебя отведут обратно, а ты подумай. Хорошенько подумай солдат! Спасти несколько христианских душ, или погубить, это теперь только твой крест, твой выбор!

Нас не нашли… целые сутки над рекой кружили одиночные самолёты, ползая буквально брюхом по руслу, так и чесались руки взяться за гашетку зенитного пулемёта и всадить по низколетящей цели очередь, но нельзя. Один раз береговые посты слышали тарахтение мотора мотоцикла и тоже обошлось — «Шторм» исчез. Уже к вечеру второго дня разведывательные полёты прекратились, финны нас перестали искать. И вот теперь мы идём в Онежское озеро, идём тихо, жмёмся к пока ещё советскому берегу. Мотор мерно гудит на малом ходу, выхлопная труба, с помощью механиков и «такой-то матери» переделана, она выведена под воду, что конечно не добавляет мощности двигателю, но делает его работу практически бесшумной, при этом надёжно гася искры. Якорь с правого борта приспущен чуть ниже осадки судна, чтобы в случае незапланированного захода на мелководье стать на якорь избегая посадки на мель. За кормой на длинном тросу болтается шлюпка, в которой сидит один из добровольцев из команды боцмана, если нас обнаружат он зажжёт фонарь, что бы дать вражеским артиллеристам и стрелкам ложную цель. Это он сам и придумал, а инициатива как известно имеет инициатора, смелый он парень.

Впереди переправа, которую мы так лихо проскочили в прошлый раз, на обоих берегах темно, хоть глаз выколи, с неба льется мелкий и противный дождь, серые тучи закрыли луну, однако люди там есть, слышится шум голосов, ржание лошадей, скрипы подвод, сейчас всё решиться.

Внезапно послышался скрежет, судно туго пошло вперед, а потом стало колом.

— Чего там за херня?! Что с машиной?! — обеспокоенно заёрзал я на своём табурете, обращаясь к механикам через переговорную трубу.

— Малый ход, машина работает нормально — послышался немедленный доклад от «деда».

Мы стоим на месте, молотя винтами воду! На якорь что ли встали?! Как же не вовремя! Да и не должно было так случиться, сейчас мы по середине реки, а тут должна быть нормальная глубина! Нужно что-то срочно делать, иначе упустим время и нас обнаружат!

— Гриша, поднять якорь! Бегом! — шёпотом «ору» я.

— Это не якорь командир! — через несколько секунд слышится доклад боцмана — там плоты, цепью между собой связаны!

Боновые заграждения, из плотов, скрепленных между собой цепями! Сука! Пока тихо, но кто-то должен возле них дежурить! Многотонный корабль как следует двинул всю конструкцию! И в подтверждение моих слов с вражеского берега в воздух взмывает ракета, вызвав цепную реакцию, за первой в воздух уходят ещё три, освещая переправу, бон и застрявший в нём тральщик.

— Огонь! — тральщик взрывается выстрелами, из орудийных и пулемётных стволов вырываются злые языки пламени, поливая берег пулями и снарядами. У нас секунды, прежде чем финны ответят нам из орудий и потопят нас — Гриша! Гранатами по плотам!

Я не слышу ответа от боцмана, но вижу, как в воду одна за другой улетаю ребристые чушки, прямо под нос «Шторма», грозя нашпиговать его осколками. Взрывы гранат совпадают с первыми выстрелами финских артиллеристов, вокруг тральщика поднимаются султаны разрывов. Но дело сделано, я чувствую, как тральщик набирает ход.

— Полный вперёд! — ору я в переговорную трубу и до упора перевожу рукоятку машинного телеграфа — Сидоренко, весь огонь на батарею!

Я вижу вспышки от выстрелов из орудийных стволов на берегу, вижу дрожание огоньков пулемётов и тонкие росчерки винтовочных выстрелов, они близко, слишком близко и все они лупят по нам! Всё что может стрелять на нашем корабле, сейчас стреляет в ответ, именно туда. Над моим ухом захлёбывается ДШК, поливая палубу стрелянными, горячими гильзами. Как в страшном сне, тральщик медленно набирает ход.

— Давай «Штормик»! Вывози родной! — шепчу я, и как будто послушав своего капитана, бывший китобоец идёт резвее, вырываясь из плена вставшей вокруг него водяной стены.

— Впереди плоты и лодка! — это Гриша, в отличии от меня он сейчас смотрит вперёд, а не на враждебный берег.

Вторая полоса боновых заграждений! Она ещё далеко, и если бы не рыбацкая лодка, которую приспособили в качестве буя, мы бы её заметили в последний момент. На нас ли все эти заграждения поставили, или в качестве защиты от плавучих мин, мне сейчас без разницы, если мы упрёмся во второй бон, нам конец!

— Носовое орудие, огонь по лодке! — кричу я. Мои артиллеристы, не обращая внимание на впивающиеся в мешки с песком пули и стучавшие по обшивке осколки, переносят огонь прямо по курсу. И мажут, безбожно мажут, а бон уже совсем не далеко!

Не знаю, что на меня нашло, но я действовал на инстинктах. Не чувствуя боли, я соскочил с табурета и бросился на бак, к орудию. Отпихнув наводчика, я встал к прицелу, мир замер и изменился. Я снова стоял возле своей гарпунной пушки в открытом море, а передо мною маячила спина кита! У тебя один выстрел гарпунёр, иначе кит нырнёт и гоняйся потом за ним, а план горит! Я стрелял так почти тысячу раз, и не промахивался, я лучший гарпунёр флотилии! Выстрел! Слух вернулся, вместо привычного шума разматывающегося линя, противный визг пуль и осколков.

— Ура! — это кричит расчёт орудия, на месте лодки султан разрыва, который поднимает в воздух обломки дерева и обрывки цепей. Я попал! Крик подхватывают все бойцы, что сейчас на палубе, тральщик на полной скорости пролетает боновые заграждения, оставляя позади вражескую переправу и береговую батарею, которая в нас так и не попала. Ещё немного, и Онега, на которой стоят советские канонерки, мы почти прорвались!

Досталось «Шторму», аж смотреть больно. Борта и надстройка как решето, огромная дыра в надстройке от взрыва финского снаряда. Правый борт и нос судна, которым попало больше всего, сейчас похожи на спину ежа, от обилия забитых в пробоины деревянных кольев, они густо торчат во все сторону. На палубе, позади рубки, сюрреалистической конструкцией громоздятся остатки зенитной пушки, весь настил в потёках крови, масла и опалинах. На корме развивается военно-морской флаг, он тоже весь пробит. Уцелевшие остатки экипажа, сейчас стоят на пирсе коротким строем, в обгоревших, изорванных форменках, на многих белеют повязки. Если бы не мешки с песком, то большинство из них были бы мертвы. Парни отказались уходить в медсамбат до возвращения в Архангельск, если мы конечно сможем туда попасть. Наша судьба ещё не решена. Я стою перед строем тяжело опираясь на деревянную трость, рядом со мной комиссар, который во время прорыва был второй раз ранен в руку и Сидоренко, кисти рук которого похожи на боксёрские перчатки из-за густо намотанных на них кусков ткани, пропитанных кровью. Мы ждём представителя военного совета Карельского фронта, который когда-то отправил нас почти на верную смерть. Именно он решит — жить мне или идти под трибунал, что сейчас означает только одно — расстрел.

Преодолев боны, мы тогда не избавились от внимания финнов. От переправы до выхода в Онегу было ещё тридцать километров, которые тральщик прошёл под непрерывными обстрелами с захваченных врагом берегов. Мы огрызались как могли, и медленно погружались в речную воду, которая заливала трюмы из многочисленных пробоин. Гриша со своими бойцами прямо на ходу заделывали их деревом, рискуя свалится за борт, схватить пулю или осколок в спину, а механики пытались организовать откачку воды. Мы теряли скорость, мы теряли людей, мы теряли надежду, но мы всё же вырвались!

Когда наш избитый тральщик, с деферентом на нос и большим креном на правый борт подошёл к пирсу Вытерги, на нас смотрели как на восставших мертвецов, да и выглядели мы тогда не лучше. Видимо о том, что к базе Онежской флотилии подходит пропавший на реке Свирь тральщик, командование предупредили заранее, потому что встречал нас лично Дьяконов. Выслушав мой короткий доклад, он посмотрел мне в глаза и приказал подготовится к приезду дивизионного комиссара, и отдыхать, а потом отдал распоряжение начальнику порта заняться кораблём. Действовал он тогда быстро и чётко, полуторки одна за другой отходили от судна вывозя раненых и убитых, водолазы немедленно занялись подводной частью обшивки, а экипажи стоящих недалеко катеров и канонерок направили на «Шторм» хорошо оснащённые аварийные партии, которые приступили к откачке воды. И вот теперь мы ждём решения своей участи.

Чёрная «эмка» выехала прямо на пирс, подкатив прямо к «Шторму», дивизионный комиссар, опередив своего адъютанта, сам открыл дверь и в несколько огромных шагов оказался рядом со мною, оглядывая экипаж и судно. Позади него встал Дьяконов.

— Здравия желаю, товарищ дивизионный комиссар, экипаж тральщика Т-66 «Шторм», по вашему приказанию построен! Командир тральщика старший лейтенант Жохов!

— Ранен? — смотрит на меня комиссар — каковы потери экипажа?

— Ранен в правое бедро и сломаны рёбра — отвечаю я — потери экипажа и приданного ему охранения перевозимого груза — семьдесят пять человек, шестнадцать тяжелораненых направлены в госпиталь, остальные убиты. В строю восемнадцать человек, из них десять ранены легко и остались в экипаже.

— Что с грузом и вторым буксиром?

— В семидесяти километрах от входа в Онежское озеро попали в артиллерийскую засаду, буксир «Ижорец» и обе баржи уничтожены, тральщик получил снаряд в надстройку, ответным огнём и силами десанта из числа экипажа тральщика и охранения барж, вражеская батарея из пяти орудий и двадцати двух артиллеристов уничтожена, захвачено двое пленных. В виду невозможности дальнейшего выполнения задания, по моему приказу, остатки барж и буксира сожжены, я принял решение возвращаться в Онежское озеро. В ходе прорыва уничтожена вражеская переправа и боновые заграждения. Во время боя тральщик получил многочисленные пробоины, вышло из строя кормовое зенитное орудие. Пленные, документы уничтоженного расчёта и прицелы с замками от орудий переданы в штаб Онежской флотилии!

— Ишь ты! Лихо! То есть пороховой завод, две баржи и буксир вы просрали но всё равно молодцы? — прищурился дивизионный комиссар.

— Виноват! Извините что выжили товарищ комиссар! — закусил я удила, да похер уже.

— Ты мне тут свой характер не показывай Жохов! Что выжили и батарею с переправой уничтожили молодцы, но то, что потеряли груз очень плохо! Это пороховой завод Жохов, его ждали в Ленинграде! Что с Горгадзе?

— Погиб во время засады.

— Жаль, хороший был человек и коммунист — протянул комиссар и повернулся к командующему флотилией — что скажешь Александр Петрович?

— Товарищ дивизионный комиссар, считаю, что вины Жохова нет. Мои канонерки и катера в Свирь до сих пор не могут прорваться, а они прошли по ней семьдесят километров и смогли вернуться назад. Если они хотя бы на день прервали переправу финских войск, то это просто огромная удача, мы с двадцать четвёртого сентября пытаемся эту переправу накрыть. Что касается того, было ли возможно прорваться в Ладогу, то считаю, что эта задача была невыполнима для двух небронированных, плохо вооружённых буксиров. Бронекатера, без груза и на полной скорости, возможно бы и прошли, но в данном случае скорость каравана не превышала шести-восьми узлов, лёгкая добыча как для артиллерии, так и для авиации. Есть приказы, которые просто невозможно выполнить. Вы не знали всей обстановки, а она каждый день меняется.

— Выходит я им невыполнимую задачу дал и на смерть послал? — грустно вздохнул комиссар — да не отвечай капитан, это вопрос риторический. Ладно. Что планируете делать?

— Произвести самый необходимый ремонт и возвращаться в Архангельск, пока не встал лёд на канале — ответил я, хотя не был уверен, адресован ли вопрос мне.

— Может лучше их тут оставить? — проигнорировав меня, снова спросил комиссар у Дьяконова. Я напрягся, оставаться на Онеге я категорически не хотел — нам ещё одна канонерка не помешает.

— Нецелесообразно. Скоро конец навигации, нам придётся уходить на зимовку, по мелководным рекам, и всю зиму флотилия будет бесполезна как боевая единица. Тральщик же судно морское, с нами он пройти не сможет, а на Белом море его можно будет использовать всю зиму как для траления мин, так и для проводки караванов.

— Хм… чего-то караваны водить у них не очень-то и получается — опять затянул свою песню комиссар и задумался — Ладно. Разрешаю уходить в Белое море. Вопрос по вашей вине Жохов остается открытым, я дам распоряжение расследовать этот случай особым отделом фронта. Если вашей вины нет, будете награждены, если же всё-таки окажется, что вы струсили или мне врёте, тогда не обижайтесь, сейчас война и судить вас будут по законам военного времени! О результатах проверки штаб Северного флота будет своевременно уведомлён, с моими выводами! Что бы он в холостую не ходил, предайте его в охранение ближайшего каравана, который формируется для отправки в Беломорск. Действуйте!

Комиссар, не прощаясь и не сказав даже слова экипажу, развернулся и зашагал к машине. Я стоял как оплёванный, смотря ему в след. Это мне чего теперь делать? Я ждал или того, что меня арестуют, или благодарности, а тут третий вариант нарисовался. Вот не люблю неопределенности, не зря говорят, что самое худшее это ждать и догонять! Теперь ходи и думай, наградят или расстреляют? Да хрен на эти награды, их мне обещали уже ни раз, так и не дали пока ни одной, я покоя хочу! Этот комиссар мог сейчас всё решить, ведь всё очевидно, но нет, он не хочет признавать, что был не прав. Да и особистам можно по-разному поручение дать — ищите как докопаться или наоборот. Я обернулся к строю и нашёл взглядом Гришу.

— Слышь бандит, у тебя водка есть или всю уже выжрали?

— Для тебя найдём командир — ответил мой боцман, сочувственно смотря на меня, наш разговор слышала вся команда.

— После похорон организуй на всех. Нужно помянуть братишек — пересилил я себя. Нажраться хотелось прямо сейчас, но через час на городском кладбище мы хороним своих бойцов, которые погибли во время прорыва. Среди них и Ваня… Он держался долго, почти до прихода в порт, но всё же раны оказались не совместимыми с жизнью. Из старого состава китобойцев нас оставалось всё меньше и меньше.

Мы вышли из Вытерги через три дня. Залатали наш тральщик на скорую руку. Деревянные колья так и остались торчать в надводной части обшивки, пробоины ниже ватерлинии наскоро заварили сваркой, особо не заботясь о эстетическом виде судна. Дыра в надстройке сейчас закрыта деревянными щитами, разбитую зенитку сняли, восстановили одну из раций. Не до нас было Онежской флотилии, да и чужие мы ей. Нам дали боеприпасов, дали медикаментов и провизии, заправили топливом и выпнули с базы. Мы шли в Медвежегорск, где нам было предписано присоединится к каравану из лихтеров и барж, которые эвакуировали очередной завод в Беломорск. Идём себе средним ходом, никого не трогаем и нас тоже все стороной обходят. Наш боевой буксирокитобойный тральщик кого хочешь отпугнёт! Команда не сидит без дела, потихоньку приводя «Шторм» в приличный вид, я гоняю всех и каждого, чтобы сделать по максимуму, пока есть такая возможность. Да и мыслей дурных так в голове меньше и у них, и у меня.

— Витя, дал бы ты отдохнуть людям, будь человеком — наконец не выдержал Изя, наблюдая за процессом рядом со мной на мостике — они после боёв, им бы в себя прийти.

— Ты вроде бы уже не сухопутный, а говоришь глупости! Где ты тут людей видел? И с какого хера я человек? — задал я вопрос комиссару.

— А кто?! — опешил Изя.

— Запомни, мы не люди, мы моряки, а моряка лишь раз в жизни называют человеком, и то, когда он за бортом — учу я жизни замполита — ну вот смотри, ты думаешь зачем я их заставляю палубу протирать постоянно? Дождь иногда идёт, а они её драят после каждого раза, как только капать перестаёт! Ты думаешь я самодур? если сразу воду не убрать она замёрзнет! На палубе каток будет, этот лёд потом сбивать будет сложнее! Причем Гриша со своей командой это отлично знают и не жалуются! Понял?

— Понял, а зачем…

— За сеном Изя! Иди тоже делом займись, мне как командиру неприятно смотреть, когда кто-то из моих подчинённых без дела мается. Неправильно это, бездельничать могу только я, каждый член команды должен чем-нибудь заниматься лишь бы капитану настроение не портить! Флотская аксиома моряков: если предмет движется — отдай ему честь, если не движется — покрась его! Вон, хоть листок боевой составь, опиши наши приключения.

— А это дело! — оживился замполит — нужно выпускать боевые листки! Я побежал!

Начальник каравана, он же директор эвакуируемого завода с татарской фамилией Файзулин и рязанской рожей, был вне себя от восторга, когда наш тральщик присоединился к его каравану. Единственный цельнометаллический корабль, да ещё и морского класса, приспособленный для хождения во льдах и вооруженный средствами противозенитной обороны, был для него как манна небесная. Канал начинало сковывать льдом, работники шлюзов в адских условиях и с риском для жизни продолжали поддерживать его работоспособность, но буксирных катеров у Беломорканальцев оставалось всего три, и они уже ушли проводить другие суда, каравану же предписывалось двигаться без буксиров, так как другого выхода у них уже не было. Появление побитого в боях тральщика вызвало нездоровый ажиотаж у экипажей и пассажиров каравана, на нас смотрели сотни пар глаз, с ужасом и надеждой рассматривая повреждения «Шторма», наши перевязанные конечности и орудия с обгоревшей от частой стрельбы краской. У людей появилась надежда на спасение.

Эвакуировался Повенецкий судоремонтный завод. В течение пяти дней основное оборудование завода демонтировали и погрузили в деревянные лихтеры. Материалами, инструментами и всем необходимым для работы завода на новом месте загрузили баржи. Вместе, с оборудованием завода из Повенца в Беломорск отправлялись около ста рабочих. Призыву на фронт они не подлежали, поскольку имели «бронь». Все лето заводские специалисты трудились на техническом обслуживании флота и над оборонным заказом, изготавливали для фронта ручные гранаты и детали для минометов. Кроме этого, в караван были включены баржи с работниками заводского отдела рабочего снабжения, специалистами медицинской службы Беломорско-Онежского пароходства, орсовским оборудованием, товарами, медикаментами.

— Виктор, вы не могли бы пойти головным в колонне? Понимаете, у нас деревянные баржи и лихтеры, они не могут ломать лёд — с надеждой во взгляде спросил меня Файзулин, как заворожённый, сверля взглядом мой злополучный орден и трость, на которую я опираюсь — я знаю, ваш корабль поврежден после боя, но больше поставить некого.

— Конечно, так и сделаем — снисходительно согласился я, идти за караваном и не входило в мои планы, если головным пойдет самоходная баржа, мы месяц будем по каналу идти и зимовать нам придётся на полпути к морю — только выходить надо немедленно! Лёд каждую ночь становится толще, если будем тянуть, я вам помочь не смогу, а у меня приказ вернуться в расположение флотилии, и я его выполню!

И вот мы снова идём по каналу. «Шторм» как маленький ледокол ломает не такой уж и тонкий лёд. В некоторых местах нам приходится с ходу взбираться на льдины, ломая их весом своего судна. Позади тащатся баржи и лихтеры, они невероятно тихоходны, несмотря на то, что нам приходится пробивать лёд, мы идём быстрее каравана. Долгим и мучительным был этот путь для судов, не имевших не только ледового класса, но даже и металлической обшивки на бортах. Невероятно трудным было шлюзование. Ворота и механизмы затворов покрывались ледяной коркой, постоянно намерзающий лед мешал работе ручных лебедок.

— Почему Выгозеро? Маткозеро? Странные названия… — мы курим с Иванычем трубки, сидя на мостике и болтаем ни о чем. Судно стоит в шлюзе как раз перед входом в Выгозеро.

— Да не странные они, обычные — возражаю я — карельские названия, а тут кого только не было, народностей всяких, Выгозеро вообще искусственное, от названия реки Выг происходит, по-моему, норвежское. Вообще-то так реки, озёра, и всё остальное и называют те, кто на них жил раньше, для них это что-то значило, а потом забылось, так-то и Москва название странное, если уж разобраться, оно что означает?

— Да хер его знает — задумался Иваныч — не задумывался об этом. Но всё равно, должна быть какая-то история, красивая, почему так что-то назвали, это же на века!

— Знаю я несколько красивых историй. Как раз про названия. Слушай — делаю я серьёзное лицо — На берегу океана стоял маленький домик, в котором жила девушка Надя. Часто напротив бросали якорь корабли, моряки шли к ней в гости, и она им ни в чем не отказывала. Это место назвали «мыс Доброй Надежды». Или вот, например, есть село Остафьево. Рассказывают, что однажды Петр Первый со свитой там останавливался, и ночью один солдат заснул в карауле. Утром начальник караула спросил царя, как его наказать. Но царь был в хорошем настроении и сказал: «Оставь его!». С тех пор село называется Остафьево. А вот соседнее село называют Ипатьево, и я даже думать не хочу почему так.

— Ах-ха-ха! — дикий хохот Иваныча заставил вздрогнуть даже работников шлюза, что сейчас вручную крутили лебёдку.

— Чё ржёшь конь? Да если задуматься, то такие названия хоть где найти можно. В Ленинградской области семь деревень с названием Конец и одна — Васькин Конец. Проблем с фантазией у русского народа, конечно же, нет. Но вот с названиями большинства населенных пунктов, видимо, особо не заморачивались. В итоге что имеем: примерно половина названий — повторяющиеся. Тридцать процентов из них названа по именам Ивановка, Михайловка и так далее, ещё тридцать — по природе, Сосновка, Бобровка, Воробьёвка и остальной животный мир, ну а ещё треть в честь ремёсел всяких и событий Горшки, Ветрово, Бухалово, Поцелуево, а вот последние десять процентов это настоящая жемчужина в перечне названий, тут логике подчас не поддаётся почему люди такое название для места где они живут выбрали, Козюльки, Торчилово, Жопки, да чего только нет!

— Жопки! — рядом чуть ли не под штурвалом валяется рулевой, весь экипаж уже на палубе, все хотят знать, чего же так рассмешило вахту. Мои анекдоты быстро пересказываются несведущим и теперь могучим хором над шлюзом разносится смех моряков. Крутящие тяжёлую ручную лебёдку женщины с усталыми и напряженными лицами начинают тоже улыбаться, хотя и не слышали шутку, смех заразителен.

— Воздух! — крик слышится с зенитной батареи, что прикрывает шлюз, веселье как рукой сняло, экипаж без команд разбегается по своим боевым постам. Я перевожу взгляд на шлюзовые ворота — они закрыты, мы заперты, и без сомнения, шлюз и есть главная цель вражеских лётчиков, а мы как начинка посреди двух коржей в сладком торте, приятная неожиданность для бомбардировщиков. Батарея открыла огонь, а нам ещё не видно ничего, кроме прямоугольного куска неба над головой, стены шлюза закрывают обзор.

Я слышу взрывы и первый силуэт пикировщика появляется прямо над судном, выходя из пике, я вижу каждую заклёпку на его брюхе, самолёт очень низко, мои зенитчики открывают огонь и естественно промахиваются, слишком поздно. Но очень уж удачно мы стоим, прямо внутри мишени, на которую нацелены бомбёры, следующий пикировщик сам влетает в сплетение трассирующих трасс, он появился так же неожиданно как и первый и весь наш «горячий привет» достаётся ему. Я вижу, как от разрыва зенитного снаряда у него отлетает хвост и он, начинает вращатсья, а потом пропадает из вида. Третий пилот отвернуть от наших очередей сумел, только вот с управлением на такой высоте не справился, заложив крутой вираж он цепляет кончиком крыла стенку шлюза — ещё один готов! Сами того не подозревая, мы устроили на вражеских пилотов классическую зенитную засаду!

Ругались мы с зенитчиками прикрывающими шлюз не очень долго, но что называется по полной программе, чуть до драки не дошло. Наглый младший лейтенант попался. Налет фашистских бомбардировщиков закончился сразу после падения второго Юнкерса, забздели немецкие летчики, ничем иным я это объяснить не могу. Времени я терять не стал и тут же отправил Изю за подтверждением сбитых самолётов к расчёту зенитчиков, но он вернулся ни с чем. Зенитчики упёрлись, и как один утверждали, что оба самолёта сбили они, а проезжие моряки во время налёта в носу или ещё где ковырялись, и должны им в ноги кланяется и благодарить, что целыми остались. Причем примерно так и сказал: «пока вы там, мы тут, а вы…», короче берега попутал товарищ младший лейтенант, нельзя с нами так, мы нервные все и контуженные. Я уже успел получить справку от Файззулина с подтверждением наших подвигов и аналогичную бумагу взял у молодого парнишки, который возглавлял бригаду из женщин, работников шлюза. Наглость лейтенанта мне не понравилась, а время было, остальной караван как раз проходил шлюзование и на знакомство с обнаглевшими пвошниками я пошёл сам, прихватив с собой Гришу и пару парней из его команды. Выглядели мы колоритно, хоть картину пиши. Раненый морской командир с тростью и три матроса с автоматами в руках, гранатами на поясе и чрезвычайно бандитскими рожами. Встретил бы таких в подворотне, сразу бы все свои ценные вещи отдал, лишь бы целым остается.

— Ну привет, хулиганы — вежливо поздоровался я с застывшим в напряженных позах расчётом единственной зенитки, которая стояла рядом со шлюзом — чего мы тут бузим, вредничаем? И какая падла моего комиссара огорчить посмела?

— Ты кто?! — это летёха отозвался. Я заржал, ну вот как такой в самолёт может попасть, если он не видит даже, что перед ним в трёх метрах стоит старший по званию, да ещё и в морской форме?! Знаки различия на месте, форма черная, краб на фуражке, у бойцов моих, несмотря на мороз, на головах бескозырки, из-под расстёгнутых ватников видны выставленные на показ тельняшки, тут дурак поймёт, кто перед ним.

— Кто-кто, конь в пальто! Жохов моя фамилия, слыхал? — перестав смеяться я зло уставился на мамлея — капитан героического тральщика «Шторм» и командир его не менее героического и очень злопамятного экипажа. Мы знаешь ли тут мимо проходили и подсобили вам чутка, сбили тут на досуге два бомбёра, вот теперь за справочкой к тебе пришёл. Окажи помощь нам убогим, соблаговоли выписать своей твёрдой командирской рукой.

— Это мы их сбили! — нервно заёрзал мамлей, а его расчёт сбился в кучу за спиной командира. Гриша с бойцами в этот раз присоединились к моему смеху.

— Да ну? Попадание в первый самолёт было на малой высоте и снизу, прямо под кораблем он снаряд получил, а вы в стороне стоите, второй самолёт вообще пробоин от пушечных снарядов и осколков не имеет! Да и стреляли вы в тех, кто на шлюз заходит, а вот мы как раз отбомбившихся били — я скромно умолчал о том, что и мы то в него не попали, но шарахнулся он в сторону от нашего огня, а значить и трофей наш — ну и что теперь скажешь?

— Справку не дам! Я уже отправил рапорт по команде! — уперся мамлей, впрочем, уверенности в его голосе не было.

— Шустрый ты парень, и как ты его отправил? Почтовой вороной что ли? Что-то мне подсказывает, что ты мне лапшу на уши вешаешь родной! Вот смотри лейтенант, у меня две справки есть, от начальника каравана и от начальника шлюза, а у тебя есть подтверждение? Нету! Да мне твоя справка и не нужна вовсе, но тут дело принципа, ты мне её напишешь! Не люблю наглых мудаков, которые врут, глядя в глаза. Не хамил бы ты комиссару и мне, я может и согласился бы «добычу» поделить, а теперь нет, просрал ты своё счастье младшой.

— Мы тоже стреляли! — затравленно стал озираться мамлей, в это время вокруг нас уже собралась бригада из замученных женщин, которые только что завершили закрывать шлюз для очередной баржи.

— Да вы всё время стреляете, а толку то и нет! — взвилась одна их женщин, которая была постарше — как волосы на звезде, прикрываете, а защиты никакой! Сколько раз нас бомбили, вы даже отпугнуть их не можете! Морячки самолёты сбили! Я сама видела, да каждый в бригаде видел! Пришли нормальные мужики и сделали дело! Они воюют в отличии от тебя, на их корабле живого места нет, изранены все! Все бы так воевали! Я тебе сейчас твои наглые глаза выцарапаю, всё равно тебе они не нужны, мазила! Если женишься твоя жена до старости девственницей останется, ибо ты даже туда не попадёшь! Ну ка выдай, чего от тебя морячки просят, а не то мы вам тут устроим весёлую жизнь! Правда бабоньки?!

— Правильно Матрёна! — вразнобой поддержали подругу женщины — Как ходить к нам и юбки задирать так они герои, а как от бомбёжки нас защитить, так нету их! Бесстыжие! Совести у вас нет!

Под напором набирающего обороты бабьего бунта, даже мне пришлось вмешаться, что бы расчет злополучно зенитки не отхватил люлей прямо на месте. Женщины стали успокаиваться только тогда, когда лейтенант выписал мне справку, но и потом, ещё долго они поливали бедных солдатиков потоками совсем даже не женских выражений, только необходимость снова вращать лебёдку шлюза избавило зенитчиков от их присутствия. Так-то я мамлея хорошо понимал, в зоне его прикрытия сбиты два самолёта, прямо над шлюзом, который он защищает, морячки проезжие, были и нету их, а расчёт воюет, он заслужил поощрений и наград. Хоть они и не сбивают самолёты, но делают всё возможное что бы не допустить прицельное бомбометание, рискуя своей жизнью каждый день. Зенитчик в отличии от остальных солдат во время налёта лежать и укрываться от осколков не может, да и не будет, он ведет бой с самолётами оставаясь на открытой местности и зачастую сам является целью для пилотов. Рискованная и трудная у них служба. Но и наглеть не надо! А нам эти два самолёта ох как нужны, чем больше мы результата покажем, тем меньше к нам вопросов будет. Победителей не судят.

Четыре мучительных дня мы проходили оставшийся отрезок пути до Беломорска. Тихоходный караван никак не желал идти спокойно и без приключений. То у самоходной баржи машина выйдет из строя, то лихтер развернёт поперёк канала, и он застрянет. Постоянные остановки, ремонт и необходимость ждать остальных сильно раздражала. Но завод работал! Работал даже на лихтерах! На палубах рычали генераторы, крутились станки, рабочие в любую погоду делали своё дело, возобновив выпуск гранат. Файззулин может быть ничего и не смыслил в морском деле, но как организатор производства он был на своём месте.

— Соцсоревнование — это хорошо — я курил и беседовал с Файззулиным, стоя на палубе лихтера. Я договорился с директором судоремонтного завода на ремонт нашего оборудования, и он с радостью согласился помочь. Сейчас его ребята перебирают лебёдки, а сварщики на ходу заваривают пробоины в надводной части бортов — только что бы качество не страдало!

— Ну так совесть лучший контролёр! Всё для фронта, всё для победы! Мужики же понимают, что от этого может чья-то жизнь зависеть. На совесть и трудятся. А соревнование — это возможность показать себя! — горячится татарин.

— Ага, даже анекдот на эту тему есть — усмехаюсь я — В сельском клубе идет лекция о семейной жизни. Лектор говорит: «К сожалению, бывает, что семьи распадаются из-за супружеской измены. Чаще всего своим женам изменяют спортсмены, потом идут артисты, потом — моряки. Это вызвано тем, что люди надолго отлучаются из дома…». Тут голос с первого ряда: «А я вот тридцать лет плаваю и ни разу жене не изменял!». Грубый голос с последнего ряда: «Вот из-за таких козлов, как ты, флот на третьем месте!». Соревнования у нас везде, только вот в некоторых местах оно ни к месту. Зачем на скорость сваркой работать?! Нет же спешки, а твои два стахановца фигачат кто быстрее, а мне красиво надо, надёжно и нарядно. У меня боцман одну заплатку с одного раза молотком сбил! Если не можешь помочь, так и скажи, зачем халтуру лепить? Я лучше так до Архангельска дойду, на колышках, а там меня нормально залатают.

— Всё вы Виктор опошлить сумеете! — поперхнулся дымом Файззулин — да ну вас! С вами невозможно говорить серьёзно!

— Так как можно серьёзным оставаться, если смотришь как два здоровых мужика как дети малые в догонялки играют, бегая по палубе со сварочными аппаратами? А за ними мой боцман бегает и всё что они наварили кувалдой сносит? Это же комедия, самая натуральная, но только ты учти, скоро у моего Гриши терпение кончится, и он не по заплаткам бить будет, а по морде, а я помогу! Не можешь помочь, так и скажи!

— Всё Виктор, понял, переделают они всё, я обещаю, сам за ними следить буду! — поднял руки вверх директор завода — хотели же как лучше, до прихода в Беломорск успеть.

— Хотели, как лучше, а получилось как всегда! Ладно, погодим пока твоих работяг воспитывать. Хотя руки чешутся!

Они успели. При прохождении последнего шлюза наш «Шторм» был почти готов к бою, только закрытая деревом дыра в надстройке и отсутствие кормового зенитного орудия, напоминали о том, что бывший китобоец едва не погиб на злополучной реке. Самое главное, в море мы теперь могли идти смело, не боясь того, что волны вырвут деревянные заплатки и вода проникнет в нутро моего корабля. Распрощавшись с заводчанами, мы направились на базу Северного флота, где нам предстоял дальнейший ремонт.

— Так вы утверждаете, что завод уничтожен полностью, и врагу не достался? — третий допрос уже, а вопросы одни и те же. Особист смотрит на меня так, как будто в первый раз видит — ведь по вашим утверждениям и по показаниям остальных членов экипажа, баржи погрузились в воду чуть ли не полностью, значит пожар не мог гарантированно привести в негодность оборудование!

— Оборудованию досталось ещё до затопления! По первой барже попало не менее пяти артиллерийских снарядов, во вторую три! Сами финны уничтожили завод, мы только добили и сожгли то, что осталось! — устало повторяю я. Сейчас у меня голова уже раскалывается. Днём я возле стапеля, где стоит на ремонте «Шторм», утром хожу на перевязку в госпиталь, а ночью все расчёты зениток ведут дежурство, охраняя корабль и завод от налётов, да и вахты никто не отменял. Нас до сих пор всего шестнадцать человек, и людей катастрофически не хватает, мы просто валимся с ног от усталости, а по вечерам нас мучают особисты, которые взялись за нас в тот же день как мы вошли в порт.

— А вот по показаниям других членов вашей команды, вы лично на баржи не поднимались. Как вы можете утверждать, того что не видели лично? — давит особист.

— А я и не должен лично всё делать! У меня подчинённые есть! Наш адмирал тоже лично конвои не водит и не проверяет сколько, к примеру мин снято, он ориентируется на доклады своего штаба! Он же лично не может быть везде! — говорить то, что я после ранения физически не мог это сделать я не стал, кого это тут волнует?

— Вы Жохов встали на скользкую дорожку! Не надо сравнивать лейтенанта и адмирала! Но вашу мысль я понял. Хорошо, на сегодня всё, можете быть пока свободны, на следующую встречу вас пригласят!

К Долинину меня вызвали через неделю. Контр-адмирал был в своём кабинете и у него шло совещание, ну а я ждал в приёмной, гадая, зачем же я понадобился такому высокому начальству. Люди входили и выходили, заносили шифровки, документы, а меня всё не вызывали. Почти два часа я просидел, прежде чем попал на ковёр к своему новому босу.

— Садись лейтенант, разговор долгий будет — после моего доклада адмирал кивнул мне головой на стул. Я присел и замер, ожидая продолжения и оно не заставило себя ждать — попал ты в историю Жохов, даже не знаю, что с тобой делать. По всему выходит, что твой тральщик самый результативный у меня на флоте. Три проводки караванов, снятых мин у тебя больше всего, батарею финскую уничтожил, переправу, два самолёта сбил. Герои, не жалко наградить и в пример ставить. Но с другой стороны, эта история с пороховым заводом… Я понимаю, что выполнить приказ о проводке каравана до Ленинграда в условиях блокады канала финнами было невозможно, это понимают все, но при этом кому-то ты мозоль оттоптал Жохов, любимую мозоль. Сейчас я тебе скажу то, что говорить не должен, но я всё же хочу тебе помочь Жохов. Начальник особого отдела флотилии мой хороший товарищ. Воздушной разведкой установлено, что финны приступили к подъёму затопленных барж того самого каравана, который ты должен был охранять. Что там они смогут найти не понятно, но сам факт говорит о том, что часть оборудования могло уцелеть. Это плохо Виктор! В любой момент может прийти приказ о твоём аресте.

Я подавленно слушал адмирала, уже попрощавшись с жизнью. Всё плохо, под меня копают всерьёз. Почему за меня взялись?! Сколько техники, оборудования, ценностей было брошено во время отступления и никого не наказали, а меня взяли за жопу! Да как бы я станки эти уничтожил?! Всего арсенала «Шторма», не хватило бы на подрыв даже одной баржи! Мы сделали всё что могли, альтернативой была только смерть в бою возле этого проклятого завода! Мёртвый сраму неймёт! А теперь?

— Молчишь? Ну молчи, тут и правда за голову можно схватиться от перспектив и новостей. Не буду ходить вокруг да около лейтенанта. Тебе и твоей команде надо на время исчезнуть! Наши особисты мужики толковые, они к тебе нормально относятся, уважают тебя Жохов на флотилии.

— Что-то не похоже — усомнился я.

— Они делают свою работу! Им нужно время на то, чтобы свести концы с концами, но этого времени у них может и не быть, а значит надо его для них найти. Отправитесь на боевое задание, по возвращению будет всё уже ясно, обещать не могу, но скорее всего отстоять тебя получится.

— Как мы уйдём? Тральщик на стапелях, без обшивки… — с надеждой смотря на адмирала выдавил я из себя.

— Ремонт продолжится, но без вас. Сейчас возле Мурманска тяжёлое положение, враг рвётся к городу. Остановить его смогли, но ценой тяжёлых потерь. Фронту нужны подкрепления Виктор. Сейчас в Архангельске формируется сводный батальон морской пехоты из моряков флотилии, в одну из рот этого батальона и вольётся твоя команда, роту возглавишь ты. Месяц ваш тральщик будет стоять на заводе, и этот месяц придётся повоевать на берегу. Сейчас мы собираем всех свободных людей, а вы как раз свободны. Как только ремонт закончится, вас отзовут, я тебе обещаю.

— Если будет кого отзывать — посмотрел я в глаза адмиралу. Он не отвёл взгляд, он считал, что так будет для нас лучше, но и худшего варианта он не исключал, о чем и сказал мне глядя прямо в глаза.

— И так может случится. Батальон будет направлен пока под Мурманск, на Западную Лицу, не исключено, что его будут использовать для высадки десанта. Пока данных мало, но об этом говорит многое.

Мне понятно всё, пока нет штрафных рот и батальонов, но это что-то вроде того. Нас отправляют «прятаться», а по факту «искупать вину кровью» в самый ад советского Заполярья, в Долину Славы: горная тундра, болота, огромные валуны, длинная полярная ночь. Долиной Смерти назвали немцы в сорок первом году этот каменистый, поросший мхами и низким северным можжевельником край. Там против наших войск стоят горные егеря, знаменитые «эдельвейсы». Врага пока остановили, но сейчас идут не менее кровопролитные позиционные бои. И десант тоже возможен, как сказал адмирал, как раз морскую пехоту для таких дел и используют — как отряды первого броска и штурмовые группы.

В дребезги разбитый «морской охотник» уходил от вражеского берега вывозя последние остатки десанта — отряд прикрытия эвакуации, из выживших в кровавой мясорубке десяти человек, корректировщика и командира отдельного батальона морской пехоты старшего лейтенанта Виктора Жохова. Я стоял за штурвалом деревянного катера и смотрел на небо — шансов у нас похоже нет. Юнкерсов было шестнадцать и все они как один собирались топить именно нас, тех самых мудаков, которые устроили грандиозный переполох во вражеском тылу. Цель у них одна, и они полны решимости уничтожить её во что бы то не стало, остальные смогли уйти. Из экипажа катера живы только механик и два матроса, командир и старпом были убиты ещё на берегу, что с остальными членами экипажа я не знаю, единственное орудие с пробитым осколками откатником сиротливо стоит на носу задрав свой ствол к негостеприимному небу, возле зенитного пулемёта «максим», припав к прицелу, устроился Гришка.

Повышение я получил уже на второй день после высадки, когда во время совещания штаба батальона, на которое я опоздал, в наскоро отрытую землянку угодила авиабомба, оставив меня самым старшим командиром на плацдарме, так и стал, насквозь гражданский моряк, самой крутой шишкой среди морских пехотинцев. А начиналось всё совсем не плохо…

Почти шестьсот человек собрал Северный флот в отдельный батальон морской пехоты. Экипажи стоящих на ремонте судов, подводники, мотористы, канониры, радисты — кого тут только не было. Вооружены все были разномастно, одеты кто во что горазд, но настрой был у всех отличный, тут все были добровольцы, кроме меня и моего экипажа. На знакомство и слаживание нам отвели только четыре дня и практически без подготовки посадили на корабли.

На южном берегу губы Западная Лица должен был быть высажен тактический десант в составе нашего батальона. Высаживал десант отряд кораблей Северного флота в составе трёх сторожевых кораблей, двух тральщиков, четырёх сторожевых катеров и трёх катеров «малый охотник». В отряд артиллерийской поддержки входили эсминец «Куйбышев», три сторожевых катера, также для поддержки были выделены береговые батареи флота. Воздушное прикрытие состояло из десяти истребителей. Командовал силами высадки капитан первого ранга Карпов. Причиной этого десанта было то, что тридцатого июня противник захватил плацдарм на восточном берегу реки Западная Лица до десяти километров по фронту и восемь километров в глубину, из-за чего создалась реальная угроза Мурманску — враг в любой момент мог возобновить наступление на город. Советский плацдарм должен был располагаться напротив немецкого. Этим бы создавалась угроза для автомобильной дороги, по которой немцы снабжали свой плацдарм и его полной блокады, а при благоприятном развитии операции возникала возможность его полного уничтожения. Одновременно с основным десантом предполагалась высадка и отвлекающей разведывательной группы в количестве пятидесяти человек в районе мыса Пикшуев.

Западная Лица (она же Большая Лица или просто Лица). Эта река впадает в одноимённую губу Мотовского залива Баренцева моря. Губа Западная Лица — это узкий залив-фьорд, Один из самых крупных заливов северного побережья Мурманской области вместе с Кольским заливом, Ура-Губой и губой Печенга. Расположен он в двадцати пяти километрах к востоку от полуострова Рыбачий в акватории Мотовского залива. В этих местах и развернулись самые кровавые бои сорок первого года.

Мы шли по морю на катерах, впервые за много лет — в качестве пассажиров. При выходе из порта корабли заняли свои места в кильватерной колонне. Впереди шёл эсминец, за ними следуют тральщики. Замыкают колонну катера и морские охотники. Пройдя фарватер, все корабли по сигналу флагмана перестраиваются в заранее определенный походный ордер. На палубе нашего катера яблоку негде упасть и только возле орудий и пулемётов оставалось свободное пространство, так как они беспрерывно вертелись, выискивая в море и на небе цели. Я был одет в черный бушлат, в черные кожаные перчатках и черную кубанку с «крабом» вместо кокарды, за моей спиной висел автомат, а пояс оттягивали подсумки с дисками, пистолетом и подаренной когда-то старшим механиком финкой, на плече болтался планшет. Недалеко устроился весь мой экипаж, который я не стал делить, сформировав из него отдельный отряд под командованием Сидоренко, Изя стал замполитом роты. Катер глубоко сидел в воде от перегруза, кроме десантников он был битком забит боеприпасами и провиантом. Люди молчали, только тихий шум мотора катера нарушал тишину полярной ночи. На ходовом мостике открыта радиовахта на ультракоротких волнах, обычно мы всегда так делаем при совместном плавании кораблей, не изменили этой традиции и сейчас, когда мы стали пехотой. Радист, старший краснофлотец Гусев, поставив недалеко от меня рацию, устанавливает связь с руководством отряда. Мы идём ночью и связь важна как никогда.

Переход проходит в сложных метеорологических условиях. Подувший резкий студеный северо — западный ветер к полуночи достигает шести-семи баллов. На крупной волне особенно трудно приходится сторожевым катерам. Ход отряда уменьшается с шестнадцати узлов до четырнадцати. Но сплошная облачность и плохая видимость нам на руку — отряд скрытно подходит к месту высадки.

— Слышь старшой — позвал меня командир катера — готовьтесь, подходим!

— Приготовится к высадке! — командую я, перевесив автомат на грудь. Так-то все готовы, каждый знает, что ему делать, передняя группа из десяти человек, которая расположилась на носу катера, пойдёт вперёд и будет прикрывать высадку, остальным предстоит поработать грузчиками, вещичек у нас с собой много и все нужные.

По сигналу флагмана корабли перестраиваются в боевой ордер для стрельбы по берегу. В три часа ночи мощные артиллерийские залпы с эсминца и сторожевиков разрывают ночную тишину. Артподготовка длится около пятнадцати минут. Затем к берегу устремляются морские охотники со штурмовым отрядом на борту. Эти парни должны расчистить нам дорогу.

До обстрела места высадки нашими кораблями, там было спокойно, лишь изредка в небо взвивались осветительные ракеты. Но как только отряд корабельной поддержки открыл огонь, впереди стало светло как днем: начала бить вражеская береговая артиллерия, над акваторией повисли гирлянды ракет. Они освещали не только наши корабли, но и круглые поплавки открытых боновых заграждений. Сами фрицы облегчили десант, указав нам проходы.

Первым к берегу подходит катер разведчиков. На его борту находилась группа морских пехотинцев в составе четырех отделений — двадцать восемь человек. В каждом отделении имелся ручной пулемет, у всех бойцов были автоматы, гранаты, ножи. Катер высадил группу прямо на скалу, где стояли фашистские противотанковые орудия. Расчеты орудий, застигнутые врасплох, не успели добежать до пушек. Овладение батареей заняло всего пять минут. Несмотря на ожесточенный огонь противника, быстро высадили десантников и другие катера. Штурмовой отряд, поддержанный огневыми средствами морских охотников, в коротком упорном бою выбил егерей с побережья, расчищая место для основного десанта. По сигналу командира отряда высадочных средств к берегу начали прорываться катера сторожевики.

Я до рези в глазах всматриваюсь в береговую черту, мне страшно, ноги предательски трясутся. Между тем сопротивление на берегу усилилось. Вскоре положение стало настолько тяжелым, что члены немногочисленных экипажей катеров сформировав штурмовые группы для поддержки отряда разведки, уходят на берег, они делают всё, чтобы основные силы достигли побережья без потерь.

Наш катер набирает скорость. Капитан направляет его прямо в гущу боя. Проходим боновые ворота в заграждении. Вижу, что берег относительно свободен, только несколько человек подтаскивают к кромке воды раненых. Теперь артиллерийско — минометный огонь врага сосредоточен на наших катерах. Вокруг катера все чаще поднимаются ввысь каскады воды от разрывов снарядов и мин. А вот навстречу нам тянутся желтые трассы пуль. С каменистого берега, левее места высадки в нас бьют два пулемета. Слышу свист и щелчки пуль о корабельный металл, кто-то вскрикивает и падает на палубу. Орудие и пулемёты катера переносят огонь на открывшиеся огневые точки, поливая берег огнём. Пулеметы замолкают. Но мины падают все гуще и гуще. Одна разрывается совсем близко, обдав мостик веером брызг. От подавления ближних огневых точек противника сейчас во многом зависит выполнение катером своей основной задачи. Поэтому артиллеристы и пулеметчики катера стремятся не дать врагу прицельно стрелять по себе, а потом и по высаживающейся морской пехоте.

Средним ходом приближаемся к месту высадки. Капитан стопорит машины, а потом даёт и «малый назад». Мы ткнулись носом в берег. Еще не поданы сходни, а группа прикрытия уже прыгает в воду и тут же вступает в бой. Они устанавливают пулеметы и открывают плотный огонь по выявленным огневым точкам егерей. Не обращая внимания на разрывы снарядов и мин, морские пехотинцы и экипаж катера выносят тяжелые ящики с боеприпасами. Себя погрузо-разгрузочными работами я не утруждаю, а махнув рукой Сидоренко и хлопнув по плечу радиста, бегу по палубе и прыгаю на берег, вскоре возле меня собираются все командиры взводов и я просто жестами указываю им направления движения, говорить невозможно от стоящего вокруг лязга и грохота.

Швартовка корабля и высадка десанта заняли не более пятнадцати минут, мы только покинули палубу, а матросы уже принимают на борт раненых и отходят, им предстоит совершить ещё несколько рейсов, так как эсминцы и тральщики к берегу подойти не могут, а на их палубах ожидают своего часа остальные силы десанта.

Но спокойно отойти от берега сторожевику не дали, на палубе взрывается миномётный снаряд, расчёт орудия падает как подкошенный, скрывается из виду и командир корабля, его место тут же занимает кто-то из помощников и сторожевик продолжает движение, на палубе суетится аварийная партия с огнетушителями и санитарными сумками. Всё это я вижу мельком, у меня других забот полон рот. Мы застыли на берегу, и продвижения нет! Так нас всех тут выкосят, нужно срочно заткнуть миномёты! Все ждут от меня команд, решений, а я полный профан в военном деле! Краска стыда за свою неопытность заливает мне лицо, хорошо, что сейчас ночь и никто этого не видит! Гнев и раздражение за свою беспомощность пересиливают страх и я, встав в полный рост, ору во всё горло боевой клич моряков.

— Полундра! Вперед братва! — не оглядываясь назад я бегу в ночь, прямо на вспышки немецких пулемётов, а за моей спиной, подхватив боевой клич, вырастает черная стена «мокрых» пехотинцев. Большинство заменило шапки ушанки, бескозырками, из-под распахнутых ватников виднеются полосатые матросские тельники.

Я никогда не забуду эту ночь и свою первую рукопашную схватку. От вспышек из дула автомата, из которого я время от времени стреляю, я почти слеп и только чудом не падаю, спотыкаясь об острые камни, я бегу и ору благим матом, потому что мне чертовски страшно. Несколько раз пули и осколки дергают меня за одежду, но я пока цел. Невысокая каменная стена появляется неожиданно, и я с разбегу перелетаю через неё, всем своим весом впечатавшись в что-то мягкое и упругое. Кто-то орёт прямо мне на ухо полным ужаса и страха голосом на немецком языке, холодные руки впиваются в моё горло. От неожиданности я выпускаю из рук автомат и пытаюсь отцепить от своей шеи эти клещи, но у меня ничего не выходит. Несколько секунд мы боремся, а потом я, уже практически теряя сознания от нехватки кислорода, нащупываю на поясе финку и без разбора наношу ей удары куда придётся, железная хватка ослабевает, и я вырываюсь из объятий немецкого солдата и пытаюсь отдышатся, а вокруг творится ад. Маты, крики, стоны, схватившиеся в смертельной схватке люди путаются убить друг друга чем придётся и попало под руку. Рядом со мной огромный немецкий солдат подмял под себя фигуру в черном бушлате и бьёт её своей каской, моряк сопротивляется из последних сил, подставляя под удары руки, я нащупываю на поясе ТТ и стреляю в затылок егеря. Через минуту магазин пистолета пуст, а рядом со мной компактная группа из десяти человек, наш участок зачищен, все немцы мертвы, но за поворотом небольшого каменного хода бой продолжается, и мы бросаемся на помощь братишкам.

Мы взяли уже третью линию обороны и прорвались глубоко вперёд по каменистым сопкам, прежде чем залегли под плотным огнём нескольких пулемётов, дальше нам хода нет, мы сделали всё что смогли. Высадка была произведена успешно. Действуя дерзко и неожиданно, чёрная лавина морской пехоты смела заслоны егерей и довольно далеко продвинулась, прежде чем встретила серьёзное сопротивление. Десанту удалось занять довольно значительный плацдарм.

Моей роте досталась для обороны голая сопка, в самом центре плацдарма, теперь это КП батальона. Сопка как сопка, если бы она не состояло сплошняком из камня и вечной мерзлоты, густо засыпанной снегом. Мороз в минус двадцать пять только добавлял приятных ощущений. Окоп не вырыть, блиндаж не построить, дров для обогрева нет, а люди одеты кто как. Короткую передышку, что дали нам немцы, мы используем что бы выложить из камней укрытия, рыть мёрзлую землю невозможно.

— Жрать будешь? — рядом со мной падает Гриша, перебежав из своего окопчика, в который превратили воронку от снаряда, пули с запозданием бьются в камень, выбивая искры и осыпая нас осколками — тепленькая, за пазухой весь день носил!

— Точно не в штанах?! — с сомнением говорю я, разглядывая подозрительно теплую банку тушёнки, мы на плацдарме уже пятый день, спим и едим урывками, адский холод кажется проник в каждую клеточку моего тела и горячего поесть очень хочется.

— Да жри, не бойся, я что, без понятий что ли? — обиделся Гриша — я тут понимаешь весь день этот кусок льда отогревал для любимого командира, а он нос воротит!

— Лады, открывай, шутила я, как любил говорить Рома, помнишь такого? — хмыкнул я, доставая ложку.

— Как не помнить, мудрый был человек, он ещё тогда знал, что Витька дурак. Был бы умный мы бы сейчас тут жопу не морозили — язвит боцман, вскрывая консервы — чего там слышно то?

— Теперь я с Ромой согласен, дурак и есть — вздыхая соглашаюсь я — а командиры наши как обычно, обещают подкрепление, боеприпасы и горячую жратву с теплой одеждой.

— Уже пятый день обещают уроды! — вздыхает Гриша и выглянув из-за камня начинает материться — да что бы вам морского ежа поперёк горла, пожрать нормально не дадут козлы горные! К бою!

Я с сожалением смотрю на начавшее застывать мясо и беру в руки автомат, толкая ногой заснувшего корректировщика. Похоже нам опять сейчас придётся отбивать атаку, кажется уже шестую за сегодня…

Мы держались почти десять дней. К плацдарму стягивалось всё больше и больше сил врага, а наши ряды редели. Погиб Изя… Нет не Изя, а Израиль Коган, герой подорвавший себя гранатой вместе с окружившими его егерями, получил тяжёлое ранение Иваныч, его только чудом удалось эвакуировать с плацдарма, погибли трое бойцов из моего экипажа… Укрепившись, бойцы вели упорную оборону, отбивая по несколько атак врага в день. Корабли флота и артиллерия как могли оказывали артиллерийскую поддержку десанту. Снабжение плацдарма велось крайне нерегулярно, по морю, под бомбёжками и огнём противника. Нас засыпали бомбами каждый день, немногочисленные истребители с красными звёздами почти ничего не могут сделать для нашей защиты. Только редкие катера прорывались к нам, не получив повреждений. Нас теснили день ото дня, пока мы не упёрлись в берег. Уже стало очевидным, что на сухопутном фронте без дополнительных сил выбить противника за Западную Лицу невозможно. Поэтому в этот день было принято решение об эвакуации десанта. Операция была произведена отлично, силами десяти сторожевых катеров и девяти морских охотников, под прикрытием дымовой завесы. Оставшийся в живой личный состав батальона (девяносто шесть человек), со всем вооружением и снаряжением, погрузился на катера и смогли благополучной уйти. Я и заслон из тридцати добровольцев, и корректировщик артиллерийского огня, прикрывали эвакуацию до последнего, и практически прямо во время боя грузились на последний морской охотник, который оставался с нами. Когда погиб почти весь экипаж катера, я поднялся на его мостик и теперь управляю незнакомым мне судном.

— Звезда нам похоже командир — весело рассмеялся неунывающий Гришка — а ничё, хорошо погуляли! За такое и умереть не страшно.

— Там не сдохли, и тут не сдохнем! — стиснув зубы от злости возразил я, приноравливаясь к управлению катером — тут на катере только заговорённые остались, хрен им, а не Витька Жохов! Спорим на пузырь, что мы сможем вырвать?

— Хитрый ты командир, то есть пузырь только я тебе буду должен при любом раскладе? Как ты мне его отдашь, если нас на дно пустят? — заржал Гришка — а и согласен я, спорим!

По всем расчетам, по теории вероятности, по всем тактическим и оперативным нормам, наш катер должен был погибнуть. Поочередно пикируя на катер, фашисты сбрасывали на него бомбы, предназначенные для эскадренных миноносцев. Стоя у штурвала, я маневрировал как мог, буквально кожей чувствуя момент, когда нужно взять руль влево или вправо, или застопорить ход. Со скоростью почти тридцать узлов, катер практически ложился бортом на воду, совершая очередной манёвр. Бомбы сыпались одна за другой. В течение получаса катер ни минуты не оставался на одном курсе. Не раз и не два он почти целиком выскакивал из воды, подбрасываемый силой взрывов, падавших неподалеку бомб. Осколками были повреждены мостик и рубка, два мотора из трёх, руль, разбита радиостанция, при чем сидящего возле неё корректировщика выбросило взрывной волной за борт, чудом он зацепился за обрывок леера и с помощью подоспевших на помощь моряков смог подняться на палубу. Гриша стрелял из пулемёта без перерыва, прерываясь только на то, чтобы сменить ленту. Когда два из трех моторов были повреждены, действовать пришлось с помощью только одного мотора: то давая полный ход вперед, то стопорить мотор, то давать задний ход. Разозленные пилоты спускали свои самолёты всё ниже и ниже, чтобы наверняка положить смертельный гостинец в юркий катер, и это стоило одному из них жизни, слишком низко сбросив свой груз, он подорвался на своей же бомбе. Когда последний из Юнкерсов скрылся за горизонтом, я только молча сполз по переборке, сил стоять уже не было. Прошло всего полчаса, а мне казалось, что я вечность стоял на мостике этого разбитого катера. Адский десант закончился, теперь предстояло только попытаться дойти до своих на одном моторе медленно тонущего от множества подводных пробоин катера, который не имел управления. Но это уже сущие мелочи, после того что было — легкая прогулка по городскому пруду в воскресный, солнечный день. Я выжил!

Поредевший батальон стоял в строю, все те, кто остались от десанта и могли стоять на ногах. Нас вышло из боя больше сотни, но сейчас тут стоят от силы человек семьдесят, остальные в госпиталях. Целым остался только каждый десятый из шести сотен морских пехотинцев. Флот за десять дней потерял сотни прекрасных специалистов, которые годами оттачивали своё мастерство. Мы в Мурманске, городе, который как кость в горле фашистам, и они делают всё, чтобы стереть его с лица земли вражеской авиацией. Хорошее зенитное прикрытие имеет только порт, а вот сам город получает по полной программе. Десант сейчас в порту, именно сюда доставили мой батальон катера Северного флота, и именно сюда я привёл полузатопленный и весь разбитый «малый охотник». Что с нами делать первое время никто даже и не знал, не рассчитывало командование, что мы сможем вырваться и поэтому, получив горячую пищу и медицинскую помощь, бойцы ждали решения своей судьбы почти два дня, они спали, порой не просыпаясь даже на приём пищи. За это время моряки продолжали выбывать из батальона, адреналин отпустил людей, и ослабленные организмы брали своё, многие переоценили свои силы. Простуды, обморожение, воспалившиеся раны, вырывали из наших рядов одного человека за другим. Только сегодня я получил приказ из штаба Северного флота и по этому поводу построил свой батальон.

— Здорова орлы! — начал я, остановившись посреди строя, так, чтобы всем меня было видно и слышно — За проявленное мужество и героизм, командование Северного флота выражает вам свою благодарность! Все отличившиеся представлены к государственным наградам! Мы сделали большое дело, оттянули на себя все резервы врага на нашем участке фронта, позволив передовым частям закрепится и построить надёжную линию обороны! Мы свою задачу выполнили, и не наша вина, что к нам не пришло подкрепление! Сейчас же настала пора послужить там, где мы нужны больше всего, поступил приказ — наш батальон расформирован. Всему личному составу предписано вернутся к местам службы! Выдвигаемся в Архангельск завтра, там же каждый из вас получит и своё предписание! Если вопросов нет, то после построения приступить к подготовке для посадки на транспорт. От меня лично хочу сказать спасибо вам братва, я был горд командовать вами и воевать плечом к плечу, мы теперь все братья, и наше братство скреплено пролитой кровью, каждый из вас может на меня рассчитывать в любое время! Всё, разойдись!

Суровые лица морпехов расплылись в улыбках, со всех сторон посыпались взаимные заверения в дружбе и готовности помочь. Несмотря на то, что тут в основном стояли только добровольцы, весть о том, что они вернутся на свои корабли, людей обрадовала, одно дело быть готовым идти в атаку из патриотических чувств, а другое дело лично в таких боях участвовать. Суровая действительность многим вправила мозги на своё место. Да и не умели мы воевать на суше, ведь кроме личной храбрости нужны ещё и навыки со знаниями, сколько потерь можно было бы избежать, знай мы как правильно нужно действовать. Бесстрашие и самоотверженности флотских добровольцев позволили нам занять плацдарм. В самые решительные моменты, контратакуя фашистских егерей, моряки шли во весь рост под пулями на врага. Было ясно, что это приведет к лишним, ненужным жертвам. Увы, на все уговоры бойцы батальона морской пехоты отвечали одно и то же: таковы, мол, морские традиции, пусть, мол, фашисты — кто из них уцелеет — запомнят советских моряков!.. Самым пагубным в батальоне оказалась боязнь передвигаться, пригибаясь или ползком. Только во весь рост!.. Эта безудержная удаль моряков вызывала панику среди фашистских егерей и обращала их вспять, и она, к сожалению, стала основной причиной безусловно больших лишних потерь. Многие, очень многие флотские добровольцы сложили свои головы на сопках Заполярья, прежде чем наш батальон морской пехоты приобрел хоть какой-то опыт боевых действий на суше и необходимую предусмотрительную осторожность.

По прибытии в Архангельск меня без промедлений вызвали в штаб флота. Шёл я туда неохотно, предвидя новое посещение особого отдела, но как оказалось вызывал меня лично командующий флота Головко. Это новость мне тоже радости не добавила, каждое посещения людей в больших званиях, в моей недолгой истории ничем хорошим не заканчивалось, одно было мне ясно, сейчас решится всё: и та история с заводом, и наш неудавшийся десант.

Адмирал, выслушав мой доклад молча встал и подойдя в плотную протянул мне руку.

— Досталось тебе и твоему батальону лейтенант. Но молодцы, справились! Это конечно всё было предпринято от большой нужды, сколько людей грамотных потеряли! Как настроение бойцов?

— Настроение отличное, готовы к выполнению любого приказа командования! — браво отрапортовал я, абсолютно не чувствуя той уверенности, которую сейчас выражал.

— Это хорошо… — протянул адмирал, а затем поднял трубку телефона и произнёс — пусть Кучеров зайдёт!

Я стоял по стойке смирно в кабинете прославленного адмирала, а за моей спиной открылась дверь и в кабинет зашёл начальник штаба флота и незнакомый мне кап раз. Они молча положили на стол адмирала паку для документов и несколько картонных коробочек.

— Моим приказом, старшему лейтенанту Жохову досрочно присвоено звание капитан-лейтенант. Это не всё, в штабе затерялись на тебя Жохов две награды, которые тебе должны были вручить еще месяц назад. По представлению Тихоокеанского флота ты награждён орденом «Красного знамени» за проводку каравана по Северному морскому пути и по представлению штаба Северного флота — медалью «За отвагу», за снятие мин в фарватере порта Архангельск. Почему так получилось сам должен понимать. От себя добавлю, что по итогам действия твоего батальона я тебя представил к званию «Героя Советского Союза»! Кроме того за проводку каравана и снятие мин и на твой экипаж награды имеются, их вручишь сам — никто мне орден и медаль на грудь прикалывать не стал, по мере того, как командующий говорил, начальник штаба передавал мне коробочки с наградами. Я стоял ошарашенный, такого я точно не ожидал. Значит эпопея с заводом закончилась? Прямо спросить я не мог, но судя по тому дождю из наград и внеочередного звания — так оно и есть.

— Служу Советскому Союзу! — только и смог ответить я, но тут же опомнился и обратился к адмиралу — разрешите вопрос товарищ вице-адмирал?

— Хорошо служишь, все бы так! Спрашивай! — благосклонно кивнул командующий.

— Мною были написаны представления на награждение бойцов моего батальона… — договорить мне не дали, начальник штаба перебил.

— Не переживай капитан, всех твоих наградим, кто достоин. На Когана, Карпова и ещё двоих тоже представления на героя ушли, даст бог утвердят — он по-доброму усмехнулся и взглянув на Головко, который ему одобрительно кивнул, продолжил — ну а теперь с твоим новым местом службы, примешь командование отрядом тральщиков в пятом дивизионе вспомогательных судов. Отряд будет состоять из двух переделанных рыболовецких траулеров и твоего «Шторма». Переоборудование судов и ремонт твоего тральщика как раз заканчивается, хватит вам по сопкам бегать, пора и на море показать на что вы способны.

— Разрешите просьбу? — наглеть так наглеть!

— Просьбу? Ну давай, только учти, отпуска не будет! Идёт война, не до отдыха — прищурившись смотрит на меня Головко.

— Об отпуске не прошу, прошу разрешения сформировать экипажи отряда из бойцов моего батальона! — выдал я. На моём тральщике сейчас вакансий дохрена и больше, нас всего то двенадцать осталось, а на «рыбаках» помимо мобилизованного экипажа нужно много опытных специалистов, от канониров до радистов.

— С боевыми товарищами расставаться не хочешь? — понятливо кивнул Головко — это правильно, пусть так и будет! Разрешаю формирование экипажей из бывших десантников!

Я вручал награды своему экипажу уже на «Шторме». Наш бывший китобоец преобразился, раны боевого буксира были аккуратно заделаны, надстройка восстановлена, установлено новое орудие на корме, появился бомбометатель. Тральщик сверкал свежей краской. Торжественное построение превратилось в панихиду, больше половины коробочек так и остались не врученными… Новые члены экипажа знакомились с кораблём, а я знакомился с командирами и командами новых тральщиков своего отряда.

Два бывших рыболовных траулера были похожи как две капли воды. РТ-411 «Ненец», и РТ-309 «Мудьюжанин». Тип «Смена». Водоизмещение тысяча двести тонн, дина пятьдесят три метра, ширина девять метров, высота борта четыре с половиной, осадка почти пять метров. Паровая машина мощностью шестьсот пятьдесят лошадиных сил, скорость девять с половиной узлов, дальность действия четыре тысячи пятьсот миль. Вооружение: две пушки семьдесят шесть миллиметров, два зенитных автомата двадцать миллиметров и два пулемёта «максим». Две мачты, высокая труба, низкая, но широкая надстройка. Экипаж сорок два человека. Командирами тральщиков стали их капитаны, которые получили звания младших лейтенантов. Тихоходные суда с большой осадкой никак на роль тральщиков и даже сторожевиков не подходили, видимо перевооружили их от безысходности.

Для знакомства мы все собрались в штабе дивизиона, который возглавлял довольно молодой кап два с фамилией Окунев. Раньше наш командир командовал подводной лодкой, и видимо это назначение должно было быть для него повышением, но он так не считал. Дивизион состоял из семи мобилизованных кораблей, которые были разбиты на два отряда. Четыре тральщика были переделаны из «Смен», мой китобоец, и ещё два бывших рыболова непонятной конструкции, по мне так ещё дореволюционной постройки. Из всех судов нашего дивизиона на боевой корабль походил только «Шторм», хотя размерами он значительно уступал другим тральщикам. Ну и командир «Шторма» выглядел представительнее других, два ордена и медаль на кителе приковывали взгляды всего собрания, отвлекая внимание о командира, на что Окунев только морщился как от зубной боли, но молчал. Я же вёл себя скромно, не желая начинать знакомство с новым начальством с конфликта.

— Значит так, все вы уже успели шапочно познакомиться, а более обстоятельно узнаем друг друга в ходе боевой работы. А работы у нас будет много! — начал Окунев, как только все заняли свои места и гул от взаимных приветствий угас — наши задачи обширны, а сил для их выполнения не так уж и много. Мы должны производить контрольное траление выделенного нам района, будем ходить в дозоры, сопровождать караваны и проводить их в порт и из порта с парован-тралом. Кроме того, в нашу задачу входит зенитное прикрытие караванов и места нашего базирования в порту! Опыта у нас ни у кого нет, за исключением, наверное, капитан-лейтенанта Жохова, и нам придётся его получать прямо во время боевых выходов. Коротко хочу остановиться на тральщике «Шторм» и его команде. Этот тральщик уже успел хорошо отличиться во время войны, провел несколько караванов, снял семнадцать якорных мин, сбил два фашистских самолёта, его экипаж в полном составе участвовал в крайнем десанте на захваченный врагами берег. Прошу всех брать пример с этого славного экипажа товарищи! Биться с врагом также отважно и умело как делает это «Шторм»! Надеюсь, что товарищ Жохов поделиться своим опытом с боевыми товарищами? — Окунев перевёл взгляд на меня, и я согласно кивнул, не считая нужным вскакивать и орать «так точно!», кап два поморщился, но и в этот раз промолчал — теперь по предстоящим боевым задачам, прошу всех открыть карты…

Наш «Шторм» выходит не первое боевое траление после ремонта, но трал у нас необычный — вместо него железная баржа, забитая металлоломом, магнитное поле, которой усиливалось током от специального движка. Сегодня мы тралим не обычные мины. Почти каждую ночь вражеские самолёты ходят над акваторией порта, засыпая её минами. Мины оказались необычными — донными, неконтактными. Вес ее заряда составлял триста килограмм особого сплава. Анализ взрывчатки показал, что она состоит из тротила, гексогена и алюминия. В корпусе мины в числе многих новинок инженер обнаружил прибор срочности и прибор кратности. Прибор срочности представлял собой обычный часовой механизм. Он включался в цепь замыкателя и заводился на определенное время — от пятнадцати минут до нескольких суток. В течение этого времени мина была безопасна, затем прибор приводил ее в боевое положение. Теперь начинал действовать другой прибор — прибор кратности, срабатывавший в зависимости от того, на какое деление он поставлен. Если, скажем, его ставили на индекс пять, то мина взрывалась при пятикратном прохождении над ней корабля или судна. Были выявлены и усложнённые типы этой мины, в которых помимо всего устанавливался и акустический взрыватель, который взрывался от шума винтов. Сила ее взрыва намного превосходила взрыв тротиловой взрывчатки.

Обнаружить магнитные мины нам удалось довольно быстро с помощью постов наблюдения. Но как их разоружить? Выход один, рискнуть тральщиком. По-хорошему нужны были деревянные катера, но и они на своих бортах имели множество металлических частей (ту же машину и винты), на которых реагировали мины, при этом их скорость не позволяла избежать поражения от взрывной волны, если взрыв происходил под баржей.

Выход нашли инженеры, для размагничивания кораблей в Архангельске была оборудована специальная станция. Под нее приспособили рыболовное судно с деревянным корпусом. На первых порах противомагнитную обработку кораблей практически выполняла группа командированных ученых с участием военных инженеров флота. Прежде всего размагничиванию подверглись подводные лодки, а после них — тральщики. Противомагнитную обработку прошел и наш «Шторм». Размагничивание корабля позволило плавать куда увереннее, но стопроцентной гарантии не давало. И вот теперь мы идём на контрольное траление, как тральщик с самой низкой осадкой и самой большой скоростью в дивизионе.

Таскать баржу скучно и страшно. Пройдя один галс, ты должен вернуться на него и сделать ещё не менее десяти проводок, прежде чем убедишься, что под тральщиком нет мин, а ожидание взрыва очень давит на нервы! Да и как можно быть уверенным, что прибор срочности включён? Ты можешь тут целые сутки баржу таскать, а на следующий день она встанет на взвод и погубит транспорт, за который ты отвечаешь, и значить тот же маршрут тебя ждёт и завтра, и послезавтра, и каждый день! Но я отдыхаю, наслаждаясь покоем, сижу на мостике и перечитываю письма от жены и бабушки, которых вчера получил целых пять! С начала войны я не получал вестей из дома и теперь разложив их по порядку, в зависимости от времени отправления, читаю новости из далёкого Владивостока. Всё нормально у них, это если кратко, но проблем тоже хватает. Тёща и брат Ирки ушли на фронт. Мама жены возглавила санитарный эшелон, который увёз ей куда-то под Москву, а Костик тянет лямку на Амурской флотилии, получив под начало бронекатер. Тесть так же и работает на железной дороге и мобилизации не подлежит, дети и бабушка в порядке, Ирка скучает и волнуется, сейчас она перевезла мою бабушку из деревни в нашу квартиру, а сама вышла на работу в госпиталь, работая там фельдшером. Тревожиться за меня жена и с каждым письмом эта тревожность всё ярче проступает наружу, писем от меня она не получила пока ни одного. Писем не получила, а вот похоронки на членов моего экипажа пришли! Я представляю, что она чествовала, когда встретила жену погибшего Ивана, и она сообщила Ирке о гибели своего муже, который всегда стоял на одном мостике рядом со мной! Ну ничего, я остался жив в той мясорубке куда закинула меня судьба, а значит жить буду долго, а письма дойдут, вот сейчас допишу очередное письмо, а когда вернёмся, сразу и отправлю, и буду отправлять каждую неделю! Мои размышления прервал мощный взрыв, который раздался прямо под буксируемой баржей. Шторм подбросило в воздух и на палубу и мостик полились потоки воды, заливая драгоценные послания, я выругался и поспешно убрал конверты за пазуху, соберись Жохов, война ещё не закончилась!

Лето тысяча девятьсот сорок второго года. Мы каждый день занимаемся боевой работой, рутина в принципе, дозоры, траление, встреча кораблей и проводка их через минные поля и по фарватеру в порт. Скучно но надо. Но не только боевой работой мы занимаемся, нашему дивизиону приходится выполнять разнообразные задачи, от доставки сменщиков на полярные станции и береговые базы, до буксировки барж, понтонов и цистерн. «Шторм» и мой отряд тральщиков работает на износ, заходя в порт только что бы бункероваться или пережить шторм. Конвои союзников идут в Мурманск один за другим, в обратную сторону идут конвои со стратегическим сырьем, наша расплата за «ленд-лиз».

Зимой конвои шли, не испытывая особых проблем, немцы почти не нападали на хорошо охраняемые караваны. За всё это время из пришедших в советские порты конвоев было потеряно только одно транспортное судно, несколько повреждено, повреждения получил один лёгкий крейсер и были потоплены ещё один крейсер и эсминец британцев, по сравнению с доставленным грузом — лёгкие и незначительные потери. Однако наступило полярное лето, проводка караванов становилась всё сложнее и сложнее, крайний конвой PQ-16 стартовавший из Рейкьявика двадцать первого мая в составе тридцати пяти судов, был самым большим из отправленных в СССР до этого времени. Обратный конвой QP-12 состоял из пятнадцати судов. Конвой сопровождали четыре британских крейсера, которые покинули его в двухстах пятидесяти милях юго-западнее острова Медвежий, опасаясь налетов немецкой авиации. Дальше конвой шёл сам. Несмотря на непрекращающиеся массированные воздушные атаки с одновременным применением торпедоносцев и пикировщиков, конвой дошёл до Мурманска и Архангельска, потеряв только семь судов. Обратный конвой прошёл без потерь. С одной стороны потери были большие, но с другой их сочли приемлемыми.

Дальнее прикрытие конвоев осуществляло соединение тяжёлых британских и американских кораблей, в состав которого входили даже авианосец и два линкора, ну а мы по мере своих сил эти конвои встречали, доводя их до места назначения, работая не столько тральщиками, сколько кораблями ПВО. К июню сорок второго года люфтваффе фактически захватили господство в воздухе и подвергает постоянным налётам Мурманск, в результате которых город, в котором очень много деревянных построек, сгорел, а порт был разрушен и фактически не в состоянии принимать суда.

Дела у меня обстояли хорошо, жизнь не преподносила пока никаких новых сюрпризов, служба шла по накатанной колее. Связь с семьёй наладилась, письма приходят регулярно. Всё у моих хорошо, все здоровы, а сыновья растут и ждут папу домой, сделанный запас продуктов позволяет им почти ни в чем не испытывать нужды, ну и тесть их не забывает, имея большой командирский паёк он исправно делиться с дочерью и внуками дефицитными продуктами. Я регулярно отправляю им послания, в которых как можно более скудно и скучно описываю свою работу. Плаваем мол, противника не видели, скучно и спокойно, когда китов били, было гораздо опаснее и веселее. Ирка хоть и прикидывается иногда дурочкой, мне не верит, это я болван виноват, написал ей о награждении, и она логично сделала вывод, что за «скучные» плавания не награждают, но я стою на своём, как можно меньше в своих письмах акцентируя внимание на войне. Так им спокойнее, а я не хочу вспоминать того, что было.

Пятого июля ничего не предвещало беды, нас собрали в штабе дивизиона для постановки очередной боевой задачи. Необходимо было встретить конвой союзников, и обеспечить его прикрытие от подводных лодок и авиации. Такие задачи мы получали постоянно, поэтому готовы были получить вводные и отправиться в море, особо не переживая за результат. Окунев задерживался, а мы все сидели и просто трепались кто о чём, попивая чай. Эту традицию, проводить совещания совмещая их с чаепитием, ввёл как раз Окунев, большой любитель этого напитка. Признаюсь, честно, иногда вместо чая мы и чего покрепче употребляли.

— У меня от трала лохмотья остались! — рассказывает командир тральщика «Ненец» — три мины за раз на корме практически подряд взорвалось! Думал триндец уже, сухих штанов на сменку не осталось, когда последняя взорвалась.

— Акустический порвало? — заинтересованно спрашивает командир второго отряда тральщиков.

— Нет, «змею» порвало, это всё взрывпатроны чёртовы! Шли бы с кошкой, всё бы обошлось, а эти мины на малой глубине стояли, как только минерп взрывом перебивало, так мина сразу и детонировала!

— Так, а по-другому как? — удивляюсь я, все мы уже тут опытные и постоянно этим опытом делимся между собой — мины не на тросе, а на цепи стояли, их кошкой не порвёшь! Ты скажи своему боцману, пусть запасок побольше берёт, а то не горже это, когда командир с обгаженными штанами на мостике стоит, плохой пример для команды!

— Иди в жопу Витя! Сам бы так попробовал, я бы на тебя посмотрел! — возмущается младший лейтенант.

— Да тут все пробовали уже, это у тебя в первый раз — хмыкнул я — привыкай, ты же тральщик, не всё же тебе пассажиров возить.

— А кто меня постоянно на перевозки ставит?! — возмутился капитан, который ожидал сочувствия и восхищения его подвигом, вместо подколок, но ответить я не успел.

— Так, все в сборе?! — Окунев влетел в кабинет имея необычайно загадочное лицо — отлично! Есть новости мужики!

Командир дивизиона вытащил из планшетки газету и потряс её перед собой, почему-то смотря на меня. В это время вестовой шустро сервировал стол, выставляя на него нехитрую закуску и стопки, посреди стола торжественно водрузилась бутыль с американским виски. Опять эту бурду пить?! Лучше бы самогон достал! Но вообще это совсем удивительно, обычно мы такие мероприятия совмещаем с подведением итогов работы, когда никому не надо выходить в рейс, а тут на постановке задачи бухать будем? Чего это он? Обычно флегматичный капитан второго ранга сейчас был очень возбуждён.

— Ну что ребята, поздравляю вас всех, и себя в частности с грандиозным событием! В нашем дивизионе первым во всей флотилии появился Герой Советского Союза! Президиумом Верховного Совета СССР этого высокого звания удостоен наш товарищ и сослуживец, капитана-лейтенант Жохов! Поздравляю Виктор! — Окунев хлопнул передо мной на стол газету, на развороте которой красовалась моя физиономия.

Вокруг одновременно загалдели капитаны тральщиков, на мои плечи посыпались дружеские хлопки, а я сидел как пыльным мешком пришибленный. Одно дело знать, что тебя представили к такой награде, а другое получить её на самом деле. Ведь сколько времени прошло с представления, больше полугода! Я уже и надежду всякую потерял, забыл про это даже, и вот на тебе! Я жадно читал короткую заметку, да, всё правильно, ошибки нет, Витька Жохов официально герой!

— Это дело надо срочно обмыть! — продолжил Окунев, махнув рукой вестовому и в стопки полилась янтарная жидкость. Улыбающиеся лица капитанов дивизиона стали ещё приветливее, они как один ухватили свои стаканы, алкаши проклятые — За Виктора!

Виски ухнуло в организм как в сухую землю, я даже не почувствовал вкуса, как во сне я смотрел на своих боевых коллег и думал о том, что в заметке я не нашёл фамилию Когана, неужели Изю прокатили с наградой? Я же почти ничего не сделал, чтобы получить эту звезду, а он погиб как герой. Нужно непременно выяснить в штабе флотилии судьбу направленного на него наградного листа!

— Честно скажу мужики, не ожидал! — откровенно говорю я — не сделал же ничего такого особенного, случайно всё получилось.

— Ну-ну, не прибедняйся Витя — засмеялся Окунев, разливая по второй — эх, обошёл ты всех в дивизионе с наградами, один себе все на китель повесил! Звезда, два ордена Ленина, Знамя, Отвага, а у нас только благодарности от командующего.

Договорить Окунев не успел, дверь кабинета открылась и начальник штаба дивизиона, не обращая на застолье внимание, вручил Окуневу какую-то бумагу и пока он её читал, сдёрнул со стола стопку командира и одним залпом засадил её в своё луженное горло. А затем обведя нас всех мутны взглядом, криво усмехнулся и сказал.

— Срочный приказ от командования, всем немедленно выйти в море, для оказания помощи конвою Q-17! Их немцы размотали по всему океану. Потоплена масса транспортов, выжившие пробираются к нам по одиночке.

— А их прикрытие?! — удивленно воскликнул один из капитанов.

— А их прикрытие дёру дало! Все корабли сопровождения рассредоточились и самостоятельно идут к нашим портам. Приказ адмиралтейства!

— Чего это они?! Совсем уху ели?! — не выдержал капитан, совсем не ласково отзываясь о союзниках.

— По данным разведки в море вышел «Тирпец», вот они и сдриснули! — зло ответил начьштаба — волки позорные! Мы должны разыскать выживших и отконвоировать их в ближайшие советские порты! Если от них останеться хоть кто-то…

— Так, застолье откладывается до возвращения на базу — ознакомившись с приказом Окунев обвёл нас всех взглядом — действовать будем поотрядно! Капитанам сейчас же получить метеосводку, карты района предстоящего поиска и выдвигаться на свои корабли, выходим по готовности!

— Бомбы — товсь! — я приказываю дать машине полный вперёд. «Шторм» раскачивается в бурном море как спичечная коробка, но это нам и помогает, рубку подводной лодки я заметил совершенно случайно, когда очередная волна оголила черную подводную башню всего на мгновение. Она на позиции и готова открыть огонь из своих торпедных аппаратов. Если она попадёт, то спасённый с таким трудом транспорт, забитый моряками с погибших кораблей, пойдёт на дно, или же погибнут мои боевые товарищи с «Ненца», который сейчас буксирует поврежденное судно. Я дергаю за ручку и над океаном начинает завывать сирена боевой тревоги.

Транспорт «Уинстон-Сэйлем» груженный танками мы нашли седьмого июля. Он был забит людьми, экипажи минимум трёх потопленных авиацией и подводными лодками судов нашли на нём спасение. В условиях плохой видимости «Уинстон-Сэйлем» сел на мель юго-восточнее мыса Северный Гусиный Нос. Транспорт уже был поврежден во время бомбежки, но команда предприняла всё для его спасения. Учитывая находку, «Шторм» и «Ненец» остались с транспортом, пытаясь снять его смели, а «Мудьюжанин» отправился на самостоятельный поиск.

Транспорт сидел «хорошо» и нам понадобился целый день, и весь наш опыт, для того, чтобы стащить его на глубину, однако сделать это удалось только тогда, когда поднялась волна и корпус транспорта раскачало разбушевавшееся море. Короткое обследование показало, что транспорт вполне пригоден к плаванию, вот только винты его были повреждены и отремонтировать их в открытом море не представлялось возможным. В этих условиях оставалось только одно — буксировать транспорт с помощью тральщика. Эту задачу я поручил «Ненцу», который не имел на борту глубинных бом и бомбометателей. Учитывая вероятную возможность нахождения в районе немецких субмарин, единственный корабль, который мог оказать им отпор, был «Шторм». Свежая погода, которая помогла нам снять огромный транспорт с подводной отмели, должна была помочь нам и безопасно доставить ценный груз до Архангельска, так как авиация в такую погоду не действует. И вот теперь только по счастливой случайности я заметил подлодку, которая уже была на боевом курсе и собиралась открыть огонь…

Расчёт бомбомёта БМБ-1, готовится к стрельбе, а на корме на тележках подкатывают малые глубинные бомбы БМ-1. Эту маленькую бомбачку с весом боевого заряда в двадцать пять килограмм применять в бою практически бесполезно, так как она не может нанести серьезного урона подводной лодке, мы их используем для разминирования донных мин, которые не срабатывают от прохождения трала. Больших глубинных бомб у нас не так уж много и все они будут выстреляны из бомбометателя. Но нам нужно если не уничтожить, то хотя бы спугнуть подводного «волка», а значить и БМ-1 подойдут. Понимая, что не успеваю, я доверчиваю тральщик и веду его на таран. «Шторм» самым полным ходом несётся на вражескую субмарину. Мы всё ближе и ближе и кажется, что столкновение не минуемо.

Волна проносит нас над рубкой лодки, мы её не задели!

— Разворот! — командую я, теперь надежда только на глубинную атаку!

Минная команда споро колотит глубины взрывов на бочках бомб, а «Шторм» заложив крутую циркуляцию возвращается к тому месту, где только что мы видели врага. Минеры уже сбрасывают цепи креплений.

— Первая серия — пошла! — ору я — бомбомёт огонь!

За кормой встают султаны разрывов, каждая бомба настроена на свою глубину, а бомбомёт забрасывает бомбу туда, куда мы не успели добраться. Взрывы отличаются, среди массы более мелких, поднимаются огромные султаны воды, от взрыва ББ-1. Но мелких много, они густо лежаться на том месте, где я не так давно видел рубку субмарины.

— Мы даем стране угля, мелкого, но дохрена — приговариваю я, любуясь на нашу работу, мы снова идём в атаку, а в это время транспорт и буксирующий его тральщик уходят всё дальше и дальше — Вторая серия — пошла!

— Есть попадание! — орёт возбужденный Сидоренко — смотри командир!

Я оборачиваюсь и вижу картину, от которой у любого моряка волосы встанут дыбом. На поверхности океана, глухо урча, лопались гигантские пузыри. Море вышибло напором воды остатки воздуха из отсеков подводного охотника. Появилось масленое пятно, всплыли какие-то обломки, вещи, мелькнул изуродованный давлением труп и тут же скрылся в волнах. Подводная лодка погибала, получив свою глубинную бомбу и, по-моему, это была как раз БМ, видимо мы попали по заряженным торпедным аппаратам и торпеды сдетонировали.

— Разворот! — командую я — палубной команде с баграми на борт, поднять обломки на палубу!

Нам нужны доказательства победы, иначе нам могут не поверить, подойдёт всё, от трупа немецкого моряка, по газеты на немецком языке, а ещё лучше любой предмет с название погибшей лодки. Гришка со своими бойцами ловко орудует баграми, вытаскивая на борт всё что попалось под руку и рискуя свалится в море. Штормит сильно и палубу то и дело захлёстывает волна.

— Медицинская сумка, планшет и форменка! — докладывает мне боцман, передавая в руки мокрую немецкую полевую сумку, я тут же открываю её и радостно улыбаюсь. Это письма погибшего подводника, а значит доказательства получены!

Возможно мы и не уничтожили лодку, но на свой счёт её запишем. Почему возможно не уничтожили? Да потому что немцы не дураки, и у них давно на вооружении стоят торпеды обманки, заряженные сжатым воздухом и всяким мусором и даже замороженными трупами, чтобы ввести в заблуждение вражеских моряков. Запустив такую торпеду, которая взрывалась недалеко от залёгшей на дне субмарины, немецкие подводники избавлялись от назойливого внимания охотников и спасали свои жизни и лодку, чтобы в дальнейшем снова терроризировать транспорты проходящих мимо конвоев.

— Чё Ганца не выловил, али Фрица какого? — из природной вредности ворчу я на Гришку.

— Побойтесь бога, гражданин начальник, на фрицев и ганцев сейчас не сезон, да и прикормка у нас не та, сразу их на мелкий фарш перерабатывает — ржёт боцман — да плавали там куски мяса, нахрена они нам? После них только палубу потом драить. Или тебе достать?

— А и то верно — подумав соглашаюсь я — нечего палубу моего тральщика всякой гадостью пачкать!

«Шторм» догонял сопровождаемый транспорт, минёры пополняли стеллажи с глубинными бомбами, а бывшие китобойцы привычно осматривали открытое море, только вот теперь нам нужно вовремя заметит вражеские перископы, а не фонтаны китов, и от того как мы будем внимательны, зависят сотни жизней…

Десятого июля я улетел в Москву на награждение. Транспортный самолёт в сопровождении истребителей вез на большую землю группу моряков удостоенных высоких наград, штабное начальство и учёных, которые оказывали помощь флоту в налаживании установок размагничивания кораблей.

Мы только девятого числа вернулись из трудного и опасного поиска разбитого конвоя, приведя в Архангельск четыре, собранных по пути, союзных транспорта. Помимо буксируемого «Ненцем» сухогруза с танками, в ледяном поле возле Новой земли мы нашли и три американских корабля, которые спасались от немецкой авиации тем, что за один день перекрасили палубы и надстройки своих судов в белый цвет и вплотную стали к кромке льдов. Маскировка была настолько удачной, что проходившие неподалёку немецкие самолёты разведчики не смогли их обнаружить. Выждав несколько дней транспорты собирались двинуться в Архангельск, но «Мудьюжанин» нашел их раньше и присоединил к нашему каравану. Ещё дважды на всём пути маленький караван подвергался атакам подводных лодок противника, и «Шторм» выходил на перехват немецких субмарин, но потопить больше так никого и не смог. Глазастые китобои вовремя замечали перископы подлодок и немцем ни разу не удалось прицельно отстрелятся по конвою, хотя несколько жутких моментов нам и пришлось пережить, когда торпеды проходили мимо тральщика в сторону охраняемых судов. Больше одной атаки немцы делать не успевали, потом на них сыпались глубинные бомбы, вынуждая отступить или залечь на дно. Каждый раз во время этих атак капитан «Мудьюжанина» выводил свой тральщик параллельным курсом каравана, прикрывая их корпусом советского корабля от торпед, готовый пожертвовать жизнью ради доставки в порт стратегического и такого нужного на фронте груза. Тяжелый и изматывающий поход был, больше конечно психологически. Возле той же Новой земли «Мудьюжанин» принял к себе на борт и спасённых из трёх шлюпок. Некоторые спасённые моряки, за этот рейс тонули уже по три раза, их подбирали, но судно спасатель уже через несколько часов получало в борт торпеду или авиабомбу и шло на дно и снова несчастные спасались в шлюпках, пока очередной попутный транспорт не подбирал их, что бы так же как и предыдущие утонуть через некоторое время. Теперь эти люди были в состоянии близкой к истерике и поднимаясь на борт тральщика, тут же занимали палубу возле спасательных средств, не веря, что и этот советский тральщик дойдёт до порта. Но мы справились, авиация противника нас не беспокоила, хотя самолёт разведчик почти всё время висел на горизонте, сопровождая наш путь.

Измотанные и уставшие мы прибыли в порт, и меня тут же огорошили новостью, что через несколько часов вылет. Вместо отдыха я провёл это время на вещевом складе флотилии. Новая форма, кортик которого у меня до этого никогда не было, новые сапоги, ботинки, фуражка, всё это пришлось подбирать, примерять и перешивать прямо во флотских мастерских. Никогда не любил ходить по магазинам, а тут прямо что-то вроде этого и вышло, замучили меня прямо.

— И так сойдёт! Отвали от меня ирод! Я уже час только штаны получаю! Совесть у тебя есть?!— отбиваюсь я от старшины, который пытается найти мне брюки как можно шире. Мода сейчас такая, нужно по юбке на каждой ноге носить. Но я померил уже шесть пар и настроение это мне не прибавило.

— Та смотрите тащ каплей, красота то кака! — усатый здоровенный старшина с умилением смотрит на безразмерные штаны, которые только из уважения ко мне достал из каких-то своих сверхсекретных запасов — эт же специально шили, не фабричная выделка! Только для вас!

— Да там в каждой штанине по два таких как я поместиться! Ты чего, хочешь меня опозорить гадёныш?! Как я в этом в Кремль пойду?! Издеваешься?! Да я тебя… Я тебя сейчас пристрелю к чертям собачим! Или ещё лучше, попрошу, что бы тебя ко мне на тральщик перевели, у нас минёров как раз не хватает! Там из тебя мой боцман быстро человека сделает, будешь знать, как над Жоховым смеяться!

— Ну не хотите, как хотите, чего ругаться то сразу! — до глубины души обиделся старшина, неспешно и бережно пряча штаны на полку, и продолжая шептать себе под нос — стараешься тут им, самое лучшее от сердца отрываешь, а они ещё носом вертят, как девки на сеновале, ей богу!

— Ну всё бля! Ты меня вывел зараза! — я уже не сдерживаю охватившее меня раздражение, я не спал толком, жрать хочу, а тут ещё этот тыловой воин мне нервы делает — беги старшина, форы тебе пока до десяти досчитаю, а потом как повезёт или в землю, или с прострелянной задницей в госпиталь! Раз!

— Вы чего это удумали?! — с испуганным лицом неверящи смотрит на то как я достаю пистолет старшина — та разве это дело?!

— Два! — я досылаю патрон в патронник — Три!

Старшину как ветром сдуло, а я направился в тот угол склада, откуда он доставал форму. Быстро порывшись среди сложенных комплектов, я нашёл тот что мне приглянулся больше всего и переоделся. Небольшое зеркало, установленное в складе, показало молодого морского командира, в мятой, но отлично сидящей форме. Ну вот, другое дело! В это время в склад ворвался комендантский патруль, за спиной которого маячил мой мучитель.

— Э… — смущенный лейтенант растерянно остановился передо мной, не зная, как себя вести. Я стоял перед ним в новой форме, и оружия в моих руках не было — Товарищ капитан-лейтенант, тут сигнал поступил, что вы собираетесь застрелить старшину.

— Этого что ли? — я махнул рукой на вжавшего голову в плечи работника склада — чего это вдруг? Вы бы его ребята отвели в медчасть, по-моему, у него нервное расстройство или вообще психический припадок. Стоял себе нормально, а тут вдруг немцы ему мерещиться стали, чуть с кортиком на меня не кинулся. Храбрый конечно мужик, засиделся он в складе, воевать хочет, вот от переживаний и поехала у него крыша. Как тебе лейтенант, нормально китель сидит, или другой посмотреть?

— Да вроде отлично… — потерянно ответил мне патрульный — Так! Стоп! Так получается, что вы не хотели в него стрелять товарищ Жохов?

— Да как бы я в него выстрелил, если у меня в пистолете даже патронов нет! Вон, иди посмотри, на табуретке кобура валяется. Ты вообще кому веришь лейтенант?! Мне или этой тыловой крысе?!

— Действительно, патронов нет… — лейтёха на провокацию не повёлся, и пистолет проверил. Немного подумав он бросил злой взгляд на притихшего завсклада — надо бы вам в комендатуру, рапорт написать, как дело было, это же получается трибунал! Нападение на командира! Так бойцы, взять старшину под арест!

— Да ладно тебе лейтенант, нет у меня времени, через пару часов самолёт, меня ждать никто не будет. А старшину я прощаю, я его даже к себе в экипаж возьму, мне такие боевые нужны! — снисходительно сказал я, забавляясь от ситуации, не всё же этим гадам надо мной издеваться, я тоже посмеяться хочу — он вот и рапорт уже собирался писать. Правда же старшина?

— Нет, то есть да! Рапорт, на тральщик! Да! — бледный старшина с которого уже успели снять ремень затравленно смотрел то на меня, то на патрульных — и это, не было никакого пистолета, померещилось мне! Темень тут!

— Ваше конечно дело товарищ Жохов, я бы это так оставлять не стал — лейтенант повернулся к бойцам — отпустите его. Ты старшина или пить бросай, или свет тут нормальный сделай, а то так или в лечебницу попадёшь или расстреляют тебя к чертовой матери! Поздравляю вас товарищ Жохов с присвоением звания Героя Советского Союза!

Лейтенант козырнул мне и махнув рукой еле сдерживающим смех патрульным вышел из склада, оставив меня наедине со старшиной. Подождав, когда патрульные выйдут, я, не глядя на старшину достал из кармана нового кителя патроны и спокойно зарядил пистолет.

— Четыре!..

Дальше складские работники действовали как электровеники. Всё необходимое я получил в рекордные сроки и даже успел подстричься, а потом и целый час вздремнуть, прежде чем эмка не отвезла меня в аэропорт.

Награждение, банкет, интервью корреспондентам, прошли как в тумане, из охваченного войной, подвергающегося постоянным налётами и голодающего Архангельска я очутился вдруг в Москве. Тут жизнь била ключом, гражданских и военных на улицах города было просто жуть как много, у меня рука чуть не отвалилась отдавать приветствия страшим по званию и козырять в ответ на приветствие младших! Гуляя по улицам столицы с новенькой золотой звездой на кителе, я чувствовал себя кинозвездой, все прохожие в меня только что пальцем не тыкали. Да вру, были и те что тыкали, совершенно не стесняясь. Моя прогулка превратилась в мучение, я ни на минуту не мог избавиться от назойливого внимания и поспешил скрыться в гостинице, где можно было спокойно отоспаться на белых простынях и хорошей кровати. Все три дня до обратного вылета я только и делал, что спал, ел в ресторане при гостинице и пил водку, с такими же награжденными, как и я. Танкисты, лётчики, артиллеристы и пехотинцы, вырвавшиеся с фронта и получившие свои заслуженные награды, старались оторваться по полной программе, и я от них не отставал.

— Вот ты моряк, а ты хоть знаешь, что такое в атаку ходить или в тыл врага, за языком?! — пехотный капитан с орденом Ленина на груди пьяно уставился на меня. Мы как раз сидели в тесной компании из трёх человек и капитан явно дал лишку. В таких ситуациях люди делятся на две категории, на тех, кто спокойно идут спать и на тех, кто начинает искать приключения на свою задницу. Капитан как раз был из последних — что там у вас, плавай себе спокойно, после боя на базу на чистые простыни, а мы вшей кормили! За что тебе героя дали, почему орденов полная грудь?!

— Коля, угомонись! — вступился за меня майор танкист с лицом обезображенным ожогом — дали, значит за дело!

— Нет, пусть он ответит! Я восемнадцать языков притащил, один из них полковник, а мне только орден дали, а ему героя! Вот ты в танке горел, шесть немецких подбил и тебе тоже только орден дали! — быкует дальше капитан.

— А чё в атаке, страшно что ли? Расскажешь? — сделав заинтересованное лицо спросил я, пора было уходить из этой компании, вечер переставал быть томным, но я решил ответить — мы то хернёй маемся, а нам награды незаслуженно.

— Ты ответь мне капитан! А я тебе потом расскажу, что такое атака! Смотри только потом в штаны не наделай — с ненавистью говорит мне пьяный пехотинец. я всегда знал что зависть плохое чувство, но такое явное её проявление видел впервые.

— Да мелочи, чего там. Ты тоже сможешь, переходи во флот! Нужно всего лишь через льды провести пару караванов под бомбёжками, и что бы ни один транспорт не потерял! Нужно по морским минам на тральщике каждый день ходить, но там не страшно, они всего-то по триста кило взрывчатки каждая. Потом подбить несколько самолётов, выжить при прорыве по занятой финнами реке в Ленинград, потопить подводную лодку ну и в морской десант возглавить на позиции горных егерей. Тут главное на плацдарме выжить, ибо танки, артиллерия, прикрытие с воздуха и подкрепления там не предусмотрены, ерунда что только каждый десятый вернуться сможет, с твоим опытом это как два пальца об асфальт! Сущие мелочи, и ты герой! Зато потом, свежая простынь в порту, жрать от пуза и все бабы твои, ибо им морская форма жуть как нравится! И самое главное ни каких вшей, в крайнем случае только крабы твоё тельце рвать будут, но ты этого уже не почувствуешь. Ладно братва, засиделись мы, пора и баиньки — я встал и бросив на стол несколько купюр повернулся спиной к собутыльникам, нужно уходить пока я в морду кому ни будь не дал. За спиной — тишина.

— Постой Витя! Прости дурака! — на голос капитана я даже не обернулся, пора домой, на «Шторм»! Никогда не думал, что свой битый жизнью китобоец я домом назову и добровольно захочу на него вернуться, променяв на шикарную гостиницу и ресторан. Витька Жохов честь мундира военного моряка не посрамил, и сейчас на своих ногах поднимется к себе в номер.

— Солидный иконостас! — Головко осматривал меня как скульптуру, кода я стоял на вытяжку у него в кабинете после возвращения из Москвы — красавец! Возглавишь свой дивизион, Окунев переходит в штаб флотилии. Пора тебе уже своим опытом и удачей с другими делится! Я тебя Жохов вызвал не только это сообщить и на тебя полюбоваться. Дело есть! К нам направленна группа журналистов, которые хотят осветить боевую работу флота, ты ими и займёшься! Кого как не тебя к ним прикрепить? Герой, даже у меня орденов меньше чем у тебя! Ха! Шучу! Хочу сказать, что за подлодку ты тоже скоро орден получишь! Так скоро места на груди не останется! Покажешь журналистам работу своего дивизиона, возьмешь в пару выходов, но что бы с их голов волос ни один не упал! Понял меня?!

— Так точно, возьму с собой только лысых! — отвечаю я, не подумав, всё же иногда пробивается из-за стены приобретенного опыта мажор, для которого не было авторитетов.

— Ха-ха! Молодец, не растерялся! Люблю таких! — смеется Головко — но, а если серьёзно, береги мне журналистов! Понимаю, что не всё от тебя зависит, но сделай всё возможное!

— Так точно! Постараюсь! — отвечаю я — разрешите вопрос товарищ адмирал?

— Спрашивай.

— На лейтенанта Когана подавали наградной лист с представлением о присвоения звания героя…

— Не утвердили! — поморщился Головко — он награжден Красным Знаменем посмертно. Не смотри на меня так капитан, не всё от меня зависит. Коган конечно герой, но выбор стоял или ты, или он, обоих не пропускали, а ему уже всё равно, так что… Не трави мне душу, вали от сюда! Испортил настроение…

Моё настроение тоже упало нижи плинтуса. Я козырнул и вышел из кабинета адмирала, на душе скребли кошки. Ничего, я этого так не оставлю! Сколько было случаев, когда награда находила героя гораздо позже чем он заслужил, если выживу, я все инстанции на уши подниму после войны, но Израиль свою награду получит!

Журналистов было пятеро. Двое кинооператоров и трое из разных газет союзного масштаба. Мужики все были в войсковой форме, на их плечах помимо полевых сумок болтались камеры и фотоаппараты, они курили возле штаба и при моём приближении как один встали.

— Здравия желаю, я капитан-лейтенант Жохов — представился я, все взгляды журналюг приковала моя звезда и на моё лицо они особо не смотрели — адмирал поручил мне показать вам работу тральщиков моего дивизиона.

— Тот самый Жохов?! — мужик в очках и с петлицами старшего лейтенанта протянул руку — это здорово! Думал, что вас увижу, но на такую быструю встречу не рассчитывал! Позвольте представиться, Шилов Арсений, корреспондент «Известий»! Эти оболтусы мои коллеги, Гришин Юра из «Правды», Воронцов Игорь газета «Труд» и Лёшка с Димкой, операторы Комитета по делам кинематографии.

— Приятно познакомится — я вежливо пожал каждому из представленных руку — Какой у нас план работы? Сценарий есть? Мои тральщики готовы позировать!

— Ха! Видно, что вы не понаслышке знакомы с нашей работай! — засмеялся один из операторов которого, представили Алексеем — сценария нет! Мы будем снимать документальную кинохронику! Просто работу вашего дивизиона как она есть. Постановочных сьёмок не будет. Мы будем снимать, а парни всё художественно опишут.

— Ну ладно — с сомнением протянул я. Я-то думал, что мы снимем несколько красивых кадров и от меня отстанут, но тут похоже действительно придётся журналюг с собой на боевые брать… — акулы пера на боевом корабле помешать не должны!

Дивизион в полном составе выходил в море, наша задача как всегда простая — сопроводить конвой на Северный морской путь до встречи с ледоколом. Конвой состоял из десяти судов (восемь сухогрузов и два танкера) и должен был идти во льдах в сопровождении ледокола «Красин», который поджидал суда каравана в Диксоне. Примерно там же к каравану должны были присоединиться британский танкер «Хопмаунд» которой шёл в сопровождении ледокола «Ленин». Наша задача без потерь довести караван до Диксона и вернуться назад. На обратном пути дивизион должен был разделится, и частью судов обеспечить доставку на метеорологические и полярные станции персонал и провизию, выделить охранение невооруженному сухогрузу «Кара» с грузом взрывчатки на борту для проводки его из Диксона в порт Архангельска, а остальными кораблями провести разведку ледовой обстановки возле мыса Желания. Обычная скучная работа, сделаем и вернёмся, так думал я тогда, тогда я ещё не знал, что мой дивизион вышел в море в последний раз и большинство из моряков не вернётся в порт приписки, навсегда оставшись в водах холодного Карского моря.

— Вот так мы и ходим, в основном тихо и мирно, мы никого не трогаем и нас тоже стороной обходят — рядом со мной на мостике стоит Гришин, а на палубе сьёмку ведёт один из операторов, остальных журналюг я раскидал по кораблям дивизиона, так как «Шторм» не резиновый — если и случаются боестолкновения, то редко, тут не угадаешь, когда это произойдёт.

— А налёты авиации часто происходят? — корреспондент что-то всё время строчит в своем блокноте.

— Это бывает, но в основном в Белом море, в Карское разве что только гидросамолёты разведки залетают. Они тут иногда по несколько суток действуют, садятся на воду, заправляются с подводных лодок передают через них разведданные и снова взлетают, по ним мы не стреляем, попасть трудно, они всегда на большой высоте. Вот подводные лодки тут встречаются, эти наглеют на столько, что позволяют себе всплывать и из надводного положения наши станции обстреливать и мотоботы полярников топят, а иногда и невооруженные сухогрузы. Тратить торпеды им жалко, так они из пушек херачат. Вот недавно метеостанцию расстреляли.

— И что же, с этим сделать ничего нельзя? — удивляется Юра.

— Дозоры ходят, почти все транспорты и ледоколы вооружены и в состоянии с подлодкой один на один на поверхности потягаться. Береговых батарей правда мало, вон с Диксона даже все снимают, чтобы где-то в Белом море поставить. Мы как раз баржи с орудиями и будем сопровождать если их загрузить успели. Но вообще, скоро навигация тут почти закончиться, льды закроют немцам сюда путь лучше всяких батарей.

— Тяжело во льдах плавать? Поделитесь опытом? Вы же опытный ледовый капитан!

— Навык нужен, и от самого льда всё зависит, если есть ледокол и рулевой если хороший, то проблем не бывает обычно, хотя всякое может случиться — уклончиво ответил я, себя я опытным не считал, всего лишь два раза пройдя по Северному морскому пути опыта набраться я не успел и лед меня только ещё больше стал пугать своей непредсказуемостью.

— Ну хорошо, сейчас в чем задача вашего дивизиона?

— Задача довести конвой до Диксона, прикрыть от атак подводных лодок и авиации, всё просто.

— Что вы будете делать если обнаружите подводную лодку?

— «Шторм» пойдет её бомбить глубинными бомбами, так как единственный имеет бомбосбрасыватель на борту — отвечаю я.

— Только «Шторм»?! А как смогут прикрыть транспорты другие тральщики?! — удивляется Юра.

— И они могут и прикроют, своим корпусом примут торпеду вместо охраняемого транспорта, если успеют конечно, это их работа! — усмехнувшись говорю я опешившему газетчику — ну а если лодка всплывет, то тогда её попытаются уничтожить огнём артиллерии или тараном.

— Охринеть! — емко выразился Юра.

— Ага, только так, вообще же нас ставят в охранение конвоев от безысходности, сторожевиков и охотников не хватает вот и приходиться тральщикам выполнять несвойственную им работу. Наше дело мины тралить, хотя это даже опаснее чем ходить в охранении, донные мины или же не глубоко сидящие якорные вполне могут подорвать и тральщик, ведь мы идём на минное поле всегда впереди своего трала. «Шторм» еще более-менее от таких случаев застрахован, у нас осадка всего три метра, он постоянно проходит размагничивание перед тралением, а вот остальные корабли дивизиона имеют осадку пять метров, и поэтому якорные мины для них так же опасны, как и для других судов. Пока у нас потерь нет, но закон больших чисел говорит о том, что рано или поздно кто-то подорвётся. Мы с этим смерились, кто кроме нас тралить будет? И более того скажу, даже когда закончится война, тральщикам хватит работы на долгие годы, убирать и свои и вражеские мины и расчищать фарватеры. Ты всё, интервью на сегодня закончил?

— А? Да, пока хватит! Слушай Витя, ты чертовски интересно рассказываешь! Не думал после войны в журналистику податься? — спрятав блокнот в полевую сумку Юрка поудобнее устроился, навалившись на поручень мостика.

— Ты чё, с дуба рухнул? — засмеялся я — я китобой! Половина команды «Шторма» китобои! Больше ничего кроме как охотиться на китов и стоять на мостике я не умею. Я первый свой орден получил как раз как лучший гарпунёр! Нет, конечно возможно, что скоро я на пушки и смотреть не захочу, но водить китобойца на промысел я смогу всегда! Признаюсь, честно, я даже раньше мечтал, что бы меня списали на берег, всё у меня через одно место получалось, но потом втянулся и полюбил это дело! Это же свобода! Ты сам себе хозяин на своем корабле, иду куда хочу, главное план выполняй! Нет, я буду капитаном, единственное на что я китобойца могу поменять, так это на круизный лайнер! Вот в кругосветку бы я сходил, или на Южный полюс!

— Да ты Витя романтик! — смеется Юра — я думал легендарный Жохов такой весь из себя прожженный и суровый морской волк, а ты совсем не такой.

— В смысле не такой?! Сам ты не такой, а я такой! — я с трудом подавил в себе желание развить шутку, не поймут — всех на подоконнике в три ряда по стойке смирно построю! Это с тобой я добряком прикидываюсь, так как ты гость. А ты на палубу посмотри, кто ни будь шатается без дела? Другое дело, что с мужиками мы прошли такое, что они мне как братья, даже больше, и они меня не подведут, на них орать не надо, а вот новички бывают нарываются. Вон, старшина новый, бомбомёт осваивает, так ты на него глянь. Морда зеленая от морской болезни, всё в кубрике отлежаться норовит, хрен ему! Пока он не отвыкнет от своего склада, я его гонять буду как сидорову козу! Лучшее лекарство от морской болезни — это пахать как конь! Да старшина?!

— Так точно товарищ капитан! — тут же вытянулся по стойке смирно бывший завсклада.

— Вот, и этот на путь исправления твердо встал! Молодец старшина, продолжайте занятия!

— Жесткий ты командир. Я вот смотрю на твоем тральщике все награды имеют, все кроме этого старшины, ни одного матроса не видел, чтобы или орден, или медаль на груди не висела. Боевая у тебя команда!

— Все они со мной в десанте были, за который мне звёздочку повесили, лично командующего просил, что бы не разделяли нас. Некоторые, уже по три ордена имеют. Вон Гришка, он мой боцман ещё с довоенных времён, Иваныч, Сидоренко, «дед» мой, Колька сигнальщик, вся палубная команда, мы с начала войны вместе, где я был, там и они были! Эти железяки на груди только их заслуга. Или вот мой новый замполит, механик бывший, так он у «деда» в машине всё время, на мостике не появляется, со мной последним с плацдарма уходил, скромнейший человек!

— Я прям вам завидую! Команда как семья, хорошо с братьями служить!

— Служить хорошо, а вот братьев терять тяжело. А у нас потери большие были, бывших китобоев на пальцах пересчитать можно. Даст Посейдон, мы назад вернёмся, во Владивосток, а там их жёны, матери, дети и я, их капитан… Я живой, а они погибли. Даже не знаю, как им в глаза смотреть буду.

— Это война Витя, тут как карта ляжет — начал утешать меня Юра, но в это время на идущем впереди дозором тральщике, прожектором начали передавать сообщение: «вижу на воде шлюпку», и я немедленно дал команду увеличить ход до полного.

Шлюпка была полузатоплена и вся пробита пулями, в жутких позах в ней застыли мертвецы. Несколько моряков и самое ужасное — женщины и дети. Кто-то не пожалел патронов чтобы добить раненых контрольным выстрелом в голову. Гриша стоял по колено в перемешенной с кровью воде и аккуратно ворочал трупы, на его лице не дрогнул ни один мускул и только те, кто знал его так же долго как я, могли понять, что боцман просто в ярости.

— Сними это корреспондент! Вот как есть сними! Смотри что гниды делают! Ну потопили судно, но зачем спасшихся расстреливать?! — зря Гриша на оператора наезжал, камера «лейка» уже давно стрекотала, фиксируя факт военного преступления.

— Откуда шлюпка Гриша? — задал я вопрос, который очень меня волновал, нужно узнать, что за судно погибло и когда это произошло, возможно они успели передать сигнал бедствия и сообщит кто их убивает.

— «Александр Сибиряков», ледокольный пароход.

— Что с ними случилось? — дернул меня за рукав Юрка, который тоже без перерыва щёлкам затвором фотоаппарата.

— Пока не ясно, но скорее всего подводная лодка их потопила, а потом всплыла и добила выживших. Дойдём до Диксона, узнаем точнее, у нас радиомолчания, а в Диксоне мощные радиостанции, возможно они приняли от них сигнал бедствия. Так Гриша, тела поднять на палубу, шлюпку на буксир. Всем усилить бдительность, нам полдня пути до Диксона, никому не расслабляться.

До Диксона мы дошли без проблем. На подходе к порту караван ушёл вперёд, ледокол «Красин» встретил нас на подходе, а мои тральщики почти в полном составе направились в порт. Требовалось произвести бункеровку, забрать груз и вывести из порта сухогруз со взрывчаткой. На прощании все десять конвойных судов вывесили флажковые сигнал, благодаря корабли конвоя за успешную проводку.

В Диксоне я был всего второй раз, день клонился к своему логическому завершению, и я принял решение всем составом, который отправляется в обратный путь и грузиться в порту людьми и оборудование, остаться на рейде, только два тральщика которым предстояла ледовая разведка, в порт заходить не стали, а отправились по своим маршрутам, бункеровку они проведут на обратном пути. Все четыре тральщика имеющие в качестве машин паровой двигатель направились к угольной пристани за углём, а я причалил к знакомому мне по прошлому посещению причалу, намереваясь встретиться с начальником порта и доложить командованию о находке, а также получить сведения о возможном потоплении «Александра Серебрякова».

В порту помимо моих тральщиков стояли ещё три судна: ледокольный теплоход «Дежнев» (причислен к Северному флоту как СКР-19, он имел четыре семидесяти шестимиллиметровых и четыре сорокапятки миллиметровых орудия пулемёты), лесовоз «Революционер» (на борту которого были установлены по одному семидесяти шести и сорокапятки миллиметровому орудию и четыре зенитных «Эрликона») и невооруженный сухогруз «Кара» с грузом из двухсот пятидесяти тонн взрывчатки на борту, так же возле пирса находились несколько барж, на которые грузили орудия и которые как раз и должен был забрать «Дежнёв». Диксон передавал свои батареи для нужд флота. На пирсе оставалось всего две гаубицы, которые не успели погрузить на баржу. Сейчас эти орудия батарейцы вручную развернули на небольшой площадке, соединяющей главный причал с берегом, готовясь к бою.

Эти орудия прибыли на Диксон еще первого октября сорок первого года и за всё время так и ни разу не вступили в бой. Всего на Диксоне было три батареи: батарея сорокапятки миллиметровых универсальных зенитных орудий, батарея ста тридцатимиллиметровых пушек и батарея ста пятидесяти двухмиллиметровых гаубиц. Расчёт гаубиц состоял всего из двенадцати человек.

Уже когда мы причаливали к пирсу, наш радист поймал сигнал рации Диксона: «Повторяю! Всем! Всем! Всем! Для сведения командиров кораблей, находящихся в Карском море. В районе побережья Харитона Лаптева появился крейсер противника!».

— Сведения не точные, но «Александр Серебряков» успел передать, что атакован вспомогательным крейсером — штаб ополчения в полном составе заседал в неказистой постройке на берегу и сейчас главный инженер «Диксонстроя» Мережков, который возглавлял отряд, докладывал нам обстановку. На совещании присутствовали комиссар отряда, он же начальник диксонского политотдела Главсевморпути Шатов и начальником штаба отряда — инженер Ивушкин, все чисто гражданские люди. Кроме меня из военных за столом сидел и командир батареи гаубиц, лейтенант Корняков — от командования получен приказ, установит батареи обратно, но у нас нет даже исправных тракторов, а быстро выгрузить с барж орудия мы не в состоянии. Для ведения боевых действий отряд располагает зенитными пушками мелкокалиберной артиллерии, пулемётами, ручными гранатами и винтовками. Женщины и дети эвакуируются из посёлка в тундру…

— Не густо — подытожил я — а что за крейсер тут шороху наводит, есть данные? Кто это может быть?

Как и любой капитан плавающий в составе Северного флота в этих морях, я знал примерный расклад сил немцев и основные профили их боевых кораблей. Что такое в мозгу у меня сидело, как-то нам, ещё школьникам рассказывали про то, что Диксон подвергся атаке немецкого корабля во время войны, но сильно не пострадал и смог дать достойный отпор. Я напрягал извилины силясь вспомнить подробности этой истории, на поверхности всё буквально, но никак не могу ухватиться за мысль.

— А какие у немцев тут вспомогательные крейсера есть? Может они эсминец с крейсером перепутали? — это к разговору подключился лейтенант — если эсминец, то должны отбиться, у меня хоть позиции не оборудованные, но с воды их не должно быть заметно. Да и вряд ли эсминец решиться Диксон атаковать.

— Я хорошо знал капитана Качарава, он бы эсминец с крейсером не перепутал, так что там что-то действительно крупное — возразил Шатов — нужно готовится к худшему.

— Ясно — задумчиво протянул я — значит так, оборона порта от высадки десанта на вас! Лейтенант знает, что делать, а мой дивизион берет на себя охрану рейда, я сейчас же отзову отправленные на ледовую разведку тральщики назад, они же и проведут дальнюю разведку. Как старший по должности и по званию, до особого распоряжения руководства починяю себе все боевые корабли, находящиеся в порту. Готовьтесь к обороне, совещание всех капитанов через час на «Дежнёве».

Совещание с командирами кораблей и транспортов прошло быстро, было решено вывести все мои тральщики и «Дежнёва» на рейд и вступить в бой именно там, допустить вражеский крейсер к порту было нельзя. Атаковать я решил одновременно, рассеянным строем, что бы враг не мог сосредоточить огонь на каком-то одном тральщике и вооруженном транспорте. Бывшие гражданские моряки, во время войны, ставшие военными, должны были вступить в бой с профессионалами и не дать им прорваться в Диксон. Мы уже закончили обсуждать свои предстоящие действия, когда нам наконец-то удалось узнать, с кем же мы будем иметь дело.

— Командир! Получена радиограмма с «Мудьюжанина»! — в кают-компанию ворвался радист — оба отправленных на разведку тральщика ведут бой с немецким крейсером! Это «Адмирал Шеер»!

В кают-компании повисла гнетущая тишина, у меня у самого волосы встали дыбом. К нам идёт не вспомогательный крейсер, а настоящий линкор! Я знал его ТТХ, как и все собравшиеся капитаны. Тяжелый крейсер «Адмирал Шеер» имел длину почти двести метров, в ширину — двадцать один метр. У судна была броня толщиной сто пятьдесят миллиметров. Из артиллерии на судне было шесть двести восемьдесят трёхмиллиметровых и восемь ста пятидесятимиллиметровых орудия, а также куча зенитных и вспомогательных орудий разного калибра. Судно было оснащено торпедными аппаратами и даже двумя гидросамолетами. На его борту был экипаж из более чем тысячи человек. И скорее всего моих парней, которые вступили в бой с этой громадой уже нет в живых…

— Район, удаление, что с тральщиками?! Нормально докладывай сукин сын! — взревел я.

— Только это, связь прервалась… — радист виновато смотрит на меня.

— Чёрт! Твою мать! — я вскочил, нервно расхаживая по палубе. Против такого монстра шансов у нас нет, от слова совсем, он раскатает нас в тонкий блин и даже не вспотеет — какого хера его сюда занесло?!

— Не могу знать! — четко ответил на мой вопрос радист, вытянувшись по стойке смирно.

— На рацию! Доложить в штаб флота, и вызывай, непрерывно вызывай моих парней! Где они, что с ними, куда эта тварь идёт, я должен знать всё! Бегом!

«Адмирал Шеер»… я вспомнил! Так долго убегавшая от меня мысль вспыхнула в голове яркой звездой! Нам рассказывали об этом бое в Нахимовском училище. Хоть я был и не фанат моря и учёбы, но историю любил, наш преподаватель умел подать лекцию как красивую и захватывающую историю. Только вот в той истории не было в Диксоне отряда тральщиков, всего три судна и портовый буксир встретили крейсер в море, а береговая батарея, так и не обнаруженная врагом, внесла ключевой вклад в то, что немецкий десант так и не высадился на остров. И что мне теперь делать? Уводить свои тральщики и пусть история идёт своим чередом? Я могу это сделать, но потом только камень на шею и прыжок в воду, потому что меня расстреляют к чертям собачим как труса! Думай Жохов, у тебя голова не только для того, чтобы в нее есть… Сил у нас нет никаких, линкор мы разве что поцарапать сумеем, да ещё эта плавающая бомба, что стоит в порту с тоннами взрывчатки, если по ней попадут, то Диксон перестанет существовать! Так! Стоп! «Кара»! Мать твою, это же самоубийство, но ведь может сработать…

— Капитана «Кары» ко мне и всю группу минёров со «Шторма»! Срочно!

План был с виду прост, но что бы выполнить его, требовалось приложить чертовски много сил и нервов. Самое трудное оказалось в том, чтобы убедить капитана транспорта расстаться со своим кораблём. Я позволил себе целых пятнадцать минут на уговоры, а потом группа моряков со «Шторма» фактически взяла на абордаж судно, не церемонясь выгнав с него и экипаж и капитана, который грозил мне всеми карами небесными за самоуправство. Да и чёрт с ним, тут у меня всего два выхода — или пан, или пропал. Я принял решение и советоваться ни с кем не собирался. Мои парни хоть и не понимали того, что я собираюсь делать и почему именно так поступить капитан карманного линкора, лишних вопросов не задавали и шустро выполняли приказы.

«Кару» мы затопили между островом Диксон и островом Верн, на сколько я помнил, именно тут пройдёт немецкий крейсер, ведя огонь по береговым строениям, после неудачного обстрела порта. Мои минёры работали на пределе сил и сейчас на палубу утонувшего транспорта в воду погружались несколько глубинных бомб ББ-1, с контактными взрывателями. «Шторм» стоял на якоре прямо над затопленным транспортом, и очень аккуратно, своим краном опускал сетку с черными бочками в холодное море. Одно неверное движение и нас разметает на атомы, мы даже почувствовать ничего не успеем. Над подводным фугасом мы заякорили ялик, который будет ориентиром для моих артиллеристов, но в бой «Шторм» вступит в последний момент, первый удар на себя, как и предписано историей примет на себя «Дежнёв», которого артиллерией поддержат береговая батарея, лесовоз «Революционер» и тральщики моего дивизиона, ну а «Шторм»… В начале боя мы будем вести себя как настоящие трусы, «Шторм» спрячется от крейсера за островом Верн и выйдет на огневую позицию только когда начнётся бой, крейсер не должен нас увидеть до того, как войдёт в пролив.

«Шторм» стоял, спрятавшись за крутым берегом острова, а с другой его стороны средним ходом шёл «Адмирал Шеер», громада тяжёлого крейсера легко скользила по волнам, его башни ворочались, выискивая цель. Белая ночь двадцать седьмого августа, на часах без тринадцати минут два.

Как и в той истории первым под раздачу подарков попадает буксир «Кооператор», выходя с порожним лихтером из Диксонской бухты на внешнем рейде, где он и встретился нос к носу с немецким рейдером. «Кооператор» — двухтрубный буксир и очертанием очень схож с миноносцем. Первый огонь орудий главного калибра «Адмирала Шеера» принял на себя именно этот пароход, чем отвлёк внимание врага и дал возможность подготовиться другим нашим огневым средствам.

Первый снаряд лёг за кормой. Капитан «Кооперации» отдал буксир лихтера и, искусно маневрируя под огнём крейсера, вышел из-под обстрела, не получив прямых попаданий. Он скрывается в порту. А на встречу тяжёлому крейсеру выходит «Дежнёв» и… все четыре моих тральщика! Я скрепя зубами наблюдаю за самоубийственной атакой. Если выживут, я этим козлам головы поотвинчиваю! Я приказывал поддержать «Дежнёва» огнём, а не атаковать крейсер! Мало того, что он их всех уделает как бог черепаху, так капитан крейсера может поменять свои планы и не войти в пролив! Поменять я уже ничего не могу, рация «Шторма» будет молчать до самого окончания боя, как бы он не закончился.

— Выдвигаемся на позицию! Малый назад! — нам пора, нужно встать в строго определенном месте, что бы корпус тральщика хоть немного защищали берега Диксовна, но при этом, что бы главное орудие «Шторма» могло вести огонь. Если наша задумка удастся, это нам даст пусть и мизерный, но шанс выжить.

«Шторм» замер в ожидании. Где-то в порту гремит бой, над Диксоном поднимаются клубы дыма от пожаров и дымовых завес, сейчас там погибают мои тральщики и сторожевик, переделанный из гражданского парохода, ведет с неподготовленных позиций свой огонь береговая батарея, помочь им я ничем не могу и от того сердце тревожно сжимается. Скольких из своих парней я увижу живыми, а скольких придётся хоронить на этом безжизненном берегу? Я стою на месте наводчика за носовым орудием, ялик еле виднеется в перекрестье прицела. У нас будит всего пару минут, чтобы отстрелятся, крейсер де будет спокойно терпеть обстрел от неподвижного тральщика, весь удар главного калибра мы примем на себя. На борту только необходимый минимум экипажа, вся палубная команда, минёры, часть машинной команды и зенитчики во главе с комиссаром и Иванычем на берегу, с ними наша единственная шлюпка, по плану они должны спасти выживших, если «Шторм» пойдёт на дно. С трудом мне удалось уговорить Гришу покинуть тральщик. Прямому приказу он не подчинился и только выгнав всех с мостика я уговорил верного боцмана оставить судно. Если нам удастся, то что мы задумали, на берегу будет каждый боец на вес золота, а прошедшие горнило морского десанта бывшие морские пехотинцы стоили троих. Кто-то из команды немецкого крейсера уцелеет и у них не будет другого выхода как высадится на остров. Дай бог что бы так и было, но я трезво оцениваю свои шансы, скорее всего мы не увидим конца боя, как бы там всё не получилось. Где-то на берегу залегли операторы, которые сейчас снимают редкие кадры боя, они же должны заснять и попытку «Шторма» подорвать немецкий крейсер, во всяком случае безвестными мы не погибнем, наша гибель будет увековечена на чёрно-белых кадрах кинохроники.

— С берега сигналят, крейсер прекратил обстрел, он уходит! — Коля остался со мной, его глаза мне понадобятся, бывший марсовый с китобойца сейчас следил за сигналами наблюдателей на берегу острова.

— По местам! Сейчас начнётся братва… — не отрываясь от прицела подал я команду. Сидоренко с мостика продублировал команду в машину, а я до рези в глазах всматриваюсь в прицел. Пристреляться бы за ранее, но такого мы себе позволить не могли. Куда пристреливаться, по тоннам взрывчатки? Сейчас надежда только на то, что за годы войны я не растерял свой опыт гарпунёра и на то, что бомбы сдетонируют от надводных взрывов.

— Идёт! — почему-то шёпотом сказал мне на ухо командир орудия. Я крейсер пока не вижу, боюсь оторвать взгляд от ялика, который спокойно покачивается на лёгкой зыби — шмаляет по берегу сука!

— Как дойдёт до ориентира, сообщи — так же шёпотом отвечаю я.

Мир замер вокруг меня, сердце бьётся через раз, адреналин густым туманом заволакивает мой мозг, руки предательски начинают дрожать. Надо собраться, это уже второй раз у меня и в прошлый раз я попал по шлюпке с идущего полным ходом корабля с первого выстрела, но там и расстояние было гораздо меньше, сейчас же ялик едва виднеется в сумерках, которые заменяют в бесконечный полярный днём темноту ночи.

— Ориентир один! — громко произносит Коля и я, задержав дыхание открываю огонь. Выстрел! Султан взрыва поднимается метрах в ста от ялика, и я кручу ручку наводки поправляя прицел. Выстрел! Недолёт!

Ввожу поправки. Выстрел! Что-то со свистом пролетает над тральщиком и мощный взрыв сотрясает корабль. В нас не попали, но близко, чертовски близко! Ослепительная вспышка перед глазами. Лечу назад! Упал. Больно упал. Но живой, стал открывать глаза, а лицо чем-то залито. Кровь? Протер лицо рукавом — она самая! Боли я не чувствую. Но руки-ноги целы значит надо к пушке, а орудие ведет огонь уже без меня, своё место занял наводчик. Расчет на месте. Орудие цело. Выстрел! Мимо! Да что за чёрт! Вокруг тральщика поднимаются разрывы снарядов, с до боли знакомым стукам в борта и надстройки впиваются осколки. Судно ходит ходуном удерживаемое на месте якорями. Наводчик крутит рукоятками наводки пытаясь поймать в прицел ялик. Зря! На такой качке нужно держать прицел как есть, и стрелять, как только цель покажется в панораме! Я опять бегу к орудию, наводчик уступает мне своё место, его лицо залито потом от напряжения и досады. Я смотрю в панораму, считаные секунды нас отделяют от прямого попадания, по неподвижной цели немецкие артиллеристы не могут промахнуться. Выстрел! Заряжай! Выстрел! Мимо. Выстрел! Мимо. Вношу поправки уже автоматически, сейчас или никогда! Выстрел!

Два события слились в одно. Надстройка «Шторма» принимает в себя немецкий крупнокалиберный снаряд, а на месте ялика море начинает извергаться вулканом. Но ещё до того, как взрывная волна гигантского взрыва докатывается от окутанного пламенем и дымом «Шторма», расчёт орудия сносит в холодную воду Карского моря. Адская боль разрывает мою левую руку, спасительная темнота охватывает меня, и я теряю сознание.

— Очнись командир! Да очнись же! — голос знакомый, это Гриша, но черт возьми, почему так холодно и больно! Я лежу на чём-то неудобном, жёстком. Слышится скрип вёсел, нас раскачивает, от чего меня начинает мутить.

— А! Сука! Не тряси, сейчас голова лопнет! — прошу я своего мучителя.

— Живой! Командир живой! — чересчур бодрым голосом орёт кто-то у меня прямо над ухом.

Несколько рук срывают с меня мокрую одежду причиняя сильную боль, болит левая рука, спина, раскалывается голова. Сквозь затуманенной сознание до меня доходит, что меня перевязывают и переодевают в сухую одежду. Последние мгновения до того, как я потерял сознания, всплывают в памяти.

— Гриша, доклад! — со стоном выговариваю я.

— Хана консервной банке! Левый борт разворочен, снесло одну из рубок, трубы, мачты, всё как ножом срезало, башни главного калибра перекосило, а сам он на скалах лежит, хорошо так лежит, почти на правом борту! Аж дно видно! Шарахнуло так шарахнуло! Всё что немец на берегу не успел расстрелять — в щепки! Если бы ты нас не предупредил, то и нам бы досталось, успели укрыться, а так только один ранен, оператор, с сопки скинуло болезного, когда он ваш бой снимал! Но камера цела! — голос Гриши полон радостных эмоций.

— «Шторм»?

— «Шторм»… и ему хана командир — от былой радости не осталось и следа — на скалы выбросило, надстройки считай нет, пробоины я даже не считал, их просто дохрена. Пока возле берега крепко сидит, как штормить начнётся может окончательно доломать. Сидоренко погиб, из расчёта орудия только ты да наводчик живы, Кольку пока не нашли…

— Остальные? — я с трудом сдерживаюсь что бы не заорать от ярости, мой «Шторм» погиб, Сидоренко, Коля…

— «Дежнёв» выбросился на мель в порту, сильно побит, из дивизиона целым никого не осталось, все по берегу валяются в разной степени исправности, в основном металлолом. Немцы сейчас высаживаются на берег, комиссар было к ним сунулся, так они огонь открыли, дохрена их там выжило и похоже сдаваться они не собираются.

— Связь с портом есть? — вести совсем безрадостные, угробив одно бронированное корыто, мы потеряли шесть кораблей и бой ещё не закончен.

— Порту тоже досталось, по рации связи нет, сигнальщики связь держат.

— Как до берега дойдём, передай в порт, чтобы всех ополченцев, уцелевшие экипажи, всех кто оружие может держать на остров переправляли! Похоже тут сейчас продолжение банкета будет, блюдо номер два, война на суше — хрипло говорю я — как меня на берег доставите, шлюпка пусть идет к «Шторму»! Ищите всех, кто смог выжить! Колю мне найди!

— Всех, кого могли уже подобрали, ты считай последний, вообще не понятно, как ты уцелел Витя! Без сознания и в воде!

— Такие как я не тонут — через силу шучу я.

— Я знал, что ты говнистый, но только сейчас понял на сколько! — смеётся Гриша — парни пойдут искать, а я с тобой останусь, а то ты опять что-то отчебучишь!

Когда шлюпка подошла к острову, я уже смог сидеть. Голова кружилась, но терпимо, больше всего беспокойство доставляла левая рука, которую примотали бинтом прямо к груди, по словам Гриши — осколок перебил кость. Руку дергало, временами от боли накатывала темнота. Я хлебнул хороший глоток спирта из знаменитой Гришиной фляжки и терпел, рано пока вырубаться, нужно доделать дело, которое мы так удачно начали.

На берегу нас встретили моряки из моего экипажа, одеты все как когда-то в десанте, ватники, бескозырки, в руках автоматы, из-за поясов торчат ручные гранаты. Прямо возле берега, под одной из скал мини лазарет, там лежат и сидят одетые кто во что матросы «Шторма», все те, кто выжил после боя, горит костёр. Шлюпка, высадив меня и Гришу тут же ушла назад, исполнять мой приказ, а я оглядел своё воинство, опираясь на плечо верного боцмана.

— Немцы формируют отряд. Раненых у них много, но целых около трёхсот человек. Сейчас они с крейсера достают вооружение. Я считаю, что они сдаваться не собираются, будут пытаться захватить остров, а потом и порт — комиссар с двумя вернувшимися из разведки матросами докладывал мне обстановку — сейчас за ними ведёт наблюдение пост из двух матросов.

— Когда с порта придут подкрепления?

— Не раньше, чем через час, по порту здорово прошлась взрывная волна, сейчас на ходу нет даже буксиров. Обещают спустить на воду выброшенного на берег «Кооператора», он более-менее цел. Как только буксир запустят, так сразу же к нам прибудут все способные держать оружие. Пока что мы сами.

— Ну сами так сами… — вздохнул я, делать всё равно нечего — слушай мой приказ! Всем способным держать оружие занять оборону на подступах к крейсеру, по готовности открываем плотный огонь из всего что может стрелять! Затем предложим немцам сдаться, нужно потянуть время. Если они пойдут в атаку, держаться до последнего патрона! Это моряки, они пехотному бою не обучены, ну а мы братва, в десант уже ходили, нам не привыкать. Занять позиции!

Уцелевший экипаж крейсера в срочном порядке проводил спасательные работы. Самодельные сходни были перекинуты с борта поверженного гиганта прямо на берег, всю палубу крейсера покрывали штормтрапы, по которым как обезьяны сновали матросы, то и дело скрываясь в люках и передовая на берег тюки, бочки, мешки. На берегу разрастался стихийно организованный лагерь, который уже со всех сторон прикрывали посты из вооруженных матросов. Как и говорил комиссар, около трёхсот человек из уцелевших членов экипажа крейсера, спешно вооружались по мере поступления грузов с разбитого корабля. Вдоль берега длинной шеренгой застыли тела погибших моряков, и трупы всё продолжали прибывать, их подбирали на берегу, вытаскивали из надстроек и трюмов, пытались достать из покорёженных башен. Из наскоро установленной большой палатки слышались стоны и крики боли, там явно был полевой лазарет. Шикарный вид! Должно быть у выживших сейчас настроение ниже плинтуса, боевой дух их точно не на высоте.

Мы рассредоточились на сопках вокруг немецкого лагеря. Тут лежали все, даже раненые которые могли вести огонь. Два пулемёта ДШК, кое как приспособленные для стрельбы по берегу, несколько ручных «Дегтярёвых» и наши автоматчики готовы были залить вражеский лагерь огнём по первой моей команде. Я же пока наблюдал и думал, что нам предпринять. Чуть больше двадцати человек против нескольких сотен… С одной стороны, ввязываться в бой почти самоубийство, а с другой, нельзя дать немцем время прийти в себя. Да мать его! Сегодня мы уже умирали, я криво усмехнулся и тут же поморщился от боли. Была не была!

— Огонь!

Патрульные упали как подкошенные. По собравшейся толпе готовящихся к бою немецких моряков смертельной косой прошли очереди двух крупнокалиберных пулемётов, даже если и не убивая сразу, то навсегда калеча людей, отрывая конечности, вырывая куски мяса и дробя кости. Я стрелял из заряженного для меня Гришей автомата, почти теряя сознание от боли, отдача как будто вбивала в мои раны один раскалённый гвоздь за другим. На берегу паника, не готовые к пехотному бою матросы разбегаются в стороны, лишь редкие смельчаки успели залечь и открыть ответный огонь, но они пока даже не видят где мы! Только длинные вспышки огня из дульных тормозов ДШК привлекают их внимание, по ним они и стреляют. Мои бойцы сосредотачивают весь огонь на этих бойцах и скоро лишь избранные единицы из них могут стрелять. Всего минута, а берег уже пуст, на нем только трупы тех кому не повезло, кричащие от боли раненые и нетронутая медицинская палатка. Большинство матросов укрылась за камнями или у борта крейсера.

— Прекратить огонь! — командую я, патронов у нас маловато, а сейчас как раз подходящее время решить дело миром. По моему кивку комиссар, который немного знает немецкий язык поднимает над головой палку с белым флагом и во всё горло орёт только одно слово понятное и нам и немцам.

— Парламентёр!

Комиссар выходит на открытую местность и смело идёт вперёд, мы с ним толком и подружиться не успели, своеобразный человек, он любил свои машины больше чем людей. Но смелый, не отнять. Сейчас он один идёт во вражеский лагерь. Над холодными сопками стоит звнящяя тишина. Полог палатки приоткрывается и из неё с опаской выглядывает человек в когда-то белом, а сейчас красном от крови халате. Тишину разрывает выстрел. Комиссар падает уронив белый флаг перемирия.

— Суки! Сдохните твари! Огонь! — ору я во всё горло. Я не видел кто стрелял, но ответят за этот выстрел все, даже не причастные — Гриша, диск!

Мне подают заряженный автомат и я без сожеления всаживаю все патроны в санитарную палату, если зрение меня не подводит, то стреляли как раз из-за неё. Наше благородство никто не оценил, пусть теперь прожинают плоды своего безумия.

— Нихт шиссен! — над берегом разносится истеричный голос — руски, мы сдавйся!

— Огня не прекращять! — комиссар лежит без движения, так просто эти твари не отделяются. Белый флаг свят, он шёл к ним с миром и как-то сука убила его, так почему я должен их щадить?!

— О майн гот, битте, нихт шиссен! — просящие голоса сливаются в хор и я, окончательно одурев от боли, запаха сгоревшего пороха, крови и ненависти обессилив, роняю автомат из рук. Мои бойцы прекращают стрелять. Один за другим на берег выходят немецкие матросы с поднятыми руками, а за моей спиной разносится боевой клич пехоты — «Ура!». Прибыло подкрепление из ополчения и матросов. Мы победили!